Купить

"Неотложка" вселенского масштаба. Анна Агатова

Все книги автора


 

Оглавление

 

 

АННОТАЦИЯ

Сколько в муравейнике муравьёв? Бесконечно много. И каждый - со своими проблемами и бедами. Вы хотите им помочь и знаете как, но слишком велики для этого? И тогда вы находите такого же муравья, как те, что внутри, и посылайте на задание его.

   Во Вселенной много людей, и она хочет им помочь. Я Ольга Ланво, и я - тот самый "муравей". Меня ведёт Вселенная, и вместе мы спасем тех, кому требуется помощь.

   

ГЛАВА 1. Старик

— ...Они не потерпят инаковости, и моментально из дружелюбных людей станут дикими зверями, если ты покажешь свою иномирность. Поэтому поправь плащ, чтобы ничего не было видно, и выходи, – и Всёля отворила дверь.

   Передо мной открылась узкая пыльная улочка, в лицо пахнуло горячим воздухом с пряным ароматом, будто мягкая нагретая стена ударила меня с размаху в лицо и залила движения густой пахучей смолой. Яркий солнечный свет почти ослепил, а шум человеческой толпы забил уши.

   Но я сделал первый шаг и пошла, пошла дальше, всё вперёд и вперёд. Мысленно попросила:

   — Всёля, направляй.

   — Пока прямо.

   — Кого ищем? Давай досье.

   — Итак, dossier. Имя: Ивлассий-тер. Пол: мужской. Возраст: старик. Род занятий: нищий бродяга.

   — Это хорошо, дорогая, это важная информация. Значит, ищем дедушку Власа.

   Я уже врезалась в толпу ярко одетых смуглых людей, что двигались с невероятной грацией и скоростью, торговались, зазывали в шатры, дёргали меня за руки, пытались обокрасть или соблазнить. Я почти оглохла и ослепла, но продолжала двигаться вперёд.

   Итак, старик. Бродяга. Значит, всё сложно. Работа с изношенными организмами всегда сложнее. Но выводы будем делать на месте.

   Дойти бы, а потом найти бы.

   — Я бы хотела знать ещё кое-что: как выглядит наш нищий старик-бродяга?

   — Выглядит он старым. Но ты не волнуйся, он тебя сразу узнает.

   Вот обожаю такие точные координаты! Ведь мгновенно же по ним и найдёшь, и опознаешь!

   — Я хоть правильно иду? – уточнила я у привычного голоса в своей голове.

   Люди вокруг всё так же кричали, зазывали, толкались и хватали за руки. Да и я то и дело цеплялась головой за свисающие между торговыми рядами ткани, бусы, клетки с птицами, какие-то длинные перья и прочие атрибуты рынка.

   Особенно сильно во всём этом бедламе тревожили улыбки людей. Улыбки искренние, широкие, даже немного заразительные.

   Но все они почему-то были… зеленозубые.

   На всякий случай в ответ я не улыбалась, давя этот явно лишний порыв на корню.

   — Почти. Теперь направо, быстро. Сейчас!

   Я резко свернула в узкий проход между шатрами, который едва не проглядела из-за этих зелёных зубов.

   — Они – за естественность. Зелёный – цвет трав, природы, потому и зубы должны иметь этот оттенок.

   Мои мысли, видимо, были слишком «громкими», что она их «услышала» и ответила.

   — Мода, значит, такая, – кивнула я и вышла к высокой каменной ограде, вдоль которой стояли чахлые редкие деревья, были свалены кучи всякого хлама и гнил мусор, наполняя атмосферу невообразимым помоечным смрадом.

   Увидев это, Игорь бы приказал выжечь тут всё и сам принял посильное участие. С удовольствием принял бы. Я даже отчетливо представила, как кривились бы его губы от омерзения, узри он подобную картину, и как заплясал бы шар оранжевого огня на его изящной ладони, и как радовался бы он, наблюдая пожар.

   — О, Вселенная! Здесь же нечем дышать!

   Сейчас как нельзя кстати было то, что общалась со Всёлей я мысленно – сколько же этой вони я могу не вдыхать!

   — Это нормально. Для местных жителей, конечно. Нормально, потому что естественно. Теперь смотри в оба.

   Это предупреждение уже было лишним – я увидела его, нашего Власа.

   Старик сидел на более-менее очищенном от мусора клочке земли и подпирал спиной каменную стену. Седая голова свесилась на грудь, одна нога, та, что в окровавленных лоскутах, вытянута вперед, другая – согнута в колене, узловатые жилистые руки, почти черные от загара, безвольно лежали на земле. Одежда, видимо, тоже была модной, потому что выглядела очень естественно в окружающем пейзаже – живописнейшие лохмотья, невероятной степени загрязнённости.

