Миньон, просто миньон. Татьяна Коростышевская

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ПРОЛОГ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10

АННОТАЦИЯ

Третья книга приключений графа Шерези, интригана, трикстера и... девушки

ПРОЛОГ

«Спящий, храни королеву!

   Нашу великодушную королеву, нашу благородную королеву.

   Дай ей ратных побед, счастья и славы и долгого царствования над нами.

   И пусть она защитит наши законы и наши жизни, а мы защитим ее».

   Песне Ардеры, новому королевскому гимну, внимало более трех сотен человек.

   — А рифмы почему нет? — спросил у автора сего музыкального произведения Оливер лорд Виклунд.

   — За древностию текста, — ответствовал другу Станислас Шарль Доре, — рифму, знаешь ли, изобрели не так чтоб давно.

   — То есть ты просто списал что-то в старинном фолианте и теперь собираешься принимать комплименты по этому поводу?

   — Не списал, — горячо возразил менестрель, — а создал сложную стилизацию, долженствующую подчеркнуть монументальность ардерской истории. Наше величество, к слову, осталась довольна как мелодией, так и словами. И ей же, нашей дражайшей леди, принадлежит идея исполнить гимн впервые именно на празднике королевского университета.

   «Излей на нее свои дары и благослови всех нас.

   Да здравствует наша благородная королева».

   Последний торжественный аккорд смолк, гулко ударив о своды залы.

   — Ее величество дозволяет всем сесть, — возвестил церемониймейстер, поклонившись трону, стоящему на центральном возвышении, в окружении более скромных кресел, в которые после соизволения начали устраивались ректор, профессора и главные хабилисы университета.

   Трон пустовал, Аврора отсутствовала, но политес есть политес.

   — Ну положим, — Виклунд опустился на свое место, — а почему же ты, друг мой величавый, не сочинил ничего столь же монументального, когда чествовали меня после битвы за Шарлемар?

   — Я посвятил тебе песню!

   — Эти скабрезные куплеты, которые в приличном обществе и исполнить зазорно?

   — Ну тебе-то лучше не петь в любом обществе и с любым репертуаром. Боюсь даже представить размеры того фахана, который топтался по твоим ушам, чтоб полностью лишить музыкального слуха. — Станислас приподнялся. — Он идет!

   И друзья присоединились к аплодисментам, приветствуя нового профессора, которому, кроме звания, уже им полученного, пророчили руководство одной из университетских кафедр.

   — Какой хорошенький, — взволнованный женский писк был столь пронзителен, что перекрыл даже гром аплодисментов.

   Патрик лорд Уолес из Ленстера обернулся на голос и улыбнулся. Он действительно был хорош, настолько, что даже серая роба университетского хабилиса смотрелась на нем великолепно, не забивая своим немарким цветом золото его волос и яркую зелень глаз, подчеркивая драгоценный блеск королевского адаманта в мочке уха.

   Злые языки поговаривали, что своему стремительному взлету новый профессор обязан скорее внешности, чем уму.

   Злые языки ошибались. Впрочем, как и в отношении прочих миньонов — золотой четверки, козырных валетов королевской колоды. Четверо красавцев-аристократов — Оливер Виклунд, Станислас Шарль Доре, Патрик Уолес и Гэбриел ван Харт — они доказывали свои таланты не единожды, посрамив врагов и хулителей. Воин, менестрель, ученый, политик, дополняющие друг друга и ревностно служащие своей даме — ее величеству Авроре. Последняя их совместная операция — возвращение под сень короны захваченного бунтовщиками пограничного графства Шарлемар, вызвала тревогу в сопредельной Домании и восторг в сердце каждого жителя Ардеры. Особую славу себе снискал тиририйский великан, как уже прозвали в народе Виклунда, в одиночку снесший наплечным тараном ворота замка. Славе этой поспособствовала как и песнь, сочиненная Станисласом, об этом событии повествующая, так и особое строение тарана, разработанного Патриком. Ну а о многочасовых переговорах, договорах и альянсах, заключенных в процессе операции Гэбриелом лордом ван Хартом, песен никто не сложит, следовательно о них будут знать лишь люди заинтересованные.

   Ректор королевского университета произнес прочувственную речь и возложил на макушку лорда Уолеса профессорскую шапочку, хор исполнил еще один гимн, на этот раз студенческий, завершая официальную часть праздника. Профессура потянулась к выходу.

   — Что там дальше? — Патрик пробрался к друзьям, лавируя в толпе и отвечая на поздравления знакомых. — Станислас, ты подготовил концерт?

   — Я проиграл в карты ван Солу, так что сегодня он представит свой новый балет, — вздохнул лорд Доре и поправил оправу очков, — песни ждут вас вечером за бокалом вина.

   — Жаль, что ты не проиграл Дэни свою мандолину, — Оливер, дразнясь, тоже вздохнул и потер переносицу. — Вечер в тишине — это ли не мечта. Кстати, танцы я обожаю еще меньше песен, предлагаю сменить дислокацию и отпраздновать явление среди нас профессора в узком кругу. Гэб присоединится к нам позже.

   Они покинули залу уже под звуки балетной увертюры.

   Ее величество Аврора ждала Мармадюка в его покоях у портрета лорда Этельбора.

   — Добрейшего дня, моя леди, — лорд-шут сбросил дорожный плащ на руки ближайшей к нему фрейлины. — От кого мы сегодня скрываемся в моей берлоге?

   — Сегодня, — королева потянулась, отбрасывая за спину распущенные волосы, — мы наказываем своим пренебрежением весь королевский университет в лице лорда-ректора.

   — И нас не останавливает, что кто-то может подумать, что королева остыла к красавчику Уолесу настолько, что даже не поздравила его с назначением?

   — Не останавливает, — Аврора зевнула, прикрыв рот ладошкой, — чем больше народ будет думать о том, что их королева занята любовными играми, тем их королеве будет проще. Надо бы пообещать красавчику Уолесу какое-нибудь графство из освободившихся.

   — Чтобы он занимался своим хозяйством в ущерб Ардере?

   — Обещать, не значит дать.

   Мармадюк обошел письменный стол и сел спиной к окну, вытянув ноги. Фрейлины, следуя знаку ее величества, покинули покои. Дверь мягко закрылась.

   — Итак, — нарушил молчание шут.

   — Итак? — эхом отозвалась Аврора.

   Мармадюк посмотрел на нее с удивлением.

   — А ведь сегодня годовщина, милый, — сказала королева, — ровно два года назад мы потеряли Басти.

   — Надо же как бежит время, — натужно удивился Мармадюк. — Как удачно ты решила тогда снарядить на поиски всю свою козырную четверку. Пожалуй, именно эта экспедиция их сдружила.

   — Они не достигли цели.

   — Зато знатно погоняли на доремарском побережье пиратов и укрепили гарнизоны.

   Королева раздраженно фыркнула:

   — Ты весь в этом, Мармадюк, на каждую беду у тебя есть как минимум одно «зато»! Я тебе говорю, что юная страстная девушка два года живет в заточении, в руках опасных безумцев! Зато общая цель сплотила моих дворян? Ей страшно, ей, наверное, одиноко! Зато мы здесь прекрасно справляемся, стараясь сшить королевство как расползающееся лоскутное одеяло? Мы были уверены, что Ригель двинет на столицу войска, заручившись поддержкой крупных фамилий с границ со Скасгардией! Где это все? Где войска? Где осада? Чего хочет эта сумасшедшая, помечающая своих приспешников красной звездой? Зачем ей понадобился меч Арктура? Кто ее волшебный спутник? Почему их следы затерялись?

   — Она ведь все еще жива? — тихо спросил Мармадюк, когда ее величество обессилено смолкла.

   — Да, — Аврора поднялась с кресла и, приблизившись к шуту, обняла его за плечи, — фамильный кристалл Шерези зажигается от моего прикосновения, значит наш граф-Цветочек жив.

   Мармадюк распрямился и, перехватив королеву за запястья, усадил ее на свое место:

   — И это прекрасное «зато», милая. А теперь давай займемся нашим лоскутным одеялом.

ГЛАВА 1

Семь грехов

   У меня одеревенела спина. Так бывает, когда сон сморит тебя в неподходящем для этого месте, ты вытягиваешь свои члены, пытаясь принять удобное им положение, но поверхность — гладкая и твердая, удобству нисколько не способствует, ты пробуешь повернуться, утыкаешься плечом в стену, или стенку, такую же гладкую и твердую, и…

   — И ничего никто не заметит, — голос у говорившего был писклявым, — чикнем аккуратненько здесь и вот тут…

   — Осторожнее, — второй тоненько чихнул, — главное, ее не поцеловать. Отец сказал, что принцессы пробуждаются поцелуями.

   Принцессы? Я осторожно приоткрыла веки и сразу зажмурилась от резанувшего по глазам света. Дыши, Басти. Раз — легкий вдох, раз, два, три — выдох. У спокойно спящих выдох длиннее.

   — Как ты себе представляешь случайный поцелуй?

   Мои коварные посапывания подозрений не вызвали.

   Кстати, о поцелуях: губы ощутимо горели, я тихонько провела по нижней языком. Сухо и шершаво.

   — Здесь! — сказал писклявый, и кожу головы над ухом обожгло болью.

   Я взвизгнула, засучила ногами, оттолкнула чье-то тело, и заорала, открыв глаза:

   — Тысяча фаханов!

   — Тысяча? — рыжий коротышка замахнулся огромными ножницами. — Я возьму четверых! Простак, остальные на тебе…

   — Где?! Где фаханы? — второй коротышка ползал по земле, где очутился после моего толчка. — Где?

   Я потерла кулаками глаза, поморгала, еще потерла. Яркое изумрудное лето, вода, камни, два карлика, ножницы…

   Я заерзала, пытаясь уйти с линии удара, то есть отползти. То есть… Ай, все равно, ничего не получилось! Я была в коробке, бортики которой сковывали движения.

   — Так где фаханы?

   — Внимательней посмотри, — пыхтя, я повернулась на бок, преодолевая сопротивление какой-то шерсти, которой оказалась набита моя коробка, шерсть была нежной и приятной наощупь, но раздражала меня чрезвычайно, особенно когда пыталась залезть в глаза или открытый от напряжения рот. Тысяча! Фах-х…

   Я повернулась, подмяв под себя целый сноп и остановилась, лишь ощутив боль в затылке. Шерсть оказалась волосами, причем моими.

   — Ты нас обманула? — карлик осторожно заглянул в ящик. — Разве принцессы могут врать?

   Ножницы щелкнули в воздухе.

   Какая бессмысленная смерть, Шерези. Ты столько всего перенесла: пленение, ранение, побег, и все это ради того, чтоб тебя зарезали ножницами как жертвенного барана?

   — Какого барана? — безоружный коротышка поднялся на ноги и стал отряхивать колени. Коленям это помогло мало.

   Я опять думала вслух?

   — Малихабарского. В Малихабаре, знаешь ли, придерживаются целого сонма странных традиций.

   — Опять врешь?

   Я пожала плечами. Может и вру. Но откуда-то ведь у меня в голове этот жертвенный баран появился? И именно в связи с ножницами. Матушка моя, достойнейшая графиня Шерези, помнится, писала мифическое полотно…

   — Если твоя матушка графиня, — перебил мои, оказавшиеся монологом, размышления коротыш, — тогда ты принцессой быть не можешь.

   — Не могу. Я граф!

   Второй коротыш выронил ножницы и чихнул.

   — Будь здоров, — сказала я вежливо и сразу велела: — Помогите мне подняться.

   Пока они тянули меня за руки с угрозой оторвать их к фаханам, я вещала:

   — Позвольте мне закончить о Малихабаре. Теперь я точно помню, что обряды с баранами и ножницами там проводятся. Из тучных стад выбирают животное с самым мягким руном и стригут его наголо, когда лорд наш Солнце находится в зените…

   Когда мне наконец удалось перевалиться через бортик и встать на ноги, волосы окутали меня плащом. Думаю, это банальное сравнение не нашло бы одобрения у моего друга лорда Доре, но сейчас оно полностью отражало действительность. Из одежды на мне была лишь шелковая сорочка и волосяной плащ поверх нее. Сорочка доходила до коленей, шевелюра — до щиколоток.

   Сколько же прошло времени, граф?

   Я повела головой, закинула за шею руки, собирая волосы.

   — Злосчастье наше, Простак, — чихающий карлик обратился к другу, — мало того, что она не принцесса, так еще и скорбна умом.

   — Какая разница, Чих, — отвечал тот. — У нее есть нечто, что к уму отношения не имеет.

   И они посмотрели на меня своими блестящими глазками.

   Я обернула волосяной жгут вокруг предплечья, легко присела и подхватила с земли ножницы. Они оказались тяжелыми, но и стричь ими я не собиралась. Угрожающе наставив двойное острие на собеседников, я закричала:

   — Где мой пояс, мелкие твари? И, если выяснится, что из-за того, что вы совершили со мною, пока я была без чувств, я не смогу его надеть…

   Мой «скорбный», как его изволили только что принизить, ум, уже давно сложил два и два. Я — Бастиан Мартере граф Шерези, могу быть мужчиной, только если на мне волшебный пояс. А он, в свою очередь, действует, лишь до тех пор, пока я девица. И, если эти мерзавцы успели меня обесчестить… Сколько же времени прошло? Судя по обилию моей шевелюры, лет пятьдесят, более чем достаточно для того, чтоб надругаться над моим телом!

   — Меньше двух дней…

   Они держали меня в этой коробке пятьдесят лет! Даже не в коробке, в гробу! Потому что гладкие кованные стенки…

   — Сколько? — на мгновение я позвонила себе отвлечься от страданий.

   — Тебя принесли нам позавчера.

   — Два дня? На поругание и этого хватит!

   Я взмахнула своим оружием. Собеседники не испугались, они попросту не обращали на меня внимания, быстро переговариваясь.

   — Фахан говорил что-то про пояс?

   — Не помню, Чих, он говорил с Папашей.

   — Значит, если пояс есть, он у Папаши. Что эта скорбная умом лепечет про надругательство? Ты хоть что-то понял?

   — Она, как большинство человеческих дев, считает, что ее невинность представляет огромную ценность для всех мужчин, которых эта дева повстречает на своем жизненном пути.

   — А невинность…?

   — Это как-то связано с их репродуктивностью. Не напрямую, но…

   — Скука.

   — Согласен.

   — Пояс? Она сможет его надеть?

   — Если сострижет свои космы, она сможет надеть на себя все что угодно.

   — Слышишь, скорбный ум, — обратился ко мне Чих, он был чуть выше Простака гораздо писклявее, — я пока схожу за твоим поясом, а ты воспользуйся ножницами, раз уж все рано они у тебя в руках.

   Я бы его послушалась, я даже приподняла ту руку, на которую была намотана моя шевелюра, но что-то меня остановило. Может, аналогия с малихабарским жертвенным барашком. А скорее, жизненный опыт.

   — Ты хочешь обменять мои волосы на пояс? — спросила я.

   — Ну да, — Чих с готовностью кивнул. — Ты нам — свои космы, мы тебе — побрякушку. Согласна?

   Хитрые глаза коротышки вишнево блестели. Святые бубенчики! Это как дважды два. Если сложить любовь к человеческим волосам с красными глазами мы получим фею.

   — Ни за что на свете, малыш, — ласково протянула я, — ты просто вернешь мне мой артефакт, потому что ни одна фея не может присвоить чужую вещь без разрешения.

   Чих замер, сраженный моими умозаключениями.

   — Может, в человеческом мире теперь видоизменились понятия пола? — спросил Простак. — Ну сам посуди, девушка называет себя графом, тебя — феей, в женском, заметь, роде. Или эти понятия перепутались только в ее голове? Папаша ведь ее осматривал? Может там поражение каких-то подчерепных тканей?

   — Болван! — громко решила я. — Не пытайся меня запутать. Воришки! Вы пытались меня остричь, значит человеческие волосы для вас представляют ценность. Правильно?

   — Ну и дальше что?

   — Значит, вы феи!

   — Странный вывод.

   Я поняла, что умозаключения завели меня в тупик.

   — Тогда кто?

   — Давай так, — Простак кивнул подельнику, — Чих пороется в папашиных вещах и найдет твой пояс, а мы с тобой спокойно договоримся, что именно ты вкладываешь в понятие фея.

   — Сначала, — рука уже устала держать ножницы, и я их опустила к бедру, — ты… Ах, не так. Ты, Чих, все-таки разыщешь мой артефакт. А ты, Простак… Я же правильно запомнила как вас зовут? Ты скажешь мне, кто вы такие, без уточнения понятий.

   Чих кивнул и удалился по тропинке в сторону покосившегося деревянного сарая.

   — Итак? — я прислонилась спиной к бортику ящика. — Кто вы?

   — Братья. Мы с Чихом — братья.

   — Вы люди?

   — Если людьми называются жители твоего мира, то нет.

   — То есть, — я сделала широкий жест, — это все — не мой мир?

   Собеседник кивнул.

   — Мы в чертогах Спящего? — тут мой голос дрогнул от ужаса.

   Простак хихикнул:

   — Нет, граф, что ты. До чертогов отсюда довольно далеко. Но направление ты определила правильно. Вы называете это место — Авалон.

   — Авалон — это гора.

   — Правильно. И именно она является тем стержнем, но который нанизано множество обитаемых миров.

   — То есть ты хочешь сказать…

   — Нашел! — Чих бежал по тропинке, размахивая серебряным поясом. — Под табуретом валялся.

   Как вести себя дальше, я не представляла. Отложить ножницы, чтоб взять пояс? Тогда я стану беззащитной. Отпустить волосы, чтоб взять артефакт свободной рукой? Эта фаханова копна скует движения. И что делать сначала? Дослушать лекцию Простака, или убеждаться в своей невинности?

   — Будешь мерять? — спросил Чих.

   — Непременно.

   Хорошо, пусть они не феи, но они хотят мои волосы. Значит, мне есть, чем торговать.

   — Отведите меня в свое жилище, — велела я. — Обещайте, что не попытаетесь причинить мне вред, а также заколдовать или воздействовать на мои органы чувств с целью обмана.

   — Мы не врем, граф.

   — Тогда пообещать этого не делать вам будет легче легкого. Далее, как только я буду убеждена в том, что моей девичьей чести не нанесено непоправимого урона, мы поговорим и вы ответите на все мои вопросы.

   — А взамен?

   — Если ответы будут мне понятны, то есть, они могут мне не понравиться, но если я их пойму, я обещаю вам в награду один свой локон.

   Коротышки окинули мои волосы плотоядными взглядами. Торговля пошла.

   — Обещаем, — вздохнул Чих. — А ты взамен пообещаешь убедить Папашу, что никто из нас тебя не целовал.

   — В этом уверенности у меня нет. Я же без чувств была. А вдруг целовал? Не собираюсь врать вашему отцу.

   Страдания и ужас, появившиеся на маленьких лицах доставили мне извращенное удовольствие, поэтому я мстительно пообещала:

   — И, если хоть кто-то хоть пальцем… Или, если пояс перестал работать, заставлю на себе жениться.

   — Кого?

   — Обоих! Боюсь, одного из вас человеческой женщине будет недостаточно.

   Ох, что-то тебя заносит, Шерези. Если бы от поцелуев выветривалось фейское колдовство, была бы ты до сих пор в родном графстве, маменьке для мифологических полотен позировала.

   — Я есть хочу, — пробормотал Простак, нарушив тяжелую тишину. Давайте, действительно, в доме поговорим. Остальных до заката не будет, тоже голодные придут, надо хоть что-то приготовить.

   — Жениться не буду, — Чих повел рукой, приглашая меня следовать за ним.

   — Если не целовал, то не придется, — успокоила я всех.

   — Тебя или вообще?

   — Меня.

   — А вообще ты с кем целовался? — возбудился Простак. — А почему я об этом ничего не знаю? С кем? С водяной? С крылатой, которая заказывает у Папаши ветряные бубенчики?

