Похищенная, или Красавица для Чудовища. Валерия Чернованова

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ЧАСТЬ I - Отравленный любовью
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ЧАСТЬ II - Узники чар
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ЧАСТЬ III - Охотник и жертва
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10

АННОТАЦИЯ

Магия колдунов Нью-Фэйтона непредсказуема и опасна. За красивыми фасадами богатых домов скрываются призраки прошлого и древние проклятия, а прекрасный принц вполне может оказаться чудовищем, хранящим роковую тайну.

   Похищая юную Мишель, бедное чудовище даже не подозревало, что его жизнь перевернется с ног на голову. И все благодаря своенравной красавице, решившей разобраться со всеми его тайнами.

ЧАСТЬ I - Отравленный любовью

ГЛАВА 1

— Мы не ждали тебя раньше следующей зимы. — Гален Донеган с улыбкой посмотрел на несостоявшегося выпускника, протягивающего ему бокал, на треть наполненный кукурузным виски.

   Отец, конечно, придёт в ярость, когда узнает, что Кейран бросил учёбу за несколько месяцев до её завершения. Но сам Гален находил просиживание в университете пустой тратой времени, а потому полностью поддерживал решение бунтаря.

   Приземлившись в соседнее кресло, молодой человек с улыбкой проговорил:

   — Я и сам себя так скоро здесь не ждал. Но, как оказалось, я совершенно не умею сдерживаться. Руководству Тенненского университета не очень-то понравилось, что время от времени студенты в кампусе становятся трупами. Началось расследование. — Кейран вертел в руках бокал, согревая тонкое стекло длинными сильными пальцами, в иные ночи, вот как сегодня, способными без усилий свернуть жертве шею. Он блаженно жмурился, вдыхая запах терпкого напитка, наслаждался игрой бликов, отбрасываемых пламенем в камине на грани бокала.

   Вот о чём он по-настоящему скучал, протирая штаны в Тенненском университете, так это о хорошем бурбоне. Таком, как этот. Насыщенного золотистого цвета, с неповторимым ароматом и долгим послевкусием.

   — И ты поспешил трусливо смыться.

   — По-твоему, следовало дождаться ареста, а потом и виселицы? — фыркнул молодой человек, на лице которого появилось так хорошо знакомое Галену ироничное выражение. — Я решил, что безопаснее пастись на родных пастбищах.

   Жажда убийства, одержимость проснулись в Кейране прошлой осенью, и с тех пор все его мысли были только об охоте и умирающих от страха жертвах. В Тенненсе было не разгуляться. Городок небольшой, все в нём друг друга знают. А в кампусе и подавно. Но здесь, в краю бескрайних болот и дремучих лесов, где рисовые и хлопковые поля простираются до самого горизонта и каждая плантация кишмя кишит невольниками, можно было не беспокоиться о последствиях.

   Кому какое дело, если раз в месяц будет исчезать пара-тройка рабов? Их тут же заменят новыми.

   Заложив руки за голову, Кейран устало зевнул:

   — Да и вообще, я сыт учёбой по горло. Как и тамошними бледнолицыми жеманницами, с которыми как следует не позабавишься. Им явно не достаёт страсти и темперамента южанок. Кстати, о темпераменте! Катрина сказала, ты притащил в дом какую-то крикливую девицу. Кто она?

   — Сестра моей невесты, — немного помолчав, признался Гален. Опрокинув в себя плескавшийся на дне бокала крепкий напиток, протянул ноги в горчичного цвета бриджах и высоких сапогах поближе к согревающему пламени.

   Весна была в самом разгаре, но вечерами по-прежнему было прохладно.

   — И что же сестра твоей невесты делает у нас на чердаке?

   — Перевоспитывается.

   — Для себя дрессируешь? — хмыкнул Кейран.

   — А то! — В глазах Донегана зажегся огонь желания, стоило ему вспомнить о девушке, с недавних пор поселившейся в его мыслях и в его снах.

   — Ну и как сестра твоей невесты в постели? — не без любопытства поинтересовался Кейран, перебирая в памяти лица соседей-плантаторов и их хорошеньких дочерей, с одной из которых, Флоранс Беланже, Гален недавно обручился.

   Кажется, когда семь лет назад Кейран уезжал в Тенненс, сестре Флоранс едва исполнилось десять. Это была худенькая девчушка, смуглая, курносая. Неугомонная егоза, повергавшая достопочтенную чету Беланже в шок своими выходками.

   И вот теперь за перевоспитание маленькой дикарки взялся Гален. Кейран негромко усмехнулся. Оставалось только посочувствовать девчонке, а брату пожелать удачи.

   — В постели? Это мне ещё только предстоит выяснить. — На лице двадцатишестилетнего Донегана появилась предвкушающая улыбка.

   — И чего медлишь?

   — А куда спешить? Что я, животное какое-то? Пока что девчонка меня боится, но со временем я сумею её укротить и приручить.

   — Значит, ласковый и пушистый хищник. — Кейран едва сдержался, чтобы не захохотать в голос.

   — Пока что меня это забавляет.

   Несостоявшийся студент был уверен, что Гален и выдержка понятия несовместимые. Тем более что одного взгляда, брошенного на брата, было достаточно, чтобы понять: он помешался на своей игрушке.

   А значит, очень скоро ему надоест её дрессировать.

   Поднявшийся ветер разогнал тучи, и теперь на небе светила полная луна, разливая своё холодное свечение по окрестностям Блэкстоуна. С болот ощутимо тянуло гнилостными испарениями. Сырой воздух просачивался сквозь щели выбеленного известкой особняка, принося с собой будоражащие сознание запахи и звуки: пот разгорячённых за долгий день, проведённый на полях, рабов. Их приглушённые, похожие на мышиную возню, голоса. Горячая кровь, бегущая по венам. Едва уловимое биение сердец. Дурманящий аромат пленницы, ощущавшийся даже здесь, в библиотеке. Как будто ею пропах весь дом.

   Кейран задрожал от предвкушения. Сглотнув осевший в горле ком, поднялся поспешно.

    — И всё-таки ты животное, Гален. Такое же, как и я. Пойдём-ка лучше из дома. Пока я ещё в состоянии соображать и сдерживаться. — Покосившись на брата, с мрачной усмешкой закончил: — Иначе перевоспитывать тебе будет некого.

   За несколько дней до этого…

   Кусая в волнении губы, Мишель смотрела на то, как её старшую сестру одевают к помолвке. Как затягивают туго корсет, пытаясь придать соблазнительные очертания не слишком изящной фигуре. Как завязывают вокруг ставшей тонкой талии пояс нового муслинового платья с таким широким кринолином, что тот рисковал не поместиться в проёме раскрытой двери.

   «И тогда придётся ей выходить к гостям через окно», — злорадно подумала Мишель, борясь с желанием показать отражению старшей Беланже, куклой застывшей перед зеркалом, язык.

   За то, что Флоранс счастливо улыбалась, в то время как её сестра едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

   Устроившись на мягком пуфе и подперев подбородок кулачками, Мишель с грустью наблюдала за тем, как рабыня по имени Серафи, подаренная сёстрам несколько лет назад, споро укладывает волосы наследницы, аккуратно закалывая каждый тёмный завиток и пряча их под украшенную жемчугом сетку. Все эти ухищрения должны были сделать Флоранс красивее, чем она была на самом деле, однако не слишком-то помогли.

   С самого детства Мишель только и слышала, что она очаровательнее и миловиднее старшей сестры. Ей всегда доставались комплименты и восхищённые взгляды молодых джентльменов. Да и мальчишки-рабы с плантаций украдкой любовались юной красавицей. Мишель уже давно привыкла к знакам внимания и воспринимала их как должное. Но сейчас это казалось девушке слабым утешением, она бы с удовольствием променяла всех своих поклонников на одного единственного.

   Замуж за которого выходила Флоранс.

   Случайная встреча под тентом шляпного магазина на одной из главных улиц Нью-Фэйтона изменила жизнь Мишель. Ведь с тех пор в ней появился Гален Донеган — красавец-брюнет, сын одного из самых богатых плантаторов Юга. Высокий, загорелый, Гален превосходно держался в седле и слыл лучшим наездником графства. А его глубокий, пронизанный обаянием голос заставлял мурашки бежать по телу. Про взгляд Мишель и вовсе предпочитала лишний раз не думать, дабы не бередить себе душу. От такого замирает сердце, чтобы потом забиться ещё быстрее.

   С того памятного вечера молодой наследник завладел мыслями и чувствами Мишель Беланже, потеснив всех остальных знакомых мужчин, которые значительно проигрывали в сравнении с ним.

   Казалось, он ей тоже симпатизирует — Гален всегда был безупречно вежлив, внимателен, улыбчив. Даже пару раз пригласил их с сестрой на пикник. Мишель была уверена, что Флоранс сопровождала их, просто чтобы соблюсти приличия. Нельзя же отпускать семнадцатилетнюю девушку одну на прогулку с молодым джентльменом.

   Каким же потрясением стало для Мишель предложение руки и сердца, которое Гален сделал не ей!

   А Флоранс, не будь дурой, сразу его приняла. Едва не завизжала от восторга и лишь чудом не хлопнулась в обморок от переполнявших её эмоций. Не попросила даже денёчка на раздумья! Родители не замедлили дать согласие, и вот теперь наступил день помолвки.

   Самый страшный для Мишель день.

   — Ей очень идёт, правда? — услышала она звонкий голосок младшей сестры Элиз, которую все ласково называли Лиззи.

   — Мне бы пошло больше, — буркнула девушка, сверля взглядом затылок невесты, будто надеялась проделать в нём дыру.

   — А когда будет твоя помолвка? — допытывалась восьмилетняя непоседа, наматывая круги по комнате, подбегая то к счастливой избраннице, то к разнесчастной кареглазой страдалице.

   — Когда найдётся дурень, который согласится взять в жёны это недоразумение, — хмыкнула Флоранс, довольно оглядывая своё отражение. Пока служанка, опустившись на корточки, оправляла подол её роскошного, жемчужного цвета платья.

   — Ну уж если нашёлся такой для тебя…

   Нет, обзывать Галена совсем не хотелось, но Флоранс, как обычно, намеренно её провоцировала!

   — Когда-нибудь и Мишель обручится, Лиззи. Не сейчас, — услышав их разговор, в комнату вошла мать. — Ей всего семнадцать, милая. Ни к чему спешить.

   — Восемнадцать скоро! — зачем-то уточнила средняя Беланже, как будто этим пыталась сказать, что она уже готова стать хранительницей домашнего очага. Но только если к этому очагу будет прилагаться наследник Блэкстоуна.

   Догадываясь о чувствах дочери, Аделис Беланже покачала головой, тем самым пресекая очередную готовую вспыхнуть между сёстрами ссору. Несмотря на внешнюю хрупкость, Аделис являлась непререкаемым авторитетом для всех, и для домочадцев, и для рабов.

   — Не торопись взрослеть, Мими. У тебя ещё всё впереди.

   Когда Флоранс отошла от зеркала, Мишель бросила в него взгляд, желая удостовериться, что веки не сильно припухли. Она проплакала полночи, уткнувшись лицом в подушку, а заснула только к утру. Хотелось верить, что никто не разгадает причину её подавленного состояния.

   Однако все обещания держаться и быть сильной рухнули, точно ветхая плотина под стремительным натиском весеннего паводка, стоило ей увидеть Галена. Он вошёл в дом, улыбаясь своей привычной такой обаятельной улыбкой. Мишель, спускавшаяся по лестнице, замерла на ступенях, до белых костяшек сжимая перила.

   Молодой человек выглядел, как всегда, безупречно, в скроенном точно по фигуре тёмном костюме. Не успев переступить порог, он сразу же направился к невесте. Коснулся поцелуем заблаговременно протянутой руки. Внимательный взгляд, скользнув по приглашённым, задержался на Мишель. И ей вдруг почудилось, будто в глазах Донегана промелькнуло сожаление. Наверняка он тоже мечтал увидеть на месте Флоранс её! Сердце беспокойно забилось.

   «Должен, должен быть какой-то выход! Я не позволю его у меня отнять! — твердила себе Мишель, рассеянно отвечая на знаки внимания обступивших её кавалеров. Словно это она была виновницей торжества. — Я буду не я, если что-нибудь не придумаю!»

   Решительно тряхнув тёмными кудрями, девушка извинилась перед разочарованными поклонниками, так жаждущими её внимания, и направилась к сестре и Галену.

   — Уже можно поздравлять? — спросила кисло, тщетно пытаясь придать лицу безмятежное выражение.

   В ответ Донеган сказал шутливо:

   — Скоро мы станем родственниками, и тогда я смогу называть вас малышкой Мими.

   — Вот уж ни за что! — надула она губы. — Называйте так Лиззи. А я уже давно не ребёнок.

   — Кажется, тебя мама зовёт, — сквозь зубы процедила Флоранс, нервно обмахиваясь веером.

   В голосе сестры явственно слышалось раздражение. Можно было предположить, что она что-то заметила и начала ревновать, но Мишель знала, дело в другом — просто Флоранс меркла на фоне младшей сестры, а потому на светских приёмах старалась держаться от неё подальше.

   — Вы ведь подарите мне один вальс? — отмахнувшись от недовольной невесты, обратилась к Донегану Мишель, кокетливо хлопая ресницами.

   Флоранс закатила глаза и стала ещё яростнее терзать ни в чём не повинный веер, рискуя его сломать.

   — Где это видано, чтобы благовоспитанная девушка напрашивалась на танец!

   — Я не напрашиваюсь, а просто предлагаю. — И снова у Мишель появилось желание показать злюке язык.

   В тот момент молодому человеку захотелось потрепать юную Беланже по щеке, настолько трогательно она смотрелась в бирюзовом платье из органди. А может даже, сорвать с пухлых, таких чувственных губ поцелуй. Разумеется, этого он не мог себе позволить. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Хотя и был не против.

   Отец никогда его не простит, если свадьба со старшей дочерью Вальбера Беланже сорвётся. Да и он себя тоже.

