Оглавление
- АННОТАЦИЯ
- ГЛАВА 1. Новая королева
- ГЛАВА 2. Сожжённое письмо
- ГЛАВА 3. Опальный герцог
- ГЛАВА 4. Незваный гость
- ГЛАВА 5. Возвращение короля
- ГЛАВА 6. Подарки и письма
- ГЛАВА 7. Похититель
- ГЛАВА 8. Стены крепости
- ГЛАВА 9. Библиотека
- ГЛАВА 10. Крепость
- ГЛАВА 11. Поиски
- ГЛАВА 12. Взведённый курок
- ГЛАВА 13. Письма
- ГЛАВА 14. Конец весны
- ГЛАВА 15. Ле Фонт Кросс
- ГЛАВА 16. Заговор
- ГЛАВА 17. Король
- ЭПИЛОГ
АННОТАЦИЯ
Внимание! Произведена замена обложки.
Анна Бомон - с шестнадцати лет живёт при короле, исполняя обязанности его личной игрушки. Её любовник то ласков, то ревнив, то внимателен, то жесток.
Однако однажды на балу на неё обращает внимание герцог Корнульский, незаконнорожденный брат короля. Каким будет столкновение этих двух мужчин? И что принесёт Анне их любовь - радость или боль?
Альтернативная Англия, фентезийно-любовный роман.
ГЛАВА 1. Новая королева
Вслед за часами на императорской башне пушки пробили двенадцать залпов.
Ударили литавры, и зазвучала музыка — плавная и чарующая после громогласного салюта, обозначившего вступление в брак короля Кариона Генриха III, Неспокойного.
Генрих впервые демонстрировал двору свой новый венец с тремя зубьями, украшенный топазами и карбункулами — а вместе с венцом и новую свою супругу Лукрецию, герцогиню Вестфольскую. О том, что за пять лет Генрих в третий раз меняет королеву, знал любой, кто хоть раз бывал при дворе.
Монарх шествовал со своей наречённой по багряной дорожке, ведущей к трону. Молодая Лукреция в белоснежном, похожем на взбитые сливки платье, перечёркнутом на груди пурпурной лентой, чувствовала себя неуютно, несмотря на то, что всю жизнь провела среди роскоши ничуть не меньшей.
Причиной её волнения были не слишком большое количество приглашённых, и ни тяжесть торжественного наряда.
Лукрецию беспокоило излишне пристальное внимание — но не гостей, а только одной из придворных, в будуарах давно признанной членом королевской семьи, пережившей двух королев и, как искренне опасалась Лукреция, способной пережить и третью — её саму.
Её звали Анна, и, хотя титул её был скромен —лишь баронесса небольшой провинции на дальнем севере — платье её было богаче свадебного наряда самой королевы, а бриллианты глаз обжигали холодом зимнего полдня.
Анна не носила парика, демонстрируя пренебрежение к традициям в любом их проявлении, но собственные её волосы оттеняли лицо не менее эффектно, чем любой аллонж. Пурпурный бархат её кринолина смотрелся богаче королевской мантии на плечах Лукреции. Но более всего ранил молодую королеву взгляд супруга, устремлённый на молодую баронессу беззастенчиво и жадно.
Лукреция нарочно избегала смотреть в сторону Анны, не желая показывать, что понимает смысл этой молчаливой перестрелки взглядов, но, кажется, ни короля, ни баронессу не интересовало её мнение.
Уже вступая в брак с Лукрецией, Генрих знал, что Анна останется на своём месте возле престола — и тем более не изменится её место в сердце короля.
Сам этот брак был игрой, не первой попыткой показать Анне, кто правит королевством и двором. Но если Анна и поняла намёк, то не подавала вида — она стояла, прислонившись плечом к мраморной колонне, и смотрела на молодую королеву из-под приспущенных век, всей своей позой демонстрируя презрение и будто бы даже недоумение, непонимание того, как эта женщина оказалась здесь в белоснежном платье с венцом на голове.
В то время как дамы и кавалеры, желавшие показать свою преданность, несли свадебные подарки к королевскому престолу, падали на колени и целовали перстень с огромным топазом, Анна продолжала стоять, не меняя выражения лица. Она глядела на Лукрецию одновременно пристально и небрежно, словно собираясь отвернуться в любой момент.
Лукреция нервно поглядывала на короля.
Король, белея от злости, продолжал смотреть на свою фаворитку. Ежеминутно посещала его мысль о том, что манёвр в очередной раз не удался. Пока Анна стоит в другом конце зала, ничем не выдавая причастности к происходящему, ему, монарху, придётся молча сжимать подлокотник трона, терпеть напряженные взгляды малознакомой женщины, а затем делить с ней постель — пока Анна будет почивать на собственных шёлковых покрывалах, вряд ли думая о своём короле.
Генрих был уверен, что не было за последний год ночи более тяжкой и удушающей, чем эта, когда двор праздновал его очередную свадьбу. Он был уверен, что ночи более удушающей вообще не может быть — до того момента, когда под мраморные своды тронной залы вступил герцог Виктор КорнуольскийКорнуолльский.
Вопреки обыкновению на Викторе был не обычный его чёрный доспех, а белый, как платье невесты, камзол. Но хотя он отступился от своего скверного нрава, чтобы почтить королевское торжество, по насмешливому взгляду его Генрих видел, что и речи не идёт о том, чтобы Виктор был искренне рад.
По слухам, Виктор приходился Генриху младшим братом — и до тех пор, пока у короля не было детей, слухов хватало, чтобы назначить Виктора негласным наследником короля.
До сих пор все супруги короля были словно прокляты — за пятнадцать лет правления Генриха ни одна не понесла от него ребёнка. Генрих винил во всём плохое здоровье наследниц знатнейших домов Кариона, и именно поэтому на сей раз его королевой стала южанка.
Виктор, без сомнения, знал об этом мотиве супружества короля. Был ли он слишком самоуверен или попросту умело притворялся, но лицо герцога Корнуолльского не выражало и грана печали. Он держался как обычно высокомерно и даже не подумал оставить у входа шпагу — будто нарочно демонстрировал королю, на чьей стороне выступит двор в случае войны.
— Ваше величество, — Виктор остановился перед троном и поклонился — без той почтительности, какую хотел бы видеть Генрих, но и не давая повода упрекнуть себя в невежестве, — мои поздравления. Вы снова намереваетесь исполнить семейный долг? От всей души желаю вам удачи в этом деле, безусловно, непростом.
Генрих прищурился и скрипнул зубами.
— Вам следует больше думать о своей семье, герцог.
— Ваше Величество предлагает и мне жениться?
Виктор прекрасно знал, что этого Генрих не только не предложит, но и никогда не позволит.
— Я предлагаю вам позаботиться о благополучии вашей матери, прежде чем раздавать сомнительные комплименты.
— Я польщён тем, что ваше величество так беспокоится о герцогине. Уверяю вас, с её здоровьем всё прекрасно — и будет так же в ближайшие двадцать лет. Ибо стены наших фортов высоки и сложены лучшими мастерами, чего и вам, ваше величество, желаю. И своё пожелание подкрепляю делом, — Виктор снова поклонился и протянул королю свиток, который Генрих принял с такой осторожностью, словно ему предлагали погладить змею.
— Что это? — Генрих пробежался взглядом по бумаге, не слишком скрывая, что и не думает её читать.
— Это письмо об окончании строительства форта Ле-Кур на острове Душ. Того, о котором мечтал ещё ваш отец. Как и мой.
Генрих скрипнул зубами ещё раз. Сам он не разделял надежд отца относительно экспансии на материк. Ему вполне хватало того, что дарила королевству земля Кариона. Однако, именно это зачастую служило поводом для части аристократии упрекать его в инертности и отсутствии сильной воли — так же, впрочем, как другая её половина упрекала герцога Корнуолльского в излишней склонности к риску.
— Благодарю, — сухо сказал он и передал свиток стоявшему рядом слуге.
Виктор ещё раз с усмешкой поклонился и направился к выходу.
Он успел сделать не более двух шагов, когда взгляд его упал на Анну, стоявшую в стороне от других гостей.
Торжественная часть подходила к концу, и многие разбились на кучки, каждая обсуждала свои дела. И только Анна стояла в одиночестве, всё так же глядя на короля из-под полуопущенных век.
Теперь, когда разговор Генриха с его непризнанным братом был завершён, Анна невольно перевела взгляд на гостя, которого ей не доводилось ещё видеть при дворе.
Анна была при короле уже восемь лет, с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Она присутствовала на всех торжествах и личных встречах — Генрих словно опасался оставить её в одиночестве хотя бы на минуту. Но Виктор не бывал на балах, устроенных его величеством. Он устраивал свои, в пику монарху, но на них не присутствовали ни король, ни Анна.
Анна слышала о том, кто называл себя братом короля. О Викторе говорили, что он груб и нелюдим, жесток и алчен.
Анна невольно улыбнулась, когда поймала взгляд Корнуолльского. Нет, этот человек не мог быть так коварен, как о нём говорили. Не более, чем сама Анна.
***
Поздно вечером, сидя в своих апартаментах — пустых и тёмных от подступавшего со всех сторон одиночества, Анна вспоминала этот вечер и все другие вечера, на которых должна была видеть, но никогда не видела Виктора из Корнуолла.
Анна перебирала в голове сплетни и слухи, размышляя, что же из слышанного правда, а что нет.
Генрих был прав, Анна не думала о нём — но не потому, что не чувствовала ничего к своему благодетелю. Анна давным-давно, ещё в тот год, когда Генрих забрал её из семьи, запретила себе думать о ком бы то ни было с любовью.
Простое правило действовало идеально. Оно не позволяло замёрзнуть холодными зимними ночами, когда за окном выстукивал тихую песню дождь, а единственного, кто смел, входить в её комнаты, согревали чужие объятия.
Сначала была Элеонора. Анне даже не пришлось ничего делать — девочка сама сломала себе шею, катаясь на лошади. Она была бесплодна, и Генрих не слишком горевал о её смерти, уже через несколько месяцев утешив себя браком с другой.
