Купить

Я выхожу из игры. Книга третья. Сандрин Леманн

Все книги автора


Оглавление








ФИНАЛ

Заливаемая дождем дорога терялась в лесу, на ней уже не было видно всполохов синего маячка скорой. Там не было ничего, кроме дождя и мокрых деревьев, раскачиваемых неистовыми порывами ветра. Всего два часа пополудни, но из-за сильной грозы темно, как после заката.
Рене сидела под дождем прямо на земле на обочине дороги, прислонившись спиной к колесу грузовика, повернув голову в ту сторону, в которую уехала «скорая». Она так упорно смотрела туда, будто ожидала, что сейчас между стволами деревьев сверкнут фары, и на дороге появится серебристый порш, остановится, и к ней выйдет ее муж, ее любимый Отто Ромингер – молодой, веселый, ослепительно красивый, полный жизни и искрящейся энергии. Такой, каким он приехал в эту страну четыре дня назад.
Она была вся мокрая, но не предпринимала ни единой попытки укрыться от дождя. Вся суматоха вокруг ее как-то не касалась, никто к ней не подходил и не обращался, и она больше не хотела никаких разговоров. Она просила несколько минут назад, чтобы ей позволили поехать вместе с Отто, но ее только вежливо отстранили от носилок, которые заносили в машину. Она успела увидеть его бледное лицо, свесившуюся с носилок руку. Дверь захлопнулась перед ее носом, и машина сорвалась с места, мигая синими огнями. Ей вроде бы что-то пытались говорить, объяснять, но она знала испанский не лучше, чем на протяжении всех этих трех дней в аду.
Она запрокинула голову назад, прижавшись затылком к грязному протектору, подставляя дождю лицо и руки, омытые кровью ее любимого. Бело-зеленая, в кровавых пятнах, мокрая футболка с разорванным воротом облепила ее круглый животик, грязные голубые джинсы были все в крови и песке. Вроде бы Отто заставил ее надеть их сегодня, хотя она уже давно считала это лишним. Она так и не заметила, что оставила там, в этой тюрьме, свои сандалии. Она спускалась вниз по лестнице, перешагивала через ноги мертвого Вергаро, мчалась к грузовику пригнувшись и заводила его воровским способом, потом вела на максимально возможной скорости, затаскивала раненого Отто в кабину, бежала навстречу солдатам – и все это босиком. Смешно, но на пальцах ног почти полностью сохранился изысканный педикюр, который она делала еще в Цюрихе в салоне лет этак сто назад; покрывающий ноготки перламутровый лак - нежно-розовый, как подушечки на кошачьих лапках - выглядел дико по соседству с грязными ступнями и распухшими щиколотками.
Кто-то сел рядом с ней, но она даже не повернула голову в его сторону. Он плакал. Она смотрела на дорогу сухими, безнадежными глазами.
- Господи, он не должен умереть, - прерывающийся от слез голос принадлежал Луису Родригесу. – Только не он. Только не сейчас.
Рене не ответила – что тут сказать. Раньше она воображала, что жизнь драгоценна и неприкосновенна, что никто не имеет права лишить жизни человеческое существо. Как она заблуждалась! За последние дни ей стало ясно - человеческая жизнь не стоит ни гроша. Кто угодно может умереть. Когда угодно. От чего угодно. Ни за что, без причины. За какие-то чужие интересы в чужой грязной игре. Права, законы – пустой звук. Если они не защищают всех – значит, они не защищают никого. Мальчик сидел рядом с ней на дороге и плакал навзрыд, а ведь он так мужественно держался во время всей этой передряги, ну прямо как маленький Отто. Только Отто никогда не плакал. Рене будто очнулась, погладила его по темным мокрым волосам, сказала хрипло:
- Не надо, Лу. Ты просто настоящий герой. Если бы не ты…
Луис сказал, что Отто не должен умереть. Да в ней самой все просто умирало при одной мысли об этом! Как она сможет смеяться, причесывать волосы, растить сына, если Отто не станет? Как она сможет жить? Сможет, ради ребенка. Только так. Отто еще вчера ругался на нее, что она за мать, если смеет даже думать о том, что не будет жить без него. Он говорил, что хочет видеть ту Рене, которая не боялась послать его к черту. Она действительно посылала его к черту в Париже – ее выводила из себя легкость, с которой он развалил все ее оборонительные планы. И то, что вся ситуация представлялась ему большой веселой хохмой. Она сама всегда относилась к жизни страшно серьезно, и ее одновременно очаровывала и злила неукротимая, дерзкая веселость, которая наряду с несгибаемой силой и мужеством составляла основу характера Отто Ромингера. Он выводил ее из себя, дразнил, бесил, восхищал, подначивал, злил, смешил, доводил до белого каления, соблазнял, упорно не давая ей понять, что он за человек на самом деле. Он умудрялся находить поводы для оптимизма даже в ситуации, в которой он был заложником в плену у баскских террористов. Для него вся жизнь была веселой, захватывающей, зачастую опасной, но все равно замечательной игрой, в которой он привык быть победителем. Он всегда побеждал. И на этот раз тоже. Даже ценой своей жизни.