   Чих молча топал по тропинке и время от времени чихал.

   Простак перечислял все возможные кандидатуры, и из их обилия я смогла сделать некоторые выводы о многообразии видов здешних жителей.

   Итак, где-то здесь, в достижимом удалении, находятся чертоги Спящего. Коротышки не феи, но что-то фейское в них есть. А также на, а скорее «в», в этом Авалоне, есть нимфы, водяные, мавки, фаханы и крылатые.

   Тысяча фаханов!

   Я обвела взглядом все доступное пространство. Ничего волшебного в нем не наблюдалось, то есть абсолютно. Ну, яркие краски, но я вполне могу представить эту же изумрудную зелень летом в Шерези, ну бабочки, порхающие с цветка на цветок, ну… Хотя, бабочки были странными. Их крылья, серебристые и блестящие, казались кружевными. И отбрасывали на траву странные пятнистые тени. Одна из бабочек подлетела к лицу, жужжа как ночная цикада.

   — Их сделал Папаша, — сказал Простак, когда я удивленно вскрикнула, рассмотрев, что кружевные крылья создания состоят из серебряной канители. — Он первый здесь появился и сделал все, чтоб место стало походить на наш родной мир. Солнце, звезды, растения, ну и птиц с насекомыми.

   Я запрокинула голову. Полуденное солнце не слепило и было довольно низко. То есть, на самом деле низко, туазах в двадцати, и крепилось оно не к небу, а к сводчатому каменному потолку.

   — Мы в пещере, — пояснил Простак, — поэтому и фаханов приходится опасаться, время от времени лезут дикие на свет.

   Девушке после такого открытия пристало бы упасть в обморок, а молодому дворянину — грязно выругаться. Поэтому прошептав: «Святые бубенчики!», я лишилась чувств.

   — Мы ее не целовали, — пищал некто монотонно над ухом, — честью клянусь. Ни вместе, ни по отдельности, ни в мыслях даже.

   — Она не привлекательна, — доказывал другой голос. — Папаша, у нее вон брови с мою руку толщиной! Нет, в брови я ее тоже не целовал!

   Мне захотелось заткнуть уши, голоса мешали спать. А спать было так приятно, так здорово. Мягко было, практически как на собственноручно набитом травяном матрасе, и так же удобно.

   — Болваны, — ласково говорил некто басом, — не о том думаете.

   — Она сказал, жениться заставит! — наябедничал Чих. — Обоих!

   — А вы ей сказали, что ваши с ней виды несовместимы в репродуктивном плане?

   — Не успели.

   — Так с этого надо было начинать. Люди же, зачем союзы заключают? Чтоб род продолжить. А этой деве от нас новых цвергов не нарожать, даже если женимся на ней все всемером.

   Всемером? Значит, их семеро. Как семь грехов: жадность, зависть, бахвальство, лень… Чих, Простак и Папаша…

   Цверги? Это гномы что ли? Те самые кузнецы, которые выковали лорду нашему Спящему его славный меч, и славный щит, и славный…

   Я перевернулась на бок, положив под щеку ладошку.

   — Оставьте деву в покое, пусть поспит, — продолжал басить папаша, — у нее все силы на выздоровление ушли. А чего это меня никто не хвалит, а? Посмотрите на ее щечки!

   — Угу, я на одной ее щеке спать могу! — чихнул Чих. — Колоссальные щечищи!

   — А раньше бы не смог, — сказал Папаша, — раньше бы в рот провалился. Помнишь, как ей лицо искромсали?

   — Помним. Фахан все переживал, что не зарастет.

   — А я ему что говорил?

   — Что наша остова не одну принцессу сохранила, и даже не двух.

   — И кто оказался прав?

   — Ты, Папаша.

   — То-то же!

   Наверное, за грех бахвальства в этой странной семье отвечал все-таки родитель. Потому что разговор все не заканчивался, вращаясь вокруг великолепного, лучшего, мастеровитейшего и талантливейшего.

   Я пошевелила ладонью, щека действительно была целой, даже шрама на коже не прощупывалось. Я вспомнила, с каким сладострастием Ригель резала мое лицо и поняла, что спать больше не хочу.

   — Что за фахан меня к вам приволок? — я села и раздвинула руками волосы, как занавеску.

   С этими патлами надо что-то решать, их, кажется, за прошедший час стало еще больше.

   — А поздороваться?

   Папаша оказался еще мельче своих отпрысков, только ручки его, выглядывающие из кожано-льняных лохмотьев одеяния, бугрились мускулами.

   — Здравствуйте, — я зевнула. — Мы тут с вашими сынулями успели кое о чем договориться.

   — И тебе не хворать. Только сыновей у меня нет, дева. У нас большие проблемы…

   — С репродуктивностью, — перебила я его, — что бы это фаханово слово не значило.

   «Репродуктивность» напомнила мне о неких неотложных задачах, а «неотложность» о задачах еще более неотложных.

   — Клозет?

   — Что, прости?

   — Ну куда вы по нужде ходите?

   — Это зависит, что именно надобно.

   Я ругнулась и спрыгнула с высокой лежанки. Комнату рассмотреть не успела, все же бегом, галопом даже. Выскочила во двор, сшибая всех, кому не повезло оказаться на пути, побежала в отдаление, к кустам.

   Кусты при ближайшем рассмотрении оказались из железа, и ветки их, и листья, и почки, и…

   — Слышь, граф, — Простак раздвинул ветки над моей головой, — давай я тебя лучше в специальное помещение отведу.

   — Нет у вас таких помещений, — простонала я, — дикари! Вы даже слова такого не знаете.

   — Теперь знаем, — мелкий подобрал мои волосы на манер королевского шлейфа. — Ну давай, что ты тут игры устроила… И грязь разводить не нужно. Это если в лесочке, на природе, все для растительности на пользу, а здесь у нас даже дождя не бывает…

   Он еще подергал меня за волосы, вытягивая из кустов и повел будто коня на поводу обратно.

   Был у них клозет, у фаханов мокрых. И даже с прочими милыми сердцу любого ардерского дворянина удобствами. И вода в умывальне была, и даже горячая, вытекала из стены по желобу, и зеркало на стене было большое, в мой рост, не какая-то полированная медная пластина, а нечто тонкое, как будто стеклянное, с напыленным на него слоем серебра.

   Перед этим зеркалом я и примерила свой пояс. Через некоторое время, после довольно продолжительной беседы со всеми семью цвергами: Папашей, Тихоней, Чихом, Хохотуном, Простаком, Соней и Ворчуном.

   Артефакт действовал так, как и должен был, превратил буйноволосую меня в буйноволосого лорда Шерези. К слову, буйноволосие на нем смотрелось еще более странно.

   Два дня? Что ж, это промедление не смертельно. Ее величество успеет воспользоваться информацией, которую принесет в клювике ее верный миньон. Она осыпет меня адамантовыми звездами, мне ушей не хватит, чтоб все их носить, буду украшена драгоценностями с ног до головы!

   Я отодвинула пряди от висков, дырки в мочке не было, видимо она заросла, как и порез на щеке от благотворного действия цверговой остовы.

   Итак, цверги. Их семеро, они не семья, а нечто вроде мужского рыцарского ордена — «Сыновья Ивальди». Кто такой, или такая Ивальди, мне даже узнавать не хотелось. А Папаша — всего лишь прозвище, потому что он самый умелый из семерых.

   Я выглянула за дверь клозета, там в коридоре подпирал стену Простак.

   — Принеси одежду, в которой я у вас появилась, — велела строго, потом добавила, уже помягче, — пожалуйста.

   Меня притащил к ним фахан. Фахан, насколько мне удалось уразуметь, это фея, только фея — мужчина. Знаю я одного такого, крылатого рыжего Караколя, который в Ардере не без успеха притворялся горбуном. Смешно. Поэтому мы, люди, никогда и не слышали о том, что бывают феи-мужчины. Мы знали, что есть феи и есть фаханы, феи обитают на Авалоне вместе с лордом нашим Спящим, стерегут его сон, а фаханы, следовательно, в аду, или в нижнем мире, куда попадать ни одному разумному человеку после смерти не захочется. А это оказывается один и тот же вид! Вид, хорошее слово, его я уже успела подцепить от Папаши и использовала даже в размышлениях.

   Папаша знал уйму сложных слов. И еще более сложных понятий. И, будь я существом другого склада, более к наукам расположенным, я уцепилась бы за возможность узнать от него как можно больше. Но я — это я, и единственным моим желанием в этот час было — вернуться к своей королеве.

   Два дня! Я должна ей все рассказать.

   Ах, нет, не два, где-то около недели.

   Я восстанавливала прошедшее время час за часом. Чародейский водоворот, открытый горбатым Караколем унес нас в далекие дали. Там, в этих далях, нас ждал отряд вооруженных всадников, сопроводивших в горы по петляющей меж отвесных склонов тропке. Маршрут я помнила слабо, находясь под властью заклятия, также как и допрос и пытки за ним последовавшие, пришла в себя на рассвете, когда лорд наш Солнце показался из-за горизонта. Замок, где я очутилась назывался Блюр и он точно был абсолютно реальным. Как реальными были и мои раны, причинявшие страдания, и безумная королева, во власти которой я оказалась. Ригель потешилась моей беспомощностью в полной мере. Кроме изрезанной в лоскуты щеки, она наградила меня также раздробленными щиколотками обеих ног и поломанными пальцами рук. Замок принадлежал Вальденсу, предателю Вальденсу, и ему же принадлежали стражники.

   Итак, что дальше? Я пришла в себя, полюбовалась восходом солнца и премилым пейзажем, открывающимся с балюстрады, а затем сиганула вниз, в горную реку, опоясывающую стены замка. Побег. Отчаянный шаг. Я не размышляла, я действовала. Бежать обычным манером мне бы все равно не удалось, с покалеченными-то ногами. Если бы побег окончился моей смертью, что ж, я была готова и к этому. Лучше уж оказаться в чертогах Спящего, чем опять видеть сумасшедшие глаза моей похитительницы, и слышать ее противный дребезжащий смешок.

   Я обернулась на скрип дверных петель, вынырнув из бесполезных воспоминаний.

   — Вот, — Простак протянул мне стопку одежды, поверх которой лежал мой верный пумес, графское достоинство, которое я носила в штанах, чтоб придать своей фигуре более мужские очертания.

   Пумес я схватила, а на прочее воззрилась удивленно:

   — Это не моя одежда.

   — Возьми, — цверг стал раскладывать под зеркалом алый в золотых позументах камзол, — за тобой пришли и велели облачиться в алое.

   Я раздраженно хмыкнула, сжала в кулаке пумес и выбежала в коридор.

   За столом, где я оставила свои семь грехов, сидел только Папаша:

   — Убедилась в своей нетронутости?

   — Милорд не видит этого сам? — я озиралась, но того, кто по словам Простака пришел за мной, в комнате не было.

   — Милорд? — цверг тоже осмотрелся.

   — Вы! То есть, ты! Ты не видишь сам, что все в порядке?

   — Твои иносказания, дева, вызывают у меня тревогу, — серьезно сказал Папаша, — а о прочем — я не вижу колдовства фей, для меня ты осталась смуглой девицей с густыми бровями. Собирайся, тебе пора.

   Я выглянула в окно. Во дворе стоял Караколь, возвышаясь над головами цвергов туаза на два.

   — Почему он не заходит внутрь?

   — Не может. Это закон Авалона, фахану не место в доме цверга.

   — Чудесно! — я вернулась к столу и уселась на стоящий рядом с ним табурет.

   Пумес лег на столешницу, по сторонам от него легли мои расслабленные руки. Не знаю, как действует цвергова остова, но и кости она мне срастила.

   — Что именно чудесно?

   — Наше совместное будущее. У нас лет шестьдесят, я думаю. Шерези, я имею в виду своих предков, всегда отличались хорошей продолжительностью жизни. Кроме моего родителя, конечно. Но там несчастный случай, его вспорол на охоте дикий вепрь. У нас в доме вепри водятся?

   — У нас?

   — Смирись, Папаша. У нас. С фаханом я никуда не пойду, даже в благодарность за то, что он выловил меня из воды и притащил к вам.

   — А благодарности к нам ты не испытываешь?

   — Безграничную. Но ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным, — уверенно сообщила я. — Нечего было посторонних девиц лечить и целовать их тоже не стоило!

   Мы с цвергом помолчали.

   — Тебе придется уйти, — Папаша не выдержал первым.

   — Не уверена, — уверенно сказала я, а потом, не выдержав, расхохоталась. — Разыгрывать тебя — само удовольствие!

   — Ты тянешь время? — догадался он наконец.

   — Волосы, — предложила я, — мои чудесные шелковистые волосы в обмен на помощь.

   — Ты их уже предлагала.

   — Обещать не значит дать. — Я потянулась через стол за оставленными на нем ножницами и щелкнула ими, отрезая первую прядку. — Небольшой аванс, Папаша, который должен подтвердить серьезность намерений.

   Стригла я наощупь, о красоте заботы не проявляя.

   — Уж не знаю, зачем феям нужны человеческие волосы….

   — Для колдовства, — перебил цверг мое бормотание. — Для чего же еще? Это время, дева, ваши волосы — это время, та самая четвертая грань, которая необходима для любого колдовства.

   — Тогда что — первые три?

   — Меры: ширина, длинна, высота. Время — четвертая.

   Я остановилась:

   — Надеюсь, эту информацию ты подарил мне бесплатно?

   Честно говоря, получить прямой ответ на извечный вопрос о том, зачем феям наши волосы, я в этой жизни не предполагала.

   — Сейчас мне нужны более конкретные советы.

   Папаша рассматривал на свет отрезанную прядку:

   — Такой странный красноватый оттенок. Ты уверена, что среди твоих предков-долгожителей не затесалась фея, или фахан?

   — До сегодняшнего дня я не предполагала бы такой возможности, — пожала я плечами. — Но это не важно. Ты можешь вернуть меня в Ардеру?

   — Человеческие названия мало говорят мне. Это королевство или город?

   — И то и другое. Если получится в город — великолепно, если в королевство — хорошо, даже если в другое королевство в пределах нашего мира, меня это устроит.

   — Не могу.

   — Тогда зачем уточнял, что я имею в виду?

   — Зато знаю того, кто может.

   — И этот кто-то…

   — Ждет тебя сейчас во дворе.

   — Караколь?

   — В вашем мире он, видимо, носит это имя.

   — Я бы советовал тебе, граф, — Простак, оказывается, все это время стоял в дверях гостиной и слушал нашу с Папашей беседу, — договориться с фаханом. Раз он притащил тебя сюда, значит, чем-то в тебе заинтересован…

   — Этот совет я оплачивать не буду, — оборвала я Простака. — как я, по-твоему могу договориться с существом, которое находится в подчинении у безумца?

   — Связанный клятвой?

   Я подумала:

   — Скорее всего. И как прикажешь с ним торговаться, если он может читать все мои мысли, даже самые сокровенные?

   — Твоя проблема в том, граф, — грустно сказал Простак, — что ты все слишком усложняешь. Торгуешься там, где достаточно попросить, играешь, вместо того, чтоб проявить честность и великодушие.

   «Это и называется интриговать!»— могла я закричать, но подумала, что маленький цверг в чем-то прав и даже испытала нечто похожее на стыд и запоздалую благодарность.

   — Ты не мог бы открыть окно, чтоб фахан мог слышать меня? — попросила я Простака.

   А потом подумала, что «слышать» надо как раз мне. А потом, что может здесь, где бы это «здесь» не находилось, волшебные способности Караколя исчезли. Ах, какая бы это была удача!

   Караколь был привычно уродлив, хотя сейчас, когда его кожистые крылья свободно лежали на плечах подобно плащу, а не притворялись горбом, жалости его некрасивость не вызывала, а вызывала оторопь и страх. Вытянутое лицо, которое моя маменька, храни ее Спящий, назвала бы скульптурно вылепленным, или еще как-то изящно, я наградила эпитетом «костистое», крючковатый нос, широко расставленные глаза. Урод. Яркий чужеродный урод.

   Я улыбнулась широко и зло:

   — Тысяча фаханов! Какая встреча! Ах, простите, принц, я забыла, что крошки-цверги имеют склонность понимать все буквально, фахан у нас только один…

   Взгляд мой переместился на его рот.

   Именно этим самым ртом он меня, негодяй, и целовал? Поганец, невежда и прохвост!

   Его глаза полыхнули ярко-красным. Что ж, Басти, можешь начинать бояться, он до сих пор может читать твои мысли.

   «Отправляйся к своей кровожадной корове, — подумала я старательно, — и передай, что я не ступлю и шага за порог этого дома».

   — Сделай ей шрам, Брок, — устало сказал Караколь. — Ты ведь сможешь выковать такой, что не будет отличаться от настоящего?

   — Ты хочешь обидеть меня недоверием? — ответил ему из-за моего плеча Папаша. — Я смог сделать для некоей богини, имя которой не буду называть, золотые волосы, которые не только прикрепились к ее голове, но и продолжали расти сами по себе.

   — Тысяча мокрых… — я всплеснула руками. — надеюсь, они росли наружу, а не внутрь? А то я знаю некую леди, у которой явно проблемы с головой. Не может ли быть это следствием…

   Мой изящный пассаж был проигнорирован всеми. Папаша, подтянувшись на руках, запрыгнул на подоконник и потянул меня за ухо заскорузлыми пальчиками:

   — От виска к подбородку, — пробормотал он, разворачивая мое лицо щекой к окну.

   — Что за богиня? — дернула я головой.

   — Еще у графа-девы было проколото ухо, — громко проговорил цверг в окно. — Что застыли, молодежь? Работа сама себя не сделает! Мигом в кузню! По местам! Соня, Ворчун, Тихоня…

   Цверги мельтешили во дворе, исполняя указания. И никто не обращал внимания на бравого графа Шерези и его вопросы.

   Если я собиралась на кого-нибудь обидеться, сейчас было самое время. Поэтому я дернула головой повторно и вцепилась зубами в папашину руку.

   С примерно таким же результатом я могла бы укусить деревяшку, или подошву сапога, или перевязь, зубы скользнули по твердой коже цверга.

   — Тпррр-у-у, — сказал Папаша, — я подковывал и более непокорных лошадей.

   — Ты мне соврал? — я оттолкнула его руку и отодвинулась. — На самом деле вы с Караколем друзья?

   — Я никогда не говорил тебе обратного, дева.

   — Ты говорил, что он не сможет переступить порог твоего дома!

   — И не соврал. Фахан не может войти в дом цверга.

   — И при этом вы — друзья?

   — Не вижу противоречий.

   Я фыркнула, но возразить было нечего. Папаша покачал головой и спрыгнул прямо во двор. Я проследила за ним взглядом, затем перевела его на Караколя.

   Фахан поманил меня к себе. Ладонью! Как собачонку, или продажную девицу.

   — Оставь меня в покое! — проорала я, подходя к окну и перегибаясь через подоконник.

   — Не могу. — Караколь будто шагнул сквозь марево, оказавшись со мной лицом к лицу.

   — Тогда постарайся меня убедить!

   — И этого не могу.

   — Объясни…

   — Нет, милая…

   Это «милая» меня добило, оно было сказано с интонациями Мармадюка, от которых екнуло где-то в животе, или в сердце.

   Я хотела домой! К лорду-шуту, к ее величеству, к друзьям и мерзопакостному ван Харту. Пусть потешается надо мной, обзывает Габриелой и угрожает открыть мою тайну всем желающим. Если бы неделю назад я знала, к каким ужасным последствиям приведет мое бегство из Ардеры, я бы осталась в столице. Интересно, Патрик уже отправился на мои поиски? Ее величество снарядила лиловых плащей, чтоб отбить у безумной Ригель любимого миньона королевы? Когда меня спасут? Если всадник со сменной лошадью может преодолеть за день пять лье, то группа всадников …

   — Прошло больше двух лет.