   — Я с радостью подарю вам два вальса, — и тем не менее, не сумев отказать себе в удовольствии провести больше времени в компании юной красотки, с улыбкой сказал Донеган.

   Окрылённая обещанием в скором времени оказаться в объятиях чужого жениха, Мишель извинилась перед Галеном и поспешила на зов матери. Которая, как и отец, выглядели такими счастливыми, что девушка невольно испытала укол совести. Они наверняка будут расстроены из-за расторжения помолвки… Но ведь Гален всё равно станет их зятем, так что велика ли разница, которую из дочерей выдавать за него замуж?

   А так просто подарить его Флоранс она не может.

   Не может и всё тут!

   Среди гостей Мишель заметила высокую фигуру Сагерта Донегана — отца Галена. Даже в свои сорок девять мистер Донеган выглядел отлично. Наверное, сын будет таким же, как он, и до конца жизни не утратит поджарую фигуру, отличную осанку и густые тёмные волосы, чуть тронутые на висках сединой.

   Несмотря на то, что вечер выдался прохладным, в зале было душно. Приблизившись к распахнутому окну, Мишель залюбовалась открывающимся из него видом на поместье Лафлёр. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Буйно цвели персиковые деревья, смыкаясь вокруг старинного особняка с величественными колоннами душистым кольцом. При каждом порыве ветра деревья сбрасывали нежные лепестки, застилая землю невесомой бело-розовой дымкой.

   Такая умиротворяющая и привычная с детства картина.

   — Интересно, а как выглядит Блэкстоун? — прошептала Мишель.

   Странно, но их никогда не приглашали во владения Донеганов. Не устраивали ни барбекю, ни балы.

   Праздник продолжался. Слуги, принаряженные по случаю хозяйской помолвки, разносили угощения, звучали тосты за жениха и невесту, сменялись танцы. Когда Мишель наконец вложила свою руку в ладонь Галена, и они под чарующую музыку вальса закружились по залу, она поклялась во что бы то ни стало стать его.

   А клятвы, особенно данные самой себе, Мишель Беланже никогда не нарушала.

ГЛАВА 2

Мишель стояла, кутаясь в шаль, и взглядом провожала Галена. После того как молодой человек выполнил своё обещание — протанцевал с ней два танца, Флоранс жениха к сестре больше не подпускала. Из кожи вон лезла, пытаясь завладеть его вниманием. Чем доводила соперницу, о наличии которой пока что, кажется, даже не подозревала, до отчаянья. Мишель ничего не оставалось, кроме как любоваться Донеганом издали и мысленно ругать сестру-эгоистку.

   Даже когда настало время прощаться, средней Беланже пришлось остаться на крыльце — спуститься к дорогому гостю запретила мать. Подпирая плечиком одну из колонн, обрамлявших фасад двухэтажного особняка — светлого, с покатой крышей и балконами, увитыми клематисом, оттенявшим их летом ярко-фиолетовыми цветами, — Мишель хмуро наблюдала за воркующей парочкой. Флоранс глупо хихикала, жадно ловила каждое слово Галена и смотрела на него с обожанием.

   Наверное, если бы у неё имелся хвост, она бы завиляла им, как преданная собачонка.

   — Доброй ночи… Мими, — приподняв за тулью шляпу, шутливо попрощался с будущей родственницей Донеган. После чего почтительно поклонился застывшей на ступенях крыльца хозяйке Лафлёра. — Благодарю, мадам, за чудесный вечер.

   Сагерт Донеган первым забрался в коляску и негромко окликнул сына. Флоранс тут же протянула жениху руку, напрашиваясь на прощальную ласку.

   «Чтоб она у тебя отсохла!» — в сердцах подумала Мишель, едва не топнув от досады ногой и в который раз испытав острое, почти болезненное желание оказаться на месте сестры. Но ощутив на себе пристальный взгляд матери, казалось, способной прочесть её мысли, поспешила вернуться в дом.

   Пока Аделис раздавала указания слугам, наводившим порядок на первом этаже, а глава семейства, Вальбер Беланже, наслаждался обществом вайенских сигар и бурбона в своём кабинете, сёстры готовились ко сну.

   Младшая, Элиз, уже давно отдыхала — о ней позаботилась няня, пожилая рабыня по имени Чиназа, привезённая в Анделиану ещё ребёнком. Её выкупил на аукционе прадед Мишель, и с тех пор Чиназа никогда не покидала пределов графства, верой и правдой служила своим хозяевам, а сестёр Беланже любила, как родных дочерей.

   — Ещё не надоело страдать?

   У Мишель возникло ощущение дежавю: она снова сидела в дальнем углу спальни, поглощённая своими мыслями. Пока Флоранс, стоя возле напольного зеркала, привычно покрикивала на служанку, поторапливая Серафи, чтобы поскорее сняла с неё платье и расшнуровала корсет, от которого девушке не терпелось избавиться.

   — О чём это ты? — встрепенулась Мишель. Мыслями она была далеко: под нежные звуки вальса снова кружилась с Галеном.

   — А то ты не понимаешь! — фыркнула Беланже. — Весь вечер его глазами пожирала. Думала, не знаю, что ты влюбилась в него как кошка?

   Мишель вспыхнула. Заявление сестры застало её врасплох. А ведь она была уверена, что Флоранс не видит дальше собственного носа.

   — Если такая зоркая, значит, должна была заметить, что я тоже ему небезразлична! — решив, что лучшая защита — это нападение, выпалила девушка.

   Отпихнув служанку, споро ослаблявшую шнуровку корсета, Флоранс резко развернулась к сестре. Лицо девушки, которое и в моменты благодушия было не слишком-то привлекательным, во время приступов гнева становилось и вовсе отталкивающим. Резкие крупные черты, унаследованные от отца, проявлялись ещё сильнее.

   — Что ты сказала? — Флоранс угрожающе сощурилась.

   — Что когда он со мной, он смотрит только на меня. А оказываясь с тобою рядом — куда угодно, но только не на свою избранницу. Может, боится ослепнуть от твоей неземной красоты?

   — Ах ты, мелкая дрянь! — взорвалась невеста. Схватив первое, что попалось под руку — щётку для волос, рванулась к сестре. — Сейчас я сделаю из тебя такую красавицу, что на нашей свадьбе это тебе придётся прятать лицо под вуалью!

   Флоранс была старше Мишель почти на пять лет, выше её на голову, крупнее и сильнее, и могла, не прилагая усилий, а также не без удовольствия, выполнить свою угрозу. Мишель это прекрасно понимала, а потому решила не испытывать судьбу. Со всех ног бросилась в коридор, мысленно послав ворох нижних юбок, валявшихся возле зеркала, следом за взбешённой фурией.

   В отличие от Флоранс, с детства не дружившей с магией, средняя Беланже с лёгкостью, как будто играючи, черпала силу из родной земли. И покидая пределы поместья, всегда брала с собой оберег, хранящий в себе плодородную, напитанную силой почву Лафлёра.

   Флоранс громко выругалась, запутавшись в юбках, что неожиданно свалились ей на голову. Короткой заминки сестры хватило Мишель, чтобы вылететь из спальни и чуть ли не кубарем скатиться с лестницы. Она уже собиралась выскочить на улицу, а оттуда мчать до конюшен — не потому что боялась Флоранс (при желании можно было запросто обрушить ей на голову и что-нибудь потяжелее), а потому что как никогда нуждалась в одиночестве, — но дорогу ей преградила мадам Беланже.

   — Выпорю! — визжала со второго этажа Флоранс. Нисколько не беспокоясь о том, что слуги, возившиеся в холле, увидят её полураздетой, рванула вниз. — Выпорю так, что и имя его забудешь!

   — Я тебе не рабыня! — юркнув за спину матери и дерзко задрав подбородок, выкрикнула Мишель. — И не собираюсь его забывать! Я выйду за него замуж!

   Слова эти, обронённые сгоряча, прозвучали как гром среди ясного неба. Флоранс застыла на нижней ступени, точно окаменев. Бледная, терзаемая яростью, сжигаемая ревностью. Она и раньше догадывалась, что Мишель была интересна её жениху, а сегодня на помолвке подозрения только усилились. Когда Галену казалось, что никто на него не смотрит, он искал глазами Мишель, а отыскав, подолгу не отводил от неё взгляда. Такого, какого никогда не дарил своей невесте. Взгляда, полного неутолённой жажды.

   Желания.

   Напряжённую тишину развеял тихий голос Аделис Беланже:

   — Пойдём со мной, Мишель. У нас с отцом есть для тебя новость.

   Той ночью родители отправили Мишель спать в комнату к Элиз.

   Да и захолустье их — так пренебрежительно отзывалась о Доргрине девушка — было ничем не лучше. Три кривые улочки, пара магазинов да один салун, в котором дядя Эмерон любил просиживать за игрой в карты, где чаще проигрывал, чем выигрывал, доводя тем самым свою вечно всем недовольную супругу до нервного срыва.

   Даже один день в обществе не самых любимых родственников казался Мишель хуже пытки. А уж уезжать сейчас, когда она решила во что бы то ни стало отвоевать Галена… Боль хищным зверем вонзила когти в сердце девушки, из глаз помимо воли брызнули слёзы.

   — Вы… вы не можете так со мной поступить.

   — Так будет лучше для всех.

   Глядя в суровое, изрезанное морщинами лицо отца, Мишель зарыдала ещё отчаянней. Вальбер Беланже редко проявлял характер, почти никогда не гневался, даже на нерадивых слуг, которых, была б на то воля Флоранс, пороли бы с утра до вечера. А уж Мишель хозяин Лафлёра обожал и предпочитал закрывать глаза на её мелкие и не очень шалости. И тогда роль строгого родителя приходилось брать на себя Аделис.

   — Но па… — Мишель с надеждой подняла на мужчину блестящие от слёз глаза, надеясь его разжалобить.

   Увы, смуглое лицо Вальбера по-прежнему оставалось бесстрастным, а взгляд в кои-то веки выражал осуждение.

   — Ты молода и импульсивна, Мишель, и можешь натворить глупостей. Флоранс и так вся на нервах из-за предстоящей свадьбы, а ты её ещё провоцируешь.

   — Ты не понимаешь!

   Широкая коренастая фигура отца, как на троне восседавшего за столом, расплывалась перед глазами. Света, источаемого расписными бра, золотистыми полумесяцами выделявшимися на фоне тёмных обоев, едва хватало, чтобы осветить просторный кабинет, пропахший табаком и кожей. Мишель была рада этому полумраку, хоть немного скрадывавшему её эмоции.

   Девушке было невдомёк, что родители уже давно догадывались о её чувствах к Галену. Однако зная о том, какой Мишель была влюбчивой и непостоянной, надеялись, что скоро и этот каприз останется в прошлом, и дочь увлечётся кем-нибудь из своих многочисленных поклонников.

   — Наоборот, милая, мы всё прекрасно понимаем, — ласково произнесла Аделис. Обняв захлёбывающуюся слезами дочь, с теплотой в голосе добавила: — Чем дальше ты будешь от него, тем лучше. Со временем это чувство пройдёт, и ты повстречаешь своего суженого. Да и дядя с тётей так по тебе соскучились. Они будут рады твоему обществу.

   — А я по ним нет! Лучше бы связали меня и отправили на болота к аллигаторам, как это делала со своими рабами мадам Тенори. И то было бы милосерднее!

   Как ни старалась Мишель, родители остались глухи к её мольбам. Несмотря на клятвенные заверения, что она сестре больше слова не скажет и даже не взглянет в сторону Донегана, ей было велено идти спать, а с утра пораньше готовиться к «ссылке». Хотелось верить, что не пожизненной. Хоть отец и мать не пожелали уточнить, на какой срок отправляют её к родственникам.

   Мишель не помнила, сколько времени беззвучно прорыдала, уткнувшись лицом в подушку, в окружении кукол и плюшевых игрушек младшей сестры. Постепенно дом окутала тишина — слуги закончили с уборкой и разбрелись по своим комнатам. Лишь снаружи тревожно шумели деревья; да луна, наполовину сокрытая тучей, серебрила застланный ковром пол. С соседней кровати слышалось мерное посапывание Элиз, крепко обнимавшей шитую из лоскутов куклу. Старую и неказистую, особенно по сравнению с её фарфоровыми «подружками». Зато самую любимую. Ведь это был подарок Мишель. А той в своё время её смастерила няня.

   Мысль о том, что завтра она расстанется с дорогими сердцу краями, с силой, без которой уже не мыслила жизни и которую могла черпать только из родной земли, а главное — окажется далеко-далеко от Галена, сводила девушку с ума.

   Мишель искренне верила, что Донеган не испытывает к невесте никаких чувств. Разве что дружескую симпатию, да и то вряд ли. А значит, эта свадьба разобьёт не только ей сердце. Брак со старшей Беланже, несомненно, превратит наследника Блэкстоуна в самого несчастного мужчину на свете.

   В то время как она, Мишель, могла бы сделать его по-настоящему счастливым.

   — И сделаю! — свесив ноги с кровати, решительно заявила девушка, даже в самые горькие минуты отчаянья не терявшая боевого духа.

   Что-то внутри болезненно кольнуло — осознание того, что после этого Флоранс наверняка её возненавидит. Но о последствиях средняя Беланже предпочитала не думать. Так уж она была устроена — всегда бросалась в омут с головой, не задумываясь о том, кого ещё случайно могла за собой утянуть.

   На цыпочках, избегая наступать на скрипучие половицы, Мишель прокралась в их с Флоранс спальню, оглашаемую короткими громкими храпами. Ещё один повод для того, чтобы спасти Галена! Схватила первое попавшееся платье, шаль со шляпкой, не забыв и о красном сафьяновом мешочке на витом шнурке, хранящем в себе землю Лафлёра. А также жестяную коробку из-под конфет со всеми своими сбережениями за год — Мари Лафо не станет помогать даром.

    Осторожно притворив за собой дверь, Мишель спустилась на первый этаж и поспешила в комнату, в которой крепко спали Серафи и няня Элиз. Настолько крепко, что не сразу удалось добудиться до шестнадцатилетней рабыни.