Вторую жену короля звали Кэтрин, и с ней дело обстояло сложнее. Какое-то время Анна всерьёз думала о том, что этот брак сложится. Она не знала тогда, радовала ли её эта перспектива или печалила — ведь рождение наследника означало как свободу, так и нищету.
Ответ на этот вопрос Анна нашла неожиданно, когда, застав супругу с любовником, Генрих приказал отрубить ей голову.
В ту ночь он пришёл к Анне с руками, испачканными в крови, и глазами, горящими, как глаза болотного льва. Он был зол и нежен одновременно, и Анна поняла, что хочет сказать король: с ней будет так же. Если она разочарует.
С тех пор Анна поняла, что мало быть той, кто понравился королю. Ей придётся оставаться той, кто пленил сердце Генриха, что бы она ни выбрала — золотую клетку или свободу без титула и денег. Потому что иначе она просто умрёт.
Сделав это открытие, Анна сделала и ещё одно — она не боялась смерти. Ей было всё равно. Куда больше она боялась проиграть королю, подчиниться ему и быть убитой по его воле, — и она играла, как умела, все последующие два года.
До тех пор, пока Генрих вновь не поставил вопрос о браке. Поставил неловко, будто был не королём, а лакеем, и Анна ответила ему, что тот может делать всё, что пожелает.
Генрих не преминул воспользоваться этим дозволением и приволок во дворец новую жену. Но Анна знала, что её ответ лишь распалил короля. Генрих не терпел рядом тех, кто не принадлежал ему телом и душой, и до тех пор, пока хотя бы кусочек Анны принадлежал ей самой, у неё был шанс выиграть в этой войне.
Анна знала, что грань, по которой она ходит, предельно тонка — потому что если она пожелает удержать недоступным королю слишком многое, то рискует отправиться вслед за Кэтрин. А если удержит слишком мало — разделит судьбу Элеоноры. Но она была уверена, что удержится на этой тонкой, как лезвие шпаги, дороге.
Она была уверена до тех пор, пока там, в тронном зале, не почувствовала на себе взгляда Виктора. Взгляда, который согревал её до сих пор, хотя в нём не было ни грамма тепла.
Анна поднесла к губам кубок с подогретым вином и улыбнулась. Новые фигуры сулили новое удовольствие от игры.
***
Виктор стоял у окна, глядя на дождь, стучавший по глади пруда. По другую сторону от флигеля, выделенного ему королём, расположился каменный грот, но встреча, назначенная в гроте в два по полуночи, сорвалась.
— Мне кажется, нам нечего тут делать, — сказал Виктор, не оборачиваясь.
— Всё ещё может пройти успешно, милорд, — услышал он голос из-за спины.
— Всё кончено, Мишель. Ещё не рассветёт, как мы услышим его крики. Остаётся только радоваться, что он не знает наших имён.
Тот, кого звали Мишель, шагнул к окну, и тусклый свет луны озарил молодое лицо, принадлежавшее человеку, которого Виктор привык представлять, как своего пажа. Мало кто знал, что Мишель, всегда носивший простые камзолы и неразлучно следовавший за Виктором по пятам, вовсе не воспитанник Виктора — а его воспитанница. Девушка, которую он подобрал и спас много лет назад. Несмотря на молодость, Мишель обладала цепким взглядом того, кто успел повидать смерть.
— Тем более наш отъезд будет выглядеть неудобно.
Виктор помолчал и кивнул. Он всё ещё не смотрел на спутницу, предпочитая вглядываться в украшенный гирляндами парк, где он вырос, и где теперь бывал так редко.
— Нужен новый план, — сказал Виктор и ненадолго замолк. — Если нельзя убить — нужно опорочить, — Виктор вздохнул. — Хотелось бы понять, успел ли наш друг хотя бы подмешать Лукреции зелье…
— Узнаем, милорд, — сказала Мишель спокойно. — Я пошлю людей на кухню.
Виктор кивнул.
— Вы считаете, достаточно тех же мер… Что мы предприняли в прошлый раз?
Виктор посмотрел на воспитанницу через плечо.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду… Лукреция ведь безобидная девушка, милорд. Угроза исходит от её супруга. А женщина на троне — это абсурд… ей придётся выйти замуж. За того, кто имеет право наследовать престол.
Виктор усмехнулся.
— Не новая мысль. Если король умрёт, слишком легко будет догадаться, кто виновен.
— А если кто-то другой захочет убить короля?
— Что ты имеешь в виду?
Мишель отошла к столу, и Виктор последовал за ней.
Она открыла ключом ящик стола и, достав оттуда плотный бархатный мешочек, вытряхнула на стол его содержимое — шкатулку из красного дерева с арабской вязью по краю. Достав ещё один ключ, отперла замок и протянула Виктору сложенный вчетверо листок бумаги.
Виктор осторожно развернул письмо и прочитал. Усмехнулся и вернул его Мишель.
— Отличная подделка.
Мишель внимательно посмотрела на него.
— Это не подделка, милорд. Письмо настоящее.
— Не слишком верится, что мой горе-братец способен на подобное, но… Не важно. Думаю, есть люди, которые не захотели бы прочесть это письмо — правда в нём или ложь. Осталось устроить так, чтобы письмо попало в нужные руки.
— Анна, милорд. Любовница короля.
Виктор хмыкнул и, отложив письмо, вернулся к окну.
— Анна Бомон… Думаешь, она настолько ненавидит короля?
— Думаю, вы сумеете её уговорить.
ГЛАВА 2. Сожжённое письмо
Анна сидела в парке, глядя на берег пруда, и потягивала чай из нового сервиза, привезённого накануне из далёкой восточной империи и подаренного ей королём. Подаренного, чтобы загладить вину, как понимала это Анна. Потому как монарх уезжал с новой супругой на южное побережье, чтобы в сравнительном тепле любоваться красотами природы — и размножаться. Будто бы Генрих в самом деле верил, что может обзавестись наследником.
Анна не ревновала. Ну, разве что, чуть-чуть. В отличие от монарха она не могла позволить себе ни женщин, ни мужчин — вообще ничего, что заставило бы Генриха усомниться в его исключительности. Она выучила этот урок хорошо после того, как Генрих обвинил в колдовстве несчастного цветочника, которому вздумалось подарить Анне тюльпан.
Теперь, по крайней мере, Анна точно знала, как избавиться от нежелательного человека: достаточно оказать ему совсем небольшое внимание — и тот обречён.
Анна не знала, радует ли её такая власть. Она видела, как загораются глаза короля, когда тот смотрит на неё. Генрих становился безумным, и поначалу это безумие пугало — но затем Анна привыкла, стала видеть в нём своеобразный комплимент.
Она знала простые правила, позволявшие управлять королём, и не нарушала их без надобности, потому была полностью уверена в том, что судьба её сложится просто прекрасно. До тех пор, пока во дворце не заговорили о Лукреции.
Но ни Лукреция, ни король не занимали её мысли в послеполуденный час, когда она сидела в одиночестве на берегу пруда.
Так же, как и неделю назад, Анна думала о брате короля, которого видела единственный раз в жизни, но запомнила так отчётливо, словно тот выражал ей почтение каждое утро.
Анна догадывалась, что это внезапное и бесперспективное любопытство не доведёт до добра, но была уверена, что расплачиваться придётся Виктору, а никак ни ей.
И потому, когда из тени шпалерника появилась бесформенная фигура в плаще с гербом герцогства Корнуолльского, Анна не чувствовала беспокойства — только смутное удовлетворение от того, что её мысли обретают плоть.
— Ваша милость, — появившийся юноша глубоко поклонился.
Анна внимательно рассматривала его, и не думая отвечать на приветствие.
У Мишель — а это была она — были рыжие волосы, достигавшие плеч, которые никому не позволили бы догадаться о её знатном происхождении. Как и Анна, она не носила парика, и так же, как Анна, обладала бледно-голубыми, свойственными коренным жителям Кариона глазами. Она была так же невысока ростом, но держалась гордо, и чем больше Анна находила в ней сходства с собой, тем большую неприязнь испытывала к незнакомке.
— Я не принимаю после трёх, — сказала баронесса сухо. Это было правдой. Анну часто тревожили с вопросами, которые следовало задать самому королю, но которые Генрих вряд ли стал бы выслушивать от чужих людей. Анна считала разумным уделять часть дня общению с этими людьми, не испытывавшими ни грана симпатии к ней лично, но изо всех сил старавшимися изобразить его на своих алчных лицах. И всё же после трёх она не принимала, потому как общение с несимпатичными ей людьми после обеда плохо сказывалось на её пищеварении.
— Как жаль, миледи… Мой герцог рассчитывал, что вы сделаете для него исключение.
— Герцог Корнуолльский? — Анна прищурилась. — Вот уж не думала, что у него могут быть ко мне дела. Не так давно мне показалось, что он предпочитает решать свои проблемы лично с монархом.
— Мой герцог предпочитает решать свои проблемы без участия монарха. А вот с вами он бы их с радостью обсудил.
Анна поднесла к губам чашку, с удовольствием наблюдая, как гость дёргается и с опаской поглядывает на аллею, откуда, как обе они понимали, за Анной наблюдали люди короля.
— Что же это могут быть за проблемы, ради которых ваш герцог позволил себе рискнуть своим и моим здоровьем?
Мишель рывком вытащила из-за пояса письмо в конверте, запечатанном незнакомой печатью. Рассмотрев и запомнив красовавшийся на ней знак — орла, с открытым в крике клювом — Анна сломала печать и пробежалась глазами по письму. Виктор, герцог Корнуолльский, приглашал Анну на торжество в честь окончания зимы.
Анна подняла брови и посмотрела на Мишель.
— Вы в своём уме?
— Ваши предположения оскорбительны, — Мишель, впрочем, ничуть не оскорбилась и даже усмехнулась в ответ.
— Как по вашим представлениям я отлучусь из дворца на три дня? Если ваш герцог хочет со мной поговорить, пусть соизволит явиться сам.
— Мой герцог полагает, что куда безопаснее для вас обоих встретиться в его резиденции. Уверен, вы и сами это понимаете.