   — Что?

   — Время здесь течет гораздо медленнее.

   Я похолодела. Я же слышала об этом! Сколько историй ходят по Ардере о похищениях фей. Например о том, что некий юный пастушок, играющий своим овечкам на дудочке, привлек внимание некоей феи, и настолько пришелся ей по душе, что был приглашен в ее королевство. А потом он вернулся, такой же молодой и полный сил. Только вот родители его не дождались, уйдя в чертоги Спящего, да и бывшие ровесники, седые, морщинистые и беззубые, не узнали его. Там вообще грустно все закончилось.

   Я же пугала этой историей Станисласа, когда его приглашала на Авалон моя фата Илоретта, фея, дарующая имена. Она так восхитилась музыкальным талантом доремарского менестреля, что решила заполучить его себе. Она заморочила его, влюбила в себя и лишила способности здраво рассуждать. А я не позволила свершить похищение, открыв бедняге глаза на фейское колдовство. Станислас не знал, что пейзанка, разрушившая кованые планы фаты Илоретты, и граф Шерези — одно и то же лицо. А я… Я забыла, что в королевстве, или, если угодно, в мире фей, время течет по другому.

   Два года! Два!

   Жаль, что ардерские мужчины не могут лишаться чувств от их переизбытка. Чувства меня захлестнули в этот момент настолько, что я застонала и стукнула кулаком в оконную раму.

   Мои друзья, мои враги, моя королева! Что с ними сталось? А маменька? Как она жила без меня эти годы?

   — Там идет война? — всхлипнула я. — Скажи мне, Ардера залита кровью?

   Караколь пошевелил крыльями, что, видимо, должно было обозначать пожатие плечами:

   — Меня не особо интересует ваш мир, но никаких слухов про войны и катаклизмы до меня не доходило.

   — То есть, ты хочешь сказать, что твоя госпожа не стала сражаться за престол Ардеры?

   — То есть ты считаешь, что она уже должна была развязать войну?

   Мой вопрос вернулся ко мне зеркальным отражением. Конечно, должна. Иначе к чему ей были все эти сложные многоходовые интриги? Зачем заговор, алые звезды и прочие милые шалости безумной Ригель?

   А ведь ты дурак, Шерези. Дурак и дура. Ты сделала выводы, не основываясь ни на чем, кроме личного, довольно куцего опыта.

   Что тебе нужно сейчас, а, провинциальный дворянчик? Ответы на вопросы? Ну, спроси. Спроси Караколя. Можешь даже спрашивать мысленно, чтоб не умножать сущностей.

   Только, могу поставить на кон свой графский пумес, на твои вопросы он не ответит. Почему?

   — Ты не можешь мне просто рассказать? — сказала я, почти зная, что он ответит.

   — Нет.

   — Тебе запрещено?

   — Да.

   — То есть, тебе запрещено напрямую об этом кому-то рассказывать?

   Он кивнул.

   Я продолжила:

   — Тебе запрещено рассказывать только мне, или вообще кому бы то ни было?

   — Никому и никогда.

   — Никому из людей, или феи и цверги тоже находятся под запретом?

   — Я не могу произнести этого вслух, даже находясь в одиночестве.

   Я задумалась, запрыгнула на подоконник и уселась, скрестив ноги и прикрыв колени подолом сорочки. Он — фея, ну то есть фахан, но это сейчас не важно. Значит, формулировка договора для него важна, и, заключив договор, нарушить его он не может. Фата Илоретта тоже не могла. Она могла юлить и изворачиваться, трактовать условия в выгодном для себя свете, но ни разу, ни разу не нарушила прямой договоренности. Итак, передо мною фея, заключившая некий договор с Ригель, или с Моник, которую я раньше знала под этим именем. Она — госпожа Караколя. Он всегда честно и развернуто отвечает на ее вопросы. В этом я уже убедилась. Это, видимо, входит в условия договора. Но и договор не помешал ему меня спасти. Или таково было указание сумасшедшей коровы?

   — Где сейчас Ригель? — быстро спросила я.

   — В замке.

   — В каком мире? В человеческом, или мире фей?

   — Замок Блюр абсолютно точно стоит на землях Ардеры, — Караколь ответил обтекаемо, но я поняла, что на правильном пути.

   — А твоя госпожа знает, что в Ардере время течет иначе чем на Авалоне?

   Он кивнул.

   Итак, она знает, и, скорее всего, попытается использовать это в своих планах, каковы бы они не были. И в этих планах мне, скорее всего, отведено место. Потому что иначе не тащила бы она меня с собой, попросту убив. Моей безвременной кончины вполне хватило бы в качестве мелкой мести королеве.

   Тут у меня вполне могло бы случиться головокружение от осознания собственной важности, но я его избежала. Пешки, знаете ли, тоже важны в игре, только вот и разменивают их на более сильные фигуры без счета. Итак, Шерези, что ты решишь? Будешь отсиживаться в компании цвергов, пока необходимость в тебе не отпадет с течением времени, или попытаешься понять и разрушить чужую игру? А что, маменька погорюет и отвлечется творчеством, через годик-другой по местному времени, в Ардере сменятся поколения. и, может быть, даже королевские династии и ты сможешь покинуть Авалон. Представляешь, как удивит тебя прекрасный новый мир? Может к тому времени люди изобретут самоходные повозки, или вовсе отрастят себе крылья на манер фахановых. Хочешь увидеть все лично?

   Я посмотрела на Караколя, он явно слышал все, о чем я сейчас думала.

   — Скоро начнется большая игра, милая, — устало проговорил он, — идем.

ГЛАВА 2

Миньон двух господ

   В веселом доме «Три сестрички» сегодня вечером было тихо и малолюдно. Сестрички, числом уже гораздо более трех, но кто их там собирается считать, отдыхали за пределами заведения, а в гостиной, полутемной и абсолютно пустой, у зажженного камина беседовали за бокалом вина лорды ван Харт и Уолес.

   — Итак, — Патрик поправил кисточку своей профессорской шапочки, лежащей на столешнице, — я могу поздравить нас с победой?

   — С промежуточной, — Гэбриел тоже смотрел на шапочку, — будь по-ученому точен, соответствуя своему статусу.

   — Я получил замок?

   — Блюр, ранее принадлежавший предателю короны Вальденсу.

   — А напомни ка мне, почему замок получил именно я?

   — Потому что тебе вечно обещают какой-нибудь замок, Уолес. Если бы мне обещали земли и регалии с такой же частотой как тебе, я стал бы богаче Мармадюка.

   — Обещать не значит дать, — передразнил Патрик ее величество.

   Получилось похоже, поэтому Ван Харт позволил себе криво улыбнуться.

   — Это в случае, если в твоем ближнем круге нет надоедливого маленького мерзавца.

   — Она именно так тебя поносила?

   — Кто? Ее величество? Поверь, это были еще вполне приличные выражения, в сравнении с прочими.

   — Ее не удивило, что мне нужен именно Блюр?

   Ван Харт перевел взгляд на веселое лицо друга и покачал головой:

   — Ты умнейший ученый муж, Патрик, но в некоторых вопросах наивнее младенца. Разумеется, я просил для тебя кусочки пожирнее, еще и торговался почище доманского купца. Так что королева облегченно вздохнула, когда в разговоре будто бы случайно всплыл этот отдаленный, необжитой и лишенный гарнизона… Да это просто кучка камней на границе с Тарифом, а не замок! Развалины, назвал бы я их, если бы не уважение, которое я испытываю к своей леди.

   Последние пару фраз Гэбриел щедро приправил доманским акцентом.

   — Там действительно все так плохо? — легкомысленно спросил Уолес. — Ты отправил туда шпионов, они уже прислали тебе отчет?

   — Не успел. Дорога займет не меньше недели, я решил, что мы быстрее самостоятельно все разведаем.

   — Мы? Замок даруют мне, так что и инспекция владений — мое личное дело!

   — Хо-хо, — ван Харт изобразил ладонями аплодисменты, — лорд Уолес настолько жаден?

   — Ну а если серьезно, — Патрик покачал головой, — ее величество не отпустит тебя со мной.

   — Еще и вуалью помашет напоследок. Она бы с удовольствием избавилась от всех четверых, но и половина от этого числа ее устроит.

   — Поясни.

   Ван Харт посмотрел в открытое лицо Патрика, вздохнул, притворно сокрушаясь:

   — Дитя! Для чего наше величество заводило себе миньонов?

   — Заводила? Заводят, скорее собак, чем людей.

   — Вот именно, что завела, как щенков на псарне. Затем, чтоб молодые щенки загрызли старых собак, расчистив политическую арену. Ее расчет оправдался, мы сделали это. Но, к нашему несчастью, излишне рьяно и слишком быстро.

   — А теперь…

   — От нас пора избавляться, мой шаловливый песик. Потому что «слишком быстро» в нашем случае — непозволительно. Мы зачистили арену, избавившись от старичья, и имеем все шансы так же быстро заматереть. А ей, при всем моем восхищении, — тут Гэбриел опять прибег к доманскому акценту, — нашей венценосной леди, не особо нужны когти и клыки.

   Лорд Уолес помолчал, тронул кисточку на шапке, затем посмотрел сквозь бокал, сквозь плещущееся в нем золотисто-багровое вино, на пламя камина:

   — Аврора — женщина, а женщины добры и нерасчетливы.

   — Ты глуп, если действительно так считаешь, — ван Харт потер подушечкой пальца щеку. — Аврора, дружище, прежде всего — королева, а уже потом — женщина. И если уж разговор зашел о слабом поле, позволь задать тебе прямой вопрос.

   Патрик кивнул, Гэбриел продолжил:

   — Ты делил с нею ложе?

   — С королевой? — в голосе ленстерца послышались испуг пополам с благоговением.

   — Я так и думал, что нет. А людская молва, меж тем, приписывает тебе десятки любовных побед на этом ристалище. Впрочем, как и мне, как и Оливеру, как…

   — Разве это важно?

   — Лишь в том случае, если ее величество вполне к нам равнодушна.

   — Или хранит верность одному мужчине?

   — Мы даже знаем, какому.

   — И не повторяем досужие сплетни.

   — Точно! Лишь поддерживаем сплетни о нас грешных.

   Патрик хмыкнул:

   — Ну хорошо, мы — зубастые псы — Уолес, — широко улыбнувшись, он отбросил со лба золотистый локон, — у которого только что не едят с рук хабилисы королевского университета, или Виклунд, которому прочат пост командующего уже через пару лет, или ты. С тобой вообще все просто — в любой момент ты заявляешь права на Дювали и объявляешь долину отдельным княжеством. Но Станислас? Почему наш нежный бард вызывает ее опасения?

   — Одна песенка нашего нежного барда может как разрушить так и возродить из пепла любую репутацию. Уж сколько лет прошло после сочинения о шуте и феи, а во всех ардерских тавернах до сих пор напевают сии куплеты.

   — Ах, как же его звали… — Уолес заржал отнюдь не с профессорской сдержанностью. — И что же наш лорд-шут, он благословит нас на свершения, или твоя хитроумная комбинация была им замечена?

   Ван Харт отхлебнул из своего бокала, в котором, судя по цвету содержимого, плескалось отнюдь не вино.

   — Он прекрасно понимает, что короне нужны деньги, Блюр — неплохой форпост, чтоб разрушить монополию Тарифа в вопросах доступа а Авалон. Он нас благословит и помашет вуалью королевы, можешь не сомневаться.

   Входная дверь загрохотала, распахиваясь, тяжелые шаги и легкая струнная мелодия возвестили, что компания миньонов пополнилась лордами Виклундом и Доре.

   — Кажется, в столице не желают видеть всех четверых! — Гэбриел Ван Харт отсалютовал прибывшим бокалом.

   — Вода! — с отвращением кивнул Оливер. — И девиц, как я понимаю, вы предварительно разогнали?

   — Не опасаешься, что твои неуместные вопросы достигнут неких прелестных ушек? — Станислас лорд Доре быстро уселся за стол и придвинул к себе пустой бокал и бутыль, отобрав ее у Патрика.

   — Я лишь хотел убедиться, что нашим сборам никто не помешает.

   Виклунд тоже устроился за столом и разжился посудой.

   — Итак, Блюр? Дороги все еще не подсохли, поэтому обоз я собираюсь пустить малым ходом по тракту, а путешествовать с небольшим отрядом…

   Оливер достал из-за пазухи тонкий пергамент дорожной карты и расстелил его на столешнице:

   — Вот здесь, — ткнул он пальцем в какую-то точку, — мы оставим лошадей и наймем проводника. В это время года путешествие в горах представляет опасность.

   — С каким именно поручением, позвольте узнать, к нам прикрепляют лорда Виклунда? — Гэбриел смотрел на карту без интереса.

   — Леди Дидиан ван Сол наконец выходит замуж, — хохотнул великан, — и все друзья счастливого жениха направляются в новые владения лорда Уолеса, чтоб подготовить великолепный праздник. Лорд Уолес ведь не против?

   — Не против, — Патрик склонился над картой.

   — Королевский менестрель не может манкировать этим событием, — Станислас на карту вовсе не смотрел. — На подготовку нам выделено три месяца.

   — Это то, о чем я тебе говорил, — Гэбриел обратился к Патрику, — Дидиан ван Сол и рыцари долины, которые съедутся на праздник. Наше шутейшество, пользуясь моментом, вознамерился пощипать Тариф.

   — Как замечательно, что все наши планы в чем-то совпали.

   — Значит, в дорогу?

   — В дорогу, миньоны!

   Я сидела перед зеркалом и безостановочно щелкала ножницами, даже не глядя на свое отражение. Караколю я не верила ни на грош, Фахан — раб, рабам доверять нельзя. То что он спас мою жизнь конечно достойно благодарности, но тоже с оговорками. Вообще никому доверять нельзя. Я одна против всего мира.

   Этот горький вывод я сделала, когда мысль про два прошедших года слегка обжилась в моей голове и перестала меня шокировать. На смену ей пришла другая — за два года никто не попытался меня спасти. Ни королева, ни шут, ни друзья. О чем это говорит? О равнодушном нежелании, или о невозможности? Второе было бы крайне неприятным, первое же…

   Я всхлипнула и посмотрела в зеркало. Волосы топорщились в разные стороны, придавая голове сходство с малихабарским растением тарухшакун, а попросту говоря — с одуванчиком.

   Ругнувшись и намочив ладони в умывальном тазу, я пригладила вихры за ушами.

   Нет! В то, что друзья меня бросили, я верить не буду! Вот просто не буду. Не спасли, значит, не смогли, значит я сама спасусь.

   — Собери! — велела я Тихоне, кивая на ворох состриженных волос. — Будем считать, что мы в расчете.

   Цверг кивнул и стал неторопливо наполнять заранее подготовленный мешок.

   — Твой шрам готов, — сообщил вошедший в комнату Папаша, потряхивая в воздухе деревянной шкатулкой.

   — А второй заказ?

   — С минуты на минуту. Ворчун должен принести его.

   Он сально хихикнул, я покраснела. Второй заказ был слегка… гм… неприличен и исходил лично от меня. Я заказала бубенчики. Рассказы о золотых волосах, которые выковал Папаша для какой-то авалонской богини, натолкнул меня на эту мысль. Если у меня будет мужское достоинство, которое не грозит вывалиться из штанов при каждом шаге…

   Я закинула ногу на ногу, ощутив бедром твердость своего пумеса.

   Хотя, может я и сглупила, когда поняла, что волосы у меня хоть так хоть эдак отберут, и захотелось урвать выгоды напоследок.

   Папаша установил шкатулку на подзеркальный столик и откинул крышку.

   — Это шрам?

   Бабочка, сидящая в шкатулке взмахнула ажурными серебристыми крыльями, мне даже показалось, что с них осыпалась горстка пыльцы.

   — Шрам, — цверг потер ладонь о штаны и протянул ее к насекомому, — лучше настоящего будет, не сомневайся. Колдовство фей, знаешь ли, построено на обмане восприятия, а мое, наше, цвергово колдовство…

   — Ты хочешь сказать, — перебила я, — что подсадишь мне на лицо механическую букашку, которая врастет в меня лапками и жалом?

   Папаша дунул, бабочка взлетела:

   — Жала у нее нет.

   Я завизжала, отмахиваясь:

   — Дай мне нож! Я хочу нормальный, настоящий, обычный шрам! Я боюсь!

   Щеки как будто коснулось чье-то дыхание, я хлопнула себя по лицу, пытаясь сбить насекомое, пальцы встретили бугристость кожи, как от старого уже зажившего пореза.

   — Обморок, — радостно спросил Папаша, — будет?

   — Теперь в нем нет никакого смысла, —ответила я с горечью. — Гады вы фахановы, мокрые канальи, дуболомы…

   Я могла бы продолжать, кажется, бесконечно. Но каждое мое слово стоило мне, наверное, часа в моем мире. Так что я просто махнула рукой, всхлипнула, вытерла с шершавой щеки влажную слезную дорожку (ардерские мужчины не плачут?) и собралась в дорогу.

   Крик Ворчуна остановил нас у озера, за поворотом тропинки.

   — Твой заказ, граф!

   — Спасибо, — равнодушно засунув под мышку очередной цвергов футляр, я поклонилась.

   — Интересная работа, — гордо сообщил Ворчун.

   — Не сомневаюсь.

   — Волшебные бубенчики!

   — За ту плату, что вы за них получили, они должны еще по ночам сказки рассказывать.

   Цверг охнул, покраснел и потупил взор:

   — Ночью они тебя удивят, не сомневайся.

   Я тоже покраснела. С кем я их использовать собираюсь, свои бубенцы?

   — Нам нужно торопиться, — Караколь стоял туазах в двух и, дуболом такой, не краснел. Улыбался гаденько тонким ртом, но не краснел.

   Ворчун вежливо попрощался, выразив робкую надежду, что больше никогда со мной не увидится. Я эту надежду горячо разделила, поддержала и пожелала ему недолгих страданий, ибо сама отходить в чертоги Спящего не спешила, и лишь безвременная кончина маленького цверга могла спасти последнего от нашей повторной встречи со в случае, если его бубенчики меня не удовлетворят.

   «Его бубенчики» и «удовлетворят», оказавшиеся в моей тираде, вогнали в ступор, кажется, всех присутствующих, даже Караколя. Но я то просто чуть натурально не лишилась чувств, когда осознала двусмысленность мною изреченного. Смогла только закашляться и махнуть на прощание свободной рукой.

   Когда Ворчун скрылся за поворотом, фахан потянулся ко мне:

   — Покажи!

   — Прочти мои мысли и не лезь в мою жизнь! — Отпрыгнула я.

   — Тебе не кажется, что ты противоречишь сама себе?

   — А тебе не кажется, что…

   Футляр поместился в карман кафтана.

   — … что для раба сумасшедшей бабы…

   Он опять дернулся ко мне.

   Я опять отскочила, подошва сапога соскользнула, крутой берег озерца осыпался под ногами, я полетела спиной вниз. Глаза обожгло ярким светом лорда нашего Солнца, но жмуриться не пришлось. В тот же миг лицо укрыло тенью распахнутых крыльев фахана, а его длинные твердые руки подхватили меня за талию.

   — Высоты боишься, болтушка?

   Грудь Караколя, к которую я уткнулась носом, была тоже твердой. Надеюсь, я этот свой нос расквасила и мои кровавые сопли на камзоле этой канальи послужат крошечной местью. Крошечной и нелепой.

   Фахан, видимо услышав про сопли, перехватил меня под мышками и подтянул повыше, крылья его мощно рассекали воздух, озеро, оставшееся внизу виделось уже серебряным блюдом на изумрудной скатерти великана.

   Непередаваемое зрелище, особенно, если учесть, что любовалась им я искоса, свесив голову через фаханово плечо. Меня замутило. От высоты, которой, я, конечно же (скорее всего, я надеялась, что это именно так), я не боялась.

   — Тошнит? — Караколь перекрикивал ветер.