   — Мисс! Что вы здесь де…

   Мишель приложила палец к губам и жестом велела Серафи следовать за ней. А когда девушка, сонно зевая, доплелась наконец до коридора, шёпотом приказала:

   — Помоги мне собраться. И сама одевайся.

   — Зачем? — вытаращила на хозяйку и без того большие, навыкате глаза служанка и взволнованно, громче, чем следовало бы, спросила: — Мисс Мишель, что вы опять задумали?

   — Да тише ты! — шикнула на рабыню Беланже. Поколебавшись с мгновение, бесстрашно сказала: — Мне нужно повидать Королеву.

   Серафи тоненько вскрикнула, прижала руки к лицу. С мольбой и страхом заглянула в лицо госпожи, но не нашла в нём ничего, кроме отчаянной решимости.

ГЛАВА 3

Мишель боялась не столько встречи с нью-фэйтонской колдуньей, сколько того, что её план может провалиться. Вдруг кто-то из рабов, спящих в белёных извёсткой хижинах, услышит, как она выводит из конюшни Полночь — вороную кобылу, получившую такую кличку за свой иссиня-чёрный окрас. Наверняка глупый раб сразу побежит докладывать о беглянке хозяину.

   Или же ей не повезёт повстречать в городе кого-нибудь из соседей, из тех друзей отца, которые любили допоздна засиживаться в салунах, кутить и проматывать деньги за игрой в покер.

   Девушка в отчаянье закусила губу. Если её вернут домой прежде, чем она повстречается с Мари Лафо, — всё пропало! Разве сможет она отыскать в Доргрине приличного колдуна? Мишель скептически усмехнулась. Конечно же, нет! Кроме повитух да знахарок в той глуши больше никого не водилось.

   У неё оставалось в запасе всего несколько часов. Одна короткая ночь, которая станет переломной в её судьбе.

   Серафи тоже боялась. Не того, что их вдруг поймают и погонят обратно в Лафлёр. И даже не назойливых, а иногда и опасных во хмелю джентльменов, которые могли повстречаться им на пути к ведьме. Госпожа легко вразумит пьянчуг с помощью силы.

   Серафи боялась Королевы и её тёмного колдовства.

   Слухи о Мари Лафо ходили разные. Юная рабыня могла припомнить с дюжину страшных историй, а то и больше, о кровавых обрядах, в результате которых погибали люди. Кто-то быстро, сгорая в одно мгновенье. А кто-то медленно и мучительно.

   — Ну что же ты застыла, как пень с глазами?! — прикрикнула на рабыню Мишель. — Скорей залезай в седло!

   — Мне… мне страшно, мисс, — дрожа, как осиновый лист, проклацала зубами девушка. Поплотнее закутавшись в шерстяную шаль, чуть слышно повторила: — Так страшно…

   — А станет ещё страшнее, когда я с утра пораньше прикажу тебя выпороть!

   В отличие от Флоранс, средняя Беланже никогда не воспитывала слуг при помощи кнута и палки, была вспыльчивой, но быстро отходила. Однако сейчас Мишель готова была пригрозить Серафи какими угодно карами, лишь бы та перестала ныть и подошла наконец к лошади, апатично выщипывавшей траву.

   Шмыгнув носом, служанка неуклюже умостилась в седле. Двигалась она неторопливо, до последнего надеясь, что кто-нибудь из домочадцев проснётся, обнаружит, что хозяйская дочка исчезла, и их успеют остановить прежде, чем они покинут пределы поместья.

   Но надеждам Серафи не суждено было сбыться. Ей ничего не оставалось, кроме как последовать за госпожой, уверенно пришпорившей лошадь. Полночь сорвалась с места и понеслась по широкой аллее, обрамлённой старыми высокими деревьями. Густые кроны тянулись друг к другу, почти смыкаясь над головами девушек, закрывая собой подёрнутое туманной пеленой небо.

   С тяжёлым вздохом Серафи тронула поводья. Вскоре они уже мчались вдоль сахарных полей по направлению к Нью-Фэйтону. За сахарной плантацией Беланже начинались владения О’Фарреллов, с которыми Аделис и Вальбер были в приятельских отношениях. Старшие сыновья О’Фарреллов не первый год ухлёстывали за Мишель, свято веря, что однажды своенравная красавица станет одному из них женой.

   Но Мишель не видела рядом с собой никого, кроме Галена.

   Девушкам повезло, они без приключений добрались до города. Несмотря на поздний час, жителям Дальвинского квартала, названного в честь первых иммигрантов из далёкой Дальвинии, несколько веков назад переплывших океан в поисках лучшей жизни, было не до сна.

   Серафи никогда не любила этот город. Поговаривали, что на том месте, где был возведён Нью-Фэйтон, прежде простиралось болото. Коренные жители этих земель, люди-волки, прозванные белыми поселенцами «лугару», хоронили на болоте своих умерших и считали его священным. «Город на костях» — не без трепета отзывались рабы о Нью-Фэйтоне.

   В увеселительных заведениях Дальвинского квартала гремела музыка, в окнах звенели стёкла от хохота и громких возгласов. Мишель напряжённо озиралась, опасаясь увидеть кого-нибудь из знакомых. Серафи тоже вертела головой. Ёжилась, вспоминая истории о духах и привидениях, на прахе которых был построен город. Если верить молве, ночами они покидали свои могилы, расползались по подворотням и, затаившись, ждали появления одинокого прохожего, чтобы как следует его напугать. А самые злые не ленились разбрасываться проклятиями. Серафи очень не хотелось быть проклятой во цвете лет. Девушка мечтала повернуть обратно, а потому её серая лошадка в яблоках еле переставляла ногами.

   — Мисс Мишель, давайте вернёмся домой. Ну, мисс Мишель, пожалуйста, — жалобно ныла служанка.

   Серафи вскрикнула от неожиданности, когда двери салуна, формой напоминавшие крылья летучей мыши, распахнулись, выплюнув двух едва державшихся на ногах молодых мужчин. Один был без шляпы, с галстуком, повязанном впопыхах, и мятом костюме из дорогого коричневого сукна. У другого за головой болталась шляпа, зато не имелось сюртука. И рубашка, вместо того чтобы быть аккуратно заправленной в брюки, белела навыпуск.

   Мишель вспыхнула. Это было одно из тех заведений, где мужчины развлекались не только игрой в карты. Тряхнув головой, девушка постаралась отогнать от себя неподобающие благовоспитанной леди мысли и легонько хлестнула лошадь по лощёному крупу, заставляя перейти с шага на рысь. Пока стоявшие в обнимку завсегдатаи публичного дома их не заметили. Это были те самые О’Фарреллы, что так отчаянно добивались руки Мишель, а сейчас фальшиво горланили похабную песенку о прелестях какой-то там красотки Лизбет.

   Чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм и ладони в митенках становятся влажными, Мишель доехала до конца квартала. Мимо пёстрых вывесок магазинов, мимо обсаженных франжипани особняков и скромных, сколоченных абы как из досок, квартирных домов.

   Наконец Беланже остановилась, а следом за ней, тихонько охнув, замерла и Серафи. Девушку снова начала бить дрожь, стоило ей увидеть старый, но тем не менее не утративший былой красоты дом. Чёрные провалы окон окаймляла пышная лепнина; увы, давно потерявшая цвет и местами раскрошившаяся. По обеим сторонам мощёной дорожки, что вела к крыльцу, тёмными пиками вырастали фонари, а крышу венчали крылатые каменные чудовища. Когда-то украшать карнизы такими вот статуями считалось хорошим тоном. Правда, у одного из монстров не доставало передних клыков и был отбит самый кончик хвоста. Да и черепица нуждалась в починке, а также следовало очистить от прошлогодней пожухшей листвы двор.

   — Мне кажется, не стоит будить Королеву, — несмело заикнулась рабыня, не заметив в доме ни единого лучика света. — Лучше поедемте отсюда, мисс.

   — Мне кажется, тебе стоит умолкнуть, — храбрясь, шикнула на свою спутницу Мишель.

   — Но мисс… — жалобно пискнула та в ответ.

   — Не успокоишься, попрошу мадам Лафо тебя успокоить! — пригрозила, заводясь, Беланже. — Так успокоит, что в ближайшее время не проронишь и звука.

   Серафи прижала руки к губам, испугавшись за свой язык и сразу поверив, что в припадке гнева хозяйка вполне может попросить колдунью о такой кошмарной услуге. А потому, что бы ни случилось, она госпоже больше слова не скажет.

   Всё равно ведь не вразумит.

   В глубине души Мишель уже успела пожалеть о своём решении — уж слишком устрашающим в ночной тиши казалось ей жилище ведьмы. Однако упрямство и привычка доводить задуманное до конца оказались сильнее суеверного страха.

   Передав поводья рабыне, девушка толкнула калитку, отозвавшуюся противным скрипом, и отправилась будить самую могущественную ведьму Нью-Фэйтона.

   Вопреки опасениям Серафи, сон хозяйки дома не был нарушен. Дверь юным гостьям открыла сама Королева, ещё до того, как Мишель успела постучаться. Девушка так и застыла с занесённым в воздухе кулаком, с благоговейным трепетом взирая на колдунью. Невысокая и изящная, под взглядом рослой красавицы-жрицы Мишель вдруг почувствовала себя совсем крошечной.

   Дочь плантатора и рабыни, Мари Лафо росла свободной, холимая и лелеемая собственным отцом. От него она унаследовала резкие, благородные черты лица, зачастую хранившие печать гордыни, властный характер и некогда роскошный, а ныне пришедший в упадок особняк в центре города. Силу же будущая Королева Нью-Фэйтона впитала с молоком матери.

   Глядя в тёмные, неподвижные, как будто остекленевшие глаза, какие могли принадлежать не живому человеку, а какой-нибудь кукле из лавки ужасов, Мишель ощущала себя загипнотизированным кроликом, замершим перед разверстой пастью удава.

   — Проходи, — наконец обронила ведьма, освобождая гостье дорогу. Заметив притаившуюся у крыльца рабыню, резко повелела: — А ты жди на улице.

   Обрадованная тем, что не придётся входить в дом ведьмы, и вместе с тем напуганная вниманием Королевы, Серафи юркнула за дерево, неподалёку от которого у резной коновязи стояли лошади.

   Мишель продолжала в нерешительности топтаться на месте. Однако взгляд пронзительных чёрных глаз, коршуном метнувшийся к ней, заставил оробевшую гостью сдвинуться с места.

   Через окутанный сумраком холл она проследовала за колдуньей в гостиную. Мари Лафо шла бесшумно, её широкие бёдра в пышной юбке плавно двигались из стороны в сторону, словно покачивающаяся на волнах лодка. Мишель про себя отметила, что мадам Лафо была необычайно хороша в этом наряде, яркие цвета ещё больше подчёркивали её экзотическую красоту. Под ультрамаринового цвета блузой, перехваченной на талии широким зелёным поясом, колыхалась пышная грудь, не знавшая корсета. Голову жрицы украшал тиньон — шёлковый платок, намотанный наподобие чалмы и овитый алой ниткой бус. Такие тюрбаны вменялось носить всем цветным женщинам Юга. Не только рабыням, но и свободным, рождённым от белых господ: мулаткам и квартеронкам.

   Колдунья опустилась в кресло, и Мишель услышала, как дружно звякнули золотые цепочки в вырезе её блузы. Они мягко поблёскивали в полумраке, разбавленном трепещущим пламенем свечей. Как и массивные серьги-кольца, оттягивавшие мочки ушей.

   Так и не дождавшись приглашения устраиваться в соседнем кресле, Мишель всё же осмелилась опуститься на его краешек и замерла, чинно сложив на коленях ладони, точно гувернантка, явившаяся по объявлению о работе. Девушка исподлобья поглядывала на колдунью, которая даже не удосужилась угостить её чаем.

   Словно прочитав мысли гостьи, ведунья сказала:

   — Я бы предложила тебе чаю, но ты ведь не затем пришла.

   — Не затем, — согласилась Мишель и умолкла, не в силах проглотить застрявший в горле горький комок и поведать Мари Лафо о причине своего визита.

   Горьким и одновременно приторно сладким был и запах, витавший в комнате. Казалось, всё вокруг — и стены, по которым причудливыми узорами расползались трещины, и мебель — были пропитаны ароматами трав и чем-то ещё. Чем-то, что заставляло Мишель морщиться и дышать через раз. Так и хотелось подскочить к окну, толкнуть ставни, покрытые растрескавшейся краской, и, перекинувшись через подоконник, жадно глотать ртом сырой ночной воздух.

   «Как будто мертвечиной из-под пола несёт», — подумала девушка и в страхе поёжилась, опустив взгляд на скрипучие половицы.

   — Мне нужно его имя, — нарушила затянувшееся молчание женщина и иронично вскинула широкие, изгибающиеся дугами брови.

   — Но как… Как вы догадались? — поражённо прошептала девушка.

   Колдунья усмехнулась:

   — А зачем ещё, по-твоему, являются ко мне по ночам юные богатенькие мисс? Или проклясть соперницу, или приворожить возлюбленного. Что интересует тебя?

   — Последнее, — одними губами пролепетала девушка.

   — Имя!

   Мишель вздрогнула от властного, резкого окрика и, вздохнув, призналась:

   — Гален Донеган.

   На какой-то миг лицо колдуньи застыло, и снова у Мишель возникло ощущение, что на неё смотрит не человек, а кукла. Нарядная, из тёмного фарфора, очень опасная кукла. Которая вдруг ни с того ни с сего принялась хохотать. Громко, смахивая брызнувшие из «стеклянных» глаз слёзы, не способная унять эту беспричинную вспышку веселья.

   — Донеган? — всё ещё смеясь, с трудом выдавила из себя женщина. — Уверена, что хочешь приворожить этого… этого… ну, пусть будет человека?

   Мишель нахмурилась. Позабыв о своих страхах, требовательно спросила:

   — Что вы имеете в виду?