Анна фыркнула.
— Вы говорите и ведёте себя так, будто это у меня есть проблемы, требующие участия в моей жизни Виктора. Но пока что всё наоборот. И если он хочет со мной увидеться, ему придётся прийти самому — и тогда, когда я буду готова его принять.
— Баронесса, вы не совсем понимаете, о ком идёт речь. Мой герцог встречается с теми, с кем пожелает, и тогда, когда пожелает он.
— Я за него рада. Пусть продолжает с ними встречаться. А мой распорядок подобных встреч не предусматривает. Шей, будь добра, убери, — кликнула она служанку, уже вставая, и миловидная девушка в зелёном платье принялась собирать посуду на большой серебряный поднос.
— Баронесса, вы ведёте себя опрометчиво, — сообщила Мишель, но Анне вдруг стало весело при виде её полного злости взгляда.
— Вы последний, кто будет оценивать моё поведение, — сообщила она и, одёрнув манжеты, двинулась в сторону дворца.
***
Прошло не более часа, как Анна пожалела о сказанном. Перед внутренним взором её снова стояло лицо Виктора — высокие бледные скулы, орлиный нос, волны чёрных волос ниспадавшие ниже плеч и глаза — такие же чёрные, как у короля, но куда более живые.
Тщетно мерила она шагами свой кабинет, понимая, что упустила возможность увидеть Виктора ещё раз. Возможность, которая, быть может, больше уже не представится.
Едва солнце опустилось за горизонт, в покои Анны постучали, и на пороге показался Оливер — её секретарь. Это был мужчина слегка за шестьдесят, в котором король был уверен, как в себе самом, но которого, тем не менее, Анна знала куда дольше монарха. Оливер был учителем Анны с тех пор, как той исполнилось три года, и родители решили, что девочка может сидеть на лошади. Он был с Анной, когда Генрих забирал её из отцовской усадьбы, и как же была удивлена Анна спустя всего лишь полгода своей жизни во дворце, когда получила согласие на присутствие при ней старика Оливера.
Анна не любила вспоминать тот год. Её тогда не радовали ни богатое убранство комнат, ни почтительность и обилие слуг. Она не хотела уезжать из отцовского дома и не могла понять, как вышло так, что родители отдали её королю. Анна поняла своё положение при короле почти сразу. Тогда она ещё не пробовала любви с мужчиной, а Генрих не был ни чуток, ни заботлив. Анне казалось, что король мстит ей за что-то, — но за что, она понять не могла. И тогда, в первую ночь — и во все последующие ночи того года она не могла дождаться, когда монарх оставит её в одиночестве на скомканной постели, чтобы Анна свернулась калачиком и плакала до самого утра.
Анна не водила дружбы ни с придворными, ни со слугами. Первые презирали её, вторых презирала она. Генрих окружил её женщинами, которые обучали её этикету и женским хитростям, но девочка сгорала от стыда, выслушивая их уроки, и с трудом понимала, почему должна им следовать.
Все преимущества своего положения она поняла много позже. Даже теперь, спустя восемь лет, придворные её презирали — но теперь ещё и боялись. Она перестала искать их любви, как искала её в самом начале — Анна поняла, здесь никто не способен любить. И, чтобы выжить, ей следовало научиться быть такой, как они. Теперь, вспоминая детство, Анна понимала, что и тогда не знала, что такое любовь — ведь разве можно назвать любовью то чувство, которое испытывают родители, отдавая дочь в руки чужого мужчины? У неё не было ни братьев, ни сестёр кроме одной, родившейся двумя годами раньше неё и умершей в младенчестве, так что и сестринской любви она не знала. Только одиночество было её спутником с самого рождения и до тех пор, когда Генрих привёл в дом третью супругу и покинул молодую любовницу, чтобы заняться продолжением рода. Но если в ком-то Анна и могла заподозрить пусть не любовь, но хотя бы преданность — это был Оливер, нашедший её так далеко от родительского дома и помогший не заблудиться в океане злословия и лжи.
— Есть новости? — спросила Анна, наблюдая, как Оливер пересекает порог и сгибается в поклоне.
— Почти никаких, ваша милость, — старик с трудом разогнулся и, пройдя через всю комнату, опустил на стол перед Анной стопку донесений.
В отличие от письма, поданного Мишель, эти Анна прочитала внимательно, вдумываясь в каждую строчку.
— Твои люди в Уэльсе… Почему нет писем от них?
Оливер задумчиво причмокнул губами.
— Я думал об этом. Хармон молчит уже три дня. Но бить тревогу слишком рано. Вы думаете, его могли обнаружить?
— Я думаю, он мог что-то найти… — Анна отложила бумаги на стол. — Если бы я сама могла поехать в Уэльс…
— Нет смысла мечтать о невозможном, Анна.
Оливер посмотрел на девушку тем взглядом, которым старики обычно смотрят на молодёжь. Анна поморщилась, но ничего не сказала.
— Постарайся выяснить, что с ним случилось. Впрочем, ты сам всё знаешь.
Оливер кивнул.
— Это всё? — закончила Анна.
Оливер не двинулся с места, и Анна поняла, что тот колеблется. Она уже собиралась поторопить секретаря, когда тот, наконец, заговорил.
— Баронесса, это только слухи… Но поговаривают, Фергюс Бри, граф Йоркширский, знал вашу мать много лет назад.
— Знал? — Анна подняла брови. — Знакомства недостаточно, чтобы обвинять человека в заговоре.
— Всё верно, миледи. Их знакомство было недолгим, я сам это помню. Злые языки приписывают им близкие отношения, но я говорю вам абсолютно точно — это невозможно. Однако Фергюс действительно останавливался в доме ваших родителей незадолго до смерти вашей сестры.
— Фергюс Бри, — Анна встала из-за стола и прошлась по комнате, — боюсь, граф не из тех, кто появляется при дворе.
— Всё верно, миледи. Граф Йоркширский предпочитает общество герцога Корнуолльского.
Анна резко развернулась и посмотрела на секретаря в упор.
— Почему ты не говорил мне о нём раньше?
Оливер медлил.
— Мне всегда казалось, миледи, что ваше знакомство с герцогом Корнуолльским может иметь печальные последствия.
— А теперь?
— А теперь оно произошло. И мне остаётся только свести эти последствия к минимуму.
***
Оливер ушёл, а Анна долго ещё сидела, размышляя обо всём случившемся — о приглашении герцога и о последних словах, сказанных Оливером. Она отлично понимала, что старик, скорее всего, не желает ей зла, но то, что Оливер мог что-либо утаить , ставило доверие к нему под удар.
Анна не глядя повернула ключ и достала из верхнего ящика стола испачканный кровью листок с обгоревшим краем. Письмо было адресовано не ей. Анна нашла его обрывок случайно, в камине в спальне короля. От письма осталось не больше половины, и текст разобрать Анне не удавалось, как она ни старалась. Всё, что она могла рассмотреть, была подпись: Жанетт Бомон.
Анна знала всех своих родственников вплоть до восьмого колена, всех Бомонов, которые были живы и всех, кто умер в последние тридцать лет — и среди них была только одна Жанетт Бомон, её сестра.
С тех пор, как Анна увидела подпись, письмо не давало ей покоя. Она думала о том, что где-то там, на холмах и лесах Кариона может скрываться последний близкий ей человек — Жанетт. Такая же одинокая, лишённая семьи, крова и любви. И хотя надежда была так мала, а шанс, что неведомая Жанетт Бомон — самозванка, так велик, — тайна, заставившая короля сжечь письмо, подписанное столь знакомым именем, заставляла теперь Анну рассылать шпионов во все концы королевства в поисках хотя бы тени той, кто отправила письмо.
В очередной раз Анна попыталась расшифровать обрывки строк, почерневших от пламени. Она могла заниматься этим часами, за каждым фрагментом стёршегося слова угадывая или выдумывая судьбу Жанетт, которая, быть может, вовсе и не была одинока, а, напротив, была счастлива — так, как не могла быть счастлива её сестра. И всё же в эту ночь Анне не довелось разобрать ничего, потому что едва она взялась за своё бессмысленное занятие, как услышала за окном короткий стук.
Анна замерла, не уверенная в собственном слухе, но стук повторился.
Анна торопливо спрятала письмо и повернулась к окну. Разглядеть что-либо в темноте ночного парка было невозможно, и она, поколебавшись, подошла к проёму и распахнула раму.
Анна опешила на мгновение, увидев прямо перед собой чёрные глаза, горячие, как огонь в камине.
— Вы заставили меня проделать долгий путь, баронесса, — произнёс Виктор, пожирая её этими чёрными глазами. — Надеюсь, я об этом не пожалею.
ГЛАВА 3. Опальный герцог
Виктор покинул дворец наутро после венчания.
Шёл дождь. Туман застилал побережье, проносившееся за окном нелюбимой кареты — Виктор нечасто пользовался закрытым экипажем, предпочитая ездить верхом.
Мишель сидела на козлах вместе с кучером, и Виктор получил возможность несколько часов провести в одиночестве и размышлениях.
Мишель была права, пришло время переходить к действию, и благосклонность юной леди Бомон была кратчайшей дорогой в покои монарха.
Мишель, как и многие другие, ждала, что Виктор возьмёт Карион в свои руки и сожмёт его в железном кулаке.
Дом герцога Корнуолльского принимал всех, кого не устраивал двор. Всех отлучённых, всех, кого король намеренно или случайно оскорбил, всех, кто хотел что-то изменить в жизни Кариона.
В этом, пожалуй, и состояла одна из проблем — Виктор отлично представлял, что станет с этой разношёрстной сворой отщепенцев, каждый из которых уверен в собственной правоте не меньше Генриха, когда солнце изменит свой ход, и Виктор наденет королевский венец. Они перегрызутся — и не исключено, что заодно загрызут и его.
Виктор с детства слышал о том, что он, быть может, по крови наследник Генриха II. Ему нравились эти байки, тем более что они имели под собой некоторые основания — отец нынешнего монарха всегда оказывал особое внимание и его матери, и ему самому. Вплоть до самой смерти прежнего короля им были предоставлены лучшие апартаменты в имении короля — те, в которых теперь жила Анна Бомон.
