Монастырская невеста

ПРОЛОГ

Свеча догорала. Воск стекал по медному подсвечнику, застывая неровными каплями, похожими на застывшие слезы. Анна смотрела на огонь до тех пор, пока перед глазами не поплыли оранжевые круги, а затем перевела взгляд на дорожный саквояж, стоящий у кровати.
Он был собран уже три дня назад. Она открывала его, перекладывала вещи, закрывала, молилась, открывала снова. Наконец она задвинула саквояж глубоко под кровать – еще не время.
За окном шумел уже холодный августовский дождь. Он барабанил по крыше, стекал по стеклам, размывая очертания деревьев за окном. Город спал, укутанный влажной тьмой, и только редкие фонари мерцали сквозь пелену, как уставшие звезды.
Анна знала: она уйдет из дома не сейчас. Она уже ушла гораздо, гораздо раньше. В тот день, когда впервые увидела Алексея.
Он стоял в дверях храма. Высокий, широкоплечий молодой человек в черном подряснике. Свечи освещали его светлые волосы, красивое лицо с глубоким, ясным взглядом голубых глаз, взиравших на мир с суровой серьезностью. Он слегка прихрамывал, когда шел к свободному месту у левого клироса, туда, где стояла она сама.
Она не знала тогда его имени. Не догадывалась, что эта встреча изменит ее жизнь и станет тем семенем, которое прорастет сквозь время, сквозь помолвку, сквозь все молитвы, которые она будет шептать в темноте.
Позже она узнала, что его зовут Алексей Иванович Арсеньев, что он бывший офицер, что ушел в монастырь после гибели друга на войне, что он умен и начитан, что за его строгостью скрывается пылкое сердце.
– Annette, ты меня слышишь?
Голос матери вырвал ее из воспоминаний. Анна вздрогнула от неожиданности.
– Простите, маменька, я задумалась.
Мать стояла в дверях ее комнаты – прямая и суровая – и смотрела на дочь с тревогой, которую не могла скрыть. Она держала в руках свечу, и ее свет отбрасывал тени на высокие скулы и тонкие, сжатые губы.
– Уже третий час ночи, а ты не спишь. Что с тобой, Аня? Через несколько дней твоя свадьба. Тебе нужно хорошо отдохнуть.
Анна хотела сказать: «Я не выйду за него». Хотела встать и броситься к матери, упасть перед ней на колени и выговорить все, что накипело за последнее время. Но слова застряли в горле. Разве она не просила отца разорвать помолвку? Если уж он не согласился, мать и подавно на это не пойдет.
– Не могу уснуть, – тихо сказала Анна. – Волнуюсь.
– Волнуешься? – мать вошла в комнату и поставила свечу на столик. – Ты боишься графа Волынского?
– Нет, – и это была правда. Она не боялась Константина. Она боялась себя – своей слабости, своего молчания, своей трусости и нерешительности.
Мать села на краешек кровати, и Анна почувствовала знакомый аромат ее духов – роза и ваниль. Она взяла руки дочери в свои – сухие, теплые, чуть заметно дрожавшие.
– Дитя мое, – голос матери смягчился, стал почти нежным, но в нем все равно чувствовалась сталь, – я знаю, ты не любишь его. Но любовь придет. Со временем. Когда родится ребенок, когда проживете вместе несколько лет, когда привыкнете друг к другу…
– Маменька, – перебила Анна почти шепотом, – а если не придет?
– Мы уже говорили с тобой об этом. В нашем сословии не принято заключать браки по любви, – жестко ответила она, и голос ее снова стал ледяным. – И пора тебе уже с этим смириться, выбора у тебя все равно нет.
– Выбор есть! – слова сорвались прежде, чем Анна успела их остановить. – Есть выбор, маменька! Я могу отказаться от этой свадьбы. Могу уйти в монастырь. Выбор есть всегда!
Тишина повисла в комнате. Свечи потрескивали, за окном завывал ветер, словно пес на цепи, и Анна чувствовала, как ее сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.
Мать встала. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ей с трудом. Ее лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах застыл гнев.
– Пора спать, – отчеканила она не терпящим возражений тоном. – Завтра твоя свадьба. И давай без глупостей, Annette. Слышишь меня? Без глупостей!
И она вышла, оставив после себя душный аромат роз и ванили.
Анна вытерла навернувшиеся на глаза слезы, поднялась и вытащила из-под кровати саквояж.
Там лежали ее платья – не те, что были пошиты для нее в Петербурге для светского сезона, а скромные, простые, те, что она носила в монастыре. А между платьями, в маленькой шкатулке, хранился серебряный крестик на простом шнурке. Этот крестик ей подарил Алексей.
Она тогда хотела отдать его обратно, но он покачал головой.
– Оставьте, Анна Григорьевна, – сказал он тихо. – Мне будет приятно знать, что он у вас.
Анна отказывалась от роскоши, положения в обществе, блестящего будущего, которое ждало ее в браке с графом Волынским. Отказывалась от его холодных глаз и пустых обещаний, от его бездушной красоты. Оставляла мать, для которой богатство оказалось дороже дочери. Оставляла отца, который выбрал не ее личное счастье, а благополучие семьи.
Она не знала, что ждет ее там, в туманном будущем, но знала, что, если останется, завтрашний день станет началом ее медленной смерти.
Свечи догорели, и комната погрузилась в полумрак.
Она наконец-то взяла саквояж в руки. Пора.
...