- Он нас спас, - сказал Луис. – Он все придумал. Он все сделал. Мы ему только немного помогли. Весь риск был на нем.
- Не весь. Ты тоже рисковал.
- Совсем немного. Только пока бежал к машине. Столько же, сколько и ты. В разы меньше, чем он.
Рене промолчала. Она смотрела на дорогу, отводя с глаз мокрые волосы. Где ты, мой родной? Как ты? Что с тобой? Тебя спасут? Ведь ты держишься, правда? Она задрожала от ужасного предчувствия непоправимой беды. Ведь он мог уже умереть… а она ничего не знает… она уже готова была бежать искать кого-то самого главного тут, чтобы он звонил, выяснял, что с Отто и где он. Но на дороге показалась еще одна машина. Скорая, тоже с мигалкой. А это для кого? Рене отвернулась и, придерживаясь за колесо грузовика, встала на ноги. Надо найти Мален и выбираться отсюда. Она огляделась – большинство машин уже уехали. Рене равнодушно подумала, что туда, в Дос Пуэнтес – арестовывать того, кто там еще остался, забирать мертвых и все такое. Машина подъехала к ним и остановилась, закрывая ей обзор дороги. Рене вспомнила, что Отто убил как минимум двоих, в том числе и этого ужасного бородатого, который все время бил его прикладом и сломал ребро, а ее лапал и грозил изнасиловать в попытке спровоцировать Отто. Мысль о том, что этот человек убит, только радовала ее – на земле не место такому подонку. Молоденького мальчика-охранника было даже жаль, тем более что он капитулировал без сопротивления, но он все равно был враг, а на войне – как на войне. Отто убил его, и можно сказать, что и этот мальчишка тоже пострадал за какие-то чужие интересы, будучи пешкой в чьей-то игре. Потому что настоящих идеологов любого терроризма меньше всего волнует то, чем они вдохновляют свое пушечное мясо. Баскам – свое государство, нет бога, кроме Аллаха, марксизм – путь в сияющее будущее, бей евреев, долой протестантов и Бог знает, что еще – это все байки для быдла, для толпы, для рядовых, тех, кто делает грязную работу и берет на себя ежедневный риск. Настоящие интересы всегда – власть и деньги. В отличие от Вергаро, с которым у Ромингера были серьезные личные счеты, между Отто и этим дурачком с автоматом не было настоящей вражды, им было нечего делить, им было сто раз плевать друг на друга, но один убил другого просто потому, что тот оказался врагом и мог попытаться мешать заложникам бежать.
Рене обошла грузовик и открыла кузов. Мален протянула к ней руки – как всегда, молча и без улыбки. Сестра Фелипа и вдова обе оказались тут же, они, в отличие от Мален, не молчали, но Рене не хотела их слушать. Она взяла девочку на руки и помогла спуститься на землю, под дождь.
- Все, моя сладкая. Мы в безопасности.
- Рене, - позвал Луис. – Подойди сюда.
Что еще? Она хотела бы просто забрать Мален и пойти разыскивать Отто. Но у нее не было ничего с собой – ни документов, ни денег, ни машины. Даже обуви. Только грязные, мокрые, рваные тряпки, в которые превратилась ее одежда, и бесценный бриллиант на шее. Но с ним она не расстанется никогда и ни за что.
Она повернулась в ту сторону. Военные и еще какие-то стояли около кабины грузовика, Луис рядом с ними. И подъехавшая скорая.
- Это для тебя, - перевел Луис слова какого-то военного. – Специальная скорая. Я не знаю это по-английски. Для будущих мам.
- Со мной все хорошо, - попыталась сказать Рене, но осеклась. Она не смеет рисковать жизнью сына Отто. Конечно, она поедет.
- Вы не должны отказываться, мадам, - вступил в разговор врач-мужчина. - Обязательно надо поехать и обследоваться, ради ребенка.
- Хорошо, - сказала Рене. – Но сначала я должна знать, что с моим мужем.
Луис перевел слова того же военного:
- Ему оказывают помощь. Он будет в лучшем военном госпитале. Он говорит, что ты должна ехать немедленно, Рене.
- А Мален? Она может поехать со мной?
- Нет. О ней позаботятся. Сегодня к тебе обязательно приедет генерал Фуэнте и обо всем расскажет. Можно будет с ним обсудить все вопросы. Сейчас надо ехать.
- Хорошо, - Рене посмотрела на него – рано и внезапно повзрослевший мальчишка. Потом на Мален – она уже хлебнула своего горя в жизни. Криво стоящий грузовик, который она угнала. Скорая с мигалкой, военные, врачи, дождь, лес.
- Я еще увижу тебя? И Отто? – спросил Луис.
- Я не знаю, Лу.
Неожиданно он крепко обнял ее, уткнулся головой в ее плечо:
- Рене, ты… молодец. Ты стоишь Отто. Господи, я буду за вас молиться. И за вашего ребенка. Это сын?
- Да, - ответила она.
- Назовешь его в честь отца?
- Нет, Отто против.
К ней подошла медсестра и взяла под руку, проворковала что-то, повлекла в сторону машины.
- Она говорит, что тебе надо ехать. Я найду вас, - сказал Луис.
- Лу, пока позаботишься о Мален? Мы с Отто хотим взять ее себе.
- Конечно.