   — То, что некоторые люди будут пострашнее зверей.

   Средняя Беланже тряхнула головой, отгоняя от себя непрошенное подозрение. Она слышала, что мистер Торнел, владелец самого крупного в графстве конного завода, их сосед, любил поколачивать жену. Да и на детей частенько поднимал руку. Но Гален — всегда такой учтивый, внимательный, обаятельный Гален, ни разу при ней не повысивший голос даже на раба — уж точно не мог позволить себе столь варварское обращение с женщиной. Ударить? Нет!

   — А, впрочем, такие, как ты, не выносят спокойной жизни. Вам подавай острые ощущения. Чтобы адреналин бежал по венам, горячили кровь страх и боль… — Мари Лафо хлопнула в ладоши, и почти сразу в гостиную явилась девочка в цветастом ситцевом платье, хорошенькая и ладная, похожая на эбеновую статуэтку. В руках она держала поднос с вычурным бокалом тёмного стекла, над которым вилась тонкая струйка пара.

   — Вы что-то говорили про боль? — окончательно сбитая с толку странными рассуждениями ведуньи, заикнулась Мишель.

   Девчушка приблизилась к гостье, вытянула руки, безмолвно предлагая ей забрать с подноса бокал. Пламя свечей отражалось в глазах маленькой прислужницы колдуньи.

   — Любишь его? — вопросом на вопрос ответила жрица.

   — Лю… блю, — поколебавшись с мгновенье, выдавила из себя Беланже.

   — Тогда пей и ни о чём не жалей, — подбодрила её женщина. На самом же деле напугала и запутала ещё больше.

   — А может, я лучше завтра приду? — Мишель затравленно покосилась на двери, мечтая оказаться как можно дальше от сумасшедшей колдуньи и её служанки, в глазах которой по-прежнему танцевало пламя.

   — Пей. — Короткое слово-приказ отголосками наполнило комнату, проникло в сознание девушки.

   А в следующее мгновение — она даже не успела понять, как так вышло, — подушечки пальцев обожгло горячее стекло бокала. Терпкая на вкус жидкость полилась в горло. И пока Мишель глотала раскалённый, точно лава, напиток, всё пыталась осознать, сама ли приняла решение его выпить, или так за неё решила колдунья.

   Почувствовав слабость во всём теле, Мишель откинулась на спинку кресла и смотрела, пока не сомкнулись отяжелевшие веки, на множащееся лицо маленькой прислужницы. Губы её, будто нарисованные масляной краской, ещё не успевшей высохнуть, растянулись в жутковатой улыбке. До самых ушей, в которых болтались расписные бусины-серёжки.

   Влево-вправо, влево-вправо…

   Узоры на дешёвых деревянных украшениях стали последним, что запомнила девушка.

ГЛАВА 4

Перевёрнутой чашей небо накрыло землю. На блеклую луну, застывшую над крышей старого особняка, постепенно наползали тучи, поглощая её тусклый свет. И тем не менее Мишель жмурилась, от слепящих отблесков огня, обжигавшего веки. От мельтешащей перед глазами радуги: взметались в воздух цветастые юбки уроженок далёкой Каррики, шелестели разноцветные бусы. На бой барабанов наслаивались голоса.

   Громкие, вибрирующие, острыми шипами они впивались в сознание. И, наверное, потому так сильно болела голова. И тело не слушалось. Не было даже сил зажать уши, пошевелиться. Не то что вскочить и бежать.

   Из-под полуопущенных ресниц, находясь где-то между реальностью и беспамятством, девушка продолжала наблюдать за ритуальными движениями колдуньи и её служанок, за пляской огня, змеями извивавшегося над чёрными свечами.

   Они смыкались впереди и позади колдуньи, образуя вокруг неё кольцо из пламени. Такие же чёрные, как и оперенье у птицы, что крепко держала за лапы та самая маленькая прислужница.

   Не сумев отвернуться, Мишель зажмурилась. Не было сил видеть, как по земле стелются пугающие тени, отбрасываемые высокими мощными фигурами. Как, хлопая крыльями, отчаянно бьётся курица в руках жрицы, словно чувствует приближение смерти. Как кривое лезвие вспарывает птицу, и кровь, густая, тёмная, струясь по рукам ведьмы, наполняет чашу.

   Мишель беззвучно застонала. Веки ни в какую не желали смыкаться. Тело и волю сковали чары.

   Оставалось только смотреть, преодолевая страх и накатывающую тошноту. В руках колдуньи мелькнула светлая фигурка; кажется, слепленная из воска кукла. Под удары барабанов, с каждым мгновением звучащие всё яростнее и громче, вольт окропили жертвенной кровью, после чего блеснувшая в пламени свечей игла пронзила куклу.

   Казалось, время, секунда за секундой исчезавшее в воронке прошлого, застыло. Застыли темнокожие прислужницы жрицы, и даже пламя над свечами больше не шевелилось. Стоило Мари Лафо шагнуть к перепуганной насмерть девушке, оно осыпалось под ноги колдуньи золотой пылью.

   — Ты будешь с ним, пока игла будет в вольте. Станешь для него смыслом жизни, его счастьем, его проклятием. Его воздухом.

   — Ур-ра-а-а… — вяло протянула Мишель, не испытывая даже намёка на радость.

   Только острое желание поскорее оказаться в седле и мчать из Нью-Фэйтона без оглядки.

   Девушка почувствовала, как ладони коснулась перепачканная в крови уродливая восковая фигурка, как колдунья заставила её сжать непослушные пальцы и, подавшись вперёд, прошептала на ухо:

   — Ну а теперь настала пора расплачиваться.

   Снова испугаться Беланже не успела. Только лишь потому, что у неё на это просто не хватило времени. Горячее дыхание жрицы опалило кожу. Что было дальше — Мишель не запомнила.

   Резкая, острая боль в груди заставила Галена проснуться. Схватившись за сердце, шипя проклятия, молодой человек скатился с кровати. Он задыхался. Дыхание с хрипом вырывалось из горла, и было такое ощущение, будто все внутренности прополоскали в кипятке.

   Обливаясь потом, на непослушных ногах Донеган с трудом добрался до окна. Распахнул ставни и захрипел от нового приступа боли: холодный воздух не хуже огня обжёг лёгкие.

   Сердце продолжало колотиться. Быстро-быстро. Пока мысли, хаотично сменявшие друг друга, стремительно вытесняла одна единственная: о девушке с глазами цвета лесного ореха и о чувствах, что она в нём вызывала.

   Как же мог он не заметить, что она свела его с ума. Как жил без неё до этого момента.

   Гален зажмурился и распахнул глаза.

   Жил. Без неё.

   Молодой человек сжал кулаки и мысленно пообещал себе как можно скорее это исправить.

   Через раскрытые настежь окна в спальню проникали шум голосов и тонкий аромат жасмина, кусты которого зеленели перед стенами особняка. Мишель перевернулась на спину, сладко зевнула, не спеша открывать глаза. Она любила нежиться в постели, вслушиваясь в такую привычную с детства возню рабов, ранним утром отправлявшихся на поля.

   — Какая странная кукла, — послышалось бормотание Элиз. Девочка опустилась на кровати возле сестры. — И такая страшная… Мишель, где ты её взяла?

   Пары мгновений понадобилось девушке, чтобы воскресить в памяти события минувшей ночи. Вспомнить о колдовском обряде и принесённой в жертву ни в чём не повинной курице, в крови которой «выкупали» жуткую восковую куклу. После чего заставили Мишель её взять. А дальше…

   А дальше была чернота.

   Девушка резко села на постели.

   — Нет! — воскликнула возбуждённо, заметив в руках младшей сестры вольта, пронзённого иглой.

   Элиз уже успела схватиться своими маленькими пальчиками за металлический стержень с явным намереньем вытащить его из восковой фигурки.

   — Дай сюда! — Мишель облегчённо выдохнула, радуясь тому, что успела вовремя забрать у сестры заговорённую куклу.

   Элиз обиженно поджала губы:

   — Вот так всегда! Опять ты что-то задумала, а мне не говоришь!

   Мишель потрепала девочку по голове и сказала первое, что пришло на ум:

   — Я просто хотела разыграть Флоранс. Но она и так на меня злится, а матушка расстраивается, когда мы ссоримся. Так что давай лучше никому не рассказывать об этом уродце. — Прижав палец к губам, заговорщицки улыбнулась. — Я его сейчас где-нибудь спрячу, а потом выброшу.

   Элиз согласно кивнула. Она всегда была послушной и в силу своего возраста верила всему, что ей говорили. А уж Мишель из младшей сестры верёвки вила. Как, впрочем, и из большинства обитателей Лафлёра.

   — А почему Флоранс на тебя злится? — последовал очередной бесхитростный вопрос. Лиззи умилительно захлопала длинными ресницами, глядя на немного растрёпанную после сна сестру.

   «Потому что я собираюсь украсть у неё её будущего мужа», — мрачно подумала про себя Мишель.

   Вслух же, не краснея, обронила:

   — Расстроена, что меня не будет на их с Галеном свадьбе. Я ведь сегодня уезжаю.

   Стоило вспомнить о скоропалительном и таком несправедливом решении родителей, как сердце ухнуло куда-то вниз.

   И пока Элиз вздыхала, грустя из-за отъезда сестры, Мишель с хмурым видом оглядывалась по сторонам, гадая, куда бы запихнуть дурацкую куклу. Душу девушки бередили противоречивые чувства. С одной стороны, очень хотелось поверить, что колдунья не солгала. С другой — то, что ночью казалось жутким и безумно опасным, сейчас, при свете дня, вызывало скептическую улыбку.

   Подумаешь, зарезали курицу. Вон им на стол каждый день подают жареных цыплят и запечённые окорока. Тоже ведь не ждут, пока несушки умрут своей смертью, а рубят им головы на заднем дворе.

   Мишель казалось сомнительным, что столь незначительная жертва и какая-то там иголка способны привязать к ней Галена. И в то же время, вопреки голосу здравого смысла, девушка надеялась, что у её истории любви будет счастливый конец. И если тому поспособствуют чары нью-фэйтонской колдуньи, то уж она, Беланже, в долгу не останется, отплатит жрице за помощь, чем сможет.

   Царапнувшая разум мысль заставила Мишель вздрогнуть. Мари Лафо ведь что-то говорила об оплате… Но жестяная коробка с деньгами обнаружилась здесь же, стояла себе преспокойно у изножья кровати, полная хрустящих купюр.

   Именно в неё, растерянная и подавленная, Мишель сунула куклу. Машинально чмокнув Элиз в щёку, поспешила к себе, надеясь, что Флоранс или ещё спит, или уже встала и убралась завтракать. Нужно было поскорее вернуть в тайник сбережения и вольта, перепачканного в подсохшей крови.

   Девушке повезло, сестры в комнате не было. Зато в ней обнаружилась Серафи, старательно взбивавшая подушки на кровати хозяйки.

   — Мисс Мишель! Мисс Мишель! — заголосила рабыня при виде второй своей госпожи. — Как же хорошо, что вы целы и невредимы! — Подхватив юбки, бросилась к замершей на пороге девушке.

   — Серафи, ты помнишь… — Мишель замялась, понимая, как глупо прозвучит не дававшая ей покоя мысль, стоит только облечь её в слова. — Помнишь, как мы возвращались в Лафлёр?

   В ответ девушка покачала головой.

   — Я стояла во дворе, ждала вас, — взволнованно комкая крахмальный передник, рассказывала она. — Потом меня пригласили в дом. Не хотела идти, но мне приказали. Думала, вдруг с вами что-нибудь стряслось…

   — И что же дальше?! — нетерпеливо перебила её Мишель.

   — А дальше… — Серафи растерянно посмотрела на хозяйку. — А дальше не знаю. Хоть убейте, мисс! Я так за вас боялась, — тихонько закончила служанка и поёжилась, вспомнив мрачный особняк и его угрюмую хозяйку.

   — Не вздумай болтать о том, где мы были! — выпроваживая рабыню в коридор, строго наказала ей Мишель. — А не то…

   — Знаю, выпорите, — тяжело вздохнула Серафи и услышала, как у неё за спиной громко хлопнула дверь.

   Не успела Мишель спрятать в углубление под половицей коробку и подтянуть обратно пёстрый лоскутный ковёр, как вернулась Флоранс, пребывавшая в прекрасном расположении духа. Что ей обычно было несвойственно.

   — Какое чудесное сегодня утро. — Отодвинув шёлковую занавеску, колыхавшуюся на ветру, девушка выглянула в окно и обвела взглядом сад, щедро орошаемый лучами южного солнца.

   «Чудеснее не придумаешь», — буркнула про себя Мишель, с тоской оглядывая большой с металлическими заклёпками сундук — один из тех, что годами пылились на чердаке и покидали его, только когда кого-нибудь из семейства Беланже ждала долгая поездка. Очень долгая. Рядом чернел ручной саквояж, тоже готовый к путешествию.

   Готово было всё, кроме Мишель.

   — Надеюсь, в день свадьбы погода будет такой же тёплой и ясной, — прекрасно понимая, какое воздействие оказывают на сестру её слова, продолжала наступать на больную мозоль Флоранс и явно наслаждалась этой маленькой местью. — А на следующей неделе О’Фарреллы устраивают барбекю. Жаль, тебя с нами не будет, ты ведь их так любишь. Не О’Фарреллов, конечно, — барбекю. Не пойму, чего эти мальчишки вокруг тебя вьются. Ты ведь от них нос воротишь…

   Мишель сжала руки в кулаки и почувствовала, как ногти больно впиваются в кожу. Не желая выдавать на радость сестре свои истинные чувства, холодно произнесла:

   — Серафи поедет со мной.

   — Вот ещё! — резко обернувшись, возмущённо выкрикнула Флоранс. — Она нужна мне здесь! Я не позволю ни одной из этих косоруких идиоток касаться меня в день свадьбы! Ещё не хватало, чтобы мне испортили платье или причёску в самый важный день моей жизни!