   «Точно за чистоту камзола переживает, — мстительно подумала я, решив, что отвечать не буду. — Наверное, даже на благословенном Авалоне непросто найти портного, который выкроит и сошьет одеяние с прорезями для крыльев. Прорези! Как расточительно! Там же сукна надо туаза четыре. А как прикажете швы в этих прорезях обрабатывать? Если канителью, то она натирать будет при полете, а, если мягким льном, то он в два счета истреплется».

   Фахан отодвинул меня на вытянутых руках, то ли чтоб действительно не испачкаться, то ли чтоб рассмотреть выражение моего лица.

   «Шелк, — решила я наконец, — шелковая нить подойдет для обметки лучше прочего. Во-первых она крепкая, а во-вторых — скользкая, поэтому трение при работе крыльев ей не страшно».

   — Я понимаю, что ты делаешь, — фахан встряхнул меня, требуя внимания, — ты отвлекаешься болтовней, чтоб не бояться.

   — Чего еще может бояться девушка после поцелуя с тобой? Все самое страшное в ее жизни уже произошло! — Проорала я вслух, а потом еще подумала : «Урод!»

   — Какое высокомерие, — он явно обиделся.

   Странно, его называли уродом все подряд, и вслух и в мыслях, а обиделся он именно на меня. Может зря я так? Он же в сущности человек подневольный и не особо в моей плачевной ситуации повинен. Да и не человек он вовсе, а фахан. Может то, что я считаю уродством, у них, фаханов, напротив, сходит за прелесть и услаждает взоры местных дам? Может Караколь меня не для удовольствия целовал, а для дела? Точно! Без поцелуя я бы не проснулась, а он постарался, разбудил… Может даже отвращение при этом испытывал.

   — Я тебя не целовал, женщина, — Караколь тряс меня уже раздраженно, — ты можешь думать о чем-нибудь, кроме тряпок и поцелуев? Дура!

   Лучше бы подтвердил мою версию про отвращение и мы бы на этом успокоились. Теперь мне что делать? Возвращаться к Папаше и допросы с пытками для всех семи грехов устраивать? А сколько лет у меня на это уйдет?

   Хотя, поцелуем больше, поцелуем меньше…

   Кажется, Шерези, мы наблюдаем с тобою другую крайность. Помнится, было время, когда ты мысленно величала себя в мужском роде и боялась вовсе утратить женское естество. Ты становишься развратницей!

   Нисколько! Вот если бы я получала от поцелуев удовольствие…

   Караколь зарычал, дернул меня, развернул и прижал к своей груди спиной. Подо мной разверзлась бездна, которой было ровным счетом наплевать на мои жалкие попытки не думать о ней.

   Я зажмурилась, затем широко открыла глаза. Как же красиво, святые бубенчики! Как невероятно, нечеловечески красиво!

   Розовые громады облаков, подсвеченные солнцем, вихри, мельтешение изумрудных пятен далеко внизу.

   И я заорала, но не от ужаса, а от переполнившего меня восторга.

   И в этот самый миг, будто понукаемый моим криком, фахан сложил крылья. Мы понеслись вниз.

   Маневр Караколя я перенесла стоически, даже не попыталась вознести молитву, тем более что вскорости падение замедлилось.

   Мы приземлились на ту самую террасу, с которой я так великолепно и бесславно пыталась бежать. На мраморе ее даже оставались следы моей крови.

   — Ну наконец!

   Яркая фиолетовая вспышка, запах грозы, дымный вихрь. Появившаяся из этого вихря безумная королева была в красном.

   Не лучший выбор цвета. Волосы безумной королевы, короткие, почти как у мужчины, и, видимо, чтоб скрыть недостаток длинны и пышности, забранные в золотую украшенную рубинами сетку, были рыжими. А рыжим, как известно, красный не к лицу.

   Когда-то Моник была блондинкой, с фиалковыми ясными глазами, пикантными ямочками на щеках, пухлыми губками и прочими прелестностями. Теперь она Ригель — претендентка на ардерский трон, убийца, заговорщица и моя похитительница. Пухлость ее и ямочки никуда не делись, но в сочетании с волосами смотрелись несколько нелепо. Да и глаза казались слишком светлыми и безжизненными.

   — Госпожа! — Караколь опустился на колено.

   Я опустила лишь взгляд, на свои ноги в черных шелковых чулках, на бедра, на которых топорщились атласные штанины. Мы с Ригель при желании могли бы изобразить парочку. Мой мужской костюм того же оттенка, что и ее туалет. Только желания у меня нет никакого.

   — Бастиан Цветочек Шерези, — ласково протянула Ригель, приближаясь. — Мой любимый миньон. Отчего же ты не приветствуешь свою королеву?

   «Ее величество здесь?» — следовало спросить мне и оглянуться с комическим испугом. А еще неплохо было бы посмотреть на Ригель без страха. Но мне этого не удавалось. Я боялась, боялась ее до обморока, до слез, которые с трудом сдерживала.

   Ригель подошла, опустила руку на голову Караколя:

   — Какая досада, что мой миньон перестал быть красавчиком. Уродец-Шерези. Где ты нашел это существо, милый?

   Пальцы сжались, потянув фахана за волосы, поднимая его опущенное лицо.

   — Как далеко ей удалось бежать?

   — Я забрал ее у цвергов, на авалонских предгорьях, моя госпожа. Это гораздо ниже по течению реки.

   — Нам следует поблагодарить достойных карликов за то, что сохранили мне мое имущество, — Ригель оставила в покое фаханову шевелюру, щелкнула пальцами и отсалютовала мне появившимся в ее руке бокалом. — Тебе тоже следует быть благодарным, уродец.

   Я с тоской посмотрела вниз на реку.

   — О чем она думает? — резко спросила Ригель.

   — О том, что неплохо бы броситься с балюстрады, — ответил Караколь.

   — Она знает о том, что без меча ей не выбраться обратно в человеческий мир?

   Меня настигло озарение. Волосы Ригель — короткие, нисколько не отросшие за прошедшие два года. Значит все это время она находилась здесь, в (или «на»?) Авалоне. И замок Вальденса Блюр находился здесь же? С ней? С нами? Она в нем, в замке, замок в Авалоне. И меч… Меч мне вспомнился только один — клинок Арктура, которым так лихо орудовал Караколь в подземельях дворца. А еще фиолетовые вихри, и этот бокал появившийся в руке Ригель будто по волшебству. Будто? Именно что по-волшебству.

   Что еще она теперь умеет? Может заставить меня делать что-то против моей воли? Напустить на Ардеру моровое поветрие? Нарисовать на всех подданных Авроры красные звезды?

   — Теперь знает, — Караколь со вздохом прервал мои размышления. — Что прикажете с ней делать, моя госпожа?

   Ригель хихикнула, подошла к перилам балюстрады и перегнувшись через них швырнула в пропасть опустевший уже бокал.

   — Что делать? Что делать?! Ума не приложу, что нам делать с этим бесполым уродцем! Недомальчик недодевочка, и в обеих ипостасях — чудовище!

   Я смотрела на Ригель, почти не осознавая, о чем она говорит.

   Если бы ее колдовство распространялось на человеческий мир, не сидела бы она здесь с этой нелепой прической… Значит…

   Тут я дернулась от щекотки, моего колена коснулся кончик фаханова крыла.

   Черного, как и мои чулки. Черное сочетается с черным, даже если ткани не совпадают текстурно. К примеру, сукно неплохо смотрится с атласными вставками того же оттенка. А еще можно поиграть со светом, если по, к примеру, черному атласу вышить черным же шелком…

   Крыло расслабленно опустилось на пол.

   Черное на белом… Хорошее сочетание.

   Уже потом, выгребая из остывшего камина золу и полируя решетку, я позволила себе думать о чем-то кроме цветов и тканей.

   А сейчас мысли мои следовали за глазами, я осудила рыжих дам, выбирающих алые туалеты, порадовалась тому, что мой костюм мне скорее всего к лицу, ибо я брюнетка, либо брюнет, в зависимости от ипостаси.

   Коленопреклоненный Караколь фыркнул, сдерживая смешок.

   — Почему она ничего не говорит, милый? — визгливо спросила Ригель. — Раньше Цветочек Шерези болтал без умолку.

   — Я лишил ее голоса, моя госпожа, — ответил фахан.

   — Бедный немой урод, — безумная королева подошла ко мне, потянулась к волосам, я отступила, пытаясь что-то сказать и со страхом осознавая невозможность произнести хотя бы слово.

   Он действительно лишил меня голоса? Ну да, ведь раб не может лгать госпоже. Он говорит ей только правду, ничего кроме правды.

   — Она знала? — Ригель обернулась к Караколю.

   — Нет, и теперь в ужасе.

   — А о чем она думала до этого?

   — О том, что ей к лицу красный, в отличие от вас, моя госпожа…

   Фахан отвечал неохотно, будто с усилием.

   — Мерзавка!

   Голова дернулась от пощечины, уклониться я не успела. Потом Ригель щелкнула пальцами, воздух вокруг меня сгустился туманом, рой фиолетовых искорок опустился на плечи, и как будто от настоящих искр, ткань кафтана стала тлеть, менять цвет. Когда туман развеялся, костюм мой превратился в холщовое рубище — широкие штаны и рубаху длиною до колен. При этом цвергов футляр, остался при мне, под одеждой, так что пришлось придерживать его локтем, чтоб не вывалился на пол.

   — Отправь ее к слугам, милый, — велела Ригель, с удовольствием осмотрев меня всю — от кончиков пальцев босых, теперь, ног, до макушки. — На кухню, для самой черной работы. И, если она снова попытается бежать, убей. Хотя, куда она теперь убежит? Немая жалкая уродина…

   — Как прикажет моя госпожа.

   Караколь стал медленно подниматься с колен.

   — Пояс! — вдруг взвизгнула Ригель. — Пусть отдаст мне пояс! Нужда в маскараде отпала, страшный миньон не нужен никому, мне-то уж точно! Ну же, милый, забери пояс. Я не могу прикоснуться руками к этому грязному ничтожному существу.

   А пощечину она мне что, ногой отвесила? Руками она не может! Не дамся! Ни ей, ни этому фахану мокрому. Мало того, что у меня отняли голос, теперь хотят лишить ценного артефакта? У меня, между прочим, бубенчики к нему есть в комплекте! Не позволю себя мужского естества лишить!

   Фахан со мною и моим достоинством не церемонился. Его нетопырьи крылья резко расправились, накрыв нас будто шатром, твердым и тесным.

   — Можешь пока подумать о поцелуях, — сказал Караколь шепотом, в полутьме блеснули его красные глаза, а руки скользнули под мою рубаху, я даже чуть хихикнула от щекотки и придержала локтем футляр. — Не дергайся, болтушка. Дурацкая застежка…

   Дурацкая застежка щелкнула, рубаха сразу стала тесной в груди. Прежде чем сложить крылья, Караколь целомудренно подтянул ворот моего рубища повыше.

   Затем, развернувшись, с поклоном передал пояс своей госпоже

   — А теперь, — Ригель схватила артефакт, звеня серебряными звеньями.

   Я подумала, что на талии ей его не застегнуть, она, видимо решила так же, поэтому намотала его на запястье как браслет.

   — Пошла прочь, Уродина.

   Заглавную букву в своем новом прозвище я расслышала очень хорошо.

   «Подумаешь….» — мысленно пожала я плечами и переступила с ноги на ногу, ощущая непреодолимое желание «пойти прочь» в сторону ближайшего замкового клозета. Моему молодому организму были безразличны творящиеся вокруг этого организма безобразия. Ему требовались несколько минут уединения. Причем, срочно.

   Караколь, святой, в сущности фахан, моим желаниям препятствовать не стал. Он грозно рыкнул нечто неразборчивое, видимо, сдерживая смех, растопырил крылья как бойцовский петушок и погнал меня в сторону внутренней лестницы.

   — И не возись с ней долго! — не унималась Ригель. — Ты нужен мне здесь! До заката я хочу освоить еще несколько фокусов!

   — Как прикажет моя госпожа.

   Для вежливого ответ повелительницы фахану пришлось остановиться, развернуться, исполнить трехактный поклон… Тысяча мокрых караколей! Да они надо мной издеваются!

   Плюнув, разумеется, мысленно, я припустила вниз по лестнице.

   Караколь нагнал меня минут через десять, я услышала шелест его крыльев и звук шагов за дверью, отделяющую эркер, вынесенный надо рвом, от коридора.

   «Верни мой голос!» — отчетливо подумала я.

   Каморка была крошечной, колени мои упирались в дощатую дверь, а затылок холодил тесаный камень.

   — Нет!

   Десяти минут моему организму хватило с избытком, поэтому в данный момент я вертела в руках цвергов футляр. Видимо, он мне теперь не пригодится. Бесполезное приобретение. Может выбросить его к фаханам? В смысле, не к фаханам, а просто выбросить? Ну вот хотя бы в дырку в полу. Чтоб никому больше не достался. А то кто эту Ригель знает? Может она и мои новые бубенчики захочет? Пумес-то мой тю-тю, развеялся противоестественным колдовским образом вместе с красным камзолом. Тогда почему не развеялся футляр? Потому что его делали цверги! Папаша мне говорил, что его волшебство сильнее того, которым обладают феи. Судя по тому, что Ригель приняла мой шрам за настоящий, так оно и есть.

   — Выходи!

   «Не выйду!»

   Я изогнулась, прижавшись боком к стене и посмотрела вниз.

   Если пояс она использует в качестве браслета, даже страшно представить, что она сделает с бубенцами. Кстати, о бубенцах…

   — Басти! — в голосе фахана слышалось страдание. — Ты ставишь меня в неловкую ситуацию…

   «Значит ты не собираешься возвращать мой голос?»

   Он промолчал.

   «Спрошу иначе. Ты можешь мне его вернуть?»

   — Это не сложно, — осторожно проговорил Караколь, — но…

   «Но не хочешь?» — мне удалось придать мысли обвиняющий оттенок.

   — Как будто здесь хоть что-то зависит от моего желания…

   Вот ведь незадача. Я ощутила нечто вроде сочувствия. Он же пытается тебе помочь, глупая ты девчонка, по-своему, конечно, по-фаханьи. Если бы ты при голосе была, вообрази, каких дерзостей наговорила бы сейчас безумной королеве, а потом вообрази, как бы она тебя за эту дерзость наказала. Караколь вполне изящно вывел тебя из-под удара, не покалеченной и живой.

   Но он не отвечает на мои вопросы!

   Значит, не может!

   Или не хочет?

   А, может, ты просто не умеешь задать правильных вопросов? Вспомни, как ты беседовала с фатой Илореттой, феей дарующей имена. Вспомни, какое значение она придавала формулировкам.

   «Почему-бы тебе меня не отрешить? — подумала я — Зачем ты уговариваешь меня выйти, если можешь заставить?»

   — Не могу, болтушка, теперь не могу…

   Я удивилась, что его ответ на этот раз не был односложным.

   — Те фокусы, которыми обучается моя госпожа…

   «Она отбирает их у тебя?»

   Я распахнула дверь и требовательно ставилась в красные глаза фахана.

   «То есть, рано или поздно, она научится отбирать голос самостоятельно?»

   — Это мелкое колдовство и вряд ли моя госпожа захочет…

   «Где мой голос? — предполагать, что захочет или не захочет безумная корова Моник, не хотелось. — Ты ведь должен был заключить его в какой-нибудь артефакт? Правда? Это было бы логично…»

   Караколь потупился. Так как возвышался он надо мною туаза на полтора, это движение выглядело скорее угрожающе.

   — Я поместил его…

   И еще до того как фахан закончил фразу, я знала ответ.

   Он! Болван! Поместил его в пояс! Потому что это был ближайший к его болванству артефакт фей!

   Ненавижу!

   Спящий! Как же я в этот момент ненавидела Караколя!

   Мне плевать на шрам на щеке, потому что не в красоте смысл моей жизни, почти плевать на плен, потому что из любого плена можно бежать, плевать даже на прошедшие в моем мире два года. Но, как оказалось, плевать на все это проще было по отдельности. Когда несчастья накопились, моя внезапная немота стала последней каплей, той самой мифологической, переполнившей чащу терпения.

   В груди все горело, как от кинжальной раны, моя злость рвалась наружу.

   — Прости… — растерянно бормотал фахан, — в тот миг мне показалось это действие крайне удачным… я не мог использовать для колдовства твой шрам, или таинственный артефакт, который ты прячешь от меня под одеждой. Цвергово колдовство не совпадает в колебаниях…

   «Заткнись! — раздраженно подумала я. — Твоя красная корова ждет твоего возращения. Так что исполни, что тебе велели, и оставь меня в покое!»

   — Но…

   «Мы теряем время! Сколько лет нормальной жизни отнимает у меня наше препирательство у клозета? Месяц?»

   — А сколько мы препирались?

   Караколь повел взглядом по сторонам, будто высматривая часы.

   — Для меня время не играет важной роли, в отличие от вас, человеков.

   «Семь минут?»

   Мы уже шли по коридору, я в полушаге позади, потому что дороги не знала. Фахан сложил свои крылья очень плотно, настолько, что опять почти превратился в обычного горбуна. И шел он неспешно, подстраиваясь под длину моего шага, поэтому шаркал и покачивался.

   «Ответь! Как высчитывается соотношение времени моего мира и Авалона? Если я буду знать формулу…»

   — Тебе нужно именно соотношение с Авалоном?

   Я остановилась:

   «Здесь время течет по-другому? То есть по-третьему? И не смей отвечать вопросом на вопрос! Ты мне должен! За то, что сделала со мною, ты должен мне, Караколь!»

   — Какая горячность! — пробормотал фахан и придержав мой локоть, повел меня дальше. — Я отвечу. Конечно отвечу, в этом нет ничего тайного. Ты уже знаешь, что время является самым важным компонентом для колдовства фей?

   Я кивнула, потому что узнала об этом у цвергов. Потому феям и нужны наши волосы, потому что человеческие волосы являются овеществлением течения времени. Кстати, может поэтому Моник и щеголяет короткой стрижкой? Может быть она использует свои волосы, чтоб исполнять «фокусы», отобранные у Караколя?

   — Моя госпожа теперь не нуждается в волосах, — ответил фахан моим мыслям, — потому что высокое волшебство работает напрямую со временем, ему овеществления не нужно.

   «Поясни!»

   — Ну, скажем, чтоб наколдовать девице волшебный пояс, который от полнолуния до полнолуния делает её мужчиной, мне понадобилось бы около полугода.

   Я опять замедлила шаг.

   «Чьего полугода? Твоего, или той самой воображаемой девицы?»

   — Время, болтушка, не принадлежит ни тебе, ни мне, ни той самой девице, оно принадлежит некоему… — он еще плотнее взял меня под руку, — … пространству? Или некоему пространственному пузырю, который возможно отделить одновременно от нескольких миров? Я правда не знаю, как тебе это объяснить…

   «Подожди! — я выдернула свой локоть. — Если для колдовства нужно «некое» время, почему феи Ардеры требуют в уплату наши волосы? Не проще было бы отбирать …. Ну, не знаю… Годы жизни?»

   Он пожал плечами:

   — Хочешь ответ на этот вопрос, или на самый первый? Кстати, болтушка. Мы пришли. Это — твое рабочее место, так что поторопись.

   Я поняла, что развернутого ответа не дождусь, поэтому мысленно воскликнула:

   «Первый! Сколько прошло там?»

   — Столько же, сколько и здесь! — мокрый фахан даже хихикнул, видимо решив, что ловко заболтал меня по дороге. — А, если госпожа будет сегодня еще колдовать, ты сможешь даже выиграть несколько часов.

   Я его не поблагодарила. Вот еще! Я подняла подбородок повыше и переступила через гранитный брус, отмечающий порог кухни.