   Мой тяжелый сапог хрустнул на какой-то куче мусора, и старик медленно поднял ко мне лицо.

   Сквозь спутанные седые волосы, прилипшие к потному, тоже загорелому лбу, на меня глянули мутные от боли глаза. Улыбка на потрескавшихся губах стала проступать ещё до того, как он мог меня рассмотреть.

   — Ты пришла... – хрипло прошептал старик, чуть приподнял руку в приветствии и вновь уронил её. Карие старческие глаза, смотревшие на меня, наполнялись слезами.

   — Что с тобой, отче?

   Я поперхнулась неожиданно сорвавшимся словом. Сочетание звуков, хоть как-то напоминавшее слово «отец», давно исчезло из лексикона. Да и моя привычка давать своим гостям имена впервые дала осечку. Старик улыбнулся шире – пересохшая бледная губа лопнула и из неё выступила капля крови. Он на мгновенье прикрыл глаза, чуть кивнул.

   — Нога, – простонал виновато и подбородком качнул в сторону колена.

   На вытянутой конечности темнела рана и была она плоха – сквозь прорехи на штанах было заметна отёчная багровеющая кожа, край раны запёкся, спаявшись с рваной тканью, став почти чёрным. Пикантно украшали композицию белеющие в середине обломки торчащей наружу кости, за динамику картины отвечали мухи, во множестве кружащиеся вокруг и ползающие внутри раны.

   — Дрянство, – выругалась я – в такой ситуации хоть бы без сепсиса обошлось.

   Опыт подсказывал мне, что здесь всё очень плохо. Запущенная рана, жаркий климат, насекомые. Но главное не это, главное – возраст. Всёля, конечно, всегда помогала, но одно дело лечить ребёнка в тяжелом состоянии, совсем другое – старика.

   Ну и проблема ближайшего времени, прямо насущная – сам он идти не сможет, а перенести его обычным способом тоже не получится – здесь всё должно быть естественно. И зелёные зубы – ещё чепуха. Как мне нашептала Всёля, в этом мире можно получить по макушке за те простые штучки, которые я так люблю в своей работе, и которые кое-кто может посчитать чудесами, то есть тем самым, что вовсе не естественно.

   — Всёля, что будем делать? Здесь я не смогу помочь, а транспортировать его на борт нереально. Может, просто позвать местного лекаря?

   — Нет, Ольга, местный лекарь тут уже не поможет. Власия напоили всеми возможными отварами, а этого, как ты понимаешь, мало, – я скривилась, глядя на распухшую багровеющую ногу старика. – Этот человек мне нужен. Давай его на станцию.

   В проходе между шатров мелькнула мальчишеская фигурка, и я длинно и громко свистнула, пытаясь дышать через раз, чтобы не глотать омерзительную вонь.

   — Эй, парень!

   Мальчишка мигом высунул ко мне голову.

   — Тележка есть? – и многозначительно звякнула мелочью в кармане.

   Грязная мордочка мальчишки украсилась зелёнозубой улыбкой – никаких сомнений, тележка есть.

   И быстренько, конечно, мысленно, уточнила у Всёли:

   — Какая монета тут в ходу?

   — Вытаскивай смело, – только и ответил мне голос в голове.

   — Спасибо, дорогая, – поблагодарила её и строго глянула на мальчишку. – Отлично, давай её сюда.

   Мальчишка исчез мгновенно. А я наклонилась и прощупала пульс у старика, пока он всё так же счастливо улыбался и рассматривал меня. Жилка под сухой и горячей кожей запястья бешено билась, танцуя невероятно рваный танец. Плохо – горячка, сердце работает с перебоями. Влас всё смотрел на меня – руки дрожали, голова покачивалась на худой шее – и улыбался. Губы подёргивались, будто он хотел что-то сказать.

   Или заплакать.

   Я присела рядом.

   — Отче, – опять в груди царапнуло от этого слова, но назвать его по-другому не получалось. Я кивнула на ногу: – Болит?

   Он осторожно двинул головой, не переставая улыбаться, и я приняла это движение за согласие.

   — Ещё где-то больно?

   Слабая рука потянулась к груди.

   — Понятно. Инъектор, – пожелала я, и в руке воплотился любимый инструмент.

   Я оглянулась по сторонам – нет ли случайных свидетелей? Но помойка на задворках базара никого не интересовала, в этот ли час или вообще никогда, и я быстрыми движениями обколола рану.