   Серафи тоже нередко удостаивалась «комплиментов» от старшей Беланже. А однажды в припадке гнева Флоранс приказала её выпороть. За то, что юная рабыня плохо отплоила юбку, которую хозяйка собиралась надеть на теннисный матч. К счастью для служанки, до наказания дело не дошло: Мишель вовремя вмешалась. Пообещала повыдёргивать сестре с помощью магии волосы, если та хоть пальцем тронет рабыню. А если не сработает, добавила воинственно, то и собственными руками с удовольствием «выдерет ей все космы».

   Ссора едва не переросла в драку, которую предотвратили вовремя подоспевшие родители.

   — Я поговорю с матерью. — Погасив в себе вспышку гнева, Мишель отправилась на поиски Аделис.

   А выходя из комнаты, услышала злорадное, брошенное ей в спину:

   — Можешь не утруждаться, ма разрешила оставить её здесь.

   К огромному разочарованию Мишель, Аделис уступила уговорам старшей дочери, заранее побеспокоившейся о судьбе рабыни. По мнению мадам Беланже, Мишель не следовало расстраиваться из-за таких мелочей, как расставание со служанкой, ведь в доме дядюшки у неё не будет недостатка в прислуге.

   — Мне не нужен никто, кроме Серафи! — попробовала настоять на своём девушка.

   Но на этот раз её плаксивый тон и расстроенное выражение хорошенького личика не растрогали Аделис.

   — Перестань вести себя как капризный ребёнок, Мишель. Я так решила: до свадьбы Серафи останется здесь.

   — А потом? — с замиранием сердца прошептала девушка, считавшая Серафи близким другом.

   Мысль о том, что она потеряет не только любимого, но и ту, которой доверяла все свои чаяния и сокровенные тайны, болью отзывалась в сердце девушки. Если Серафи последует за новоиспечённой госпожой Гален Донеган в Блэкстоун, они будут редко видеться. А может, и никогда.

   — А потом посмотрим, — свернула разговор мать. После чего велела Мишель поторапливаться, напомнив, что поезд отбывает в полдень, а она по-прежнему разгуливает по дому в пеньюаре и ночной сорочке.

   Всё то время, пока Серафи одевала свою расстроенную хозяйку, сама хозяйка с тоской и затаённой надеждой смотрела на подъездную аллею, окутанную благодатной тенью узловатых кедров. Девушке казалось, что вот по ней промчится всадник, чьи тёмные волосы будет красиво развевать ветер, а благородное лицо будет преисполнено решимости. Разорвать помолвку с одной из сестёр Беланже и попросить руки другой.

   Но вместо всадника, стрелой пронёсшегося по аллее, по ней проскрипела коляска, которая должна была доставить Мишель на станцию.

   Собирая госпожу в дорогу, Серафи расстроенно шмыгала носом и с тревогой размышляла о том, что с отъездом хозяйки номер два она останется беззащитной перед нападками хозяйки номер один.

   — Вам так идёт этот наряд! — восхитилась девушка новеньким платьем госпожи.

   Цвета опавшей листвы, оно удачно сочеталось с тёмным приталенным жакетом, подчёркивающим тонкий стан первой красавицы графства. Кружевные митенки и маленькая чёрная шляпка, украшенная пером и атласными лентами, завершали образ путешественницы.

   Роль которой Мишель совсем не хотелось исполнять.

   Расстроенная из-за стычки с сестрой, из-за разговора с матерью, ознаменовавшего очередное её поражение, Мишель на время позабыла о вольте. Вспомнила, уже когда садилась в экипаж. Но Аделис, обеспокоенная, что они могут опоздать на поезд, не разрешила дочери вернуться в дом.

   Казалось, боевой дух оставил Мишель. Она безропотно кивнула и умостилась в коляске. Девушка вдруг почувствовала себя разбитой, безмерно усталой и сказала самой себе, что больше не будет бороться. Зачем ей в поездке дурацкая кукла, когда ей нужен был Гален.

   Но Донеган так и не приехал за ней.

ГЛАВА 5

Прощание вышло быстрым и каким-то скомканным. Мишель стояла на перроне, держа в руках маленький саквояж, и чувствовала, как сердце в груди — нет, уже не болит — индевеет, чтобы в скором времени превратиться в ледышку, а потом разбиться вдребезги. На тысячи мелких осколков, которые будет невозможно собрать и склеить.

   Девушку не покидало ощущение нереальности происходящего. Разве могла она уехать? Сейчас, когда наступал переломный момент не только в её судьбе, но и в судьбе Галена. Мишель не переставала верить, что дороги их жизней в будущем обязательно пересекутся, но, кажется, с последним поцелуем матери и прощальной улыбкой отца вера её оставила.

   А следом ушла и надежда.

   Шумные потоки людей, точно беспокойные воды Мэйфи — илистой реки, разделявшей владения Беланже и О’Фарреллов, огибали их, ни на секунду не замедляя своего движения. Пассажиры спешили исчезнуть в тёмных зевах вагонов, поторапливаемые гудками готовящегося к отправке поезда.

   — Мы будем скучать, милая. — Аделис трепетно сжала руку дочери в своей руке, после чего вложила в раскрытую ладонь, оттенённую кружевом митенки, конверт с письмом, предназначенным для дяди Эмерона. В который раз напомнила о том, чтобы Мишель не забывала им писать, рассказывала о любой мелочи, что покажется ей достойной внимания и интересной.

   «Другими словами, ни о чём», — угрюмо заключила про себя девушка, представляя однообразные дни в обществе родственников.

   Даже после того как в сердце погас последний лучик надежды, Мишель продолжала скользить взглядом по безликой массе людей, топтавшихся на перроне. А поднявшись по ступенькам, перед тем как скрыться в вагоне, не сдержалась и обернулась.

   Выхватила из толпы улыбающиеся, немного грустные лица отца и матери, зевающего во весь рот Бернса — слуги, озаботившегося судьбой дорожного сундука, уже дожидавшегося её в купе. Чуть поодаль Мишель заметила какого-то верзилу, энергично размахивающего шляпой, и пышнотелую даму в ядовито-зелёном капоре, держащую на руках крикливый свёрток — младенца. А за ней тенью двигался…

   Мишель вздрогнула, растерянно моргнула. На какой-то миг ей почудилось, будто в толпе мелькнула высокая фигура Галена. Но видение, наверняка спровоцированное желанием ещё хотя бы раз встретиться с любимым, тут же рассеялось. Молодого человека нигде видно не было.

   Её попросили не задерживаться и не задерживать пассажиров, что поднимались следом. Печально вздохнув, Мишель из тамбура направилась в своё купе. Уронив саквояж на стёганое сиденье, приникла к окну. И, пока махала родителям и даже, кажется, им улыбалась, пожирала глазами перрон, выискивая среди сонма незнакомых лиц лицо того единственного, который был для неё всем.

   Колдунья сказала, она станет для Галена воздухом, смыслом его жизни. Пока же Гален наполнял смыслом только её собственное существование.

   А без него и жизнь будет не в радость.

   Мягкий толчок, поезд тронулся, стремительно набирая скорость. До боли закусив губу, чтобы не расплакаться (сидящий напротив мужчина и так бесцеремонно её разглядывал, нечего привлекать к себе ещё большее внимание), Мишель рухнула на сиденье. Прикрыла глаза, чувствуя, как одна непрошенная слезинка всё же сползла по щеке.

   — Вот, держите, — настырный сосед зачем-то протянул ей платок.

   Девушка шмыгнула носом и изобразила нечто, лишь отдалённо напоминающее благодарную улыбку.

   Выдавила из себя:

   — Спасибо, — и неловко скомкала платок, из-под опущенных ресниц украдкой разглядывая незнакомца.

   Средних лет, коренастый, в сером костюме в клетку и широком галстуке, темневшем на фоне кипенно-белой рубашки. Было в чертах его лица что-то неуловимо знакомое. В низком, хрипловатом голосе. Наверняка тот ещё любитель табака.

   — Мы с вами раньше не встречались? — помимо воли вырвались слова.

   Мишель мысленно прикрикнула на себя. Матушка пришла бы в ужас, услыхав столь бесцеремонный вопрос, прозвучавший из уст юной леди.

   — Я бы такую красавицу точно запомнил, — усмехнулся в смоляные усы мужчина, и Мишель невольно поёжилась под его тяжёлым, липким взглядом.

   Стала мысленно прикидывать, как долго ей придётся изнывать в компании этого нахального джентльмена, продолжавшего бесцеремонно на неё смотреть, и поёрзала на сиденье.

   Ёрзала Мишель аж до следующей станции и едва не вскрикнула от радости, когда незнакомец, нацепив на голову широкополую соломенную шляпу (только сейчас девушка заметила, что путешествует он налегке), поднялся.

   Хотела уже с ним попрощаться, когда мужчина огорошил её словами:

   — Нам пора, мисс.

   — Пора… куда? — Девушка настолько опешила, что даже не сообразила, что её тянут за руку.

   — Домой к хозяину, — хищно осклабился пассажир.

   Теперь он казался Мишель ещё более неприятным. Отталкивающим, опасным.

   — Что вы несёте?! К какому… — восклицание оборвалось, сменившись сдавленным всхлипом.

   Незнакомец резко притянул девушку к себе, сорвал мешочек-кулон с землёй Лафлёра, длинный шнурок которого в несколько раз овивал тонкое девичье запястье. Мишель опомниться не успела, как его заменил новый. Такой же крохотный, полный напитанной древней силой земли.

   Чужой земли.

   Беланже поняла это по неприятной дрожи, прокатившейся по телу. По тошнотворному ощущению, тугим комком застрявшему в горле.

   Пыталась стянуть с себя нежеланный подарок, но пальцы не слушались. Как и ноги, которые теперь казались ватными, а язык и вовсе не желал шевелиться, казалось, намертво прилип к нёбу.

   — Вот вы и познакомились с магией того места, которое вскоре станет вашим временным пристанищем. А может, и постоянным. — Мужчина заботливо поправил витой шнурок на запястье пленницы и сказал: — Пойдёмте, мисс. Экипаж уже ждёт нас. А мой заказчик ждёт свой подарок, — рассмеялся собственной шутке и щёлкнул пальцами.

   Умирая от страха и паники, взывая в мыслях о помощи, Мишель, словно дёргаемая за ниточки марионетка, покорно последовала за своим похитителем.

   Всё, что происходило дальше, вплоть до самого вечера, сохранилось в памяти урывками. Будто во сне, не чувствуя собственного тела, с помощью незнакомца она забралась в коляску. Сидела смирно, не способная ни слово выронить, ни пошевелиться. Кусая в панике губы, молча следила за тем, как здоровяк-раб, выше их Бернса аж на целых полфута, пробираясь сквозь движущуюся навстречу живую массу, точно пушинку несёт на плече её дорожный сундук.

   При виде слуги, торопящегося занять место на козлах, на Мишель нахлынула новая волна отчаяния. Где это видано — похищать девушку, да не какую-нибудь бродяжку, а высокородную леди, средь бела дня! Кому она могла понадобиться? Зачем?!

   В Анделиане никого и никогда не похищали. Чужие рабы считались неприкосновенными. К белым голодранцам, как пренебрежительно отзывались на Юге о простых горожанах и фермерах, не владеющих обширными участками земли, относились ровно с той долей уважения, какое они заслуживали. Никому и в голову не могло прийти словом или взглядом оскорбить фермерскую дочку или обидеть приказчицу бакалейной лавки. А уж местную аристократию, к коей принадлежала семья Мишель, и вовсе боготворили. И к дочерям плантаторов испытывали трепетное почтение.

   Никто бы и никогда не посмел обидеть леди, зная, что даже за опрометчиво обронённую фразу, задевающую честь аристократки, придётся расплачиваться кровью. Родственники девушки могли вызвать обидчика на дуэль, если он был равен ей по положению. В остальных случаях негодяя ждал арест и постыдное наказание — прилюдная порка плетьми.

   И вот её не просто оскорбили. Её наглым образом похитили! Представительницу одной из самых знатных фамилий графства при помощи магии превратили в беспомощную тряпичную куклу и теперь увозят непонятно куда и непонятно зачем.

   Немного, самую малость, успокаивала мысль, что дядя и тётя, предупреждённые телеграммой, будут ждать её. И, когда вечером Мишель не сойдёт с поезда, несомненно, поднимут тревогу. Сразу сообщат родителям. И тогда на поиски Мишель отправят каждого раба от Нью-Фэйтона до Доргрина, каждую гончую. Да и многочисленные поклонники девушки, те же О’Фарреллы, будут землю рыть, лишь бы её найти. Если понадобится, отец с матерью и к колдунам обратятся, только бы выяснить, куда подевалось любимое чадо.

   А им на будущее будет урок! Нечего было отправлять её в глухомань к этим занудам Шеналлам!

   При мысли о том, что родители будут с ума сходить, когда узнают об её исчезновении, Мишель испытала какое-то мстительное удовлетворение. И даже немного успокоилась.

   Правда, ненадолго. Коляска тронулась, и, словно аккомпанируя унылому скрипу колёс, с губ девушки сорвался стон отчаяния.

   — Вот, возьмите, выпейте. — Устроившийся напротив незнакомец протянул ей тыквенную бутыль, которую Мишель, сама того не желая, приняла дрожащими руками.

   Больше всего на свете ей хотелось сорвать с запястья треклятый шнурок и скормить напичканную магией землю усмехающемуся разбойнику, чтобы больше не слышать его низкого, надтреснутого голоса. Лучше уж послушать, как он будет задыхаться, отплёвываясь от своего «подарка».

   — Что это? — с трудом вымолвила девушка. Несмотря на холодный, пронизывающий ветер, поднявшийся после обеда, по вискам струился пот.

   — Бурбон и кое-что ещё. Поможет расслабиться и уснуть. Силы вам ещё понадобятся, мисс. Что-то мне подсказывает, что ночка вам предстоит длинная, — по лицу бандита расползлась похабная улыбка.

   От которой Мишель поёжилась, как и от его слов. Оставалось надеяться, что не пророческих.