Рене выглянула из окна машины в последний раз, увидела лес, грузовик, на котором они сбежали, стоящий поперек дороги. Дождь смыл кровь с того места, где Отто перекладывали на носилки. Сейчас там стояла Мален и плакала. Рене тоже опустила лицо в ладони и расплакалась. Все кончилось, но не так, как они хотели. Если бы только сейчас он был с ней, живой и здоровый! Как счастливы бы они были! Они бы вместе ехали в эту больницу проверить, все ли в порядке с малышом. Гроза кончилась, первый солнечный луч отразился в лобовом стекле грузовика…

Рене понятия не имела, как называлась клиника, в которую ее привезли, и где находилась. Ее там ждали – прямо из машины ее заставили лечь на каталку и повезли куда-то, хотя она и сказала, что вполне может идти сама. В большой комнате, битком набитой какой-то аппаратурой, к ней подошли две медсестрички и сняли с нее залитую кровью одежду и белье, одна из них повела ее в душ, помогла вымыться, потом облачила ее в больничную голубую рубашку до колен. Рене мельком взглянула на себя в зеркало и даже ужаснулась – худое мертвенно-бледное лицо с темными синяками под безумными, затравленными глазами. Впрочем, она никогда не была сильно высокого мнения о своей внешности, знала, что ее считают не то что красивой, а скорее «изысканной», что по ее мнению было эвфемизмом для «ни кожи, ни рожи». А сейчас ей было совсем наплевать, как она выглядит. Они вернулись в ту комнату, там уже были еще какие-то люди – врачи, поняла она. И переводчица – молодая женщина в костюме и в очках. Она спросила Рене, на каком языке та предпочитает говорить – на английском или немецком. Рене выбрала немецкий, потому что от английского за последние дни немного устала. Женщина говорила на «хохдойче» - Рене ее понимала без проблем, старалась и сама говорить так же, но та все равно часто переспрашивала: Bitte? Bitte?
К счастью, разговор шел в основном на медицинскую тематику, которая не так сильно отличалась на швитцере, как обычная разговорная речь. У Рене не было при себе медицинской карты – она осталась в порше. Поэтому ей пришлось по новой рассказать все о своей беременности – срок, предыдущие проблемы и прочее. Проблем, к счастью, особо не было, кроме сильного токсикоза в первом триместре. А что касается последних трех дней – ну, почти не ела, это да, но ее не били, не насиловали, так только немного полапали, что с ней должно было случиться? Пока она говорила, у нее брали кровь из вены, делали ультразвук, несколько врачей внимательно смотрели на экран монитора, в то время как пожилая докторша водила датчиком по смазанному гелем животу молодой женщины.
Наконец, врач-мужчина заговорил, и переводчица перевела, что с ребенком все в порядке, он жив и активен, его рост и вес соответствуют сроку 27 недель, все показатели плаценты и кровотока в норме. «Мама, у вас мальчик! Или вы уже знали?» А мать нуждается в укрепляющей терапии и наблюдении, диете, направленной на лечение отеков, и дальнейшем обследовании.
Рене спросила переводчицу, можно ли выяснить что-то об Отто. Но тут никто ничего не знал. Мужчина-врач сказал только, что он поговорит с военными, как только они тут появятся – их ждут в самое ближайшее время, так как он уже передал им, что сеньора Ромингер в удовлетворительном состоянии и готова говорить с ними.
На нее смотрели с жалостью – такая молодая, беременная и пережила такой кошмар. Ее отвезли в палату, заставленную цветами – Рене так и не поняла, от кого вся эта роскошь, да ее и не очень это волновало. Кровать оказалась мягкая, одеяло – легкое и теплое, ей тут же принесли поднос с великолепным обедом – все очень полезное, питательное и диетическое, и она поела, не замечая вкуса. Ей поставили капельницу, потом она уснула, хотя не собиралась спать. Еще сегодня утром она, может быть, мечтала обо всем этом – вымыться в душе, лечь в мягкую постель, съесть вкусный обед, но все эти мечты были смыты кровью Отто на лесной дороге из Дос Пуэнтес.