   — Сейчас будет полегче, – шептала, вызывая тунику.

   Натянула сканирующую плоскость. В тени каменного забора её было видно лучше, чем на солнце, но, надеюсь, что зрителей всё так же нет: оглядываться не могла – нужно было смотреть в оба на сканирующую плёнку. Провела руками вдоль тела старика. Ой, сколько же тут было работы! А сердце – да... сердце, как и нога, требовало срочной помощи.

   Инъектор исчез, а я представила капсулы и в ту же секунду ощутила, как в ладони материализуется металлическая трубка с лекарством.

   — Давай, отче, это под язык, – вложила я одну ему в рот. – А это держи, будешь сам принимать, если станет хуже. Нужно будет ещё одну положить в рот. Понятно?

   И сунула в грязную ладонь трубку с капсулами. Он чуть заметно кивнул и опёрся головой о стену, лицо расслабилось, улыбка стала блаженной. Вот и хорошо – лекарства начали действовать.

   Быстро нараставшее дребезжание превратилось в грохот с одномоментным явлением мальчишки – он толкал перед собой ручную тележку на одном колесе.

   — Госпожа! – абсолютно лишний, на мой взгляд, крик. – Вот!

   Я выгребла всю блестящую шелуху из своего кармана, стараясь не удивляться странному внешнему виду денег, и высыпала всё в подставленные ладони. Мальчишка радостно осклабился.

   — Не много ли? – тревожно спросила у помощницы.

   — Нет. Чуть меньше, чем он получает за день.

   Едва счастливый ребёнок исчез между шатрами, я ещё раз воровато оглянулась по сторонам – не хотелось бы провалить дело по нелепой ошибке. Приказала мысленно:

   — Транспорт!

   Воздух под стариком уплотнился и чуть приподнял его. Но тот не вскрикнул, не дернулся – хорошо, не привлёк случайное внимание. И плохо – сознание спутанное, значит, очень тяжелое состояние.

   На всякий случай я сделала вид, что сама поднимаю его и пересаживаю в тележку. Плотный слой воздуха держал старика над её дном, а лохмотья прикрывали зазор.

   Местное транспортное средство было немногим чище того безобразия, что творилось вокруг, хотя это было и неважно. Толкать пустую тележку было несложно. И хорошо – с той ровностью дорог, вернее, направлений, что здесь была, неподвижность сломанной ноги вряд ли обеспечить. А вот толкать её с той же скоростью, с какой старика нес мой транспорт, – сложно.

   Пришлось объезжать базар по краю, отчего времени потратила больше, чем планировала.

   В этот раз Всёля, вернее – станция, её физическое воплощение, предстала передо мной высоким шатром из цветастого войлока с приветливо приоткрытой над входом завесой. Смотрелась она очень в местном стиле, разве что размеры поражали. Расположение чуть вдали от базарной площади делало её почти незаметной среди местной архитектуры – хибар и подобных же шатров.

   Едва входная дверь за нами закрылась, воздух моментально стал меняться на более прохладный и однозначно – более чистый. Зато амбре, исходившее от старика, стало настолько явственным, что терпеть его непросто.

   — Всёля, – спросила без звука, – его можно искупать или опять есть какие-то культурные особенности в отношении чистоты?

   — Ольга, твоя предупредительность восхищает, – ага, как же! Вот и интонации остались холодными и неживыми. – Он из тех, кто принимает традиции, но никогда не навязывает свои. Ну и он очень беден, а там, откуда мы его забрали, слишком жарко, чтобы вода была доступна всем. Он только порадуется такому подарку, если ты его ещё и искупаешь.

   — Хорошо, – я на ходу скидывала плащ и очищала руки. – Сначала моем его, потом занимаемся ногой и уже после – всем остальным. Мне не нравится состояние его сердца.

   

***

Старик пришёл в себя поздно вечером по нашему станционному времени. Я собиралась уже лечь поспать – день выдался тяжёлый – и перед сном зашла проведать своего гостя. Он повернул голову на звук моих шагов, и опять его лицо осветилось той самой улыбкой – будто он встретил ангела.

   — Здравствуй, посланница Мироздания.

   О мама! Сколько пафоса! Я даже сморщилась.

   — Здравствуйте, отче.

   Да что же это такое?! Откуда вылазит вот это вот «отче»?

   — Всё в порядке, Ольга, это срабатывает твоя интуиция. Он в самом деле отец. В том смысле, что на нём держится большая часть моего здания в его мире.

   Я присела на высокий стул, что стоял рядом с постелью больного и уткнулась лбом в ладони. Таких людей мало, Всёля как-то объяснила это очень наглядно.