Но старый король умер, а нынешний Генрих не меньше Виктора слышал баек о том, что у прежнего монарха есть ещё один сын. Виктор плохо знал Генриха в молодости, потому как тот редко бывал в доме отца — в отличие от него самого. Генриха обучали в университетах на материке, и стоило ему закончить одно обучение, как начиналось другое. Все, включая Виктора, отлично видели, что король попросту отсылает подальше нелюбимого старшего сына.
Зато стоило Генриху II почить, как всё перевернулось. Новый король взошел на престол, напрочь забыв об обучении и монастырях. Все, кто до сих пор радовался его отсутствию, в лучшем случае отправились в изгнание, в худшем — лишились головы.
Виктору повезло. Он был отправлен служить в приграничный гарнизон. Будто бы специально для него Генрих развязал на материке первую и единственную свою войну — войну с Ганолой, к которой королевство было не готово. Корабли горели, словно спичечные коробки. Атаковать с моря укрепления оказалось практически невозможно. И по всем правилам стратегии и тактики Виктор должен был пойти на дно тихо и бесшумно вместе с сотнями соратников, — но случилось иначе, и из двухсот судов, посланных на смерть молодым королём, «Артемида», несшая на себе гвардейский полк Виктора, оказалась едва ли не единственной, достигшей берега. Командир полка погиб ещё в море, и Виктор, взяв на себя командование, во главе двух десятков гвардейцев захватил злополучный форт, прекратив сражение. Виктор на всю жизнь запомнил его название — Форт Лувуа.
Форт был взят, битва выиграна, но проиграна война — и едва послы Ганолы прибыли в Карион, форт снова оказался сдан, а участники сражения выданы противнику как военные преступники.
И в этот раз Виктору повезло — если это можно назвать везением. Король Ганолы говорил с ним лично, но приказа казнить не отдал — напротив, он предлагал Виктору сменить сюзерена, а получив отказ, отпустил его домой.
Ещё в море Виктор с нетерпением ждал возможности посмотреть брату в глаза, но по возвращении его ожидал новый сюрприз — его отлучили от двора. Впрочем, Виктор не только сохранил титул, но и получил новое звание — капитана Морских Львов.
Виктор скрежетал зубами, но поделать ничего не мог. Впервые в жизни он увидел собственное герцогство — расположенное на самом севере Кариона. Всё здесь было пусто и заброшено, ведь мать Виктора, герцогиня Корнуолльская, не интересовалась судьбой владений, а муж её умер, когда герцогине было немногим больше двадцати.
Усадьбу, укрепления — всё пришлось отстраивать заново. Но Виктор по-прежнему мог лишь скрежетать зубами, пока однажды зимой в дом к нему не явился путник в зелёном плаще, подбитом соболем — Фергюс Йоркширский.
Фергюс стал первым из тех, кто предпочёл общество опального герцога напыщенному и бестолковому досугу при дворе короля. За ним потянулись и другие — один за другим. И Виктор не заметил, как возобновились разговоры о том, что он имеет большее право на престол, чем Генрих.
Виктор не принимал эти разговоры всерьёз. Правда, они заставили его задуматься, — отчего Генрих не казнил его в тот же год, когда надел корону? Разве заметил бы кто-то ещё одну жертву среди множества соратников умершего короля, отправившихся на тот свет? И ответ подсказала ему Мишель — совсем юная тогда ещё девушка, прибывшая в его дом вместе с Фергюсом Бри.
Мишель было тогда вряд ли больше пятнадцати, хотя настоящего её возраста Виктор никогда не знал. По рассказам Фергюса, девушка происходила из какого-то не слишком знатного рода, к тому же обедневшего по вине короля, и родители её были готовы на что угодно, лишь бы единственная дочь нашла лучшую судьбу, чем прозябание в старом отцовском доме среди овец и коров.
И хотя история Мишель не привлекала к себе внимания, сама девушка понравилась Виктору ещё до того, как стала взрослой.
Мишель росла у Виктора на глазах, и чем старше она становилась, тем больше герцогу нравилось проводить время с ней — энергичной, как мальчишка, но таившей в голубых глазах тень той же грусти, что терзала и самого Виктора.
Мишель была забыта всеми, так же, как и Виктор, была отправлена прочь из дома, где выросла. У неё не было семьи, и она никогда не говорила о родителях, что бросили её, но с годами тоска на дне глаз Мишель росла, превращаясь во что-то новое, колючее и требовательное.
И чем острее становился её взгляд, тем больше Виктор любил воспитанницу. А Мишель со временем стала ему воспитанницей, а затем могла бы стать и названной дочерью. Однако, детей — ни родных, ни приёмных, герцог Корнуолльский иметь не мог — такова была воля короля. И, посовещавшись с матерью, он решил назвать Мишель племянницей.
Уже много позже Виктор понял, как удачно сложилась судьба, потому как Мишель не могла быть ему дочерью не только из-за Генриха. Никогда она не относилась к Виктору как к отцу. Виктор понял это однажды, когда зимняя ночь в форте Корнуэл оказалась особенно холодна, и Мишель появилась в его спальне с предложением согреть постель. А поняв и позволив, Виктор ни разу не пожалел и ни разу не проговорился никому, даже матери, о том, какой жаркой бывает их постель самыми снежными ночами.
Мишель сопровождала Виктора всегда на правах помощника, оруженосца, пажа — они не искали этому названия, но всегда легко находили его для других. И Мишель, которая с другими всегда была не по-женски жёсткой и властной, будто происходила не из маленькой дворянской семьи, а из королевского рода, с Виктором неизменно становилась покорной и мягкой.
Виктор ощущал её как клинок в руке, как перчатку, надетую на пальцы. Мишель никогда не подводила, но и сама она всё больше врастала в сердце герцога, превращаясь не просто в часть его тела, но и в часть его разума.
Виктору было плевать, кто и чего хотел от него, кто и чего ждал. Поняв, что залог его собственной безопасности в отсутствии наследников у короля, он обеспечил себе эту безопасность, подкупив поваров и исключив всякую возможность появления детей и у Генриха. Зелья добавлялись в еду всем королевам — как прошлым, так и нынешней. И хотя Виктор ещё ощущал некоторое беспокойство в связи с исчезновением шпиона, который должен был проследить за бесплодностью первой брачной ночи короля, он легко смирился с этим фактом.
Виктору было плевать на всех — но только на Мишель он наплевать не мог. Девушка верила в него и ждала, что Виктор будет не просто отсиживаться на краю Кариона, пить вино с такими же неудачниками и хвастаться своим родством, Мишель в самом деле верила, что он собирается стать королём. И то, что был на свете кто-то, кто верил в Виктора искренне и беззаветно, подталкивало его к решению, которого он принимать не хотел.
Мишель была права, пришло время избавиться от короля. Избавиться руками Анны. Виктор не испытывал жалости к брату, сломавшему его жизнь. Не боялся он и его гнева, если дело раскроется раньше, чем следует. Но думая о том, как заставить Анну сделать грязную работу за них с Мишель, Виктор невольно вспоминал её взгляд во время венчания. Анна ненавидела — Виктор не знал, кого именно. Короля или собственную жизнь. Но именно эта ненависть в серых, как туман над побережьем, глазах не давала Виктору покоя, заставляя вспоминать лицо девушки снова и снова.
И Мишель была права. Нужно было продолжить знакомство. Только Виктор не был уверен, хочет ли он этого для того, чтобы убить короля, или для того, чтобы в самом деле узнать, что скрывается за этой серой дымкой глаз.
Почти месяц выгадал Виктор на принятие решения — месяц шли приготовления к последнему зимнему торжеству, а поняв к середине февраля, что так ничего и не определился, он решил пригласить Анну в любом случае.
Виктор не сомневался в ответе, а когда Мишель вернулась с пустыми руками, понял, что хочет увидеть Анну ещё больше. Подогреваемое собственными раздумьями о баронессе любопытство разгоралось всё сильней.
— Идти к ней было бы опрометчиво, — заметила Мишель, наблюдая, как Виктор ходит по комнате из угла в угол. — Король в отъезде, но он пристально следит за своей фавориткой.
— Замените охрану нашими людьми, — бросил Виктор, останавливаясь у окна и глядя в него, выходившее на южную сторону, туда, где в десятке часов пути располагался королевский дворец.
— Милорд… — Мишель подняла брови, — ради одной только встречи?
Виктор повернулся к ней, и Мишель невольно сосредоточилась на его бровях, почти соединившихся на переносице.
— Я отдал приказ.
Удивление Мишель усилилось. Они с Виктором редко расходились во мнениях. Она шагнула к герцогу и приникла к его плечу, так что Виктор ощутил биение сердца девушки у своей груди.
— Милорд, позвольте мне решить дело своими методами.
Виктор придержал воспитанницу, не давая отстраниться. Опустил лицо и, спрятав нос в её волосы, вдохнул аромат благовоний — слишком дорогих для простого пажа.
— Делай, что хочешь, — прошептал он и, коснувшись носом мочки уха своей помощницы, тут же поймал его зубами.
Мишель тихонько застонала и, обхватив его за поясницу, откинулась назад, доверчиво открывая горло и шею.
Виктор рванул ленту, скреплявшую её волосы, и пряди цвета червонного золота рассыпались по плечам девушки.
Мишель тяжело дышала и прижималась плотнее. Она и сама начинала тонуть в собственной игре, как это было всегда. Мишель и не заметила, как руки Виктора пробрались ей под камзол, сминая и подчиняя.
Виктор толкнул её в сторону, заставляя опереться ладонями о стол. Приник сзади к спине и снова зарылся лицом в её волосы. Добрался до шеи и чуть заметно оттянул зубами нежную кожу.
Мишель застонала и подалась назад, старательно подаваясь навстречу грубым ласкам герцога.
Виктор рванул вниз штаны любовницы и прошёлся ладонями по открывшимся округлым ягодицам, вырывая новый стон.
