Звезда. Оливия Стилл

Звезда. Оливия Стилл

15.08.2014, 22:03

Любимый автор на Призрачных мирах:

Оливия Стилл.

Рассказ: Звезда

Аннотация: Тринадцатилетняя девчонка страстно и безответно влюбляется в соседа по даче - красавца и спортсмена Шурика. Но он, имеющий толпы поклонниц и всецело занятый своей карьерой, не замечает маленькую пигалицу. И тогда она решает тоже стать кем-то в этой жизни...


Было мне в ту пору лет тринадцать. Я тогда жила у родственников со стороны отца, в деревне Ильинское Нижегородской области. Это были простые рабочие люди, трудолюбивые, и я относилась к ним с глубочайшим почтением. Они же не то, чтобы меня очень уж сильно любили, но относились ко мне, в общем, неплохо. Семья у них была большая: бабушка с дедом, вдовая тётя Клава с сыном, тётя Лида с мужем и двумя детьми. Старшему, Сергею, было девятнадцать лет, младшая же, Татьяна, была моя ровесница. С первых же дней пребывания в этом семействе я сильно привязалась к Тане и сдружилась с нею; мы спали с ней в одной комнате, на одной кровати. Вообще же, я никогда не чувствовала себя в их семье чужой, и единственный, кто меня по-настоящему недолюбливал, был Серёжка. Он меня не то что недолюбливал, а прямо-таки терпеть не мог, но срывал своё зло, как правило, на Таньке, ко мне же относился с подчёркнутым презрением. Он иронически называл меня «ваше высочество», и то и дело пытался как-нибудь задеть. Я по возможности старалась его избегать, но за обедом он никогда не удерживался от сарказма:

– Н-да-с, ваше высочество, у нас не то, что у вас в Москве – разносолов не держим-с, у нас попросту.

Но больше всего его бесила моя лень и страсть к чтению книг – он этого просто не понимал. Я с семи лет читала запоем, в основном русских и зарубежных классиков. В дальнем углу огорода у меня было любимое место – старая телега под навесом дровяного сарая. Я любила забираться с ногами в эту телегу, забрав с собой книгу, и читать, лузгая тыквенные семечки. Я могла читать, не отрываясь, хоть сутки напролёт. Тётя Лида, глядя на меня, удивлялась:

– И как это она может так много читать? Вот Таньку мою силком не заставишь.

– Мне это неинтересно, – хмыкала Танька, – Я фантастику люблю.

– И-и, матушка, что хорошего в книжках в энтих? – нараспев говорила тётя Клава, – Дурь, блажь и больше ничего. Мы сами люди рабочие, да и девке с младых лет не следовает мозги засирать.

– Она же у нас барышня, из города приехала, – усмехался Антон, сын тёти Клавы, – А барышни все книжки любят.

– Белоручка, – презрительно говорил Сергей, – К труду не приспособлена совершенно.

Мне было обидно, что они так обо мне говорят, и я, желая доказать, что я вовсе не так ленива, как они думают, бросала книгу и шла помогать Таньке обирать жуков с картошки. Но, едва закончив это дело, опять бросалась к книгам и с головой погружалась в увлекательные дебри рассказов Джека Лондона, Рэя Бредбери, Майн-Рида. Я обожала повести Тургенева и Чехова, поэмы Пушкина и Лермонтова, романы Толстого и Достоевского. И, словно живые, передо мной проносились образы тургеневских девушек, Онегина и Татьяны, маленькой Джен Эйр, Консуэло… И путник, из последних сил бредущий по канадской тундре…

– Что, ваше высочество, опять читаем? – окликнул меня как-то раз Серёжка, – А кто грядки пропалывать будет?

Раздосадованная тем, что меня прервали на самом интересном месте, я соскочила с телеги и направилась к грядкам. Серёжка небрежно кинул рабочие перчатки к моим ногам.

– На, – процедил он сквозь зубы, – А то белые ручки испачкаешь.

Я взяла перчатки и подошла к той грядке, где полола Танька. Она была без перчаток.

– Ой, а как же ты? – спохватилась я.

– Да ладно, я привыкла.

Мы стали вместе полоть. Вдруг, откуда ни возьмись, на меня с лаем набросился какой-то пёс. Я испугалась и закричала. Тут подошёл незнакомый светловолосый парень лет семнадцати и взял собаку за ошейник. Почувствовав сильную руку хозяина, пёс мгновенно утихомирился.