   Кухня была многолюдна, я даже удивилась, что гомон от собравшихся там людей не доносится в коридоры, потом удивилась, что работы ведутся в полном молчании, что перечеркнуло мое первое удивление, и совсем уж изумилась, когда все присутствующие при нашем появлении рухнули на колени перед Караколем.

   Девица, что прислуживала в трактире блистательным лордам, была хороша до чрезвычайности. Волосы ее, чернее ночи, в отблесках каминного пламени казались багровыми, глаза блестели весельем, а пухлые губки… Впрочем, все хорошенькие подавальщицы чем-то схожи, и блистательные лорды повидали их за время путешествия немало. Добрый трактирщик понимает, что его прибыль зависит от пригожести работающей на него девы, а тот, что не понял, давно разорился и трактир держать перестал.

   Кормили в заведении неплохо — без изысков, но с той провинциальной добротностью, которую могут обеспечить лесистые предгорья, полные дичи, и река, неглубокая, с ледяной прозрачной водой и быстрым течением, в которой водится серебристая форель. На гарнир путешественникам предлагали либо разваренную до пюреобразного состоянию чечевицу, щедро политую луковой зажаркой, либо отсутствие гарнира. Блистательные лорды предпочли второй вариант, попросив побольше хлеба и эля, так как с напитками в трактире дела обстояли примерно так же, как и с гарнирами: эль или ничего.

   Лорд ван Харт, впрочем, и в этом вопросе выбрал «ничего», лично спустившись к реке с пустым кувшинам, чтоб набрать воды.

   — Ваш друг болен, любезный лорд? — спросила девица Оливера Виклунда, который ожидал обеда, разложив на столе две карты и сверяя их.

   — Что? — Оливер посмотрел в блестящие очи, широко улыбнулся и ущипнул красавицу за тугую щечку. — Не волнуйся, милая, наш друг здоров. Как тебя зовут?

   — Смала, милорд, — девушка премило потупилась, — я дочь трактирщика, он встречал драгоценных лордов и сейчас хлопочет на кухне.

   — Твоего достойного отца зовут Сила, мы успели с ним познакомиться.

   Девушка, продолжая разыгрывать скромницу, бросила исподтишка взгляд на Виклунда. Интересоваться тем, как зовут простых людей, не было в обычае аристократов. А в том, что их заведение посетили именно аристократы, Смала была уверена.

   Тот, что сидел сейчас перед ней явно был воином не из последних. его огромный, лежащий на краю стола, меч, не смотря на простые кожаные ножны, мог даже носить имя, как живое существо. Второго, с каштановыми волосами и карими глазами, перебирающего сейчас струны мандолины у раскрытого окна, Смала посчитала бардом, или менестрелем. Великан звал его Станислас. Третий обладал внешностью сказочного принца, кудри — золото, очи — изумруд, а от улыбки в животе любой особы женского пола начинали роиться бабочки. Девушка ощутила это на себе, когда бросила в его сторону быстрый взгляд.

   Гости пришлись ей по душе. Все трое. Даже менестрель, невзирая на нелепые стеклышки, которые он нацепил на нос, был приятен лицом, соразмерено сложен и обходителен. Между собой молодые люди ладили, были, если не друзьями, то, несомненно, хорошими приятелями. Они громко хохотали, обменивались шутками и необидными колкостями.

   — Любезный лорд Уолес, — говорил Оливер сказочному принцу, — не могли бы вы пересесть с подоконника, ваше великолепное тело загораживает мне свет лорда нашего Солнце и мешает сосредоточиться.

   — Зависть — грех, любезный лорд Виклунд. — Отвечал красавец, отбрасывая за спину золото кудрей. — А не мешает ли вашей сосредоточенности сотая баллада лорда Доре?

   — Сотая за сегодня? — уточнял Виклунд. — Как раз сотая, кажется, была недурна. А эта вот… Сто тридцать четвертая? Лорд Доре, смерть ушам моим, сегодня вы неудержимы в сочинительстве. Неужели местная природа настолько вдохновила вас? Или та славная крошка, которую вы очаровали третьего дня, влила в вас свежих сил вместе с поцелуями?

   И Станислас лорд Доре отнекивался, хохотал, бил по струнам и глубоким баритоном исполнял скабрезную ритмичную песенку об обоих своих хулителях, успевая подмигнуть стоящей в сторонке девушке.

   Мощь, искусство, красота, — думала Смала, — просиди я тут сто лет, не смогла бы…

   Великан ущипнул ее за другую щечку, чем несколько сбил с мысли.

   — Простите, милорд, — девушка зарделась, — не могли бы вы повторить?

   — Ваши работники смогут хорошо позаботиться о наших лошадях? Я велел какому-то парню на конюшне не снимать с них попон и не поить водой из реки, но, кажется, бедняга не особо крепок умом.

   — Я могу проведать наших скакунов, — предложил менестрель.

   — И измучить их песнопениями? — красавец Уолес молитвенно сложил руки перед грудью. — Пощади несчастных животных! Лучше пойду я.

   — Не извольте беспокоиться, милорды, — затараторила Смала, — парни у нас здесь не шибко сообразительные, зато старательные. А уж о том, что ледяную речную воду прежде нужно согреть, оставив в ведре на солнышке, знает даже последний деревенский дурачок.

   — А далеко ли до деревни? — Оливер разгладил ладонями карту. — Два-три льё? Она вот тут?

   Смала даже не посмотрела, куда указывает кончик его пальца, в картах она не понимала ровным счетом ничего, просто пожала плечами и радостно проговорила:

   — Обед почти готов. Прикажете поискать на берегу вашего четвертого друга, лорда Гэбриела, чтоб пригласить за стол?

   Вот этот четвертый девушке не нравился совсем. Ну то есть поначалу наоборот, именно он привлек ее внимание. Не такой высокий, как Оливер, но все же рослый и стройный, с широкими плечами, и, в отличие от Виклунда, изящный. Не хорошенький, как Патрик, а красивый зрелой мужской красотой. И не было в нем легкой дурашливости менестреля, лишь угадывалась скрытая страстность, тоже очень мужская. А еще шрам! Ну какая барышня устоит перед загадочностью кавалера, чью гладкую кожу украшают следы прошедших битв? А взгляд серых глаз, обрамленных темными ресницами, обманчиво равнодушный? А неулыбчивый рот, который так хочется тронуть своими губами?

   Когда Гэбриел ван Харт спрыгнул со своей лошади в их дворе, сердечко Смалы забилось с утроенной силой. Она так пыталась быть полезной загадочному дворянину. Она нашла для него самый лучший, самый чистый кувшин. Она вызвалась проводить его к берегу, чтоб показать самый удобный спуск к воде. А когда, смотрящий куда угодно, только не нее, кавалер, отказался от провожатой, расстроилась.

   — Не грусти, милая, — шепнул ей тогда менестрель, — просто существуют крепости, осада которых бесполезна.

   И Смала на время смирилась. У нее есть еще трое. Воин, красавчик и музыкант. И, в отличие от своего неприветливого спутника, эти трое девичьим чарам поддавались в полной мере. За то время, что гости провели в трактире, девушка успела множество раз улыбнуться Патрику, удостоиться внимания лорда Оливера, слегка грубоватого, но милого. А лорд Доре даже сочинил небольшую песнь, в которой воспевались черные кудри и алые губы юной пейзанки.

   Но все же, неплохо получить и четвертого. Если ее отправят на поиски к реке…

   — Оставь, милая, — сказал ей Виклунд, — лорд ван Харт присоединиться к нам, когда сочтет нужным.

   — После заката, — растягивая звуки, пропел Станислас, — лорда нашего Солнце.

   — Я потороплю брата, — Смала постаралась не выказать своего разочарования. — Благородные лорды проголодались с дороги.

   Она обвела взглядом кувшины с элем и бокалы, которые уже успела расставить на столе, присела в поклоне и пошла на кухню.

   — Волшебница, — следя за ней взглядом, воскликнул Патрик.

   — Ну да, — шепотом вторил ему Виклунд, когда Смала скрылась за дверью кухни, — четверть часа, и батюшка-трактирщик превращается в брата. Ву-а-ля! Фокус!

   — Ты уверен, что рядом нет никакого жилья? — дурашливый менестрель, как ни странно, умел говорить и без музыкального сопровождения.

   Оливер кивнул на разложенные карты:

   — Излучина реки, брод, тракт остался в четырех льё к северу…

   — Ты поговорил с работниками?

   — Поговорил? — Патрик перегнулся через стол и стал, высоко подняв кувшин, разливать эль по бокалам. — Нелегко разговаривать с немыми, дружище.

   — Какое красивое журчание! — Виклунд быстро свернул трубочкой обе свои карты и спрятал их в карман. — Я бы с удовольствием посетил лошадиный водопой.

   — Или нашел солнцепоклонника ван Харта! — поддержал друга Станислас. — Солнцепоклонника и водолюба!

   — Мы же не можем оставить любезного Гэбриела без обеда? — возопил Патрик.

   — Он же голоден!

   — Как дворянин и друг я должен… Нет я обязан…

   Каждая следующая фраза была громче предыдущей. Виклунд схватил со стола меч:

   — Любезный ван Харт! Присоединитесь к нам за трапезой!

   — Куда же вы, благородные лорды? — девушка спускалась по лестнице, нагруженная подносом, за ней топал то ли отец то ли брат с бочонком эля на плече.

   Благородные лорды не ответили, они, будто нашкодившие мальчишки, уже выбегали во двор.

ГЛАВА 3

Уродина и горбун

   Болезнь настигла ее величество внезапно. Еще вчера моложавая и прелестная Аврора открывала осенний бал, а сегодня, тенью себя прежней, без сил лежала в постели.

   — Мое время приходит, милый. — жаловалась она Мармадюку. — Как невовремя оно приходит…

   Фрейлины едва справлялись со страхом, лорд-шут отсутствовал, уже третью неделю его не было в столице. Слова ее величества были обращены в пустоту.

   — А знаешь, что я ему скажу, — шептала она, — я спрошу, стоила ли Ардера моих страданий?

   От негромкого, как шорох, королевского смеха по спинам верных фрейлин бежали мурашки.

   — И мы с тобой, милый, знаем, что именно он мне ответит. Он ответит: «Да!» Он скажет: «Да, девочка, Ардера — превыше всего…»

   Медикусы разводили руками и изобретали вычурные названия для королевского недуга, более они ничего не могли.

   Королевский совет, на котором председательствовал лорд ван Харт, заседал ночь напролет. Канцлер за последнее время сдал и почти отошел от дел, но в лихую годину нашел в себе силы провести заседание.

   — Что будет, когда известие о болезни ее величества достигнут Домании? — вопрошали, заламывая руки, царедворцы.

   — Ровным счетом ничего, — отвечал старик. — Пограничные гарнизоны готовы к отражению любых атак.

   — Куда отправился лорд Мармадюк? Почему его нет, когда он так нужен здесь?

   — Спокойствие, драгоценные лорды! Вообразите, как будут потешаться доманцы, когда узнают, что отсутствие шута парализовало работу королевского совета.

   Драгоценные лорды продолжали шуметь и заламывать руки.

   — Мы поднимем войска! Мы разорвем вассальные договоры.

   Адэр ван Харт лорд Дювали смотрел на них с презрением. Все равно чувство это на его испещренном морщинами лице не читалось. В прошедшем году канцлер перенес приступ, от которого правая половина его тела полностью утратила подвижность. Со старостью приходит мудрость, и лорд Адэр мудро рассудил, что частичный паралич дает ему некие преимущества. Например, не скрывать презрения. Болваны! Сборище недоумков! Неужели никто из них не понял, что власти у них больше нет? Неужели дали себя обмануть? И кому! Клоуну в бубенцах и бабе!

   Называть Аврору бабой, даже в мыслях, было неожиданно приятно. И Адэр продлил удовольствие, назвав ее еще с десятком словечек. Потом вернулся к болванам.

   Войска! Ни у одного из них нет собственной армии! Уж тиририйский пройдоха Виклунд об этом позаботился. Королевские смотры и парады, укрепление границ, строительство скасгардийского тракта, для которого отбирался каждый третий взрослый мужчина. Кем эти болваны собрались командовать?

   Вассальные договоры? Полноте, дурачье. Это не договоры, а клятвы. Ваши фамильные кристаллы отзываются на прикосновение вашей королевы не просто так. Не потому что кто-то из ваших предков что-то там подписал. Это магия, тупицы! Магические клятвы, которые никому не разорвать. И вы об этом знаете, но предпочли забыть, чтоб не отказать себе в удовольствии покричать и повозмущаться.

   Кстати о клятвах… Адэр ван Харт пожевал губами, то есть той половиной рта, которая сохранила подвижность.

   Секретарь наклонился к канцлеру с салфеткой, вытирая с его влажную дорожку слюны.

   — Канцлер ван Хорн просит вас о встрече, мой лорд. Он прибыл тайно и ждет в ваших покоях.

   Секретарь звался ван Диормод, был дювалийцем, а значит подчинялся сначала своему лорду, а уж потом — ее величеству королеве Ардерской, храни ее Спящий.

   Ван Харт подумал, дыша полуоткрытым ртом. Зятя своего он не видел с того дня, как опальный второй канцлер отправился с дипломатической миссией к доманскому двору. Неужели, слухи уже достигли сопредельного государства?

   Адэр картинно всхлипнул, захрипел, подергал рукой и ногой.

   — Сиятельные лорды, — ван Диоморд был на редкость талантливым юношей, по крайней мере значение пантомимы канцлера ему удалось расшифровать без труда, — прошу прощения, но лорду ван Харту срочно требуется отдых. Перерыв Королевского совета, сиятельные лорды!

   И секретарь вывез кресло канцлера ван Харта из зала совета. Кресло, спроектированное Патриком лордом Уолесом, было маневренным и легким. При желании Адэр мог управлять им и одной рукой, но с Диормодом, толкающим его вперед, было гораздо удобнее и быстрее.

   — Молодец, — похвалил ван Харт секретаря. — Не отменить совет, а прерваться на некоторое время. Пусть ждут, сидят и придумывают всякие ужасы.

   — Милорд не планирует туда возвращаться сегодня?

   — Посмотрим, что предложит нам лорд ван Хорн. И, кстати, если я вернусь сегодня в совет, напомни мне внести предложение лишить его канцлерства. Я затянул с этим вопросом просто до неприличия.

   — Вам было не до того, милорд, — утешил господина талантливый юноша, — лорд ван Хорн тихонько сидел в Домании, пока вы здесь решали государственные вопросы.

   Адэр поморщился.

   — Лесть — шутка полезная, но лишь в умелых руках. Последнее, что мне от тебя сейчас нужно…

   Секретарь понял, что увлекся, и рассыпался в цветастых извинениях.

   — Гэбриел! Дорогой зять! Как я рад! Сколько же лет прошло? — воскликнул ван Харт, когда уже взмокший от усилий ван Диормод, дотолкал его кресло до гостиной.

   Канцлер ван Хорн пружинно поднялся:

   — Адэр! Дорогой шурин! Судя по тому, как ты сейчас выглядишь, столетия.

   И после, поклонившись и сложив руки перед грудью, негромко добавил:

   — Как я рад.

   Моя маменька, графиня Шерези, любила напоминать мне, дитятке неразумному, что жизнь человеческая есть суть равновесие, и за взлетом почти всегда следует падение, высоту взлета уравновешивающее, и что, если уж вознесся, не гневи Спящего, не гордись. Если предположить, что эта жизненная сентенция имеет и обратное действие, в теперешнем своем бедственном положении, мне следовало избегать греха, противоположному гордыне, греха уныния. Ведь, в сущности, я оказалась сейчас там же, откуда начинала. То есть в запущенном замке. И занималась делом с детства привычным — черной работой. Надеюсь, что когда я вознесусь к вершинам в следующий раз, то, что в Блюр не было ни милой родительницы, ни чудесной моей Магды, ни подруг и поклонников, мне зачтется.—Тишайший замок Блюр, — думала я, волоча по коридору корыто с помоями. — Чтоб тебе провалиться вместе со всеми своими обитателями.

   Хотя, нет, неправда. Один поклонник у меня здесь есть.

   Когда кухонная челядь рухнула на колени перед Караколем, я сперва растрогалась, даже всхлипнула про себя: «Бедняжки! Вас тоже лишил голосов поганый фахан!»

   Пока я сентиментальничала, Караколь обвел склоненные фигуры взглядом, медленным и тяжелым как… что-нибудь тяжелое и медленное, дождался пока одна из женщин подняла к нему лицо. Затем, повернувшись ко мне, проговорил:

   — Это — главная кухарка, ты будешь исполнять ее указания.

   Я посмотрела на главную кухарку — бурое платье из странной поблескивающей ткани, волосы скрыты под плотный чепец, лицо — длинное и очень костистое, такой же длинный нос, а под ним (святые бубенчики!) жесткая щеточка усов.

   «Как зовут мою начальницу?»

   — Это не важно, — ответил мне Караколь, — ты все равно не сможешь ее позвать.

   «Как и она меня. Каким же образом она будет отдавать мне указания?»

   Он повернулся к кухарке. Глазки у нее были маленькие и очень темные, когда они забегали, перемещая взгляд с меня на фахана, я поежилась.

   — Она уверена, что ты ее поймешь.

   «Буду звать ее Усындра», — решила я.

   Погодите! Караколь не произнес ни слова, значит кухарка читает его мысли? И мои тоже может?

   Караколь развернулся, взмахнул крыльями и на мгновение накрыл меня ими.

   — Твои могу читать только я, болтушка, — шепнул он мне на ухо. — встретимся после заката.

   Он ушел. А я подумала: «Тысяча мокрых фаханов! Кажется у меня появился поклонник».

   Усындра действительно не понимала, о чем я думаю, никто из них не понимал. А что до указаний… Когда тебе показывают на ведро и суют под нос тряпку, сложно сомневаться, что именно в этот момент от тебя хотят.

   Как только фахан удалился, все молча поднялись с колен и вернулись к работе. Молча! Усындра ухватила меня за руку, пальцы у нее были длинные и сухие, и потащила вглубь кухни. Я упиралась босыми пятками в пол, но скоро поняла, что кухарка гораздо сильнее. Ведро, тряпка, заваленный очистками стол в углу. Меня толкнули к нему.

   «Ну что ж, Басти, ты можешь сейчас устроить грандиозный безмолвный скандал, даже с битьем посуды, но…»

   Тут начальница моя ощерилась, показав торчащие желтые зубы.

   «…но ничего этого не сделаешь, потому что эти крысы сожрут тебя с потрохами».

   На кухне были крысы. Нет. Не так. На кухне работали крысы. Которым колдовством придали некое сходство с людьми. И бурые их платья, которые поначалу казались мне униформой, были шкурами, и чепцы их были вовсе не чепцами, и…

   Крыс я не боялась. Я, кажется, уже ничего не боялась.

   Прибрать загаженный стол было делом плевым, я могла бы справиться с этим и с закрытыми глазами, и минут за пять, но провозилась больше часа. Я тянула время, присматриваясь и прислушиваясь. Прислушиваться было не к чему. Общались работники мысленно, только время от времени кто-то из них негромко и мелодично посвистывал, призывая Усындру. Я догадалась, что это призыв, потому сразу же главная кухарка мчалась на свист. Крысы, и она у них главная.

   Интересно, кто это придумал? Безумная Ригель, или Караколь? Накал безумия позволял предположить, что королева.

   Становилось жарко. На плите в огромном котле кипело какое-то варево, которое я даже в бреду не назвала бы супом.

   Отвернувшись, я зубами оторвала от тряпки полосу ткани и подвязала ею на пояс футляр с бубенцами. Карманов в рубище, разумеется , не было, а оставлять артефакт мне не хотелось.

   Через час я потащилась выливать помойное ведро. Одну меня Усындра не отпустила, кивнув молоденькой вертлявой крыске, чья шкурка была чуть светлее и блестела ярче, чем у ее товарок. Я решила, что назову ее Ярка.