Скользнул влажными пальцами между ног и, нащупав вход, проверил, готова ли Мишель к продолжению. Мишель старательно раскрывалась для него, и, не затягивая прелюдию, Виктор наклонил её ещё ниже над столом и вошёл резко и целиком. Одной рукой он придерживал девушку за талию, а другой прикрыл ей рот, чтобы поймать пальцами срывавшиеся с губ вскрики.
— Тшш… — Виктор уткнулся в ухо любовнице и прошёлся губами по краю раковины, успокаивая и согревая собственным дыханием.
Мишель дрожала в его руках как раненая птица, но лишь плотнее прижималась бёдрами к его бёдрам. Она задвигалась первой, заставляя Виктора проникать глубже, и Виктор ответил такими же яростными и болезненными толчками.
Насытившись, герцог развернул Мишель лицом к себе и напоследок смял её губы коротким и жадным поцелуем.
— Когда ты сможешь устроить встречу? — Виктор отстранился и, не обращая больше внимания на Мишель, всё ещё не пришедшую в себя до конца, принялся приводить в порядок одежду.
— Сегодня, — выдохнула Мишель и закрыла глаза.
Виктор уже снова стоял у окна, глядя на тонущий в тумане горизонт.
— Я приду.
«Впервые в жизни Виктор Корнуольский будет ждать под окном как… влюблённый?»
Он бы усмехнулся собственным мыслям, но отчего-то было совсем не смешно.
ГЛАВА 4. Незваный гость
— Вы так и заставите меня стоять на улице?
Анна бросила взгляд на кабинет у себя за спиной и снова посмотрела на Виктора, стоявшего под окном.
— Вам виднее. Не знаю, чего вы рассчитывали добиться своим внезапным визитом.
— По словам Мишель, вы меня пригласили. Надеюсь, вы подумали о том, что встречаться в саду небезопасно.
Анна подняла бровь.
— Об этом следовало подумать вам, раз уж вы так хотели этой встречи.
Виктор фыркнул и, сложив руки на груди, прислонился к наличнику, внимательно рассматривая стоявшую перед ним девушку. Ему удалось застать Анну врасплох, и Виктор мысленно поздравил себя с удачным началом.
Он улыбнулся — одним только краешком рта, оставляя Анне возможность гадать об истинном смысле этой улыбки.
— Что ж, я не против поговорить прямо здесь. Луна, запах ваших духов… Если бы не этот чёртов промозглый ветер, я бы сказал, что здесь вполне романтично.
Анна выглянула из окна и всмотрелась в темноту аллеи, проверяя, на месте ли соглядатаи короля.
Это движение стало её ошибкой — Виктор перехватил её одной рукой за локоть, а другой за плечо и, протащив через низкий подоконник, выудил в сад. Анна лишь приглушённо вскрикнула и тут же зажала себе рот рукой.
— Что вы делаете? — прошипела она, внезапно поняв, что оказалась не только лишена защиты стен, но и плотно прижата к телу ночного гостя. Виктор пах прелой листвой, как пахнет человек, проделавший долгий путь. А ещё дубленой кожей и оружейной смазкой. Но сквозь эти грубые запахи, присущие любому путнику, пробивался тонкий запах фиалок и диких трав.
Анна замешкалась на секунду, вдыхая эту смесь ароматов, а затем, вспомнив, где находится, дёрнулась из рук герцога и отступила на шаг назад, в тень.
— Вас могут казнить только за то, что вы сделали секунду назад.
Виктор снова скрестил руки на груди и бессовестно усмехнулся.
— Само собой. Не казнили ни за предательство, ни за преданность старому королю… но казнят за то, что я забрался ночью в спальню к юной баронессе Бомон.
— Это кабинет!
— В самом деле? — Виктор заглянул в окно, одновременно сделав полшага вперёд. — В моё время была спальня. Вы знаете, что я жил в этих комнатах?
Анна невольно наклонилась, зеркально отражая движение Виктора и пытаясь представить на месте своего дубового стола и бесконечных книжных полок спальню этого мужчины, пахнущего надвигающейся грозой — и тут же оказалась схвачена и прижата вплотную к горячему телу.
Виктор наклонил голову так, что его дыхание коснулось уха девушки.
— А знаете, Анна, — прошептал он, — это была бы неплохая смерть. По крайней мере, я знал бы, за что умираю.
— За собственную глупость? — прошипела Анна. Против воли она ощущала, как близость герцога дурманит её. Никогда ещё Анна не чувствовала ничего подобного. Руки прислуги касались её в ванной и во время одевания, руки короля — в постели. Тело отзывалось на эти прикосновения так же, как отзывалось на прикосновения её собственных рук. Но от крепкой хватки Виктора глаза заволакивал туман, и мысли путались, а отвечать связно становилось неожиданно трудно. Ей пришлось задержать дыхание, а затем сделать два глубоких вдоха, успокаивая сердцебиение. Она расслабилась, поддаваясь хватке Виктора, а когда руки герцога отпустили её плечи и скользнули по спине, оглаживая поясницу, заставила себя не обращать внимания на то, как разгорается жар внизу живота, и резко рванулась назад.
— Ваши шутки неуместны, — сказала она твёрдо, так же скрещивая руки на груди, как недавно делал это Виктор. — Я не привыкла к такому грубому обращению. И не собираюсь позволять вам подобные нарушения этикета.
— Король обращается с вами иначе?
Виктор понял свою ошибку сразу же — по злому блеску, промелькнувшему в глазах, отражающих свет луны.
— Вы не король, — отрезала Анна, не меняя позы, но всё же осторожно отступила на шаг назад.
— Я могу им стать.
Анна негромко рассмеялась.
— Да вы в самом деле решили покончить с собой, раз говорите подобное здесь, под окнами дворца.
— Ведь вы не пускаете меня внутрь. Что мне остаётся?
— Да, не пускаю. И каждое ваше слово убеждает меня в том, что не зря.
— Вам не нравятся только слова?
Виктор шагнул вперёд, а Анна осталась стоять на месте, пленённая тем самым обжигающим взглядом, о котором думала все прошедшие дни. Взгляд Виктора поймал её не хуже ловушки, не позволяя ни отвернуться, ни отступить.
— И так ли уж не нравятся?
Виктор неумолимо приближался, и Анна вдруг поняла, что заранее ощущает жар его тела. Она открыла было рот, чтобы ответить, но не успела — в тени мелькнул знакомый фиолетовый камзол, нить, связавшая их, оборвалась, и Анна резко выдохнула, отступая назад. Она чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег — воздух был холодным, обжигал лёгкие и так не походил на тепло, исходившее от Виктора.
— Идут, — выдохнула Мишель, выныривая на свет.
— Я же говорил… — Виктор резко замолк и только метнул в сторону сообщницы многозначительный взгляд. — Что ж, как вы и хотели, — он повернулся к Анне. — Сейчас меня убьют. Вы ведь этого добивались?
Анна бросила взгляд в сторону аллеи, откуда доносились хриплые голоса гвардейцев. Прошипела себе под нос совсем не дамское ругательство и, рванув Виктора на себя, вместе с ним рухнула в дверной проём, открывшийся у неё за спиной.
— Тихо, — приказала она и, затолкав Виктора глубже в темноту потайной комнаты, сама вернулась в парк.
— Ваша милость, всё в порядке? — гвардейцы были уже совсем рядом, а Мишель снова исчезла.
— Да, — Анна окинула их высокомерным взглядом. — Я потеряла письмо. Но вас это тревожить не должно.
Гвардейцы поколебались, переглянулись, поклонились и прошли дальше.
Анна бросила взгляд на тайный ход, пытаясь понять, хочет ли она оказаться там вместе с Виктором. Позвать охрану было ещё не поздно, и она почти не сомневалась, что в случае чего поверят именно ей, но… она всё-таки хотела снова ощутить это странное чувство, от которого ныло в груди. И Анна нырнула в темноту.
Анна сразу поняла, что Виктор не врал — в апартаментах леди Бомон герцог чувствовал себя как дома. Не дожидаясь хозяйки, нажал рычаг, открывающий проход в кабинет, и, когда девушка нагнала его, уже сидел в кресле перед камином с бокалом вина в руках.
— Вы больше здесь не живёте, — сообщила Анна, отбирая у него бокал и убирая на каминную полку.
— А жаль, — Виктор поднял взгляд и посмотрел на неё как ни в чём не бывало. — Но вы меня пустили, а это почти приглашение. Скажите, Анна, почему? Вы ведь знали, что вас гнев короля не коснётся.
— Не знала, — ответила Анна, но получилось фальшиво. — Послушайте, герцог, вы мне надоели. Вы так упорно добивались этой встречи, что пора бы уже сказать мне, чего вы хотите.
— Вас.
Анна наклонила голову набок, прищурилась, и губы её озарила злая улыбка.
— Я позову стражу.
— До сих пор не позвали. Да и знаете — это как-то бесчестно.
Анна вспыхнула.
Виктор встал и подошёл вплотную к ней.
— Я просто не мог забыть ваш взгляд. Хотел увидеть его снова.
— Лучше бы вы хотели луну с неба.
— Лучше для кого? Если вам моё желание безразлично, стало быть, для меня. Вы уже начинаете обо мне беспокоиться, Анна?
— Мы с вами не так хорошо знакомы, чтобы вы называли меня по имени. И тем более, чтобы приходили ночью к моему окну.
— Кто-то должен был сделать первый шаг.
— Сделали?
— Да.
— Теперь успокойтесь и уйдите. Если я не хочу вам смерти, это не значит, что я хочу видеть вас в своей жизни.
— Я хочу видеть вас в своей.
Виктор шагнул вперёд. Анна замерла в предвкушении, но герцог лишь взял с полки бокал с остатками вина и допил его залпом.
— Вы негостеприимны, Анна. Но я готов простить вам это, если вы согласитесь оценить моё гостеприимство.
Анна усмехнулась.
— Вы решили взять меня измором?
Виктор пожал плечами.
— Почему нет?
— Потому что вы сами не получите удовольствия от победы.