   — Представь, – сказала она тогда, – ты живёшь в мире, в котором есть муравьи, такие крошечные малютки, настолько маленькие, что ты их даже не заметишь, если не присмотришься.

   И я представила, вернее вспомнила. Вспомнила огромный муравейник в лесу, во владениях отца.

   — Их много, очень-0чень много. И твоя гармония, твоё благополучие зависит от них. Например, они вырабатывают кислород, которым ты дышишь. Представила? – я кивнула. – И чтобы тебе жилось хорошо, комфортно, ты должна делать так, чтобы вот эти вот маленькие тоже были в гармонии. Но их очень много, и следить за благополучием каждого ты не можешь.

   — Но есть такие, среди этих очень маленьких и незаметных, которые более важны, они как главные в своём муравейнике, они – первый росток большого кустика травы, от которого идут другие ростки, расширяясь и захватывая всё большую площадь. Если вот с таким значительным персонажем всё хорошо, то близкие к нему травинки тоже будут в порядке. И наблюдать нужно только за этим значительным ростком, ну или муравьём, обеспечивать его благополучие. Но даже если нужна помощь какому-то одному муравью или травинке, ты не сможешь ничего сделать, даже если знаешь абсолютно всё об их жизни. Ведь твои пальцы огромны по сравнению с каждым из них – ты не сможешь поправить сломанную лапку или смятую травинку. И я нашла того муравья, ту травинку, которая меня слышит и может помочь таким же, как она.

   И значит, что этот вот старик, который едва не умер под моими руками сегодня – очень важный «персонаж» мира зеленозубых крикливых людей.

   — Почему раньше не сказала?

   — Времени не нашлось.

   Возразить было нечего.

   Сначала мытьё, занявшее невероятное количество времени.

   — Подобная грязь – это тоже естественность?! – возмущалась я мысленно, раз за разом меняя воду в ванне.

   — Да, и не пытайся осуждать культуру других людей! – строго выговаривала мне Всёля в ответ.

   Потом была долгая операция по восстановлению костей и мягких тканей ноги, которую пришлось прервать из-за остановки сердца и реанимации. А потом и отложить на время – основной задачей стало восстановление сердца, прочистки сосудов, печени и почек.

   Я не собиралась всем этим заниматься. План был самый простой – «починить» ногу, дать организму время прийти в себя, а потом понемногу, за несколько подходов, решать остальные проблемы. Потому что их, этих проблем, было много, слишком много, и справиться за один раз мне одной было невозможно.

   Собственно, я и не справилась. Поэтому и остановка сердца, поэтому и реанимация, поэтому я и без сил.

   Но как случилось, так случилось, и неотложно пришлось сделать то, чем планировала заниматься спокойно и неспешно. И, конечно, вымотало это меня просто ужасно – плечи ломило, спину жгло, в глазах чесалось, будто в них сыпнули песка. Да и спать хотелось немилосердно.

   После плавания в своей любимой жемчужной воде и восстанавливающего парения в «капсуле отдыха» хотелось только одного – отключиться на чистых, нежно пахнущих полевыми цветами простынях, но я, гонимая чувством долга, пошла в комнату нашего гостя проверить, всё ли у него хорошо.

   А он очнулся, будто почувствовал, что я зашла, и теперь смотрел на меня чистым взглядом ребёнка, радующегося чудесам мира.

   И я выдохнула широко открытым ртом, спрятавшись за ладонями. Если радуется, кажется, всё получилось.

   — Что, дочка, нехорошо тебе? – ласковый и уже не хриплый голос оторвал меня от недовольства своеволием и молчанием Всёли и собственной недогадливостью.

   Я подняла глаза на старика и улыбнулась в ответ на его улыбку. Слабой, грустной, но всё же улыбкой, а не горькой гримасой, которую всё труднее было отодрать от моего лица.

   — Всё нормально, отче, – и я улыбнулась шире – слово "отче" уже не царапало неуместностью. – Как чувствуешь себя?

   Он улыбнулся чуть шире и прикрыл глаза, вздохнул счастливо:

   — Чудесно, дочка. Ты волшебница!

   Я горько рассмеялась.

   — Куда мне? Это Вселенная, отец. Ты ей нужен.

   — Да, я знаю. Я долго ждал с ней встречи. Значит, это она лечила меня.

   — Да, она. Моими руками.

   Он чуть посерьёзнел.

   — То есть я не смогу увидеть её?

   Я пожала усталыми плечами и улыбнулась.

   — Ну мне она так ни разу и не показалась.