   Потом было еще одно ведро, потом я уже сбилась со чета. Ярка каждый раз сопровождала меня. Она не была злобной, всегда помогала мне на ступеньках, или надо рвом, когда ведро требовалось поднять повыше. Все прочее время она улыбалась своим мыслям, или удивленно рассматривала собственные руки. Мне показалось, что эта получеловеческая форма ей внове, и нимало ее забавляет.

   Через несколько часов на кухню явилась вереница нарядных пажей, пригожих мальчиков в неярких рябых камзолах. Сопровождала их дама в коричневом платье, по вороту и рукавам отделанном бирюзовым кантом. Сочетание цветов было странным, поэтому я смотрела на даму во все глаза. Она не крыса. Но какие, однако, знакомые цвета.

   Дама отдала приказ пажам резким «дчээ-дчээ» и дребезжащим «пиррь».

   «Это птицы, — поняла я. — Фрейлина — кареза, в наших краях ее еще называют сойкой, а мальчишки…»

   Пажи как раз устраивали на подносы супницы с тарелками, один из них огибал стол. Я посмотрела на его ноги. Он не шел, а как-будто подрыгивал.

   «… а мальчишки — воробьи, именно они не могут шагать».

   Ну хорошо, на кухне — крысы, в столовой - птицы. А люди-то где? С нами в Блюр прибыл отряд Вальденса, и сам Вальденс. Куда их определили?

   Вечером я была без сил. До такого состояния меня не доводили даже самые изматывающие тренировки в бытность мою претендентом на звание миньона. У меня болели руки, ноги, голова, да даже волосы на моей голове болели.

   Спать полагалось в общей комнате на дощатых скамейках. Я забилась в уголок, Ярка села у меня в ногах.

   «Подведем итоги дня, Шерези, — я зевнула и прикрыла глаза, — ты провела его впустую, ни на шаг не продвинувшись к своему освобождению…»

   — Устала?

   Я открыла глаза. В ногах у меня сидел Караколь, Ярка стояла на коленях, опустив голову. Остальные крысы тоже были на коленях, занимая все свободное пространство пола.

   «Что вы, милорд! — надеюсь, сарказм передается и в мыслях. — Полна сил и готова к услугам. Что желает наш повелитель? Прикажет почистить ваш нужник? Или…»

   Фахан смотрел на меня и улыбался. Маменька моя, достойнейшая графиня Шерези, всегда говорила, что улыбка делает делает красивым самого уродливого человека. Караколь эту сентенцию подтверждал, хотя человеком не был.

   — Идем, болтушка, — сказал он, а когда я пошатнулась, спустившись с лежанки, подхватил на руки.

   «Твоя безумная корова тебя накажет», — устало подумала я, устраиваясь поудобнее.

   Ну несет и несет, подумаешь. Я так устала, что ни о каком сопротивлении речи не шло. Если бы он сейчас начал меня жрать, я бы даже не пошевелилась, разве что, чтобы цапнуть его в ответ. Потому что есть хотелось даже больше чем спать, даже больше чем помыться. Крысы обедали остатками супа из общего котла, я от этого жуткого варева тогда отказалась. Зря. Сейчас я съела бы и его, и даже Усындру, если бы она упала в этот котел.

   — Все будет, болтушка, — вполголоса пообещал Караколь. — И ужин, и ванна…

   Он шел очень быстро, я слышала как быстро бьется его сердце и шуршание крыльев. Темнота, стук, шорох, мерные покачивания. Я задремала, поэтому, когда Караколь опустил меня на пол в своем логове, долго моргала и терла глаза.

   — Тебе помочь раздеться?

   «Если после обещанной ванны ты рассчитываешь на «труляля», тебе придется разочароваться».

   — Труляля?

   Я осмотрелась. Логово представляло собой большую комнату, ярко освещенную и довольно уютную. Окна не было, вместо него на стене висела картина. С таким видом живописи я знакома не была. На полотне змеились линии нескольких оттенков серого, от угольного до серебристого, они не имели четких границ, находили друг на друга, создавая тем самым забавный эффект мельтешения. Напротив картины стояло большое кресло. Между высокой спинкой и подлокотниками оставалось свободное пространство, видимо для крыльев.

   — Ты не ответила.

   «Потому что кто-то отобрал мой голос! — огрызнулась я. — Что за вопрос?»

   — Что такое «труляля»?

   «То, что тебе не светит!»

   Моя наглость возрастала соотносительно моему отчаянию.

   В комнате был так же стол, сервированный на две персоны, за ширмой виднелся краешек ванны, а кровать виднелась целиком, потому что балдахин ее был гостеприимно раздернут.

   Фахан смену моего настроения заметил, он покачал головой, проследовал через комнату, сел в кресло, опустив крылья в прорези и устало сказал:

   — Госпожа навещала тебя на кухне и осталась довольна твоим унижением.

   Да? А я ее не видела. Хотя, если Моник-Ригель колдовала, чтоб скрыть свое присутствие, я бы и не смогла.

   — Сегодня она больше не придет к тебе, поэтому я посмел…

   Я схватила со стола гроздь винограда.

   «Это же не яство фей? Ах, плевать! Даже если после этого я пожизненно останусь здесь!»

   Виноградина лопнула во рту, даря волшебную сладость.

   — Это обычная человеческая еда, — успокоил меня фахан.

   Виноград стал еще слаще.

   — Оставь свои лохмотья у двери. Утром я верну тебя на кухню. Пока прими ванну и переоденься.

   Я переминалась с ноги на ногу.

   — Не теряй время, болтушка. Клянусь, что не буду на тебя смотреть.

   В подтверждение своих слов он уставился на картину. На мгновение мне показалось, что линии на ней приобрели узнаваемые очертания. Но только на мгновение. Я моргнула и все исчезло.

   Не то, чтобы я не доверяла Караколю, но ширму раздвинула на максимально возможную ширину, и прежде чем раздеться, скрывшись за ней, принесла с кровати алый бархатный шлафор. Даже если в прошлой своей жизни этот халат принадлежал одной известной мне любительнице красного, я собиралась его надеть.

   Вода в ванной была едва теплой, но я застонала бы от наслаждения, если бы могла стонать. Я терла себя щеткой и обнаруженным на бортике мочалкой, промыла волосы, порадовавшись, что они сейчас короткие и не требуют особого ухода. Затем, выбравшись из ванны, я вытерлась, стоя перед медным зеркалом, стоящим на туалетном столике.

   Волосы обрамляли мое лицо, влажными, они едва достигали мочек ушей. Да уж, цирюльника из меня не выйдет. Глаза покраснели от усталости, губы потрескались, нижняя распухла, будто я постоянно ее покусывала. А шрам был отвратителен. От уголка глаза через щеку он спускался к подбородку. Я заплакала и слезы потекли по шраму, как по руслу реки.

   Рыдала я недолго. Потому что смысла в рыданиях не было никакого. Люди иногда теряют больше, чем красоту. К тому же, красота — самая недолговечная в мире вещь. В любом случае, я бы постарела, и…

   Шмыгнув носом, я улыбнулась своему отражению.

   А графу Шерези этот шрам пойдет. Дамы, сраженные его загадочностью, будут ходить за графом хвостиком.

   Святые бубенчики! О чем я думаю? надеюсь, Караколь не слушает сейчас мои мысли и не будет надо мною потешаться.

   Я выглянула за ширму. Фахан не потешался, он безотрывно смотрел на картину, как будто там давали уличное представление, или танцевали балет.

   Я аккуратно сложила свою грязную одежду, футляр (Фаханов футляр! Сколько же с ним неудобств!) поместился в кармашек шлафора.

   Пробежавшись по холодному каменному полу до стола, я устроилась за ним в кресле, поджав под себя ноги. Караколь не пошевелился. Я, похвалив про себя как его предусмотрительность, так и ненавязчивость, приступила к трапезе. Оленина, запеченная с артишоками, сыр и два вида паштета, в одном из которых я опознала гусиный, а другой не опознала вовсе. Все было вкусным, даже если принять во внимание мой нечеловеческий голод. Молодое игристое вино, великолепно сочетающееся как с паштетами, так и с сыром.

   «Почему он не шевелиться? Он что там, уснул?»

   Караколь дернул плечами, пошевелил крыльями, поднимаясь из кресла и присоединился ко мне за столом.

   — Миледи, — прежде чем присесть, он поклонился, — красный вам к лицу.

   Я хихикнула, пузырьки вина щекотали нёбо.

   И мы стали поддерживать светскую беседу. Он неожиданно много знал, например, о балете, и улыбаясь воспоминаниям, рассказал, как смотрел мою эпохальную постановку на королевском празднике. Я тогда танцевала партию Спящего, и Караколь с восторгом описывал, какой чистой силой дышал мой танец.

   — Это было волшебно. Даже танцы авалонских фей не могут сравниться с тем, что представила ты!

   На десерт был виноград, и я ощипала его полностью. Вино во второй бутыли оказалось насыщеннее и крепче. Я его только понюхала, памятуя о способности своей пьянеть с первого же глотка.

   Как же мне было хорошо в этот момент! Даже «труляля» с Караколем, в котором ему с такой непреклонностью было отказано, перестало казаться чем-то невозможным, или (о ужас!) неприятным.

   Я — уродина, он тоже не красавец. Из нас двоих получилась бы неплохая парочка. Он добр и внимателен. Он заботится обо мне. Если б не он, Моник-Ригель, эта безумная корова, давно уже играла в мяч головой графа Цветочка Шерези.

   Голова закружилась, я была уверена, что не от вина, и не от охватившего меня чувства довольной сытости. Уши заложило, как бывает при сильном ветре, и где-то на самом краешке звуков, выше, чем самый высокий визг, я разобрала «приди», исполненное голосом безумной королевы.

   Караколь моментально унесся в ночь, послав мне на прощание воздушный поцелуй.

   — Госпожа зовет меня, я не могу отказать.

   Разочарование мое было неглубоким и крайне недолгим. Пройдя по комнате легкими танцевальными па, я затушила одну за другой все свечи, кроме той, что стояла на туалетном столике за ширмой и давала немного рассеянного света. Затем, исполнив батман, подпрыгнула у самой постели и рухнула на нее, уснув, кажется, еще в полете.

   А ночью настало время сюрприза.

   Уже потом, когда я смогла дышать и перестала стучать зубами от охватившего ужаса, пришло воспоминание, а с ним и понимание. Крошка-цверг сказал мне перед расставанием, что ночью бубенцы меня удивят. Они и удивили. Ошеломили. Ошарашили.

   Сначала где-то в районе живота что-то закопошилось. Я проснулась, хлопнула себя поверх халата, почувствовала под руками шевеление, заорала, молча и от того еще более страшно, распахнула шлафор, сбивая юркую тварь. Футляр выпутался из ткани, скатился по бедру и раскрылся. Вокруг разнесся мелодичный звон — буквально несколько аккордов, знакомая с детства мелодия.

   Я подобрала ноги под себя, вытянула шею, рассматривая содержимое футляра.

   Бубенцы? Ну, если понимать это слово буквально… А как цверги, по-твоему это слово поняли, дура ты деревенская? Вспомни, что именно ты просила? Графские бубенцы! Нет, волшебные графские бубенцы! Бубенцы, которые не нужно было бы подвязывать…

   Я по словечку воссоздавала в памяти свой заказ, краснела, бледнела и злилась на себя.

   Графские бубенцы — это название полевого цветка, вот его ты и получила — вьюнок с двумя крошечными колокольчиками на кончике стебля. Ты отдала свои волосы за букет, Шерези. Браво! Цветочек Шерези получил цветочек!

   Страдания мои на этом не закончились. Чашечки колокольчика зашевелились, поднялись над постелью, закачались из стороны в сторону, будто внутри их находились маленькие внимательные глазки, меня сейчас рассматривающие.

   — Дево-граф? — зазвенело в ушах. — Ну здравствуй, дева, и графу тоже не хворать…

   Стебельки качнулись вниз как при поклоне.

   — Так и будем в молчанку играть?

   Играть во что-нибудь другое я не могла при всем желании, поэтому молча накрыла артефакт подушкой и вскочила с кровати.

   — Что я делаю не так? — из-за подушки показались глазки-чашечки. — Почему ты молчишь?

   К тому времени я уже заняла диспозицию за ширмой. И грозила из-за нее первым что под руку подвернулось — волосяной щеткой.

   — Дево-граф повредился рассудком, — грустно сообщили бубенцы, — хотя, сыновья Ивальди считают, что ум этого существа изначально был под вопросом. Но ведь говорить оно могло? Иначе, как оно смогло бы объяснить, что именно нужно создать? Мужские бубенцы немалых достоинств… Так вот в чем дело!

   Бубенцы забренчали как расстроенная мандолина, затем пропели «тру-ла-ла» и «ми-ми-ми».

   — Так лучше?

   Это уже было произнесено глубоким мужским басом.

   Мужские бубенцы! Я захихикала и махнула щеткой в сторону кровати.

   — Так у тебя забрали голос!

   Стебельки ожили, выпустили из узелков еще какие-то лозы, сплелись, принимая форму человечка, похожего на детскую куклу.

   — Сядь здесь, — человечек похлопал по постели ручкой, — жестами-то ты можешь мне отвечать?

   Я кивнула и присела, положив щетку около себя.

   — Ты понимаешь, что я не причиню тебе никакого вреда?

   Я пожала плечами.

   — Не понимаешь, или не уверена в обратном?

   Я подняла вверх два пальца.

   — Значит, второе. Что ж, давай по-порядку. Меня создали подгорные цверги с тем, чтоб я служил тебе. Это понятно?

   Я кивнула.

   — У каждого сложного артефакта, а я, дево-граф, очень сложный артефакт, существуют некие миссии, которые они должны исполнять в течение своей жизни. Сейчас моя задача — служить тебе бубенцами, охранять, наблюдать и направлять. Ты просила Брока просветить себя?

   Брок, так называл Караколь Папашу. Да. Конечно же просила.

   Я мелко закивала.

   — Ну вот мы и подошли к доказательству: артефакт, созданный для просвещения, не может причинить тебе вред. Просто потому что зло и знание ходят разными дорожками.

   Тут мне захотелось возразить. Жизненный опыт, знаете ли, просто вопиет об обратном. Предположим, некие ученые создают сильный яд, которым тут же начинают травить всех направо и налево. Или некие механики разрабатывают осадные орудия, сразу же идущие в дело. Для владельца орудия это, наверное, благо, а для жителей и гарнизона замка, который ими осаждают — зло.

   Но пытаться вести этическую дискуссию, имея возможность отвечать только «да» и «нет», дело глупое. Поэтому сентенция бубенцов удостоилась моего «да».

   — Оно перестало меня бояться, — вздохнул артефакт. — Кстати, мне не нравится называть тебя — оно. Кем ты предпочитаешь быть, мальчиком или девочкой?

   Я показала два пальца, а потом подумала, что лучше мне быть все-таки графом. Но бубенцы уже приняли во внимание первый ответ.

   Ну, хорошо. Я для него — дева, скорбная умом дева. А он тогда пусть будет Болтун, потому что болтает. Логично?

   — А, если ты перестала бояться, малышка, подумай и покажи пальцем, куда именно я должен тебе прирасти.

   Я замотала головой, руками, и даже, кажется ногами.

   Куда он должен был прирастать в моих дурацких фантазиях, я помнила прекрасно, и совершенно этого теперь не хотела. Потому что носить в гульфике говорящие бубенцы… это было уже за гранью! Когда то подруги в Шерези, хихикая и закатывая глаза, рассказывали мне о том, что некоторые мужчины со своим достоинством беседуют, называют его как-то вроде «дружок», или «малыш». Но, думается мне, даже если те байки были правдивы, любой муж лишится чувств, если его «дружок», или «малыш» вдруг ответит человеческим голосом, или отрастит глазки на стебельках.

   — Что за нелепая пантомима? — раздраженно спросил Болтун. — Рука? Нога? Может, глаз? Между прочим, подобный мне артефакт занимает место в глазнице одного из богов… Левый, или правый?

   Мало мне шрама и немоты? Он хочет покалечить меня окончательно?

   Болтун уже полз ко мне, отрастив сотню крошечных ножек.

   Караколь! Где ты, когда так мне нужен?

   — А как тебе такая идея, — он подползал как серебристая сколопендра. — Третий глаз? Прекрасное зерцало в самом центре твоего лба?

   Я замахнулась щеткой.

   — Как скажешь малышка! Понять тебя было непросто, но я справился!

   Сколопендра вытянулась, превратившись в длинную тонкую стрелу. Трансформация заняла миг, меньше мига, и жужжащий звук, с которым артефакт устремился ко мне, длился и того меньше. Щетка покатилась на пол, когда стрела чиркнула у меня за ухом. Я дернула головой, вцепилась руками в волосы, ощутив под пальцами тонкое как паутина металлическое кружево.

   — Чудесно, — сказал Болтун, и его голос теперь звучал у меня над ухом, — из укрытия этой шевелюры я смогу наблюдать любую опасность, а тонкая кожа твоей глупой головы, позволит нам ее, опасности, избежать. Ну же, малышка, посмотрись в зеркало.

   Часть про шевелюру была мне понятна, другая, про кожу — нет, но значение ее мне открылось, когда виски обожгло болью.

   — Подойди к зеркалу!

   Боль усилилась. Она не была такой уж нестерпимой (в сравнение с безумной Ригель, Болтун оказался зеленым неофитом), но игнорировать ее не получалось.

   Он собирается управлять мною таким образом?

   Я пошла за ширму под одобрительное бормотание.

   — Ну, посмотри, как замечательно я…

   Зеркало меня не интересовало, уродством больше, уродством меньше, особой роли это не играет. А управлять собою я ему не позволю. Впрочем, я никому не позволю собой управлять.

   Быстрым шагом я подошла к ванне с остывшей грязной водой и опустила в нее голову.

   Артефакт булькнул и затих. Я досчитала до ста, разогнулась, глотнула воздуха. Виски кололо, но как-то неритмично.

   — Что ты….?

   Я нырнула опять.

   Во время небольших передышек мне было сообщено, что вода и даже полное отсутствие воздуха не может причинить вреда столь великому и могучему артефакту, что плесканиями в грязной жиже я наврежу прежде всего себе и скоро слягу с мозговой горячкой, хотя отсутсвие у меня мозга может считаться научным фактом, или даже аксиомой, не требующей доказательств, что я трачу драгоценное время, которое могла бы потратить на обучение, что я зловредная пейзанка, не понимающая огромной чести, которая выпала мне в этой жизни, что мне надо…

   Я устала довольно быстро.

   Сколько ты еще продержишься, Басти? Пять нырков? Пятнадцать? Ты слишком выкладываешься. Вспомни, чему тебя учили наставники. Вспомни, как правильно рассчитывать силы.

   — Значит так, — начал Болтун, принявший эту паузу за капитуляцию.

   Я опустилась на колени и перегнулась через бортик ванны. Минимальная амплитуда движений. Опустили голову, счет — четыре раза по двадцать пять, выдох еще в воде, после третьей четверти, выныриваем не полностью, только ртом, длинный полный вдох, разворачиваем легкие, заполняем их. Повторить.

   Это был танец, довольно отвратительный, скорее всего, но я даже напевала про себя одну из песенок моего друга Станисласа Шарля Доре, поэтому да, это был танец.

   — Басти!

   Как и когда в комнате появился Караколь, я не заметила. В голосе фахана звучала неподдельная тревога.

   — Что случилось, милая?

   «Меня пытается подчинить артефакт цвергов! — подумала я со всхлипом. — Уничтожь его! Ты ведь сможешь? Твоя сумасшедшая королева не лишила тебя остатков колдовства?»

   Сейчас он тебя в пыль сотрет!

   — Успокойся, милая, — Караколь укутал меня простыней, перенес на постель, уложил и сел рядом, поглаживая мои волосы. — Тебе столько пришлось сегодня перенести.