   Девушка боролась с самой собой, до боли в пальцах сжимая пузатый сосуд, не желая прикладывать узкое горлышко к искусанным в кровь губам.

   Но после предупреждения:

   — Не заставляйте меня самому вливать вам это в рот, — вынуждена была отпить немного.

   Ядовитая горечь обожгла горло, словно по нему полоснула когтями разъярённая кошка. Мишель судорожно вздохнула, неловко смахнула прилипшую к виску тёмную прядь, выбившуюся из некогда идеальной причёски, теперь растрепавшейся под порывами ветра. Постаралась сфокусировать взгляд на похитителе, дабы направить на того флюиды ненависти и никак не находящего выход гнева.

   Но лицо незнакомца вдруг подёрнулось пеленой. Та расползалась, быстро заволакивая широкую, изрезанную колеями дорогу, обрамлённую одно- и двухэтажными домами, чьи очертания постепенно таяли в этом бледно-розовом мареве.

   Почувствовав, что веки наливаются тяжестью, с которой нет сил бороться, Мишель откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, надеясь, что когда она очнётся, этот кошмар закончится.

   Затхлое, пропахшее сыростью помещение, служившее прежним владельцам особняка погребом, а теперь являвшееся святилищем, в котором Королева поклонялась лоа, заволакивал чад свечей. Рассыпаясь по воздуху жёлтыми хлопьями, пламя выхватывало из тьмы каменный пол, испещрённый веве, начертанными древесной золой. Эти символы приглашали духов в мир живых.

   Сегодня Мари Лафо взывала к лоа, чьё имя нельзя было произносить. Но только этот дух, Повелитель смерти, мог даровать ей жизнь.

   Продлить её существование среди смертных.

   Годы жизни одной взамен на молодость другой. Не вечную, но всё же… Юных дурочек, готовых на любое безрассудство ради любви, на её век хватит. Беланже не первая и не последняя, жизнью которой она, Королева, будет питаться.

   Главное, чтобы лоа её услышал. Чтобы ответил ей.

   — Взываю к тебе. Взываю к тебе…

   Взгляд колдуньи был обращён на белевший на камне символ — гроб, перечёркнутый крестом. Возле веве лежал тёмный локон, срезанный у девчонки накануне ночью, лоскут, перепачканный в крови.

   Порез, о котором дурочка даже не вспомнит. Не вспомнит и о том, что с ней произошло и чем она расплатилась.

   Будет расплачиваться. Своей юностью, свежестью, красотой.

   Королева зажмурилась и принялась раскачиваться в такт пронзительной, завораживающей мелодии, вырывающейся из глубин её естества. А когда спустя долгие часы транса глаза жрицы открылись, она улыбнулась, увидев, что локон и лоскут обратились в пепел.

   Барон Суббота снова оказался к ней благосклонен.

ГЛАВА 6

Заходящее солнце струилось по шёлковым занавескам, ласкало нежную кожу девушки, фарфорово-матовую, по-аристократически светлую, делающую её похожей на хрупкую статуэтку. В своём безмятежном сне Мишель действительно напоминала дорогую нарядную куклу. Будь она на самом деле игрушкой, за подобное совершенство некоторые коллекционеры с радостью отдали бы богу душу. Или, скорее, дьяволу. Потому как мысли, что вызывала красавица, были далеки от возвышенных и непорочных.

   Сейчас Гален ощущал себя таким коллекционером, безумным в своей страсти.

   Перед ним лежала девушка, обладание которой, казалось, стало единственной его потребностью. И она была полностью в его власти.

   Взгляд Донегана скользнул по осиной талии, тонкой изящной кисти, покоящейся на бедре, притягательная округлость которого будоражила воображение, разжигала кровь в венах.

   Пышные юбки сбились во сне, и теперь наследник Блэкстоуна мог любоваться не только миниатюрными ступнями, но и красотой голеней, затемнённых паутинкой чулок. Не способный бороться с искушением, Гален уже почти дотронулся до кружева панталон, видневшегося из-под пламенного цвета юбки, но вовремя отдёрнул руку и скрылся в полумраке спальни. Одно невинное прикосновение могло подтолкнуть его к более решительным и не таким невинным действиям.

   Казалось, стоит только ощутить тепло её кожи, и он уже не сможет с собой бороться. Не сумеет себя сдержать.

   А ведь он не планировал её пугать. И уж точно не собирался брать силой. Хоть звериной сущности, что сейчас крепко спала, которую пьянили чужие боль и страдания, наверняка бы понравилось такое развитие событий.

   К счастью для пленницы, в обычные дни наследником Блэкстоуна руководил разум, а не звериные инстинкты. Правда, рядом с Мишель здравый смысл оказывался под осадой живущего в Донегане хищника.

   Веки девушки дрогнули. Чувственных, приоткрытых, как будто для поцелуя, губ едва коснулась улыбка. От которой спустя мгновение не осталось и следа. Беланже вздрогнула — наверное, вспомнила, что с ней случилось, — и подскочила с криком:

   — Где я?! — Принялась в страхе озираться, а заметив в дальнем углу скрытую вуалью полумрака фигуру, ещё сильнее вжалась в спинку кровати. — Кто… кто вы? Меня будут искать! Ещё пожалеете об этой своей непростительной ошибке! Которая, не сомневайтесь, будет стоить вам жизни!

   Молодой человек беззвучно усмехнулся. Даже трясясь от ужаса, девчонка пыталась храбриться и, пусть и безуспешно, но рассыпалась угрозами. Нахохлившийся воробышек.

   С подрезанными крыльями. Пусть она об этом пока и не знает.

   — Ты не должна была уезжать. Мне пришлось вмешаться. — Донеган выступил из своего укрытия, и Мишель ахнула.

   — Гален? Но что всё это значит? — прошептала в растерянности и вспыхнула. — Это по твоему приказу меня похитили?! — А потом завершила чуть слышно: — Сумасшедший… Меня же будут искать.

   В карих глазах отражались отблески заходящего солнца и самые разные эмоции. Схлынул страх, чей горьковатый запах дразнил, пробуждая в нём хищника. Теперь от этого гнетущего чувства осталась лишь едва уловимая нотка горечи, вплетавшаяся в сладостный аромат восторга и слепой девичьей влюблённости. Не менее сладостным был запах нежной кожи, сводивший его с ума всё то время, что Гален находился у постели пленницы.

   Поддавшись порыву, молодой человек опустился на кровать, прижался губами к дрогнувшей руке девушки, мечтая проложить дорожку из поцелуев от узкого запястья к плечу. А потом, сжав девчонку в объятиях, ласкать губами её лебединую шейку и всё, что скрывалось под дурацким платьем.

   «Слишком скромное, — недовольно отметил про себя Донеган. — Надеюсь, остальные её тряпки окажутся поинтересней. Если нет, придётся заказать новые. Или позаимствовать парочку у Аэлин».

   Совладав с собой, выпустил руку девушки из своей.

   — Родители не в курсе твоего исчезновения. И мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась гостьей в моём доме.

   — Но…

   — Мне уже давно известно о твоих чувствах, Мишель. А теперь тебе известно о моих. Зачем же ходить вокруг да около и делать вид, что мы друг для друга просто будущие родственники?

   Некоторое время Мишель молчала. Смотрела на него настороженно и вместе с тем с надеждой и затаённой радостью. Кусала в задумчивости губы, отчего те ещё больше порозовели, соблазнительно припухли. Вид невинной, немного смущённой, немного растерянной красавицы, отныне полностью зависящей от него, дурманил, лишал выдержки, которая сейчас была Галену так необходима.

   Лучше, если он убедит её остаться. Добровольно. Это избавит от многих проблем. Такую наивную глупышку будет легко совратить. Опомниться не успеет, как сама начнёт искать его ласк и жаждать его внимания.

   Пока Донеган строил планы на недалёкое будущее, Мишель размышляла:

   — Дядя с тётей предупреждены о моём приезде. Они будут меня ждать.

   — Телеграмма так и не была отправлена.

   — Но как же? — огорошенная словами своего тюремщика, каковым пока его не считала, вскинулась Беланже. — Флоранс ещё раньше меня уехала в город, чтобы её отправить.

   — И она уверена, что выполнила родительское поручение, — тонких губ Донегана коснулась самодовольная улыбка. Мишель нахмурилась, неудовлетворённая таким ответом, пришлось объяснять: — Земля, на которой построен Блэкстоун, наделила нас некоторыми талантами. Благодаря ей я немного владею даром внушения. Ничего особенного. Мне повезло перехватить Флоранс в Нью-Фэйтоне возле телеграфного агентства. В которое моя невеста так и не вошла.

   Гален уже давно догадывался о чувствах Мишель. И, если бы ему предоставили выбор — на ком из сестёр Беланже жениться — несомненно, осчастливил бы среднюю. Взбалмошную, капризную, но вместе с тем весёлую, жизнерадостную. Притягательную. Всё в ней находило отклик в молодом наследнике.

   — Невеста? — Опрометчиво обронённая фраза, и вот девчонка снова превратилась в дикого волчонка. Испуганного, настороженного, готово цапнуть любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

   Пришлось соскребать остатки терпения и пичкать её очередной ложью:

   — Я разорву помолвку. Разорву, только дай мне время. Не хочу делать Флоранс больно. Постараюсь подготовить её к этому известию.

   — Хоть готовь, хоть не готовь — ей в любом случае будет больно, — не сдавалась упрямица. Подавшись вперёд, к мрачнеющему на глазах Галену, взволнованно прошептала: — А давай сейчас же поедем в Лафлёр и всё расскажем! Родители поймут. И Флоранс тоже. Не сразу, со временем, но она простит нас.

   От досады молодой человек поморщился. На холёном лице, с которого обычно не сходило выражение благодушия, обозначились желваки, сделав острые скулы Донегана ещё более выделяющимися. Гален привык к беспрекословному послушанию. Слуги, рабы — все ему подчинялись. И теперь Мишель стала одной из них — его собственностью.

   Собственностью, которая никак не желала облегчать ему жизнь и становиться покорной.

   — Боюсь, сразу не получится. Сначала мне нужно переговорить с отцом. — Предвосхищая новый вопрос, Донеган произнёс: — Он уехал. И до его возвращения я слова твоей сестре не скажу.

   Теперь голос молодого мужчины звучал жёстко, слышались в нём властные нотки, которые всегда завораживали слабый пол. Мишель, увы, не заворожилась. Но хотя бы больше не пыталась возражать и перебивать.

   Выдержав паузу, Гален обронил с наигранно-равнодушным видом:

   — Только скажи, и я посажу тебя на ближайший поезд и отправлю к родственникам. Если тебе приятнее их общество, что ж, силой удерживать не стану.

   Не хотелось бы в итоге нарушать слово джентльмена, коим Гален себя считал. Но, успев неплохо изучить характер Мишель, молодой человек был уверен, что ничего нарушать не придётся.

   Больше всего на свете средняя Беланже не любила, когда её к чему-нибудь принуждали. Как, например, отправиться погостить к нелюбимой родне. Избалованная бунтарка — вот кем она являлась. И поступала всегда с точностью до наоборот. Назло близким, назло знакомым. Назло целому миру, которому своими поступками, казалось, бросала вызов.

   Гален же давал ей выбор. Вернее, его иллюзию. Но об этом мисс Наивность пока что даже не догадывалась.

   — Хорошо, — со вздохом согласилась Мишель. После чего предупредила с таким видом, будто сама всё решила: — Но только до возвращения мистера Донегана.

   — Мои сестра и кузина почти не покидают Блэкстоун и будут рады твоему обществу, — ликуя в мыслях, улыбнулся Гален.

   Присутствие других женщин в доме должно было окончательно успокоить девушку.

   Мишель неуверенно кивнула. Наверное, лишь обещание разорвать помолвку да нежелание отправляться в унылый Доргрин перевесили чашу весов.

   На беду девушки, Гален по-прежнему планировал сыграть свадьбу со старшей Беланже. Они так долго искали способ избавиться от заразы, более века разлагавшей их семью. Сиюминутная прихоть — не повод отступать от задуманного. Молодой человек был уверен, что стоит лишь утолить желание, и он перегорит. Как перегорал всегда.

   Мишель не станет исключением и уж точно не помешает их планам.

   Гален намеревался вернуть девчонку родителям, как только вдоволь ею натешится. Найдёт какого-нибудь сильного колдуна (благо в окрестностях Нью-Фэйтона таких водилось немало), который сотрёт воспоминания Мишель о безумных, полных страсти ночах, что ждали их впереди, и о том, в чьём плену она побывала.

   Ну а если что-то пойдёт не так… Его семья хранила немало тайн, и многие из них были похоронены на болотах. Похоронены навечно. Одним «секретом» больше, одним меньше — большого значения не имело.

   — Этот твой похититель, — спешно разматывая шнурок, оплетавший запястье, нервно проронила Мишель, — мерзкий усатый тип! До смерти напугал меня!

   — Я поговорю с Бартелом. Он у нас заядлый шутник, мог ляпнуть лишнего, — примирительно сказал Гален и поспешил добавить: — Уверяю, Мими, здесь ты в полной безопасности. Отныне ты наша почётная гостья.

   Вернув мешочек с землёй его владельцу, Мишель заметно расслабилась. Присутствие чужой, незнакомой магии действовало на неё угнетающе. Однако девушка постаралась не заострять на этом внимания. В конце концов, она своего добилась. Пусть даже ради достижения желаемого ей пришлось пережить немало неприятных моментов. Главное, теперь она рядом с любимым и очень скоро чуждая ей cила станет частью её жизни.

   Когда Блэкстоун станет ей домом, а она его законной хозяйкой.

   — Покажешь поместье?

   — Как насчёт экскурсии после ужина? — хитро сощурился Гален и улыбнулся, мысленно поздравляя себя с победой.

   Пусть не с самой лёгкой, но зато сокрушительной.