   — Ольга! – строгий голос Всёли заполнил моё сознание.

   — Ой, только не кричи, пожалуйста! – я даже сморщилась от таких громких звуков в голове.

   — Дочка, ты разговариваешь с ней?! – старик приподнялся на локте и взял меня за руку. Я мимо воли отметила, что ладонь у него уже не горячая, а просто теплая и сухая – хорошо. Его карие радужки стали почти чёрными, а белки того коричневатого цвета, что бывает у очень смуглых людей, стали хорошо видны из-за широко распахнутых век.

   — Да частенько, – доверительно похлопала его по морщинистой ладони. – Она обычно тихая, а сейчас что-то раскричалась.

   На глазах старика выступили слёзы.

   — Сердце! Я встретил тебя!

   Я ещё разок легонько хлопнула его по руке и потянулась проверить, нет ли у него жара.

   — Нет, нет, не думай дурного, – сказал он. – Просто я рад встретить тебя, человека, через которого говорит Мироздание.

   — Да нет, отче, она больше через меня делает. Так-то я ни с кем не общаюсь. Спряталась здесь, на станции, людей вот подлечиваю... Кто это с тобой сделал?

   Он улыбнулся одним уголком губ, развел руками.

   — Никто не делал. Я упал.

   — Высоко падал, – насмешки всегда удавались мне отлично. – Что же твои... – я покрутила в воздухе рукой, пытаясь подобрать правильное слово, – люди твоего мира так с тобой обошлись? Почему выбросили умирать среди мусора?

   Он смотрел на меня и снова улыбался улыбкой идиота – всепрощающей, доброй, великодушной.

   — Ничего страшного. Они как дети. Я только вздёрнула бровь. Не верю я в такую всепрощающую любовь.

   — Неужели никто не мог сложить твою сломанную ногу? Ты же им как отец! Неужели твои дети тебя не пожалели?!

   Мне так больно стало, будто не его предали и выбросили умирать, а меня. И я не сдержала своей боли и гнева, вскочила и говорила, почти кричала, сердясь ещё больше из-за его этой вот улыбки святого.

   — Они не могли не понимать, что ты для них важен! Не могли! И бросили тебя умирать, выбросили на мусорную кучу!

   Я ходила рядом с кроватью, будто дикий хищник в клетке, меня душили слёзы, и хотелось что-нибудь разбить, а лучше вмазать кому-нибудь, всем тем, кто предал, предал его, меня, всех тех, кто это пережил. А старик лежал на высоких подушках, улыбался и глядел на меня с такой любовью, будто я не ругалась на его обидчиков, не обвиняла его в бесхребетности, а гладила по голове, словно маленькую обиженную девочку.

   Я уже кричала, отказываясь вслушиваться в слабый голос Всёли в своей голове.

   — Ну? Что ты молчишь, отец? Тебе нечего сказать?

   Он вздохнул коротко и ответил:

   — Дитя, кто-то тебя сильно обидел.

   Я сложила руки на груди, поджала губы и вздёрнула дрожащий подбородок.

   — Но ты пойми, что обидевшие тебя люди – это ещё не весь твой мир! Мир не виноват в том, что одного человека кто-то обидел, – и снова в его карих глазах мелькнуло то странное чувство, которое я приняла за слабость, а это... что же это было? – Нельзя обижаться на всех, если тебя обидел кто-то один.

   Он помолчал, облизнул всё ещё бледные губы, которые на его загорелом лице казались синеватыми, и добавил тише:

   — Кто-то тебя обидел, а ты позволила себе обидеться...

   Я стояла, закусив губу и сдерживая слёзы, и смотрела на него. А он двинул бровями – да, ты ведь могла и не обижаться – и молчал.

   Мои веки опустились сами, скрывая полные слёз глаза. И я постояла так, пока дыхание почти выровнялось, вышла из этой новой комнаты, что Всёля сделала специально для старика. «Как он любит», – пояснила. Маленькая низкая комната, больше похожая на закуток, плохо освещенная, с невысокой постелью, больше похожей на лежанку бедняка, чем на кровать. Хорошо, хоть постель нашла белую.

   Дверь я прикрыла тихо. Но к себе не пошла – спать уже не хотелось. Слёзы душили и их нужно было выпустить: перед глазами снова мелькали события, так больно ранившие меня. И время никак не лечило меня.

   На том балу, когда я в последний раз виделась со своими родителями, я была в таком виде, что, наконец, пробила невозмутимость отца и вечную холодность матери.






Чтобы прочитать продолжение, купите книгу

129,00 руб Купить