   «Ты чувствуешь его? Он на моей голове! Он может принимать любую форму!»

   — Госпожа пожелала освоить несколько новых фокусов. счастье, что она не претендует на мою способность читать тебя как книгу.

   «Ты перестал меня понимать? Караколь! Фахан ты мокрый! Почему ты не понимаешь меня?»

   — Пояс? О нем не беспокойся. Госпожа быстро теряет интерес к вещам. Сегодня она носит его на запястье, но как только он ей надоест, я буду рядом, чтоб подхватить его и вернуть тебе.

   Я смотрела в потолок остановившимся взглядом. Голова не болела. Я потянулась к волосам, пальцы встретили ладонь Караколя и фахан быстро схватил мою руку, затем другую.

   — Поспи, милая, отдохни. Я буду охранять твой сон до самого утра…

   Запястья защекотали быстрые легкие поцелуи.

   Я смотрела на его рыжую макушку и думала, как бы элегантно сползти с кровати и вычесать из волос дохлый артефакт. А еще думала, что никакого «труляля» мне с Караколем не хочется, потому что отдаваться мужчине в обмен на какие-то блага — низко и неправильно. А еще, как именно мне придется отбиваться, если в представлении фахана отдаться за блага, наоборот — правильно и высоко, и каковы у меня против него шансы в рукопашной.

   — Бедная моя девочка…

   — Засыпай уже, — раздалось над ухом раздраженное, — делай вид, что спишь. Закрой глаза, и начинай храпеть!

   Ну если какие-то не до конца дохлые артефакты не понимают, что командовать мною они не будут…

   Я мягко отняла свою руку и запустила пальцы в караколеву шевелюру. От одного поцелуя еще никому плохо не было.

   — Я твои мысли, в отличие от твоего крылатого, читать не могу, — Болтун тарахтел очень быстро, — зато, в отличие от тебя, могу их от него закрыть.

   Я, будто ощутив внезапную слабость, откинулась на подушках и обессилено уронила руки. Продолжай, Болтун!

   — Я зеркалю его собственные мысли, но в какой-то момент фахан может догадаться, что его водят за нос. Сделай вид, что спишь, он перестанет тебя читать, это нам даст время подумать.

   Храпеть я не стала, потому что, тысяча мокрых фаханов, не могла. Я переждала, пока Караколь устанет нежно перебирать мои пальцы и усядется в свое кресло у стены.

   — Итак, тебя зовут Басти, — зашелестело в волосах. — Это скорее всего — Бастинда, или Бастиана. Но не суть… Крылатый… Судя по масти, один из нижних принцев… нужно больше информации… ты мне ее не можешь дать…

   Караколь смотрел на картину. Даже не так, он смотрел в нее.

   Я слегка повернула голову, чтоб наблюдать за ним сквозь неплотно прикрытые веки.

   — Во что же мы с тобой вляпались, малышка?

   Мы? Не уверена, что здесь уместно множественное число. Лично я вляпалась в артефакт. Хотя, если у меня получится от него избавится, стану ли я свободной? Ведь есть еще Ригель. И в этой зависимости я как раз не одинока. Караколь тоже… Принц? Ах, это как раз не важно. Тем более, что он «один из». Может в этом «низу», я помнила, что наш принц «нижний», наследников продают дюжинами, или вообще на вес.

   — Начнем с самого начала, — решил Болтун.

   «Начинай!» — милостиво разрешила я.

   — Во-первых, выясним, где именно мы находимся…

   Он замолчал, видимо размышляя. Я подумала, что находимся мы с ним в постели, в замке Блюр в комнате Караколя.

   — Любопытно, оказывается, здесь играет роли не только «где», но и «когда»!

   Мне тоже было любопытно, у меня от этого любопытства даже кончик носа задрожал. А что, если я чихну? Как выглядит немой чих?

   — Значит так, малышка, — быстро зашептал артефакт, — прекращай притворство и засыпай по-настоящему. Мне придется оставить тебя на некоторое время. Может, на продолжительное.

   Я обрадовалась. Я сделаю вид, что меня сморил сон, Болтун уползет на свою разведку, а я смогу поговорить с Караколем. Меня нисколько не смущало, что пол часа назад, разговаривать с фаханом я не хотела вовсе, а, напротив, желала внимать Болтуну. Если бы я дала себе труд поразмышлять о смене моих настроений, решила бы, что темное полнолуние не за горами.

   — Ты спишь? — спросил меня Болтун через некоторое время.

   Я равномерно дышала и, разумеется, не ответила.

   Он хмыкнул недоверчиво, пощекотал меня за ухом и убедившись, что на щекотку я среагировала, негромко проговорил:

   — Эта история произошла много сотен лет назад по вашему человеческому времяисчислению…

   Удивлялась я недолго. Зловредный артефакт не испытывает ко мне доверия и решил меня усыпить. И способ для этого выбрал идеальный — он начал рассказывать сказку.

   — Ты наверное знаешь, что кроме вашего мира и Авалона, где обитают феи, существует бесконечное количество миров, многие из них нанизаны на священную гору, как бусины на шелковую нить, иногда эти бусины соприкасаются своими краями, и там, на местах соприкосновения, обитатели разных миров могут слышать чудное и видеть дивное. Наша история произошла в трех мирах, один из них для удобства мы назовем Нижним, другой — Небеса, а третий оставим неназванным…

   Ах, каким замечательным рассказчиком оказался Болтун! Великолепным. непревзойденным. Он изящно вплетал в полотно сюжета все новые и новые подробности, и я, понимая, что обилие их призвано как можно быстрее и надежнее усыпить меня, противостоять не могла. В какой-то момент я погрузилась в историю полностью, я видела как наяву, лиловые облака Небес, ониксовый океан, омывающий берега Нижнего мира, семерых принцев, похожих друг на друга и на Караколя, небесных дев, великих волшебников и отважных генералов чародейских армий.

   Наверное, именно тогда я и заснула. Но сказка все равно не кончилась.

   Моя маменька, достойнейшая графиня Шерези, храни ее Спящий, говаривала, что творения гения, в отличие от деяний просто таланта, отличаются тем, что у гения они живут собственной жизнью. Видимо, Болтун оказался гением. Его история продолжила свой ход.

   Дождь, с вечера накрапывающий, усилился, превратился в ливень. Потоки воды, устремившись вниз, размывали тропу. Виклунд шел первым. Свой мешок он отдал Станисласу, чтоб освободить руки, и обнажил клинок. Тропа густо поросла кустарником, и Разящий, меч с именем, который Оливер получил в награду от ее величества за победу при Шарлемаре, сейчас служил великану обычным тесаком, прорубая путь.

   — И как тут по-вашему должны будут пройти лошади? — вопрошал лорд Доре, согбенный под тяжестью поклажи.

   Мандолина, запеленутая как младенец, висела у него на шее и, против обыкновения, звуков не издавала.

   — Те, которые должны будут пройти, пройдут, — отвечал замыкающий отряд Патрик. — Если придется, леди Дидиан выжжет здесь на корню весь лес, лишь бы не пострадали ноги драгоценных скакунов рыцарей долины. Я ведь прав, Гэб?

   Ван Харт запрокинул голову, стер с лица воду и громко сообщил:

   — Нужно забирать левее, мы отклонились с тропы.

   — Неужели? — Виклунд рубанул мечом. — Где-то здесь была тропа?

   — Прекрати калечить деревья, — Гэбриел придержал друга за плечо и, опершись на него, запрыгнул на кочку. — Мы почти пришли. Милорды, это Блюр, любуйтесь.

   Он повел рукой налево, и, когда друзья, следуя за его жестом, повернули головы, их взорам открылись зубчатые башенки на фоне ночного неба и узорчатая балюстрада, нависшая над пропастью.

   — Господа, прошу не забывать, что как законный владелец, я должен первым ступить на порог своего дома! — прокричал Патрик лорд Уолес.

   — Ты главное не поломай ноги, а то нечем ступать будет, — Оливер аккуратно опустил в ножны Разящего. — Вперед, миньоны!

ГЛАВА 4

Все дороги ведут в Блюр

   В Ардере была ночь, прекрасная и лунная. Но прелесть ее мало кого в данный момент занимала. Королевский совет заседал, ее величество боролась с болезнью, а два достойных дювалийских лорда плавно подбирались к сути своей беседы.

   Юный ван Диормод внимал общению канцлеров с благоговейным восхищением. Не разговор — сражение, где каждая фраза как удар клинка. Да что там фраза, слово, интонация, взгляд, молчание — все пущено в дело. Сейчас каждый соперников проверяет защиту другого обманными выпадами, и хотя ван Хорн гораздо моложе своего родственника, и более крепок телом, ван Диримор в этой дуэли все же поставил бы на победу своего господина.

   — Что же стало причиной удара, — сочувственно расспрашивал канцлер ван Хорн, — яд, либо противоестественное фейское колдовство? Кто повинен в этом?

   — Ни яд, ни проклятие, мой дорогой зять, —ван Харт говорил свистящим старческим шепотом, чтоб собеседнику приходилось напрягать слух. — Время… в моем плачевном состоянии повинно время… Хотя, мне грех на него жаловаться. Спящий дал мне сил ровно настолько, чтоб мой сын…

   Старик кашлянул, но пауза не стала от этого звука менее тяжелой.

   «Ты же помнишь, чей раньше это был сын? — говорила она. — Я лишил тебя единственного наследника, дуралей, я забрал его себе. А сейчас я еще немножко проверну кинжал в твоей незаживающей ране».

   — …чтоб мой сын смог заменить меня в делах государственных. Успехи Гэбриела столь велики…

   — Несомненно, — ван Хорн откинулся в кресле, — особенного успеха он достигнет, заключив наконец династический брак с ван Солами, крошка Дидиан наденет на его голову княжескую корону Дювали.

   — За этим дело не станет…

   Ван Диормод в этот момент подумал, что на месте ее величества всячески этому браку противился бы.

   — Наша драгоценная Аврора вашу уверенность разделяет? — быстро спросил ван Хорн, будто услышав мысли молодого человека.

   — А что думают по этому поводу при доманском дворе? — Адэр ответил на удар молниеносно. — И, к слову, любезный зять, вы так и не поведали мне о причинах вашего неожиданного, но бесконечно радостного для нас возвращения.

   — Домания наблюдает за нашими делами с неослабевающим вниманием, — ван Хорн покачал головой. — Некоторые вещи лучше видны из отдаления. А что же касается вашего второго вопроса…

   Канцлер ван Хорн неловко встал и опустился на одно колено:

   — Я тоже не молодею, Адэр, не хочу отойти в чертоги Спящего, не испросив твоего прощения.

   Секретарь удивился, но, кажется, не он один.

   — За что? — в голосе ван Харта кроме непритворного удивления появилась непритворная же сила. — За что я должен тебя прощать?

   — За то, что я был недостаточно хорошим мужем для твоей сестры, за то что желал освободиться от брака с ней, не ответив в полной мере на ее чувство, за то, что был настолько глуп, что верил в то, что мне это удалось.

   По лицу лорда-канцлера текли слезы. Это зрелище настолько шокировало ван Диормод, что будь он не мужчиной и не дворянином, он вполне мог бы и лишиться чувств в этот момент.

   — Принеси ка нам вина, дорогой, — велел секретарю ван Харт после паузы, — и вели стражникам отойти от двери туаза на четыре.

   Пока молодой человек исполнял поручение, беседа продолжалась. И хотя он очень торопился сделать все как можно быстрее, что-то из нее он упустил.

   Когда он вернулся с подносом, ван Хорн уже сидел в своем кресле и говорил негромко, но быстро.

   — Креспен, капитан моей стражи. Ты вполне мог его не запомнить, но долгие годы этот господин был мне самым близким слугой, практически наперсником.

   — Ты велел ему избавиться от Эленор?

   — Нет, клянусь, — ван Хорн набожно сложил руки перед грудью, — он был послан на разведку. Я собирался тогда просить развода, и Креспену было поручено собрать как можно больше информации, с которой можно было бы торговаться.

   — Порочной?

   — Другая мне была не нужна. Эленор с малышом Гэбриелом тогда жили в этой деревеньке… До меня доходили слухи, что она якшается с феями. Уличить супругу в противоестественном колдовстве — это все, на что я рассчитывал. Но нападение разбойников на деревню…

   — Я покарал убийц.

   Ван Хорн схватил со стола бокал и жадно из него отпил.

   — А ты не удивился, что я не принял в этом участие? Не примчался на пепелище, чтоб собственноручно обезглавить виновных?

   — Я списал это на твое равнодушие.

   — Или на чувство вины? Ах, брось Адэр, я знаю, что ты подозревал меня. Я сам себя подозревал. Креспен вернулся из Дювали и сообщил мне, что дело сделано. Что он предвосхитил мою просьбу, и что теперь я свободен.

   — И ты…

   — А я… — он протянул секретарю пустой бокал, который тот молча наполнил. — Я, старый дурак десятилетия носил в себе эту постыдную горькую тайну. Клянусь, первым моим порывом, было убить мерзавца. Но ведь грех не на том, кто исполнил, грех на том, кто повелел. Я принял этот грех. И даже то, что я не смог больше иметь детей, воспринимал как искупление.

   — Это как раз зря, — ван Харт пожевал губами, — от радостей отцовства тебя надежно оградила Эленор. Она, знаешь ли, не зря якшалась с феями…

   Канцлеры синхронно покачали головами.

   — Я прощаю ей это, — сказал наконец ван Хорн.

   — Так что же изменилось сейчас?

   — Креспен мне признался, — опальный канцлер криво улыбнулся, став очень похожим на своего потерянного наследника Гэбриела. — Мы напились как-то вдвоем. В Домании, знаешь ли, скука смертная, и если бы не прекрасное доманское вино, она была бы совсем нестерпимой… Он был пьян просто в стельку и стал лепетать о своем безграничном уважении, даже о любви, которую испытывает ко мне. Любви высокой, сыновней… О том, как страдал всю жизнь мои небрежением… Я подумывал уже проломить его тупую башку, но тут он пустился в воспоминания о том, как смотрел на Эленор, когда ее, когда она… Просто сидел в кустах и смотрел, как убивают его леди…

   Ван Хорн шмыгнул носом абсолютно не аристократично.

   — И тут ты его убил?

   — Я был не трезвее этого болвана, — канцлер смущенно покраснел. — Удивительно, что я сам не умер от какого-нибудь удара после таких откровений. Знаешь, оказывается, шрам на щеке нашего мальчика — это его рук дело.

   — Креспена?

   — Именно! В свой уродливой псевдосыновней любви и ревности мерзавец дошел до того, что пытался убить моего наследника!

   — Слава Спящему, ему этого не удалось!

   — Слава Спящему…

   Ван Диормод отметил про себя тот момент беседы, когда юный Гэбриел из бывшего сына превратился в «нашего мальчика». Зря он списал со счетов опального канцлера. Тот тоже виртуозно вел игру.

   — Где она? — ван Харт слегка захмелел, он цедил свое вино крошечными глотками, но ему и того хватило. — Где голова злокозненного Креспена? Я хочу пинать ее! Я хочу помочиться на нее! Я хочу…

   Секретарь, встрепенувшийся было на слово «помочиться», быстро ретировался на свое место у стены, фраза была фигуральной.

   — Его мерзкая голова при нем, — мазнул рукой ван Хорн, — сначала у меня не было сил, а потом…

   — Он бежал?

   — Да, к моему вящему стыду. А я, — тут ван Хорн повторил фигуру с коленопреклонением, — поспешил к тебе, дорогой шурин, чтоб попытаться, если не исправить, это, наверное, не возможно, то искупить… Ты простишь меня?

   — Прощу, — старик хихикнул, — кажется, жизнь тебя достаточно наказала. Хотя момент с искуплением мне хотелось бы обсудить подробнее. Чего ты хочешь, Гэбриел?

   — Мое единственное желание, чтоб Гэбриел ван Харт, наш мальчик, занял достойное его место.

   — У трона?

   — На троне.

   — Ван Диормод, — абсолютно трезвым голосом сказал ван Харт, — подите за дверь.

   Секретарь подчинился.

   В коридоре скучали стражники. В некотором отдалении от них молодой человек заметил закутанную в темный плащ женскую фигуру. Дама кивнула секретарю, тот поклонился в ответ. Леди Сорента — фрейлина ее величества, видимо, один из козырей, заранее подготовленный опальным канцлером.

   Из-за двери не доносилось ни звука. Ван Диормод мог только догадываться, что происходит в покоях. Прошло около получаса. Приближающийся топот подкованных сапог возвестил смену караула.

   Секретарь шикнул на вновь прибывших и жестами указал им, где именно предписано им остановиться.

   — Колокольчик, — негромко сказала леди Сорента, — ваш хозяин зовет вас, мой лорд.

   Слух придворной дамы был отточен годами службы. Когда секретарь заглянул в покои, ван Харт поманил его к себе.

   — И пригласи к нам нашу таинственную гостью.

   Фрейлина впорхнула в покои, оттолкнув нерасторопного юношу, и присела перед канцлерами в церемониальном поклоне.

   — Подайте кресло, Диормод. А вы, милая, оставьте придворные ужимки. Присаживайтесь…

   Если достойные лорды надеялись, что секретарь оставит их с дамой наедине, они глубоко заблуждались, хотя, скорее всего, ни на что они не надеялись, начисто забыв о его существовании.

   — Повторите то, о чем рассказали мне, — велел Соренте ван Хорн.

   — Мы ждем конца, — фрейлина закатила глаза. — Ее величество бредит, зовет то лорда-шута, то ныне покойного возлюбленного…

   Канцлеры переглянулись, ван Хорн одними губами произнес какое-то имя.

   — А лорд-шут? — спросил ван Харт. — От него нет вестей?

   — Никаких! Я подозреваю, что он попросту бежал. Ведь всем известно, что бывает с шутами, когда их господа уходят в чертоги Спящего.

   Только крайняя воспитанность не позволила ван Диормоду недоверчиво хмыкнуть. В чем чем, а в трусости лорда Мармадюка не мог упрекнуть никто.

   — В пользу моих подозрений говорит и то, что из опочивальни ее величеств апропали некоторые предметы. И хотя глупые служанки лепечут что-то о крысах…

   — Что за предметы?

   — Они принадлежали некогда пропавшему, как принято говорить, но мы-то с вами знаем, что здесь как нельзя более подойдет эпитет «покойному», графу Шерези. Адамантовая подвеска покойного графа, какой-то артефакт в виде стрелы, небольшая картина. Всем известно, что лорд-шут питал к Цветочку Шерези нечто вроде противоестественной привязанности. Видимо, он и захватил эти предметы на память. Какие крысы, помилуйте?

   — Леди Сорента, — строго перебил ее ван Хорн, — вы рассказывали мне отнюдь не про крыс. Вернитесь к той части рассказа, где ее величество осматривал королевский лекарь.

   Фрейлина смешалась, пристыжено опустила глаза:

   — Два месяца. Он не хотел признаваться, но у меня есть некоторые таланты…

   — Ну вот, дражайший родич, о чем я тебе и говорил, — ван Хорн удовлетворенно кивнул. — Через два месяца трон опустеет по естественным причинам. И что начнется?

   — Смута, затем война… Наследника нет, разве только… — Вах Харт картинно всхлипнул, — любезная леди Сорента согласиться нам помочь.

   — Ради блага Ардеры я согласна на все!

   — Какой чудесный новый министр финансов будет в прекрасной новой Ардере! — ван Харт широко улыбнулся, а ван Диормод предупредительно отлип от стены, чтоб стереть платком со щеки канцлера дорожку слюны.

   — Мы отправляемся в путешествие, лорды и леди, — провозгласил канцлер. — Ван Хорн, велите двум дюжинам своих личных гвардейцев оцепить зал королевского совета. Пока эти недоумки сообразят, что их удерживают там насильно, пройдет несколько часов. Диормод, возьмите десяток дювалийцев, из верных только нам, и отправляйтесь с леди Сорентой. Ее величество Аврора отбывает в замок Блюр с тем, чтоб как можно скорее, воссоединиться с супругом. В путешествии королеву сопровождают оба ее канцлера.