ГЛАВА 7

Донеган ушёл, напоследок сказав, что пришлёт служанок помочь Мишель переодеться к ужину. Когда за наследником Блэкстоуна закрылась дверь, девушка счастливо зажмурилась. Переполнявшие её эмоции искали выход, и Мишель завальсировала по комнате, аккомпанируя себе незатейливым мотивчиком, который часто напевала Серафи.

   Гален всё-таки в неё влюбился! Нет, конечно же, он и раньше испытывал к ней большое и светлое чувство. Просто тщательно скрывал свою любовь ото всех. Даже от самого себя. Магия нью-фэйтонской колдуньи лишь открыла ему глаза. И теперь Гален, которому было не занимать ни решительности, ни отваги, поставит своего отца перед фактом: он не женится ни на ком, кроме Мишель.

   — Ах, скорей бы только мистер Сагерт вернулся! — охваченная нетерпением, воскликнула девушка.

   Накружившись вволю, принялась не спеша прохаживаться по гостевой комнате, знакомясь с её незатейливой обстановкой, и по привычке накручивала на палец локон. Мишель всегда так делала, когда о чём-то крепко задумывалась или же предавалась своим мечтам. Девушка не сомневалась, инициатором нелепой помолвки был не кто иной, как мистер Донеган. Самому Галену и в голову бы не пришла подобная глупость — делать предложение её сварливой дурнушке-сестре.

   Скинув сафьяновые туфельки, перехваченные крест-накрест лентами, Мишель приникла к окну и замерла, чувствуя, как из глубин её мятежной души поднимается благоговейный трепет. Она впервые была в Блэкстоуне. Впервые дышала его воздухом, напоенным приносимыми с болот запахами, такими непривычными и дурманящими: вязкой сыростью, горечью мха с лёгкой, едва уловимой примесью гнили. Это вековое поместье несомненно окутывал флёр некой тайны, — нашёптывало Мишель её богатое воображение.

   Всего каких-то пару веков назад самый юг Анделианы представлял собой непроходимые чащи, в которых лугару поклонялись многочисленным божествам. У каждого племени был свой покровитель. Кто-то превозносил Великого Бога, а кто-то восхвалял Высшего Духа Моа. Иные прославляли Эстсанатлеи — богиню перемен, имеющую немало иных имён и немало обличий. А некоторые не гнушались молиться Чёрному Ворону — злому духу и совершать в его честь человеческие жертвоприношения.

   Немногим плантаторам Юга повезло построить дома на священной земле лугару и научиться черпать из неё cилу. Беланже и Донеганы — потомки первопоселенцев, сумевших очистить от племён оборотней эти края, были одними из таких счастливчиков.

   Оттого и cила у всех была разной. Та, которой владел Гален, казалась Мишель одновременно и интригующей, и опасной.

   Девушка невольно поёжилась, припомнив, что именно здесь, на болотах, лугару поклонялись Чёрному Ворону, и название, Блэкстоун, очень даже подходило этому месту. Мрачное и немного зловещее. Совсем не нежное и не мелодичное, как у их усадьбы, Лафлёра.

   Отогнав от себя пугающие картины прошлого, нарисованные буйной девичьей фантазией, Мишель устремила взгляд на посыпанную гравием широкую подъездную аллею. По обеим её сторонам росли разлапистые кедры. Заходящее солнце золотило тёмные кроны, раскачивающиеся из стороны в сторону под резкими порывами ветра. Создавалось впечатление, будто деревья, склоняясь друг к другу, о чём-то заговорщицки перешёптываются. Быть может, сплетничают о прекрасной гостье, которая в скором времени станет женой молодому лорду и их новой хозяйкой.

   Эту приятную мысль, всякий раз вызывающую радостное волнение и лёгкую дрожь по всему телу, развеял стук в дверь. Явились служанки — высокие, крепко сложенные девицы. Черноглазые, с гладкой, лоснящейся кожей, как будто высеченной из эбонита.

   Они слаженно поклонились и, стараясь не встречаться с Мишель взглядом, ринулись к её сундуку.

   «Нелюдимые какие-то», — с недовольством подумала девушка после нескольких безуспешных попыток их разговорить.

   Нет, рабы Беланже тоже не отличались болтливостью, но, если уж к ним обращались с вопросом, будь то хозяин или гость, старались угодить как могли. А эти еле-еле языками ворочают и только и делают, что пялятся на ковёр. Может, ворсинки в нём считают или выискивают невидимые пылинки на деревянном полу.

   Оставив попытки пообщаться с прислугой и ненавязчиво расспросить об обитателях Блэкстоуна, Мишель позволила себя выкупать и переодеть в одно из её любимых платьев — кремового цвета с воланами и широким лиловым поясом, подчёркивающим её осиную талию. Когда с переодеваниями было покончено, служанки занялись густыми, чуть волнистыми волосами гостьи, растрепавшимися во время сна.

   Наконец со сборами было покончено, и одна из рабынь тихо проговорила:

   — Вас ждут в столовой, мисс.

   После чего обе пугливыми пташками упорхнули за дверь.

   — Чудны́е, — хмыкнув, пожала плечами Мишель, пребывающая в прекрасном расположении духа.

   Пощипав себя за щёки, чтобы и без того симпатичное личико стало ещё краше благодаря румянцу, Мишель нежно улыбнулась своему отражению, подмигнула себе весело и поспешила вниз, где за накрытым столом, освещённом огнями свечей, восседало семейство Донеганов в своём неполном составе.

   Сестру Галена звали Катрина. Мишель никогда её не видела, лишь имя девушки изредка проскальзывало в разговорах. А вот про наличие у Донегана кузины она даже не подозревала и невольно почувствовала укол ревности, когда увидела девушек.

   Обе были дивно как хороши: темноволосые, с тонкими чертами лица и глазами с поволокой. У той, что казалась помладше, они были чёрные, как смоль; у другой же — светло-серые.

   Переступив порог столовой, Мишель почувствовала на себе совершенно одинаковые взгляды — холодно-настороженные. Взгляд же Галена, при появлении гостьи подскочившего с места и ринувшегося ей навстречу, казалось, наоборот, мог обжечь.

   И, наверное, таки обжёг бы, если бы внимание наследника не привлёк внезапный грохот и звон разбиваемого стекла. Это рабыня, что несла к столу высокие бокалы, ни с того ни с сего запнулась и уронила поднос.

   Что-то в женщине показалось Мишель смутно знакомым. Но она не стала зацикливаться на этой мысли, позабыла о служанке.

   Сразу после того, как Гален приказал, недовольно поморщившись:

   — Немедленно убери. — Вернув своему лицу обаятельную улыбку, сосредоточился на смущённо потупившейся гостье. Предложил Мишель устраиваться рядом с одной из девушек, назвав её кузиной.

   «Значит, та, которая черноглазая — двоюродная сестра», — не без ревности подумала Беланже, продолжая украдкой поглядывать на девицу и пытаясь отыскать в её внешности хоть какой-нибудь изъян. К разочарованию Мишель, Аэлин казалась идеальной.

   Она была фигуристой и совсем не хрупкой, как большинство аристократок Юга. Но зато могла похвастаться красивой грудью и тонкой талией. Почти такой же тонкой, как у самой Мишель. Губы яркие, сочные, словно припухшие от поцелуев. И волосы блестящие и такие густые, что, казалось, золотистая сетка, их удерживавшая, вот-вот порвётся. Наверняка кузина Галена ими страшно гордится.

   На вкус притязательной гостьи, Аэлин была слишком смуглой. Не мулатка; скорее всего, квартеронка, бабку которой привезли из Каррики невольницей и сделали постельным развлечением для какого-нибудь из Донеганов. А значит — Мишель выдохнула с облегчением — девица ей не соперница.

   Только Мишель немного расслабилась, как снова почувствовала, что её начинает снедать беспокойство, а сердце точит то другое чувство, от которого нет спасения. Девушке вспомнились слова няни. О том, что джентльменам подавай таких вот экзотических пышногрудых красавиц. Не для женитьбы, конечно, — для развлечений.

   Увы, Мишель пышных форм не имела. Но и делить будущего мужа с какой-нибудь цветной профурсеткой, вроде этой, понятное дело, не собиралась.

   «Подумаешь! Страсти в них больше. Всё это ерунда!» — негодовала она в мыслях, вспоминая разглагольствования старой Чиназы. О том, что белая леди должна принимать мужа в спальне только для того, чтобы зачать ребёнка. А в остальное время разрешать ему развлекаться с рабынями или где придётся. Главное, самой не переутомляться, чтобы, не дай Всевышний, не подорвать своё хрупкое здоровье.

   «Я, скорее, мужу здоровье подорву, — распалялась девушка, из-под полуопущенных ресниц поглядывая на наследника. — Если тому хватит смелости и безрассудства искать удовольствий на стороне!»

   — Прошу, — не догадываясь о воинственных мыслях гостьи, Донеган галантно поклонился и отодвинул для неё стул.

   — Спасибо. — Опомнившись, Мишель робко улыбнулась.

   Вздрогнула, когда пальцы молодого человека как бы невзначай коснулись её плеча и задержались на нём чуть дольше, чем было положено.

   Девушке почудилось, что от этого мимолётного прикосновения в венах закипает кровь, и в комнате становится невыносимо жарко.

   Благо ледяные взгляды сестры и кузины Галена охлаждали лучше любого сквозняка или опахала.

   В отличие от кузины, Катрина являла собой образец истинной леди. Стройная и изящная, со светлой матовой кожей, тонкими дугами бровей над холодными миндалевидными глазами и бледными губами, в данный момент надменно поджатыми. Мисс Донеган имела такой вид, словно находилась не за обеденным столом, а в роскошном алькове восседала на троне.

   Впрочем, Аэлин от неё недалеко ушла. При виде гостьи резко выпрямилась, будто её подобно курице насадили на вертел. Мишель подумалось, что ещё немного, и девушка закудахчет. От недовольства, которое сквозило во взгляде, отражалось в её напряжённой позе.

   — Совсем забыл! — запоздало спохватился Гален. — Мисс Аэлин Кунис, моя дражайшая кузина. Катрина-Элинора Донеган, — перевёл взгляд на девушку, что продолжала самозабвенно расправлять у себя на коленях ажурную салфетку, — моя младшая, горячо любимая сестра. Ей, как и Флоранс, скоро исполнится двадцать три. А это, дамы…

   — Мы все прекрасно знаем, кто она! — позабыв о великосветских манерах, зло выкрикнула Катрина.

   Мишель поёжилась, услышав, что голос будущей родственницы звенит от едва сдерживаемого гнева.

   — Катрина. — А вот в голосе Галена, нарочито мягком, девушке слышалась сталь.

   — Я не голодна! — Мисс Донеган подскочила с места.

   — И всё же, пожалуйста, останься, — обронил молодой человек вкрадчиво. Пристально посмотрел на сестру.

   Секунда, две, и она, словно загипнотизированная, покорно опустилась обратно.

   Подали блюда, источавшие головокружительные ароматы, и Мишель вдруг вспомнила, что с утра ничего не ела. Рот сразу наполнился слюной. Которую девушка незаметно сглотнула и, на время позабыв о негостеприимных обитательницах Блэкстоуна, сосредоточила всё своё внимание на молчаливых слугах, заставлявших стол всевозможными кушаньями.

   У Мишель глаза разбегались. Хотелось отведать и жареной тыквы с фасолью, и цыплят, дразнивших не только запахом, но и своим аппетитным видом. А вон ещё блюдо с тонко нарезанным беконом. Да и для десерта не помешало бы оставить немного места. Наверняка подадут бланманже или какой-нибудь торт.

   Взглянув на Галена, Мишель велела себе быть стойкой, не поддаваться искушению и не в пример Катрине демонстрировать исключительно хорошие манеры, коими должна обладать настоящая леди. Иными словами, глазами есть, а ртом только клевать, изображая воробышка.

   — И надолго вы к нам? — растянув губы в притворной улыбке, нарушила молчание Аэлин.

   Мишель растерялась, застигнутая врасплох столь неожиданным вопросом.

   Благодарно посмотрела на Галена, когда тот ответил за неё:

   — На несколько дней.

   Молодой человек с невозмутимым видом приступил к трапезе. Вот только желваки, обозначившиеся у него на лице, свидетельствовали о том, что внешнее спокойствие было обманчивым.

   — И что же, — это уже Катрина, — ваши родители вот так просто отпустили вас к нам?

   — А почему приехали без сестры? — явно получая удовольствие от допроса, подхватила Аэлин. — Или я что-то путаю, и ты, Гален, помолвлен не с Флоранс?

   — С Флоранс, — усмехнулась, откидываясь на спинку стула, Катрина. — По крайней мере, так было до сегодняшнего дня. А потом его словно подменили… Может, ты уже раздумал жениться на мисс Беланже?

   Мишель никак не могла взять в толк, отчего обитательницы Блэкстоуна отнеслись к ней с такой враждебностью. Конечно, то, что она появилась в их доме внезапно, без приглашения, да ещё и в качестве гостьи Галена, было, мягко говоря, нетипично. Или, если по совести, — неприлично. Но, будь она на их месте, сохранила бы хотя бы видимость радушия.

   А эти…

   — Может, и раздумал.

   Оставалось только гадать, как Катрина, сидевшая рядом с братом, не примёрзла к стулу под его ледяным взглядом. Аэлин тоже не оставили без внимания. Стоило девушке заглянуть в опасно потемневшие глаза кузена, как она поникла, точно комнатный цветок, выставленный жестокосердным хозяином на мороз.

   — Впрочем, вас это не касается, — не сказал, отрезал.

   Мишель нахмурилась. Уж очень ей не понравились произнесённое сквозь зубы «может» и категоричное «не касается». Своим-то близким мог бы и признаться.

   Пусть все знают, что в скором времени они с Галеном обвенчаются!

   Но, как будущая супруга Донегана, Мишель не имела права за него отвечать.

   «Как же мне надоели эти условности! Дурацкие правила приличия, которые всегда и везде требуется соблюдать! Они у меня уже в печёнках сидят!» — с досадой думала девушка.