— Не пытайтесь пугать меня королём.
— Я о другом, — Анна улыбнулась. — Вы не из тех, кого устроит тень взаимности.
Виктор поднял бровь.
— Во взаимности я уже уверен… — он замолчал и после паузы добавил. — Абсолютно уверен. И сейчас я говорю серьёзно, Анна. И прошу вас отвечать так же серьёзно. Вы любите короля?
По лицу Анны пробежала тень.
— Можете не отвечать, всё понятно и так. Вы любите кого-то другого?
Анна поколебалась секунду.
— Нет.
— Тогда почему бы вам не попробовать полюбить меня?
Анна горько улыбнулась и отвернулась к камину. Она потянулась было к бутылке вина, но обнаружив, что единственный бокал уже использовал гость, опустила руку.
— А что вы можете мне дать? — спросила она, резко оборачиваясь к Виктору. — Простите, но я не вижу повода рисковать своим положением при короле. Я не намерена его обманывать. А уйти, если бы и хотела, не могу.
Виктор молчал.
Анна смотрела на него какое-то время, а затем губы её скривились в усмешке.
— Убирайтесь, милорд. Или я всё-таки позову стражу.
Виктор шагнул к двери, но на пороге остановился.
— Вы всё-таки должны побывать у меня, — сказал он твёрдо.
— Это невозможно. Мне нельзя покидать дворец.
— Уверен, вы всё же его покидаете. Скажите, что едете на воды.
Анна пожала плечами.
— Если бы я и сделала так… если меня увидят у вас на торжестве, поползут слухи, и одному из нас отрубят голову.
— Приезжайте после бала. Когда гостей не будет.
Анна скрестила руки на груди.
— Что ж… я могла бы. В начале весны. Но на сей раз вы меня приглашаете. И вы будете мне должны.
— Хорошо, — Виктор улыбнулся, шагнул назад и быстро, пока Анна не успела опомниться, поцеловал её, а затем вышел, не давая девушке возможности ответить.
Той ночью Анна плохо спала. Она думала о сестре, о графе Йоркширском и о том, как легко попался герцог на старый как мир приём.
Виктор тоже не спал. Всю дорогу до замка он думал об Анне. Мишель, ехавшая рядом, молчала, но Виктор и без того знал, что та уже предвкушает, как завершится их дело. Виктор же раз за разом прокручивал в голове слова «Я не могу уйти от него, если бы и хотела». Он слышал об Анне Бомон, любимой игрушке короля, но никогда не думал о том, что за человек скрывается в оперении дорогих кружев. Виктор убивал и чужими руками, и своими, но никогда ему не доводилось предавать тех, кто ему верил. И тех, кто по-настоящему вошёл в его жизнь. Анна Бомон вошла в его жизнь одним только взглядом, но даже взгляда этого и горьких слов было слишком много, чтобы Виктор позволил себе лишиться их навсегда.
ГЛАВА 5. Возвращение короля
Остаток зимы прошёл в ожидании. Король отсутствовал, и Анна оказалась предоставлена самой себе. Она поздно вставала, с лёгкой улыбкой выслушивала несколько прошений — визитёров стало меньше, многие сомневались, что Анна теперь сохранит свою власть над королём. Анна убеждала себя, что ей всё равно, но на деле гордость болезненно колола под сердцем — она чувствовала, как недолговечна её роль. И она бы пережила сам факт утраты власти, но глубоко в душе понимала, что вместе с властью утратит всё — все те подобия уважения и любви, которые получала от своих просителей.
Сама по себе Анна не была не нужна никому — она понимала это слишком хорошо, и от того испытывала своего рода болезненную привязанность к единственному человеку, который всё же ценил её, а не её статус — к королю.
Анна ненавидела короля, но было в её отношении к Генриху и нечто иное. Любовь? Анна не знала, что означает это слово.
Вопрос Виктора о любви отчасти поставил её в тупик. Она читала о любви в романах и сонетах. Несколько раз её даже признавались в любви, и она со смехом объясняла столь недальновидным, что сделает с ними король. Король служил ей в некотором роде щитом ото всех, кого она и сама не желала впускать в свою жизнь, чувствуя фальшь за красивыми словами.
Виктор не был первым, кто пытался через неё подобраться к королю, и Анна увидела истинные мотивы слов герцога почти сразу же, едва тот заглянул ей в глаза. Анна не сомневалась, что Виктором движут похоть и корысть, и, хотя герцог не обещал любви, Анна предчувствовала, что если потребуется, дело дойдёт и до этих слов.
Анна не верила словам. Беда заключалась в том, что она не могла остановиться и думала о Викторе и предстоящем визите почти без передышки. И мысли эти были лишь толикой того, что она испытала в присутствии герцога Корнуолльского.
Волнение, охватившее Анну, когда рука Виктора легла ей на спину, не поддавалось объяснению. Анна убеждала себя, что это лишь жажда тела, почти месяц лишённого ласки, но при этом понимала, что лжёт сама себе. Она не хотела ласки короля. Прикосновения этого мужчины всегда вызывали лишь отвращение, и она лишь терпела то, чего не имела возможности изменить.
Руки Виктора, касавшиеся её спины, разрушали в прах привычную картину мира, потому что их — и только их — она хотела чувствовать, причём не только телом. Она хотела снова ощутить рядом ту силу, которая заставила её на несколько секунд потерять над собой власть, разрушила хрустальные стены её брони и против воли ворвалась в её жизнь.
Спустя неделю после визита Виктора Анна с удивлением поняла, что больше не думает о сестре и не перечитывает обрывок письма, лежащий в столе. На зло себе она достала его и пыталась расшифровать всю ночь, но мысли то и дело убегали в сторону замка, где, как она убеждала себя, хранится ключ от неразгаданной тайны. На самом деле ответ её почти что не интересовал — Анна хотела увидеть Виктора снова. Она почти решилась написать герцогу и поторопить с приглашением — ведь они договорились о месте, но не о времени, но в последний момент передумала, а спустя ещё несколько дней уже с облегчением вспоминала о не свершившемся, потому что Генрих вернулся из свадебного путешествия и первым делом пригласил её к себе.
Король был зол — это Анна поняла сразу же. Леди Бомон привыкла различать мельчайшие оттенки эмоций монарха. Это нехитрое искусство всегда помогало уменьшить количество проблем.
Едва слуги, провожавшие её, вышли прочь, Анна бросилась к королю, рассчитывая этим небольшим представлением отвлечь его от мрачных мыслей.
— Ваше величество, я так ждала вашего возвращения… Я боялась, вы совсем обо мне забыли.
Анна прильнула к плечу короля, сидевшего за конторкой, и когда Генрих повернул к ней голову, на лице монарха на миг отразилось торжество.
Однако в следующую секунду оно исчезло, сменившись гневом.
— Что за письмо вы потеряли? — спросил Генрих, отстраняясь от неё.
На несколько секунд Анна растерялась, не сразу сообразив, о чём идёт речь.
— Ваше величество?
— Хватит!
Генрих окончательно отодрал её от своего плеча и, оттолкнув от себя, встал.
Генрих был выше Анны на добрую голову, массивен в плечах и широк в груди, будто и не провёл всю молодость в руках монахов, а непрестанно сражался на войне.
— Я задал тебе вопрос.
Анна по-прежнему молчала.
Генрих приблизился к ней на шаг, и Анна заподозрила, что ещё секунда — и последует удар, а объяснения будут уже бесполезны.
— Письмо, — повторила она, — я писала письмо вам, Ваше Величество, но потеряла его.
Тут Анна вспомнила, наконец, о чём идёт речь, и от осознания своей власти над ситуацией заметно повеселела.
— Вы так напугали меня, что я не сразу и поняла, о чём вы говорите. Я скучала без вас, Ваше Величество. Собиралась было написать вам. Письмо уже было готово, когда я поняла, как странно наша переписка будет выглядеть для вашей супруги. Я заколебалась, подошла к окну, чтобы вдохнуть глоток воздуха, а пока раздумывала, стоит ли отправлять вам эту бесполезную записку, подул ветер и унёс листок. Я вышла поискать его и наткнулась на охрану. Право, этот небольшой эпизод не стоит вашего внимания.
— Так где же оно теперь?
Генрих приблизился вплотную и сверлил её глазами.
— Письмо? Так ведь в том и дело, Ваше Величество, что я его так и не нашла.
— Ты лжёшь, — прорычал Генрих в самое лицо Анны.
Губы девушки надломились в усмешке.
— Желаете приказать страже обыскать сад под моими окнами? Если вы найдёте там любое другое письмо, клянусь, я сама запру себя в монастырь — или что там ещё вы уготовили мне в наказание?
— Если это правда, отчего же ты не написала новое письмо?
— От того, что я приняла этот порыв ветра за знак, что Ваше Величество не желает моих писем. Ведь сами вы ни разу не написали мне, так что я должна была думать?
— Я был с женой.
— Я знаю! — ответила Анна и вскинула голову, не обращая внимания на близость короля, и отвернулась. — А я была одна! И ждала Вас!
Она рассчитывала, что король смягчится, как бывало обычно, но этого не произошло. Что-то было в ярости Генриха помимо ревности, но Анна поняла это, лишь когда король рванул её за плечи и толкнул к спальне.
Анна не сопротивлялась, не желая лишней боли, но это слабо помогало, потому что даже если бы она рвалась из рук Генриха, тот вряд ли заметил бы это.
Оказавшись в опочивальне, Генрих сжал тонкое тело Анны в объятиях. Анне тут же вспомнились другие руки, и она невольно подумала о том, как разнится сила, заключённая в них.
Скользнув по груди девушки, Генрих взялся за ворот её платья и рванул в стороны, рассыпая по полу подвески и украшавшие их маленькие сапфиры. Платье легко поддалось и слетело с её плеч. Анна вывернулась из него и, тут же поняв, что без толстого слоя бархата, служившего ей почти что доспехом, в одной лишь батистовой рубашке ощущает себя абсолютно беззащитной. Пальцы короля рывком избавились от этой последней невесомой преграды, а затем вернулись к уже обнажённому телу. Анна запрокинула голову, позволяя губам Генриха коснуться своей шеи, впиться в неё зубами. Она зажмурилась, стараясь не обращать внимания на то, как скользят по её телу шершавые пальцы, как проникают они между бёдер и как скользят по её обнажившейся груди.