– Не бойся, он не кусается, – парень ободряюще улыбнулся мне и отошёл, уводя пса с собой. А я так и осталась стоять, словно в столбняке. Прекрасный незнакомец произвёл на меня сильное впечатление. У него были слегка вьющиеся пепельные волосы, бездонные синие глаза, потрясающая голливудская улыбка, загорелое, мускулистое тело. Я восхищённо смотрела ему вслед, как зачарованная.

– Кто это? – спросила я у Таньки, когда обрела дар речи.

– Это Шурик, наш сосед, – отвечала она, – Они с Серёжкой друзья с детства.

– Почему я его раньше здесь не видела? – произнесла я.

– Он уезжал в город на соревнования, теперь вот вернулся.

– Он спортсмен?

– Да, – сказала Танька и, видимо заметив мой повышенный интерес к нему, добавила, – Только ты это… на него особо-то не западай.

– Почему это?

– Почему, почему… По кочану. Втюришься ещё, будешь потом страдать. Он никогда не обратит на тебя внимания.

– С чего ты это взяла?

– Я смотрю реально на вещи. Он карьерист. Слыхала такое слово?

– Слыхала.

– Вот то-то и оно. К тому же он слишком красив. Полдеревни в него влюблено, даже красавица Маринка – и та от него без ума. Где уж тебе с Маринкой тягаться! Так что и думать забудь. Таким как мы с тобой лучше о нём и не мечтать. Ладно… Бери лейку, пойдём огород поливать.

Вечером приехали гости, и нам с Танькой постелили в террасе. Там на стене висел плакат с изображением молодого мускулистого красавца с голливудской улыбкой на лице.

– Это Шурик? – воскликнула я, жадно взирая на плакат.

Танька рассмеялась.

– Нет, это артист Жан-Клод Ван Дамм. Правда, на Шурика похож?

– Похож… Но у Шурика глаза больше… и улыбка красивее…

– Эй, не западай, – предупредила Танька, – Не забывай, что он не для таких, как ты.

– Но почему? – возмутилась я.

– Во-первых, ты младше его на четыре года…

– Ну и что? – перебила я, – Разве это так важно?

– Во-вторых, – продолжала она, – Ты можешь оказаться, мягко говоря, не в его вкусе. Парень он переборчивый.

– Ты так говоришь, как будто я какая-нибудь уродина, – вспылила я, – Я ничем не хуже других девчонок!

– Я не говорю, что ты уродина, – терпеливо возразила Танька, – Но будем смотреть правде в глаза. Ты – обычная. А он – звезда. Он ездит на соревнования и в Москву, и в Петербург. Вокруг него вьются толпы девушек, и многие из них куда красивее и богаче тебя…

– Ты сказала мне это для того, чтоб испортить мне настроение, – разозлилась я, – Считай, что тебе это удалось.

Это была наша первая ссора с кузиной. Впервые за всё время моего пребывания в Ильинском мы молча легли в постель и, отвернувшись в разные стороны, так и уснули, не сказав друг другу ни слова.

С этого же дня я потеряла покой и сон. Шурик часто бывал у нас в доме, оставался обедать и ужинать, помогал Серёжке и Антону пилить дрова, таскать воду для бани. Если его не было, мной овладевала жуткая тоска и нетерпение, и я была как на иголках. Когда же я сталкивалась с ним в огороде, в сенях, на крыльце, я чувствовала, как моя физиономия расплывается в глупой улыбке, я задыхалась от стеснения и восторга и не могла выговорить ни слова.

А ночью, когда парни уходили на свои тусовки, а нас с Танькой загоняли спать, я невыносимо страдала… Я представляла, как Шурик на дискотеке обнимает Маринку, и сердце моё обливалось кровью. Эта Маринка была старше меня всего на два года, а выглядела на все восемнадцать. И мне ужасно становилось жаль себя, я стеснялась своих косичек, своей плоской, ещё не сформировавшейся груди, своего маленького, просто милипездрически маленького роста…

«Боже, поскорей бы уж вырасти! – думала я с отчаянной мольбой, – Боже, поскорее бы!»