Странно, что она не хотела спать. Стоило уснуть, и с ней тут же оказался Отто. Живой и здоровый, жизнерадостный и ехидный – ей снилось, как они ехали жениться в Париже. Он не отдавал ей трусики и ласкал ее в пробке. И все время дразнил ее. А она то сердилась, то смеялась, и ничего не могла с ним поделать.
Генерал Фуэнте прошел в ее палату в сопровождении медсестры. Он не ожидал, что Рене Ромингер окажется такой юной, хотя и знал, что ей всего девятнадцать. Она была такая бледная и изможденная, под одеялом ее почти не было видно, выделялся только большой живот. Страшно пережить то, что она пережила – такое ломало здоровенных мужиков. Остаться вдовой с новорожденным ребенком на руках – еще тяжелее, пусть даже богатой вдовой. А дело шло именно к этому. Точнее – это было неизбежно.
Генерал Фуэнте вместе с премьер-министром при поддержке короля организовал для Отто Ромингера самую лучшую медпомощь, какую только можно получить в принципе, были задействованы лучшие врачи и лучшее оборудование. В скорой, которая забрала его с той дороги из Дос Пуэнтес, опытный военный хирург начал проводить немедленную реанимацию. Раненого доставили на военный аэродром, где с запущенными двигателями стоял санитарный самолет ВВС Испании, на борту которого перед операционным столом ждал лучший хирург страны, окруженный самым современным оборудованием, которое только могло понадобиться. И чудом было уже то, что он доехал до самолета живым. Генерал Фуэнте совершенно искренне желал ему выжить и поправиться по сотне различных причин – от международных интересов страны до чисто личной симпатии к молодому швейцарцу. Он в свои 22 оказался достаточно хитрым и сильным, чтобы переиграть Эргету и Вергаро, которые столько лет водили за нос полицию и армию, за которыми числилось столько кровавых преступлений, что позволять им находиться на свободе было просто позором. Но, к сожалению, шансов выжить у Ромингера не было. Эргета был великолепным стрелком - пуля задела сердце и застряла в легком. Сантиметр правее и выше, и Ромингер наверняка бы погиб на месте. Еще десять минут поездки по этой грунтовой дороге в кабине тряского грузовика – и он умер бы прямо на руках у своей жены. Опять-таки, он молод и силен как бык, иначе тоже не выдержал бы, его не довезли бы до аэродрома. Так-то еле довезли с давлением 30:10 почти без пульса и на искусственной вентиляции легких. Но все это просто отсрочивало неизбежное – Отто Ромингер был при смерти. В данный момент его оперировали – удаляли пулю, дренировали перикард, Бог знает, что еще, пока ни о каких изменениях не информировали, но, к сожалению, чудес не бывает. Вопреки расхожему мнению далеко не все ранения в сердце смертельные – около 50% можно спасти, если вовремя начать применять адекватные меры, но это, видимо, был обратный случай. Лучший хирург сам сказал ему полчаса назад по телефону: «Он борется, но ранение смертельное. Вряд ли он переживет операцию». Фуэнте не принял этот ответ: «Вы должны сделать для него все, что в ваших силах и еще больше! Даже слушать не собираюсь про гемотампонаду, перикардит и прочие осложнения! Мы отвечаем за него головой! Премьер-министр и король…» Хирург прервал его с раздражением: «Генерал, я врач, и намерен сделать для него именно столько, сколько вы требуете. Но я не Господь Бог. Простите, я возвращаюсь к моим обязанностям, а вы возвращайтесь к своим. Политика – не мое дело». В других условиях Фуэнте не преминул бы размазать его по стене за дерзость, но сейчас промолчал – от этого хирурга зависела жизнь Ромингера.