Генрих отвлёкся ненадолго, шагнул назад, расстёгивая собственный камзол и любуясь делом рук своих — Анна стояла, изо всех сил стараясь держать спину прямо, хотя плечи её подрагивали. На беззащитном горле красовались свежие следы укусов.
Король расправился с собственной одеждой и, оставшись в одном лишь белье, снова поймал Анну в объятья. Скользнул пальцами вдоль боков девушки, резко развернул её и бросил на постель животом вниз. Голова Анны оказалась вжата в шёлковую подушку. Пальцы стиснули простыни, и она не смогла сдержать вскрик, когда Генрих в первый раз в неё вошёл. Генрих не собирался заботиться о любовнице — Анне редко удавалось дождаться от него ласки, да она и к ней не стремилась.
Король приподнял её бёдра, с силой сжал ягодицы, помогая себе входить в неё раз за разом и продолжал мять их всё время, пока Анна не почувствовала, как выплёскивается на ягодицы густая вязкая жидкость.
Генрих отбросил любовницу в сторону и сам упал спиной на подушки, тяжело дыша. Анна не вставала, лишь перевернулась так, чтобы видеть короля. Она встретилась взглядом с чёрными, как и у Виктора, подобревшими и довольными теперь глазами.
— Давай, поласкай себя, я хочу посмотреть, — потребовал Генрих, удобнее устраиваясь на подушках.
Анна перевернулась на спину и, подложив под спину одну из подушек, принялась выполнять приказ. Она развела колени так, чтобы Генрих мог насладиться зрелищем и, огладив припухшие складочки, проникла пальчиками в себя. Анна знала, как сделать так, чтобы её движения зачаровывали. Её рука плавно скользила туда-сюда, каждый раз заставляя Генриха покусывать губу от вновь подступающего возбуждения.
Сама Анна не сразу смогла заставить себя почувствовать что-то. Несмотря на то, что она не впервые устраивала представление для короля, первые минуты всегда давались ей с трудом, ведь Генрих хотел увидеть то, чего у Анны не было для него — желание. Однако с каждым движением становилось всё легче, и через какое-то время Анна уже опустила веки и задышала тяжело.
Заметив краем глаза, что Генрих тоже возбуждён, Анна предпочла не дожидаться грубой и болезненной инициативы со стороны короля. Плавным движением скользнула к расслабившемуся монарху и, перекинув ногу через его бёдра, сначала потёрлась о пах Генриха, а потом одним долгим и медленным движением насадилась на плоть короля.
Генрих выдохнул и зажмурился. Он явно устал, и Анне это было на руку. Девушка задвигалась плавными неторопливыми движениями, позволявшими и ей почувствовать что-то, кроме боли и отвращения. Она продолжала помогать себе рукой, а когда король разомлел настолько, чтобы не следить за любовницей, Анна прикрыла глаза и представила, что между её бёдрами двигается другая плоть, а мужчина, лежащий перед ней, моложе и красивее короля. У него были такие же чёрные глаза и длинные волосы, слегка вьющиеся у концов, которые в мыслях Анны рассыпались по подушкам. Виктор в её голове улыбался и нежно поглаживал Анну по бёдрам, так что хотелось ускорить движения, доставляя радость не только себе, но и партнёру.
Анна уже близилась к финишу, когда оглушающим диссонансом вместо нежных пальцев герцога бёдер её коснулись грубые жёсткие пальцы. Она невольно распахнула глаза, когда Генрих рванул её на себя и излился второй раз.
Анна тут же соскользнула с него.
— Я могу идти? — спросила она.
Генрих окинул её жадным взглядом. Поколебался секунду.
— Да, — сказал он, наконец, устало, — можешь. Я хочу спать.
***
Когда Анна ворвалась к себе, не выплеснувшееся желание, отчаяние и злость на того, кто стал поводом к сегодняшней ссоре, слились для неё в единый густой поток ярости. Она метнулась к окну и распахнула его настежь, чтобы прохладным воздухом слегка успокоить разбушевавшиеся чувства, и громко выругалась, увидев прямо перед носом лицо Мишель.
— Что ты здесь делаешь? — процедила Анна, теряя всякое самообладание.
— Жду вас, очевидно, — ответила та спокойно.
— Дождался.
— Вам письмо. От моего герцога.
Мишель протянула конверт, который Анна тут же выдернула из её пальцев.
Первым порывом Анны было швырнуть письмо в огонь, и она уже шагнула к камину, когда Мишель окликнула её.
— Это было бы опрометчиво, — предупредила та, и в глазах Мишель Анна увидела отражение собственной злости.
— Опрометчиво являться ко мне без спроса! — отрезала она.
Мишель промолчала.
Анна, успокоившись чуть-чуть, всё же вскрыла письмо и пробежала глазами по строчкам.
«Моя дорогая Анна!
Абсолютно неожиданно этой долгой холодной зимой ваш образ стал для меня источником света и тепла. Вам будет трудно поверить, как много значила для меня наша с вами встреча, и как много значит встреча, которую вы обещали мне весной.
Я никогда не любил и никогда не говорил о любви — мне всегда казалось, что это чувство выдумали старухи, которых так и не взяли под венец. Теперь я, кажется, знаю, что это не выдумка.
Впервые в жизни я думаю о ком-то и боюсь, что она не думает обо мне. Эта девушка — вы.
Вы не покидаете моих мыслей ни днём, ни ночью. Я так много должен был сказать… Наша встреча была так коротка, и я, наверное, произвёл не лучшее впечатление своими выходками — но мне нужно было привлечь ваше внимание, а у меня вряд ли получилось бы сделать это иначе.
Не сердитесь на меня. Я готов всё исправить. Я не буду торопить вас и давить, но мне необходимо увидеться с вами и попытаться ещё раз.
Вы дали согласие на свой визит, предупредив, что он ничего не будет значить для вас — и, хотя мне стоило бы разозлиться, я рад, что этот визит всё же состоится. Однако мы с вами не обговорили время, условившись лишь о месте.
Вы были абсолютно правы, неосмотрительно встречаться у меня, на глазах у всех тех людей, что жаждут использовать и меня, и вас для собственного возвышения. Кроме того, я понимаю, что для вас покажется слишком скорой и опасной необходимость приехать в замок того, кто враждует с вашим покровителем.
И всё же я хочу увидеть вас, и вот вам моё предложение: на побережье Ле фонт Крос есть небольшая усадьба моего прадеда по материнской линии, о которой не знает никто, кроме меня. Там же располагаются лечебные источники, куда вам будет достаточно легко отпроситься у короля.
Я закончу дела дома и готов приехать в Ле фонт Крос, как только у вас появится возможность навестить меня там. Выбор времени за вами. Я предпочёл бы увидеть вас как можно раньше, но эти места очаровательны весной, и если мы с вами отложим встречу до апреля, то, поверьте, вы не пожалеете о том, что потратили время на эту поездку. Я покажу вам места, где Карл Великий впервые ступил на нашу землю, а Феодора Анжуйская протянула ему руку для поцелуя.
Я буду ждать вашего ответа, Анна, но не затягивайте слишком долго. Потому что отсутствие ответного письма я могу счесть отказом, а отказа я не приму».
Анна швырнула письмо в огонь и повернулась к Мишель.
— Передайте своему герцогу, что я не приеду. Ни сейчас. Ни весной. Никогда.
ГЛАВА 6. Подарки и письма
Виктор сходил с ума. Иного объяснения происходящему герцог дать не мог.
Всё стало ему безразлично, и сосредоточиться на экспансионистских планах Мишель удавалось с трудом.
Если бы Виктор был чуть внимательнее, а разум его немного яснее, он обнаружил бы, что Мишель проявляет к предстоящему покушению интерес куда больший, чем можно было бы ожидать от случайной участницы интриги. Они не стали говорить о намеченном плане никому — ни родственникам Виктора, ни Фергюсу, первому опекуну Мишель, ни даже тем из соратников герцога, кто мог бы помочь Виктору подобраться к королю. Всё происходящее оставалось между ними двумя, и чем дальше Виктор уходил в размышления о том, насколько неправильным было бы втягивать в дело девушку с глазами цвета тумана, тем больше Мишель старалась убедить его в том, что Генрих должен быть убит. Часами, пока они охотились или просто прогуливались верхом, Мишель могла рассказывать ему о злодействах короля, особый упор делая на то, как были преданы соратники Генриха II, а затем и воины Кариона, отправленные на войну с Ганолой.
Виктор слушал молча и всё более погружался в свои мысли. Всё происходящее кругом напоминало ему Анну, и он сам не мог раскрыть тайну этого неожиданного помешательства.
Анна была красива, но Виктор видел много красивых девушек. Он не был монахом и даже от Мишель не скрывал, что при случае может зажать в углу хорошенькую служанку. Внешность позволяла Виктору легко получать всех, кого он хотел увидеть в своей постели, а упорство и уверенность в победе, подкреплявшие её, делали успех герцога неизбежным.
Виктор допускал мысль, что Анна заинтересовала его именно тем, что осталась неприступной, но едва подумав об этом, тут же отмёл бестолковое предположение. Виктор привык быть честным с собой и отчётливо понимал, что Анна врезалась в его мысли задолго до того, как успела показать свой резкий нрав. Он видел её всего дважды, но в силу того, что между двумя этими встречами прошло больше месяца, успел придать каждой секунде такое множество значений, какое те не могли иметь в силу того уже, что были секундами, а не днями или часами.
Раз за разом пытаясь понять причины собственного безумия, он обращал внимания на то, что ещё во время свадьбы, вопреки себе и своим привычкам, заметил ни тело, и ни губы, а взгляд и небрежную позу Анны — холодные и наполненные смутной тоской рассветных сумерек.