Но дни шли за днями, и ничего в моей судьбе не менялось. Шурик по-прежнему бывал у нас, но не обращал на меня ни малейшего внимания. За обедом я не могла есть, а вместо этого молола всякие глупости, чтобы обратить на себя Его внимание, но всё без толку. Тогда меня обуревала злость, и я пулялась ему в спину черноплодной рябиной, но увы! – это тоже оставалось без внимания…

Я рыдала над своей несчастной судьбой, писала стихи, бросала их в печь и снова писала…

 

Не будь таким холодным и жестоким!

Не убивай меня улыбкою своей!

Дай насладиться взглядом глаз твоих глубоких,

От них весь мир становится светлей…

 

Он не знал о том, что я пишу стихи. Он вообще ничего обо мне не знал.

А я больше не читала книг – было не до них. Каждый вечер я уходила в поле и бродила там одна со своими мыслями. Я не спала ночами и думала: может быть, написать ему письмо? Как Татьяна к Онегину:

 

Я к вам пишу – чего же боле?

Что я могу ещё сказать?

Теперь я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать.

 

Это не выход – он накажет меня презреньем. Или не обратит на моё письмо ни малейшего внимания. Всё-таки, живой, человеческий разговор как-то надёжнее. Но как, как поговорить с ним? Что сказать ему? Я нервно ходила из угла в угол. В избе мне было душно, дурно – я выходила на улицу. Как-то раз я увидела в огороде на бельевой верёвке Его бирюзовую футболку… Значит, тётя Лида постирала ему футболку и повесила сушиться вместе с остальным бельём. Сердце забилось так, что готово было выпрыгнуть из груди, кровь прилила к щекам – я судорожно прижалась пылающим лицом к прохладной, чуть влажной ткани Его футболки… Футболка пахла ночной свежестью, стиральным порошком и чуть-чуть – Его дезодорантом. Она хранила Его запах! О, это был миг настоящего, мучительного блаженства…

А на следующий день тётя Лида сказала, что Серёжка к ужину не придёт, так как ушёл к Шурику, который завтра уезжает на соревнования в Венгрию.

– Каково? – весело отозвался дядя Миша, наливая водку в стакан, – Шурик-то, а? В Венгрию намылился! Мировым чемпионом станет! Молодец парень!

Я зарделась от похвал. Мне было приятно слышать, что хвалят Его – того, кого я любила больше жизни. Я даже не сразу поняла значение того, что он уезжает в Венгрию – это значило, что я его ещё очень долго не увижу! Я осознала это потом, когда спустя два часа билась в истерике и рыдала у Таньки на плече под навесом дровяного сарая…

С того самого дня жизнь потеряла для меня всякий смысл. Что толку было жить, если нет возможности хотя бы раз в день видеть Его во дворе, обедать с Ним за одним столом… Я привыкла к тому, что он часто ошивался в нашем доме, и теперь, когда Его не было, мною овладела самая настоящая ломка. Я целыми днями лежала в постели и плакала. Через это я захворала, у меня открылся кашель. Старики не на шутку перепугались и литрами вливали в меня коровье молоко, а я его терпеть не могла и всякий раз незаметно отливала своё молоко в кружку Таньке.

– Ну, на кого ты стала похожа?! – возмущался дед Володя, – Похудела, побледнела, круги жуткие под глазами. Вон Танька – окрепла, загорела, потому как на воздухе цельный день. Лето-то уж кончается, скоро в школу, а ты вся насквозь больная.

Дед Володя искренне пёкся о моём здоровье. Но сейчас он ничем помочь мне не мог. Не могла же я ему сказать, что всё это из-за Шурика. Хотя он, наверное, и так обо всём догадывался.

Наступила холодная осень, с дождями и туманами. Начался учебный год, и мы с Танькой пошли в школу. Мне всё было безразлично, я училась абы как. Я не могла открывать Таньке свою душу – она меня не понимала. Каждый вечер я уходила в поле одна и бродила там до темноты.

И вот, в один из этих хмурых осенних вечеров гуляла я по скошенному полю, вдали от деревни. Накрапывал мелкий дождик; над лесом летали стаи крикливых журавлей – они готовились к полёту на юг.

Вдруг вижу – бежит ко мне кто-то наискосок через поле. Смотрю – Танька. Ещё не добежав до меня, крикнула:

– Шурик приехал!!!