Один из заложников, 17-летний Луис Рамон Родригес, рассказал достаточно подробно обо всем, что было известно ему лично. Картина получилась потрясающая. Все, что помогло так быстро обнаружить террористов и их пленников, было действительно делом рук швейцарца. Он заставил Луиса слушать все, что говорилось террористами – так они узнали название места, он пытался спасти пожилого, он же выкрал отвертку, придумал нацарапать название Дос Пуэнтес на боку мертвого. Идея была великолепна. Если бы не произошло какого-то форс-мажора, заложники были бы спасены целыми и невредимыми, а террористы – переданы под военный трибунал. Что за форс-мажор случился – Родригес не знал. Он только смог сказать, что Вергаро явился в комнату, где их содержали, и потребовал, чтобы Отто шел с ним. Один из них должен был убить другого, и Ромингер смог напасть первым. А Вергаро – машина, натренированная на убийство, палач, не говоря уже о том, что с явными садистскими наклонностями. Он умел и любил убивать. Боевик сказал жене Ромингера, которую вчера лапал, что сейчас вернется и закончит дело. Они вышли оба, Отто вернулся один весь в крови с автоматом в руке, убил охранника, разоружил его и вывел всех заложников к грузовику. Луис действовал полностью по его инструкциям. А жена Ромингера Рене по его же инструкциям угнала грузовик. Невероятно, подумал генерал Фуэнте, чтобы два сопляка и беременная девчонка смогли выбраться от банды террористов и вывести других заложников. Особенно невероятно, что вся схема спланирована и почти на сто процентов воплощена двадцатидвухлетним мальчишкой. Фуэнте уже знал, что Ромингер – резервист швейцарской армии, лейтенант горнопехотного полка, 6 месяцев находился на срочной службе и в соответствии с законодательством Швейцарии призывался на ежегодные стрелковые сборы, поэтому его не удивило грамотное обращение спортсмена с оружием. Но то, что он так четко сориентировался в помещении, сумел воспользоваться преимуществом, которое давала ему лестница, определить места стрелков для прикрытия – это все казалось невероятным. Короче говоря, смерть Ромингера от пули Эргеты казалась просто недопустимой. К тому же, Фуэнте неохотно, но все же отдавал себе отчет, что весь успех операции по захвату террористов и освобождению заложников (а успех признавался всем миром!) полностью является заслугой Ромингера. Если бы он не смог нацарапать название на боку мертвого, неизвестно, сколько бы еще времени их искали и в каком составе смогли освободить. Да, у армии и полиции имелись кое-какие зацепки, и их проверяли, но, как сейчас было уже очевидно, ни одна из них не привела бы в Дос Пуэнтес.
Верно, Эргета был отличным стрелком, но и швейцарец ничуть не хуже. Он уложил врага наповал выстрелом в голову. Жаль, что Эргета мертв и его нельзя заставить дать показания, которые могли бы помочь накрыть остальные части организации. Но его смерть в любом случае означала серьезные трудности для ЕТА – организация обезглавлена, и это – отличная новость.
Но для этой девочки значение имеет только жизнь ее мужа и ребенка. Ребенок в порядке, врачи в этом уверены. А ее муж умирает, и весь мир тут бессилен. Генерал хотел знать, что он может для нее сделать. И хотел услышать от нее полную версию событий – возможно, она знает намного больше Родригеса. Мальчик сказал, что Отто и Рене много говорили между собой на своем языке. То есть она должна знать, что за форс-мажор случился сегодня, куда его два раза водили (один раз, очевидно, чтобы записать видео), что он при этом видел, какие имена назывались в разговорах, что произошло в супермаркете в Эставильо.