   Секретарь подумал, что ставки «нашего мальчика» подскочили до невероятных высот, а затем ужаснулся. В государственном заговоре ему раньше участия принимать не приходилось.

   Караколь разбудил меня на рассвете. По крайней мере, по ощущениям это был именно он, рассвет. Я чувствовала себя отдохнувшей, а лоб мой под волосами чувствовал присутствие Болтуна.

   — Не бойся, я все успел, — сообщил мне артефакт, пока я умывалась за ширмой и переодевалась в свое давешнее рубище. — Знаю я гораздо больше, чем раньше, так что, надеюсь тебя отсюда вытащить.

   Караколю был чем-то встревожен. Может, его безумная корова загоняла его, а, может, мельтешение линий на картине, в которую он пялился.

   — Как ты чувствуешь себя, болтушка?

   Я покачала головой. Не знаю, что именно отзеркалилось в мыслях, но фахан ласково провел пальцами по моему шраму:

   — Ты такая красавица, милая…

   Отражение в зеркале недвусмысленно намекало на обратное, но я улыбнулась. Красавица, так красавица. Если бы мне пришлось выбирать между Ригель-Моник и девой со шрамом, я бы тоже выбрала не безумную королеву. Так что, если кому-то этот выбор нужно подтверждать красотой объекта, пусть.

   На кухне повторилась вчерашняя пантомима, с молчаливым баханьем на колени и с моим величественным проходом к помойному ведру.

   Караколь удалился. Ярка подбежала ко мне, ткнулась носом в плечо.

   — Ты ведь не собираешься строить карьеру в крысиной стае? — Фыркнул Болтун. — Не отвечай, вопрос был риторическим. Быстро сообрази, как отсюда выйти.

   Я погладила юную крыску за ушком. Усындра что-то пропищала.

   — Ведро бери, — перевел мне артефакт, — вот он — повод покинуть кухню.

   Сегодня, к моему удивлению, никто не стал меня сопровождать.

   — Шевелись, Басти! — в коридоре артефакт будто сорвался с цепи, он даже пытался сдавить мне виски. — У нас буквально четверть часа.

   В какую именно сторону шевелиться? Тупица стебельчатая! Объяснил бы хоть! Да и почему я должна его слушать? Вреда от него было пока больше, чем пользы.

   — Ты хочешь вернуть свой голос?

   Да! Хочу! Но мое желание не отменяет твоей тупости. Где мой пояс? Куда мне идти?

   — Нам нужно вернуться в спальню принца!

   Я перехватила тяжелое ведро другой рукой. Дорога в покои Караколя помнилась смутно, но, кажется… Кольнуло левый висок, я повернула направо.

   — Правильно. И ведро пока не бросай. Если мы встретим сейчас кого-нибудь, будет шанс притвориться, что ты просто заблудилась.

   Помойная жижа колыхалась, грозясь выплеснуться на пол. Может, мне стоило сначала вылить ее, и «делать вид» уже с пустым ведром?

   Но висок опять кольнуло и я засеменила по лестнице.

   Стражи у покоев не было, приоткрытая дверь будто приглашала войти.

   — Стоять! — скомандовал Болтун. — Наш принц внутри, я ошибся в расчетах.

   Я замерла. Делать-то теперь что?

   У ног прошмыгнула крыса, не в человеческом виде, а самая настоящая. Грохот, с которым я опустила на пол ведро, разнесся под сводами.

   — Тише, дура! Лезь за тумбу! И ведро туда тащи.

   Тумба стояла в проеме заложенного камнем окна и служила подставкой вычурному кованому светильнику, сейчас потушенному.

   — Спокойно, не сопи…. Голову пригни, я сам…

   Волосы на затылке шевельнулись, Болтун вытягивал верх свои стебельки.

   — Крысиное высочество! Нижние чародеи лучше управляют роями. Ты же знаешь, что крысиная стая тоже в сущности рой? Сиди! Там ничего не происходит. Просто визит серых тварей к своему повелителю.

   Я прикрыла глаза, вид тумбы сбоку не доставлял никого удовольствия.

   — О, так это не визит вежливости, — удивленно сказал артефакт, — они что-то тащат.

   Что?

   Я выглянула, стараясь не возвышаться над светильником.

   Крысы, десятка три, или четыре, шли по коридору плотной группой, на их спинах колыхался неопрятный тючок, содержимое которого не просматривалось.

   — Интересно, что там такое?

   Не знаю, что было внутри, но ткань я опознала. Это был шлафор, шелковый лиловый шлафор ее величества Авроры. Его я бы никогда не перепутала ни с каким другим. Лиловый редко используют в одежде, а уж ткань, расшитую разноцветными гербами дворянских домов Ардеры, почти никогда. Кроме тех случаев, когда портновским собраниям хочется потрафить правящему дому, чтоб чуточку скостить налоги, например.

   Крысы скрылись за дверью. Я выбралась из-за тумбы.

   — Куда? — уколол меня Болтун.

   Я угрожающе наклонилась в сторону ведра. Если он, тупица стебельчатый, думает, что я побрезгую утопить его в помоях, он ошибается.

   — Все, все, — испуганно сказал он и даже погладил мои брови колокольчиками, —я совсем смирный. У тебя есть какой-то план? Ты что-то увидела? Ты догадалась, что именно делает твой принц?

   Я кивнула. У меня был какой-то план и я что-то увидела.

   — Ты собираешься вернуться на кухню, чтобы выиграть время и прийти сюда в более благоприятный момент?

   Я опять кивнула.

   — Хорошо, Басти. Прости мое недоверие….

   Извинялся он уже на ходу. Я тащила помойное ведро ко рву.

   Благоприятный момент настал ближе к обеду. Слуги-птицы удалились с подносами, нагруженными неаппетитной снедью, крысы-повара и поварята расселись в уголке, чтоб отдохнуть и перекусить тем, что на эти подносы не попало, а я, спокойно и демонстрируя уверенность в собственных действиях, вышла из кухни.

   Спокойно. Уверенно. Уверенно. Спокойно.

   Подавальщики удалились по коридору налево, я свернула вправо.

   Дверь в покои Караколя была закрыта, но не заперта. В чем я с удовольствием убедилась, повернув кованую ручку.

   — Что ты будешь делать, если фахан оставил чародейскую метку от нежелательных визитеров?

   Я съем свой единственный артефакт, если это так. Тебя съем, между прочим. Наш нежный Каракольчик сейчас настолько занят тем, чтоб обвести вокруг пальца свое безумное величество, что на чародейские метки у него ни сил, ни времени нет. Это ведь процесс не из тех, которые движутся, стоит лишь расставить костяшки и сбить первую, чтоб остальные посыпались следом. Тут ему постоянно лавировать приходится, честно отвечать на заданные вопросы и стараться, чтоб неудобных вопросов попросту не прозвучало.

   Монолога моего Болтун не слышал, поэтому никак на мой сарказм не среагировал.

   Я вошла в покои, прикрыла дверь и осмотрелась.

   На аккуратно застеленной постели лежал алый шлафор. Видимо, некто очень хитрый и крылатый собирается сегодня повторить совместную ночевку.

   Другой халат, лиловый королевский, был спрятан. Не в том смысле, чтоб никто и никогда его не обнаружил, а убран за ненадобностью в один из сундуков около пустой сейчас ванны за ширмой. Мне и искать особо не пришлось, только откинуть крышку ближайшего. То, что было завернуто в лиловый шелк, лежало в том же сундуке, но глубже, на самом дне.

   — А без шрама ты выглядела гораздо миловиднее, — решил Болтун, когда рассмотрел развернутую картину. — А в футлярах что?

   В одном была стрела Этельбора — последний довод, артефакт, который спас мою жизнь при покушении, а в другом — бриллиант, адамантовая звезда, которую Ригель сорвала с меня. И то и другое должно было остаться в подземельях ардерского замка, неподалеку от раненного мною же, дурой безмозглой, Патрика.

   — Изящное решение, — сказал Болтун про стрелу Этельбора. — Тонкая работа, простая и явная цель, которая пока не была достигнута. Эта вещица завязана на тебе, Басти. Ты знаешь об этом?

   Я кивнула. Да, я связана со стрелой своей кровью. А вот то, что «последний довод» не достиг цели, стало новостью.

   Погодите. Как это не достиг? А де Краон ныне покойный? Разве не он этой целью был? Он ведь на меня покушался, и именно его шею пронзил «последний довод».

   Болтун продолжал болтать и болтал не переставая, мне даже пришлось хлопнуть по нему ладонью, чтоб не мешал думать.

   За размышлениями я закрыла оба футляра, свернула трубочкой холст и сложила все на место.

   Попытаемся дернуть за ниточку с другой стороны. Или нет, не так. Будем дергать сразу из середины. Стрела не закончила начатое…

   Я захлопнула сундук, задумчиво пробрела креслу, умостилась в нем.

   Клубок загадок разматываться не желал.

   Я смотрела перед собой остановившимся взглядом, на стене мельтешили линии странной картины. Забавный визуальный эффект. Я правда никогда раньше такого не видела. То есть, понятно, что шевелиться сами по себе эти штрихи не могут, значит искусство неизвестного художника заставляет человеческий ум додумывать движение. Если чуть прищурится, можно вообразить, что за тонкой прозрачной перегородкой в огромном замковом зале двигаются крошечные человеческие фигурки. Мужчины, да, я представляю себе мужчин, они сидят за огромным столом у камина, их дорожные плащи сушатся на шесте у огня. Я почти вижу облако пара, которым исходит влажная ткань. Мужчины мне смутно знакомы. Ну ведь это и понятно, ведь видения порождает именно мой разум.

   — Послушай! — боль была такой резкой, что в глазах потемнело. — Это важно!

   Все! Надоел! Я размозжу его о стену, и плевать, если в результате отойду в чертоги Спящего! Я хотя бы отправлюсь туда с высоко поднятой…

   — Басти! У нас мало времени!

   Какого к фаханам времени?

   Фигурки на картине замедлили свои дерганья. Однако!

   — Слушай, слушай меня, девочка. Твое отсутсвие на кухне уже заметили, сюда идут!

   Я быстро поднялась из кресла.

   — Ты уже поняла, как я предлагаю отсюда выбраться? Ткань миров сминается и истончается. Если ты выбьешь один фрагмент, тебя затянет туда…

   Я кивнула, звучало не то чтоб совсем понятно, но я просила его продолжать.

   — Если нам повезет, ткань опять схлопнется, разница во времени минимальна, ты должна успеть!

   Я подбежала к картине и засунула руки в переплетение линий, они поддались раскаленным металлом, звякнули рвущимися струнами.

   Поздно. Дверь за моей спиной слетела с петель, в покои ворвалась ее сумасшедшее величество королева Ригель со своим дрессированным Караколем и парочкой человекоподобных крыс.

   Я развернулась, пряча за спиной обожженные руки.

   — Все пропало! — прошептал Болтун.

   Выглядело величество неважнецки. Ее великолепное платье украшали несколько пятен, в которых опознавались следы неаппетитных крысиных варев, подол вытерся до бахромы, волосы топорщились, а когда Ригель замахнулась на меня, я увидела, что под ногтями у нее грязь.

   — Уродина! — Королева, потрясая кулаками, плюхнулась в кресло. Мой пояс на ее запястье жалобно звенел.

   Караколь смотрел на меня с удивлением, затем опустился на колени:

   — Я не знал, что Бастиана находится здесь.

   — Конечно не знал, — Ригель хихикнула, щелкнула пальцами и отпила из появившегося в руке бокала.

   Уж не знаю, что она пила с таким удовольствием, но, сдается мне, что не вино.

   — Наша Уродина еще в обличье графа Шерези умела оказываться в самый неподходящий момент в самом неподходящем месте. Подтверди мои слова, Уродина. Ах, ты же не можешь говорить! Какая потеря!

   Хихикала она препротивно, и препротивно чавкала, отпивая из бокала, и изо рта ее препротивно брызгала слюна.

   — О чем она думает, милый?

   — Кажется, — фахан поднял голову и посмотрел мне в глаза.

   — Кажется, он догадался, — прошептал Болтун. — Ой, что будет…!

   — Ее мысли скрыты от меня, госпожа, — Караколь не отводил от меня взгляда, — и мне непонятна причина.

   — Ты уже отдал мне эту способность?

   — Нет, — бедняжка не мог ей врать. — Я знаю. О чем думает госпожа, так же мысли придворных фрейлин открыты мне…

   Ригель запустила руку в рыжие волосы Караколя. Я уже знала, что за этим последует, поэтому наблюдала не экзекуцию, а то, как одна из фрейлин, подергивая кончиком носа и как бы принюхиваясь, юркнула за ширму.

   — Так в чем же дело? — Ригель потянула фахана за волосы.

   — Думаю, это артефакт, — выдавил тот, поморщившись.

   — Это фиаско, — решил Болтун.

   Крыса-фрейлина бочком бесшумно приближалась ко мне.

   — Артефакт, который создали не феи, — продолжал Караколь.

   — Я могу исторгнуть ярчайшую вспышку света, — скучно сказал Болтун, — она, конечно, никого не убьет, но ослепит всех на некоторое время. Если тебя это интересует…

   Я мелко закивала.

   — На счет три?

   Я качнула головой.

   — А, я понял. Тебе нужно больше времени? Если для того, чтоб посмотреть на портал, то я уже это сделал за тебя. Достаточно одного тычка, например, кулаком. Так что на три-четыре…

   Я хлопнула себя по виску.

   — Хорошо, хорошо… Буду ждать сигнала. Давай, когда будет пора, ты, например… подпрыгнешь.

   Опустив руку, я наблюдала маневры крысы-фрейлины. Та как раз неловко споткнулась, выронив на пол прямоугольную коробочку. Итак, стрела Этельбора.

   — Что это? — спросила Ригель и дернула Караколя за волосы, поворачивая его голову.

   — Артефакт, — честно ответил фахан, — который создали не феи…

   Вот ведь пройдоха, против воли восхитилась я, он же буквально отвечает на вопрос. Буквально. А уж то, что артефакт тот самый, что мешает ему прочитать мои мысли, Ригель-Моник решит уже самостоятельно. А ведь она решит, ее же к этой мысли с такой тщательностью подвели. Что будет дальше? Это как раз просто. Моник раскроет футляр, стрела устремится в полет. Потому что ей нужно завершить начатое, убить того человека, кто хотел убить меня, владелицу артефакта. То, что Ригель — золотая кость, вряд ли помешает артефакту самого Этельбора.

   Футляр лежал у моих ног, безумная королева вскочила с кресла, пнула фахана в грудь. Караколь неловко упал, подминая крыло и застонал. Обе крысы-фрейлины вытянули шеи, повернувшись к нему.

   Итак, наш крысиный принц ими управляет, и если бы ему действительно грозила опасность, отважные твари бросились бы ему на помощь. Он притворяется, ведет свою игру. Если предположить, что тогда во дворе замка меня пытался убить не де Краон, а сама Моник… Предположить? Сейчас не время предполагать! Басти, ты должна решить, жить или умереть безумной королеве.

   Пусть сдохнет!

   Я наклонилась, левой рукой подхватила с пола футляр, а правой сдернула с запястья Моник свой пояс.

   Подпрыгнуть в наклоне было трудно, но я с этим справилась, и зажмурилась, как только почувствовала в ладони серебряные звенья.

   — Браво, Бастинда! — орал Болтун восторженно, когда нас с ним стало затягивать в воронку. — Ах, прости, Бастиана! Можешь открыть глаза! Какая же ты умница, девочка! Я ничего не понял, могу только догадываться…

   — Артефакт Этельбора может убить Моник только пока я жива, — сказала я, застегивая фейский пояс на талии. — Поэтому я пока жива.

   С этой стороны картина выглядела как обычная картина. На ней был изображен коленопреклоненный фахан с черными крыльями, красавица в алом платье, угрожающе над ним нависшая, и две девицы, жмущиеся к спинке кресла.

   — Понимаешь, я могла бы решить, что забота обо мне Караколя, следствие нежной привязанности, или, избави Спящий, страсти…

   — Но?

   Я неторопливо осматривала залу, пока в ней никого кроме меня не было, но я явственно слышала шаги приближающихся людей.

   — Но меня уже столько раз использовали, Болтун, что я попросту перестала кому-либо доверять.

   — Бедняжка.

   — Пожалей лучше Караколя. Ему пришлось оберегать меня все время, пока его крысы разыскивали стрелу Этельбора. Думаю, что поэтому и времени в нашем мире прошло не так много, он боялся, что за десяток или более лет, артефакт попросту затеряется.

   Шаги приближались.

   — Один вопрос, Болтун, — быстро спросила я, — тебя ведь слышу только я?

   — Да, других можешь не опасаться, но только, если среди этих других нет цвергов.

   Я улыбнулась. Среди моих друзей цвергов не было.

   — Тогда и я спрошу. Болтун?

   — Я дала тебе это имя. Смирись.

   — Да чего там… Мне даже приятно. Артефакт, который получил имя… Это же переход на новый уровень… А к чему твои ужимки? Ты знаешь, кого именно сейчас увидишь и это тебя радует?

   — Именно! — Сказала я и проорала с шутовским поклоном. — Чем обязан приятностью нашей встречи, любезные лорды?

   А потом с разбега бросилась на шею Оливеру лорду Виклунду, Патрику лорду Уолесу и Станисласу Шарлю лорду Доре именно в такой последовательности.

   Как же я скучала! Спящий, храни моих друзей!

   — Цветочек!

   — Шерези!

   — Басти, болван ты эдакий! Где ты пропадал? Мы отчаялись тебя разыскать!

   И мандолина вторила этим воплям бравурными аккордами.

   Я расчувствовалась не на шутку, даже всхлипнула разочек на груди Патрика. За то время, что мы не виделись, мои любезные лорды слегка изменились. Виклунд стал, кажется, еще огромнее, Уолес еще красивее, и только Станислас все также витал в своих музыкальных облаках, общаясь с внешним миром посредством мелодий.

   — Ты сам на себя не похож, — Оливер покрутил меня из стороны в сторону, придерживая за плечи.

   — Кто бы говорил.

   — Ты не прав, дружище, — Патрик потрогал мою щеку, ту, где бугрился шрам, — кроме этой раны и странной прически…

   — И грязных лохмотьев, — напел менестрель, — в которых укутано его тощее тельце…

   — Цветочек все тот же, — закончил Уолес.

   Я лихорадочно соображала, что именно из своих приключений должна поведать друзьям, и, видимо, вследствие умственных усилий, почувствовала слабость.

   — Рассказывай! Почему ты здесь? Как тебе удалось бежать?

   Виклунд повел меня к столу. Я обернулась, чтоб посмотреть на картину. Алой королевы на ней теперь не было, а было кресло с высокой спинкой, похожее на трон и крылатый фахан на этом троне. Нарисованные глаза поймали мой взгляд, и я грохнулась в позорный обморок.

   Пришла в себя в абсолютной темноте.

   — Две новости, — монотонно сообщил Болтун. — Плохая и хорошая.

   — Начинай с плохой.

   — Я не могу от тебя отделиться!

   — То есть ты ко мне прирос?

   — То есть я не могу тебя покинуть, чтоб разведать окружающую обстановку.

   — Это навсегда?

   — Думаю, это как-то связано с тем миром, где мы с тобой находимся. Когда вернемся в Авалон…

   — Если! Не «когда», а «если». И, без обид, возвращаться туда я не собираюсь. Лучше буду терпеть твое присутствие до конца своих дней.

   — Обещаю разнообразить тебе оставшиеся дни, — мстительно пообещал артефакт.

   — Утоплю.

   — В этом мире точно не сможешь.

   — Не верю.

   — Попробуй. Тебе тут один нежный