Шурик приехал! Кровь бросилась мне в виски, я едва не потеряла сознание. Шурик приехал! И тёмно-серые свинцовые тучи над увядшим полем, и мокрые крыши далёкой деревни, и весь этот унылый осенний пейзаж вдруг засверкал, заискрился, заиграл всеми цветами радуги. Шурик приехал!!!

Я бросилась бежать. Добежала до деревни, запыхалась, на радостях влетела на крыльцо дома Шурика. Прежде я бы никогда не позволила себе такой смелости, но в данную минуту я мало чего соображала.

Шурик вышел на крыльцо…

Он был прекрасен. За месяц он изменился, похорошел и возмужал. Его пепельно-русые волосы были красиво уложены, как в рекламе. Его пронзительно-синие глаза стали ещё глубже и красивей. Его ослепительная голливудская улыбка стала ещё ослепительнее. Он немного приболел и замотал горло шарфом, но всё-таки был прекрасен даже в этом куцем шарфе домашней вязки и в этом коричневом свитере из грубой шерсти. Он был прекрасен.

А я стояла перед ним в немом восхищении и не могла выговорить ни слова. Я стояла и робела, я преклонялась перед ним. И в то же время я была на грани того, чтоб заплакать, закричать, упасть в обморок. Он стоял в двух шагах от меня, Он – Звезда – мой кумир. Мне казалось, что ещё один миг – и я умру от счастья…

Говорят, что тринадцать-четырнадцать лет – возраст фанатизма. В этом возрасте девочки обычно влюбляются в кинозвёзд, актёров, певцов. Тогда же начинаются завешивания плакатами стен своей комнаты, рыдания над афишами, битьё в экстазе на концертах кумира. Почти все мои подружки в то время были влюблены в какую-нибудь знаменитость. Танька, например, обожала рыжего «Иванушку-Интернейшнл», пустышка-Богонина пёрлась от Серёжи Жукова из группы «Руки Вверх», и даже моя драгоценная Волкова была влюблена в среднего Хэнсона и искромсала мне все журналы «Cool-CIRL», вырезая из них физиономии своего ненаглядного Тейлора. Вот я, как ни странно, никогда в жизни не влюблялась ни в актёров, ни в певцов. Я не понимала, как можно влюбиться в картинку на плакате, а не в конкретного человека. И весь мой возрастной фанатизм проявился в другом – в Шурике, который, хоть и был конкретным человеком, дышал со мной одним воздухом, ходил со мной по одной земле и ел со мной из одной миски – был от меня так же далёк, как Том Круз в Соединённых Штатах. И даже не Шурик был похож на Жан-Клод Ван Дамма, который висел на плакате в террасе, а, наоборот, Жан-Клод Ван Дамм был слабой копией Шурика. Шурик был моим кумиром. И теперь, когда он стоял в своём куцем шарфе в двух шагах от меня, я готова была в восторге пасть к его ногам…

– Не стесняйся, – сказал мне Шурик, – Пошли в дом.

И он ввёл меня в свой дом, я первый и единственный раз в своей жизни была у него дома. По телевизору в большой комнате показывали передачу «В мире животных», и я как щас помню – рассказывали про кенгуру. Всё, что меня окружало в его доме – диван с низкими подлокотниками, фотографии на стенах, чашки на столе – всё это я запомнила до мельчайших подробностей. Я помню, что среди чашек на столе стояла кружка с изображением солнышка – точно такая же была у меня дома! Это совпадение умилило и растрогало меня чуть ли не до слёз.

А потом пришёл народ. Парни пришли, девчонки. Была среди них и Маринка, и Юлька Рыбина, и Ольга Смольская. Принесли гитару, Шурик взял её, стал настраивать и тихонько брать аккорды – от этого у меня сладко замирало в груди.

– Шурик, сыграй, пожалуйста, «Звезду по имени Солнце» Цоя, – попросила Смольская.

Шурик кивнул, и из-под его пальцев полились такие до боли знакомые аккорды знаменитой цоевской песни. Все притихли. Он играл и пел, девушки подпевали, а я всеми фибрами своей души наслаждалась песней, Его присутствием, всей этой атмосферой простого и в то же время утончённого, лирического счастья.