- Рене, проснитесь.
Она вздрогнула и открыла глаза – над ней склонилась медсестра. Позади нее стоял кто-то в военной форме.
- Господи! – Рене вскочила в кровати, глядя на военного: - Что с Отто? Ради Бога…
Генерал Фуэнте не мешкал с ответом ни секунды. После того, что она пережила, ее нельзя сразу убивать такой новостью. Он представился и ответил на хорошем английском языке:
- Он жив, мадам Ромингер. Ему оказывают помощь.
- Правда? – голубые глаза этой девочки-женщины засияли, но внезапно затуманились от беспокойства: - Он поправится? Он выживет?
- Врачи делают все, что могут, - сказал генерал. – Но ранение тяжелое. – И он начал рассказывать про военный аэродром, санитарный самолет ВВС Испании и лучшего хирурга. Добавил, что Отто находится в военном госпитале, где врачи специализируются именно на огнестрельных ранениях, и что лучшего шанса спасти его не было бы ни у одного врача в мире.
- Но ведь ранение… в грудь, - прошептала она. – Скажите, сердце не задето?
- Я не врач, сеньора, - кратко ответил генерал. – Он жив, и это уже означает, что шансы у него есть. Оставим врачам и Богу остальное. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Вы готовы рассказать мне про все события, начиная с утра 1 мая?
- Задавайте ваши вопросы, генерал.
Разговор продолжался более часа, и за это время генерал Фуэнте узнал многое из того, о чем ему не было известно до сих пор. В частности, про то, что Эргета требовал два миллиона долларов как плату за их освобождение, но Отто с самого начала понимал, что, если деньги переведут, их обоих сразу же убьют. Рене рассказала без подробностей, которые она просто не знала, что Отто в разговоре со своим тренером смог дать какие-то знаки не платить. И, по мнению Отто, тот понял его. Что произошло сегодня, она точно так же не знала. Они боялись, что кто-то из террористов обнаружит надпись на боку пожилого мужчины, но однозначно, тут дело не в этом – ведь тело подкинули к полицейскому участку. Она сказала с абсолютной уверенностью, что Вергаро собирался убить Отто. При одном упоминании о бородатом она вздрагивала от страха и отвращения. Со злой усмешкой уточнила, что Отто за глаза называл его «гориллой» и «недоделанным Че Геварой», рассказала о вчерашнем эпизоде с попыткой провокации, спросила, от чего именно он умер. Узнав, что от повреждения спинного мозга, процедила: «Это слишком быстро и милосердно. Жаль, что не истек кровью». Про захват Рене рассказала, что смогла – тут стало понятно, что их пасли и захватили вместе с другими не случайно. Муж попытался ее спрятать, но террористы знали, что она там, и искали ее. Двойная цель захвата швейцарцев – как заложников и для вымогательства выкупа – это было что-то новенькое даже для Эргеты.
Среди разговора вошел лейтенант Рохас, вежливо поздоровался с Рене и мрачно сказал по-испански генералу, что есть новости из госпиталя. С машиной генерала связались по рации и передали, что операция закончена. Наступила клиническая смерть из-за остановки сердца, и продолжалась три минуты, но сердце удалось запустить. Отто Ромингер перенес операцию, но состояние крайне тяжелое. До полуночи не доживет. В данный момент он по-прежнему без сознания, и полагают, что в себя он не придет.
Услышав имя мужа, Рене насторожилась:
- Что с Отто? Умоляю, скажите мне?
- Операция закончилась успешно. Он жив.
- Спасибо, - прошептала молодая женщина, откинувшись на подушки. Одно и то же по смыслу сообщение можно передать по-разному. Она ничего не узнала про клиническую смерть и про то, что врачи считают рану смертельной, а положение самого Ромингера – безнадежным.

Над ним проплывали ослепительно яркие лампы на потолке, он видел их сквозь ресницы, пока его везли куда-то.
- Он все еще борется. Держись, мужик.
- Да не трудись, он по-испански не сечет.
- Держись, не сдавайся! Ты настоящий боец, хоть сейчас к нам в спецназ.
- В любом случае он тебя не понимает. Док, он в коме?
- Нет. Он просто без сознания. Ребята, идите к себе.





Чтобы прочитать продолжение, купите книгу

100,00 руб Купить