Затем уже он думал о том, как вынудил Анну покинуть апартаменты, и как в их последней беседе холодность и безупречное воспитание девушки мешались с детским любопытством и чистотой существа, никогда не знавшего нравов двора. Само это сочетание было абсурдно, потому что Виктор знал, кем была баронесса и чем заработала своё место при короле. И в то же время Виктор никак не мог поверить, что молодая леди, которую он успел увидеть так близко, была всего лишь дорогой куртизанкой и не имела никаких талантов, кроме разве что красоты и умения прислуживать в постели. Мысли о последнем заставляли твердеть пах герцога, но в то же время казались крамольными. Нет, он соврал бы, если бы сказал, что попросту хочет испытать этот талант на себе, так же, как ложью было бы утверждение, что он этот талант не хочет испытывать вовсе. Просто от Анны Бомон ему хотелось большего. Хотелось узнать, что за тайна скрывается в сумерках её глаз.
Несколько раз Виктор думал над письмом к Анне, но каждый раз вышвыривал исписанный листок в огонь, потому что слова, начертанные на бумаге, казались ему самому глупыми и наивными, а он не хотел прослыть перед Анной влюблённым дураком. Впервые в жизни он не мог решиться сделать то, чего хотел, и от этого злился, а от злости становился грубым и жестоким, так что слуги прятались от него по углам, а Мишель ластилась так, что Виктор переставал верить в её лестные слова и покорные ласки.
В конце зимы, устав от рассказов Мишель о злодействе короля и от её попыток не разозлить господина ещё сильнее, Виктор стал подолгу запираться в библиотеке и, в конце концов, поймал себя на том, что среди пыльных фолиантов разыскивает генеалогию рода Бомон и обрывки рассказов о родителях Анны в хрониках. Однако записанная история так и не раскрыла перед Виктором тайны баронессы. Он узнал об Анне очень немногое — и чуть больше о её матери — Лизавете Бомон, некогда любимой придворной даме королевы-матери, затем лишившейся милости и выданной замуж за мелкопоместного дворянина из норманнского рода Жофрея Бомон. Впрочем, эти подробности Виктор отыскал не в книгах, их он выспросил у своего старого друга Фергюса Бри. Заодно он узнал, что Анна была оторвана от родителей в четырнадцать и с тех пор жила при короле, — а значит, не знала ничего о жизни вне дворца, а так же о множестве других вещей, составлявших жизнь самого Виктора.
Герцог по-другому оценил слова Анны о том, что она не привыкла к подобному обращению, поняв теперь, что та действительно никогда не сталкивалась с солдатской грубостью. И, тем не менее, она ответила согласием на приглашение Виктора, и это давало герцогу повод для надежды.
Виктору всё более казалось, что родовой замок не лучшее место для их встречи. Ему хотелось увидеть Анну там, где не будет сотни глаз и ушей, только и ждущих от них промаха, лишней пары слов или взгляда, выдающего истинные чувства. Кроме того, как Виктор признался себе далеко не сразу, он хотел этой встречи там, где рядом не будет Мишель, и некому будет судить его и напоминать ему о настоящей цели знакомства с Анной. На сей раз Виктор хотел обмануть себя и забыть ненадолго о том, что Анна для него лишь средство, ступень на пути к трону — забыть хотя бы на то недолгое время, которое требовалось, чтобы разобраться в самом себе и в тайне серых глаз Анны.
Он продолжал писать и сжигать письма до тех пор, пока однажды вечером, когда Виктор снова допоздна засиделся в библиотеке, его небольшую тайну не раскрыла мать, герцогиня Валентия, которой в полнолуние как обычно не спалось.
— Кому это письмо? — спросила она, заметив, что Виктор торопливо бросает бумагу в камин.
— Это заказ на продовольствие. Никак не могу решить, сколько нам нужно пшена.
Валентия хмыкнула и, ловко разворошив угли кочергой, вышвырнула письмо на пол, а затем, прежде, чем Виктор успел перехватить её руку, подхватила листок и прочла:
— «Сердце моё… Которую неделю я не могу понять, что творится со мной. Днём и ночью мне видятся твои руки…»
— Мама!
Виктор выдернул письмо из её пальцев и швырнул обратно в огонь, а Валентия рассмеялась и посмотрела на него с укором:
— Ты правда думал, что твоя мать поверит, будто бы тебя волнует количество пшена?
Виктор промолчал. Не меняя мрачного выражения лица, он отошёл к окну и, сложив руки на груди, уставился в темноту.
— Ты думаешь, твоя мать никогда не любила? — спросила Валентия, приближаясь к нему и останавливаясь в паре шагов.
Виктор покосился на неё, но позы не поменял.
— Это другое, — ответил он.
— Вот как? Отчего? От того, что ты — герой войны, а я — всего лишь вдова, слишком рано потерявшая супруга, предназначенного мне семьёй?
Виктор промолчал.
Валентия тоже замолкла, но отступать явно не собиралась.
— Мне нельзя её любить, — сказал Виктор спустя несколько долгих минут. — Она нужна мне, чтобы… проклятье, это не важно.
— Она нужна тебе, чтобы добиться власти.
— Да.
— У тебя всё написано на лице. Когда-нибудь это сослужит тебе дурную службу.
Виктор поморщился.
— Вот видишь… Ты уже начинаешь читать мне нотации.
— Извини.
Оба замолчали.
— Иногда полезно поговорить с женщиной, — сказала Валентия, наконец, — даже если женщина — твоя мать.
— Я знаю, — Виктор вздохнул и, развернувшись, прислонился спиной к стене так, чтобы видеть лицо пожилой герцогини, — но здесь не о чем говорить.
— Поэтому ты не спишь ночами?
— Нет.
Валентия посмотрела на камин и усмехнулась.
— Виктор, перестань жечь письма. Огонь никогда не ответит тебе взаимностью.
Она опустила руки на плечи сыну и, встав на носочки, поцеловала его в лоб. А затем развернулась и молча направилась к двери.
Виктор проводил её взглядом и повернулся к окну, где в небе сквозь сизый туман просвечивал бледный лик луны, а далеко на юге ему чудился призрак королевского дворца. Он видел этот призрак всегда на протяжении долгих лет одиночества, но только теперь тот перестал быть для него прошлым, которое невозможно вернуть, и превратился в будущее, которое могло бы сбыться.
Виктор вернулся за стол и снова принялся писать — почти не подбирая слов, так, как велело ему сердце. Затем, не перечитывая, свернул бумагу и спрятал в конверт.
Мишель отнесла письмо той же ночью, а утром уже принесла ответ. Она старалась смягчить его как могла, но слова баронессы звучали предельно ясно. Едва дослушав сказанное, герцог рванулся к конюшне, оседлал коня и весь день провёл в лесу, не желая видеть никого из своих советчиков.
Только под утро он вернулся домой — усталый и от того растерявший изрядную долю злости.
— План никуда не годится, — сообщил он Мишель, ожидавшей его возвращения всю ночь. — Если мы и выступим против короля, то без Анны.
— Но, милорд… Уверена, вам ничего не будет стоить переу…
Виктор обжёг Мишель таким взглядом, что та замолкла на полуслове и больше этой темы не поднимала.
Ещё месяц Виктор ходил мрачным и на все попытки Мишель завести речь о леди Бомон отвечал молчанием.
Но в апреле, когда дожди стали заметно реже, а в лесах проклюнулась первая зелень, он снова надолго исчез на охоте, а вернувшись, приказал Мишель начать приготовления. На удивленный взгляд помощницы ответил лишь:
— Я же сказал. Отказа я не приму.
***
После ночи, когда пришло злополучное письмо от Виктора, Анна не видела короля почти две недели. Тот налаживал семейную жизнь, и Анне часто докладывали, что Генрих проводит время с женой — правда, всегда при этом остаётся мрачен и требователен.
Анна лишь усмехалась про себя, думая о том, что Лукреция прочувствует теперь всю нежность монарха, а сама она сможет отдохнуть и побыть в одиночестве.
Иногда Анна думала о несостоявшейся встрече. Об ответе, данном посланцу герцога, она пожалела уже на следующий день, но о том, чтобы написать письмо с извинениями не хотела и думать. Виктор Корнуольский, по мнению Анны, слишком уж легко пошёл на попятную, да к тому же ещё отступился от данного слова. И хотя мысль о том, чтобы через него устроить встречу с Фергюсом Бри всё ещё жила в голове Анны, никаких шагов к её реализации Анна предпринимать не спешила.
Она наслаждалась одиночеством и покоем чуть больше недели, прежде чем от короля пришёл первый презент — набор подвесок с изумрудами, которые Анна незамедлительно отправила обратно с запиской о том, что не принимает подарков от незнакомцев — Генрих, по обыкновению, присылал ей подарки анонимно.
На следующий же день набор вернулся к Анне, подписанный вензелем «Г».
Анна усмехнулась, спрятала коробку, но в ответ ни слов, ни письма не передала.
С тех пор подарки приходили каждый день — это были драгоценности, фарфор, часы и статуэтки. Анна оставляла себе то, что подходило к интерьеру её апартаментов и платьям, и равнодушно отправляла назад всё остальное.
Король пытался извиниться. Ничего нового в происходящем не было, и Анна не собиралась его извинять. Она лишь молча наслаждалась мыслями о том, что Генриха терзают муки совести.
В конце марта Генрих, немного освободившийся от опеки над супругой, пригласил баронессу к себе, и Анна без возражений пришла в его апартаменты.
Генрих стоял у камина и ворошил угли. Заслышав шаги, он убрал кочергу и шагнул навстречу Анне, намереваясь её поцеловать.
Анна немедленно отвернулась от его губ, и поцелуй пришёлся в щёку.
— Как это понимать? — спросил король.
Анна скрестила руки на груди, бросила на монарха презрительный взгляд и, вывернувшись из его рук, отошла к камину.
— Вы обвинили меня в измене. Как я считаю, не заслужено.
— Анна! — Генрих немного повысил голос, но Анна не шевельнулась.
— Вы сделали мне больно, — продолжила она, — хотя знаете, что я этого не люблю.