 

И мы узнаем, что так было всегда,

Что судьбою больше любим

Кто живёт по законам другим

И кому умирать молодым

Он не помнит слова «да» и слова «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имён,

И способен дотянуться до звёзд,

Не считая, что это сон,

И упасть, опалённым звездой по имени Солнце…

 

А ночью! Ночью я никак не могла уснуть. Мне мешало счастье, оно трепыхалось пойманной птицей у меня в груди. Я выбежала в огород. Ночь была черна, на небе звёзд – видимо-невидимо… Мне хотелось обнять весь мир, мне хотелось кричать на всю ивановскую о любви и счастье, мне хотелось взмахнуть руками, словно крыльями, и взлететь в эту сверкающую звёздную высь…

– Я люблю тебя, Шурик! Я люблю тебя!!!

Эти, казалось бы, такие простые слова, рвались наружу из моего сердца. Они заполняли собой весь мир, всю вселенную. Они казались больше даже этого звёздного неба, недосягаемого звёздного неба…

Потом я ходила по огороду вверх ногами. Вот честно – я никогда не умела ходить на руках, ни до, ни после. А тогда не знаю, что со мной случилось – но я реально ходила по огороду на руках, вверх ногами. Вот что любовь может сделать с человеком!

Через несколько дней Шурик уехал. Опять на соревнования. Но теперь я уже была спокойна и счастлива. Тот незабываемый вечер у него дома зарядил меня, дал мне силы. Он привёл меня к себе домой, разговаривал со мной, как с равной – значит, у меня всё-таки был шанс. И я с головой погрузилась в учёбу, делала уроки со всей тщательностью и старанием, на которые была способна. Я получала пятёрки, и когда учителя хвалили меня, у меня словно крылья вырастали за спиной, и я готова была свернуть горы.

Как-то вечером, когда мы с Танькой, закончив делать уроки, слушали «Европу Плюс» и рисовали, в комнату, как обычно, вошёл дед и включил телевизор. Он каждый вечер смотрел программу «Время» по первому каналу.

Спустя несколько минут в комнату вошла тётя Лида со стопкой выглаженного белья, и собиралась положить его в комод, но вдруг всплеснула руками, выронила бельё и с криком бросилась к телевизору.

– Ой, смотрите: Шурик!!! – пронзительно крикнула она, – Шурика нашего показывают! Клава, Серёжа, идите скорей сюда!!!

В доме начался настоящий переполох. Вся семья, от мала до велика, со всех ног бросилась к телевизору. Я бросила фломастеры и тоже ринулась туда, но увы! – на экране тут же возникла дикторша и перешла к другим новостям…

В этот вечер мы долго не ложились спать. Все сидели на кухне, пили чай и бурно обсуждали появление Шурика на телеэкране.

– Вот, ей-богу, провалиться мне на этом месте! – горячилась тётя Лида, – Отец может подтвердить, что Шурика показывали. Правда, пап?

– Правда, Лида, правда, - соглашался дед, – Его ещё до того как ты вошла, крупным планом показали.

– Да что бишь они показывали? – прогудела от самовара тётя Клава.

– У Шурика, кажись, что-то спрашивали, он отвечал, – сказала тётя Лида.

– Да ладно, мать, ты гонишь, – перебил её Серёжка, – Может, это не Шурик был, а кто-то на него похожий.

– Ну да! Верно говорю, Шурик был! Там ещё внизу было написано: Александр Миляев.

– Верно, верно, написано было, – подтвердил дед.

– А что, что там хоть говорили-то? – спросил Антон.

– Эх, проглядели, – расстроилась бабушка, – Ну, ничего. В воскресенье, наверно, повторять программу будут – тогда и поглядим.

С этого дня все стали нетерпеливо ожидать воскресного выпуска программы «Время». А я так вообще была, как на иголках. На Шурике сосредоточился весь мир, весь белый свет сошёлся клином на нём. Все вечера напролёт я простаивала у плаката Ван Дамма, но всё-таки, это был не Шурик. А настоящего, живого Шурика должны были в воскресенье показать по телевизору. Я даже новогодней ночи никогда не ждала так, как этого воскресенья.

Но вот, наконец, настало долгожданное воскресенье. Ровно в 21:00, едва заслышав позывные программы «Время», все домочадцы уселись перед телевизором.

И вся наша маленькая деревня в этот час словно вымерла. В каждом доме светился голубой экран телевизора, вокруг которого плотным кольцом сидели люди и жадно взирали на экран, откуда вся страна видела того, кто ещё вчера колол дрова той же бабе Мане, и той же бабе Вере делал забор…

У Шурика брали интервью. Я уж не помню, о чём конкретно его спрашивали, что конкретно он отвечал – кажется, по поводу спортивной команды, в которой он участвовал, и чемпионата, в котором его команда заняла первенство. Он уверенно отвечал на вопросы, улыбался журналистам своей неподражаемой улыбкой, и я в эти мгновения испытывала настоящий триумф.

После окончания передачи вся семья собралась на кухне.

– По такому случаю надо по сто грамм пропустить! – объявил дядя Миша и полез в холодильник за самогонкой.

– Я те дам – по сто грамм! – напустилась на него тётя Лида, – Тебе же завтра на работу!

– За Шурика выпить святое дело! – сказал дядя Миша, – Я же говорил – молодец парень! Чемпион! Гордость наша!

И тут все стали чокаться и выпивать. Несмотря на то, что всем завтра надо было вставать в семь утра – настроение за столом было праздничное.

А я прямо-таки цвела от гордости. Я гордилась Им, и его победы были также и моими победами.

– Эй, не западай, – предупредила меня Танька, заметив мою сияющую физиономию, – Наш Шурик теперь звезда мирового масштаба.

Танька была в своём репертуаре. Но теперь её слова уже не злили меня. Я искренне радовалась за Шурика, хотя он был уже никакой не Шурик, а Александр Миляев – звезда мирового масштаба.

Ночью мне не спалось – эмоции переполняли меня. В комнате бабушки горел свет – я направилась туда. Бабушка сидела на диване и вязала. Я села рядом с ней.

– Бабушка, – сказала я, – А Шурик наш теперь знаменитость?

– Шурик-то? – переспросила бабушка, – Да-а… Вон он какой, Шурик-то наш. Спортсмен!

– А когда он приедет? – робко спросила я.

– А Бог его знает! Должно, нескоро… Он ить таперя по заграницам ездит. То в Венгрию, то в энтот, как его… Стомгольф…

– Стокгольм, – поправила её я.

– Ну уж, у меня язык не выворачивается все эти названия выговаривать, – сердито сказала бабушка, – Иди спать ложися, завтра всем вставать ни свет ни заря.

– Я ничего, я лягу, – быстро произнесла я, – Ах, если б ещё хоть одним глазком взглянуть на него!

– И-и-и, касатка, и думать забудь. Он вон какой! Орёл!

– А я? – осенило вдруг меня, – Я тоже вырасту и кем-нибудь стану! Я стану знаменитой писательницей, такой же знаменитой, как Виктория Токарева. Мои рассказы будут читать миллионы! И он меня ещё узнает и обратит на меня внимание! Я тоже стану звездой!

– Вот учись хорошо, тогда, может, и станешь, – усмехнулась бабушка.

– А я хорошо учусь. Мне единственной в классе за сочинение пять-пять поставили!

– Умница.

– Правда? – я просияла от удовольствия, – А хочешь, я на математической олимпиаде первое место займу?

– Ты, однако, не зарывайся, – предупредила бабушка, – Иди спи, а то ить завтра тебя не добудисси.

– А Шурик приедет?

– Приедет, приедет. Иди ложись.

Окрылённая счастьем и эйфорией, залетела я в горницу. Танька уже спала, укрывшись пледом с головой. А я долго ещё не могла уснуть и стояла возле окна…

«Он приедет, – думала я, – Может быть, он тоже полюбит меня… Ах, какое это будет счастье!»

Но Шурик не приехал. А потом мне самой пришлось уехать из Ильинки. Дед и бабушка умерли, и больше я туда не приезжала.

С тех пор прошло семь лет, а Шурика я больше не видала. Где он сейчас и что с ним, женился ли он, сделал ли карьеру – неизвестно. Помнит ли он ту маленькую девчонку с косичками, которой я когда-то была, или уже забыл – сейчас мы об этом уже не узнаем. Много воды утекло с тех пор…

А в этом году, 12 апреля, ему исполнится 25 лет.

2007 г. 

912 просмотров | 0 комментариев

Категории: А это интересно..., Проба пера, короткие зарисовки, рассказы


Комментарии

Свои отзывы и комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Войти на сайт или зарегистрироваться, если Вы впервые на сайте.

Наверх