   Проглотив обиду, нарочито безразличным тоном проговорила:

   — Только скажите, и я уеду. Если я каким-то образом стеснила вас своим появлением…

   Негостеприимные девицы переглянулись и синхронно, словно по мановению дирижёрской палочки, раскрыли рты. Однако вердикт хозяек Блэкстоуна так и не был озвучен. У входа в столовую раздался оглушительный грохот: это блюдо под крышкой в виде серебряного колокола вместе с подносом улетело на пол, и несколько запечённых окороков под сочным соусом живописно украсили ковёр.

   — Да что с тобой сегодня такое?! — растеряв всё своё самообладание, прогремел Гален и замахнулся, борясь с желанием метнуть в рабыню, рухнувшую на заляпанный жиром ковер, бокал с пуншем.

   В последний момент сдержался и то лишь потому, что, взглянув на Мишель, прочёл в её глазах испуг.

   Молодой человек досадливо поморщился и велел замершим в тени комнаты служанкам:

   — Помогите ей. — Сам же поднялся. — Я обещал показать нашей гостье дом. — Донеган галантно поклонился и, стерев с лица раздражённое выражение, протянул девушке руку. — Если, конечно, мисс Беланже не против. Или предпочитаете дождаться десерта?

   Мишель с радостью вложила свои тонкие пальчики в раскрытую ладонь Галена.

   — Ужин был чудесным, но, боюсь, десерт в меня уже точно не влезет.

   Девушка была рада покинуть недружелюбное общество будущих родственниц. Оказаться подальше от колючих взглядов и каверзных вопросов. От неуклюжей служанки, по вине которой ковёр в столовой, вероятно, придётся заменить новым.

   Оказавшись в холле, Мишель поёжилась, вспомнив, как в тёмных бездонных глазах женщины пламенел страх, и снова подумала, что уже где-то видела её прежде.

   — Вы побледнели. Немного свежего воздуха пойдёт вам на пользу. — Гален решил начать экскурсию с сумеречной аллеи.

   Весна давно вступила в свои права, и пусть вечера ещё оставались прохладными, это была приятная прохлада. Ветер больше не набрасывался оголодавшим зверем, а ласково касался кожи. Кружил в высоких кронах, застилал нежно-розовой дымкой дорожки и газоны вокруг дома, срывая лепестки с кизиловых деревьев.

   Под сенью одного из них они остановились. Гален заботливо накинул на плечи девушки, облачённой в лёгкое с короткими рукавами платье, свой сюртук.

   — Прошу, не обижайтесь на моих сестёр. Катрина и Аэлин порой бывают невыносимы.

   Мишель блаженно зажмурилась, подставляя лицо невесомой ласке ветра, и только потом с грустной улыбкой проронила:

   — Они беспокоятся за вас. Это сразу видно. Если бы вы… ты объяснил им, что я здесь делаю… Иначе, боюсь, моё присутствие в Блэкстоуне лишит их покоя.

   — Не знаю, чего лишатся они, но меня покоя ты уже точно лишила.

   Вот она стояла, прижимаясь к дереву плечиком, окутанная теплом и запахом любимого человека. А мгновение спустя Гален уже обнимал её, и губы, приоткрытые для первого в жизни поцелуя, согревало его дыхание.

   Идеальный момент, о котором Мишель грезила так долго. Так долго жила в своих мечтах, которые, вдруг исполнившись, напугали её.

   Девушка отстранилась, потупившись:

   — Нам нельзя.

   — А мы никому не скажем, — притянув её за края сюртука, жарко прошептал Гален.

   Будь она героиней любовного романа, непременно прикрыла бы глаза и подставила лицо для поцелуев. Но, увы, несмотря на то, что голову кружило от счастья, терять её Мишель не собиралась.

   Сначала официальная помолвка, а потом уже, так и быть, она позволит жениху украсть у неё поцелуй. Может, два.

   — Я так устала. — Мишель изобразила жалостливый вид: надула губки и часто захлопала ресницами. — И так перенервничала из-за вашего слуги, бессовестно меня похитившего.

   Не обращая внимания на хмурое выражение, наползающее на лицо любимого, заискивающе попросила:

   — А давайте вы мне завтра дом покажете. — Зевнула, смущённо прикрывая рот ладошкой. — Потому что сегодня я не смогу оценить красоту Блэкстоуна.

   — Как вам будет угодно, — недовольно выцедил Гален.

   После чего, подхватив гостью под руку, повёл обратно в дом. В холле Донеган был вынужден распрощаться с девушкой. Его окликнул управляющий — тот самый мерзкий тип, что так напугал Мишель в поезде и силой увёз с собой.

   Одарив наглеца уничижительным взглядом, Беланже гордо вздёрнула подбородок и царственной походкой направилась к лестнице. Степенно преодолев один пролёт, дальше рванула бегом, мечтая как можно скорее оказаться в гостевой комнате, нырнуть под тёплое одеяло и снова и снова прокручивать в уме чудесные мгновения, что провела наедине с Галеном.

   Мишель преодолевала ступень за ступенью, думая о приятном, не замечая ничего вокруг. И когда в темноте коридора раздался похожий на змеиное шипение голос:

   — Мисс Мишель. Мисс! — вздрогнула и лишь усилием воли сумела подавить в себе крик.

   — Мисс Мишель, — повторил кто-то.

   Девушка шагнула на верхнюю ступеньку. Вглядываясь в плещущую вокруг тьму, с трудом различила одетую во всё чёрное служанку. Ту самую, что сегодня за ужином подносы роняла.

   — Ты напугала меня!

   Вместо того чтобы извиниться и поспешить убраться с глаз хозяйской гостьи, рабыня схватила её за руку и притянула к себе, чтобы зашептать Мишель на ухо:

   — Вам нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее!

ГЛАВА 8

Дерзкое поведение служанки разозлило Мишель. А вот её слова, произнесённые срывающимся от страха голосом, привели в смятение, хоть девушка и отказывалась себе в этом признаться.

   Всё было замечательно. Пусть и немного неправильно, но тем не менее Мишель была счастлива. И никакой дуре-рабыне не удастся испортить ей настроение. В такой-то день!

   — Да что ты себе позволяешь?! — возмутилась гостья и выдернула руку из огрубевших пальцев невольницы. — Хочешь, чтобы я пожаловалась твоему хозяину? По тебе и так плётка плачет!

   — Вы меня не помните?

   Тень надежды, мелькнувшая на лице рабыни, исчезла, стоило ей поймать хмурый взгляд девушки.

   Мишель хмыкнула, не считая необходимым давать более пространный ответ. Делать ей больше нечего, как помнить какую-то там рабыню. Тем более торчать с ней в темноте и вести беседы.

   Комкая в руках накрахмаленный ситец юбки, служанка с грустью пробормотала:

   — Нет, конечно, не помните. Вы ж были совсем ещё крошкой, когда мистер Вальбер, ваш батюшка, продал меня в Блэкстоун. Я тогда так радовалась, так радовалась, что Донеганы меня откупили. Думала, заживём счастливо на одной плантации с Торнсом, моим мужем. Он раньше был здесь над слугами старшим. А потом… — Рабыня всхлипнула и, дрожа всем телом, затравленно огляделась по сторонам. Казалось, появись в коридоре кто-либо из хозяев поместья, и она поседеет от ужаса. — Пожалуйста, уезжайте отсюда. Уезжайте, пока ещё можно. Это страшное место!

   Мишель почувствовала, как её охватывает беспокойство, и дрожь, бившая служанку, передаётся и ей. В горле пересохло, язык как будто прилип к нёбу.

   Оттого не сразу прорезался голос:

   — О чём ты? С тобой жестоко обращаются? Мистер Донеган? Гален? Скажи!

   Мишель вдруг вспомнила странную реакцию нью-фэйтонской колдуньи, когда та услышала имя Донегана. С кем Мари Лафо его сравнила? С чудовищем? Животным?

   Нет, это же бред какой-то!

   — Ну что ты молчишь? Отвечай!

   Поглощённая своими переживаниями, девушка не сразу заметила, что рабыня поменялась в лице. Отшатнулась от гостьи, точно от прокажённой, и, всхлипнув, прижалась к деревянной панели, коими были обшиты стены коридора.

   — Всё в порядке, мисс?

   Бесшумно, будто намеренно подкрадываясь, к ним поднимался управляющий.

   При виде мужчины Мишель передёрнуло от отвращения. Отныне только это чувство способен был вызывать в ней этот омерзительный человек.

   Что там говорил про него Гален? Шутник? «Шуточки», вроде похищения леди, не прощались и уж точно не забывались. Пусть он выполнял приказ хозяина, но Гален уж точно не приказывал пугать её и так бесцеремонно с ней обращаться!

   — Так всё в порядке, мисс? — повторил мужчина, поравнявшись с гостьей и полумёртвой от страха рабыней.

   Насилу совладав со своими эмоциями, Мишель холодно проговорила:

   — Я попросила принести мне горячего молока. Иначе не усну. А ещё взяла на себя смелость отругать эту растяпу и пригрозила, что её накажут, если она и впредь будет бить хозяйскую посуду и ронять что ни попадя на пол. Да ещё и в присутствии гостьи. Немыслимо!

   Надо же было как-то объяснить испуг служанки, если сама служанка и двух слов связать была не в состоянии.

   Мужчина усмехнулся в свои густые, по-щегольски закрученные кверху усы:

   — Пробуете себя в роли хозяйки, мисс?

   — А если и так? — бросила с вызовом.

   Управляющий имением поклонился, но сделал это как-то уж больно небрежно, если не сказать, пренебрежительно.

   — Предоставьте мне воспитывать этих бездельников. Уж я-то хорошо знаю, когда давать им кнут, а когда баловать пряником. Возвращайтесь к себе, мисс. Молоко вам сейчас принесут.

   Бросив последний взгляд на серое, будто перепачканное в извёстке, лицо рабыни, Мишель поспешила в гостевую спальню. Прикрыв за собой дверь, прижалась к ней и перевела дыхание.

   Пыталась упорядочить мысли — не вышло. Противоречивые чувства наслаивались друг на друга, заглушая поочерёдно то голос разума, то шёпот сердца.

   Чуть не прокусив губу, так сложно было сдержать крик смятения, Мишель всё же не выдержала и воскликнула:

   — Никакое он не животное! — Шумно выдохнув, продолжила тихо размышлять: — Может, с сестрицами что не так? Ну а что? Вполне логичное объяснение. То-то они мне сразу не понравились. Очень неприятные особы. И, наверное, потому никогда не покидают Блэкстоун. Что-то с ними однозначно нечисто. Вот только я не уверена, что хочу знать, что именно.

   Противореча самой себе, Мишель нетерпеливо вышагивала по комнате в ожидании служанки. Быстро-быстро, из одного конца спальни в другой, словно мечущаяся канарейка, вдруг осознавшая, что угодила в клетку. За несколько коротких минут девушка успела так себя накрутить, что чуть не набросилась на рабыню, когда та проскользнула в дверь.

   Лишь чудом удалось не выбить у неё из рук поднос и сдержать стон разочарования. С расспросами приходилось повременить. Помочь ей подготовиться ко сну явилась другая служанка. Одна из тех молчаливых девиц, у которых взгляд не отлипал от пола.

   Переодевшись в ночную сорочку и отпустив тихоню-помощницу, Мишель легла в постель. Но сон не шёл. Мысли, тёмные и сумбурные, и, наоборот, светлые, полные радостного предвкушения грядущей помолвки, роились в голове, попеременно сменяя друг друга.

   Девушка извертелась в кровати, чужой, а оттого показавшейся ей страшно неудобной. Жёсткой. Хоть на самом деле перина была воздушной и мягкой. Такой же мягкой, как у них в Лафлёре.

   — Уф! — Мишель села на постели, облизала пересохшие губы и обвела усталым взглядом посеребрённую лунным светом комнату, вспоминая, где оставила стакан с недопитым молоком.

   Последний обнаружился на столике у окна. Там же стояли и кувшин с водой, и маленький тазик для омовений. Лицо пылало, и Мишель не терпелось плеснуть в него прохладной водой.

   Только свесила ноги на пол, как тут же вернула их обратно. Сжалась в комок, обхватив колени руками, и замерла. Скрип половиц, до этого вроде бы почудившийся, раздался снова. Громко и отчётливо. Ему вторило чьё-то тяжёлое дыхание, доносившееся из коридора.

   Кто-то стоял за дверью спальни и уходить, по-видимому, не собирался.

   Мишель зазнобило. Дрожа как осиновый лист, она не сводила со створки напряжённого взгляда. Такой хрупкой на вид, что, казалось, коснись её, и щепки полетят в стороны. Едва ли дверь могла стать преградой, если бы кому-нибудь (кому?!) вздумалось пробраться к гостье в спальню.

   Мелькнула мысль позвать слуг, но язык не слушался. Тело — тоже. У Мишель никак не получалось ни пошевелиться, ни хотя бы пропищать мольбу о помощи. С трудом удалось оторвать взгляд от тонкой деревянной перегородки, за которой по-прежнему раздавались подозрительные звуки. Как будто неизвестный топтался на месте и раздумывал, войти сейчас или же повременить, ещё немного помучить парализованную страхом гостью.

   Сделав над собой усилие, Мишель оглядела полутёмную комнату в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия. Появилась мысль натянуть на голову мерзавцу, потревожившему её покой, тот самый фаянсовый таз, расписанный жёлтыми и алыми розами. Или хорошенько огреть кувшином из того же комплекта.

   Чтобы больше неповадно было сопеть под дверями чужих спален.

   Но ближе всего оказалась масляная лампа. Она стояла на высоком комоде у изножья кровати, и Мишель, услышав, как снова пугающе громко скрипнула половица, прижала к груди свою сомнительную защиту. Приказав себе не трусить (если понадобится, завизжит так, что её услышат и в Майроке — соседнем поместье), белёсым призраком соскользнула с постели. Затаив дыхание, прильнула к двери.

   Минуту или две ничего не было слышно. Кроме ударов сердца, исступлённо колотившегося в груди юной авантюристки. Закралось подозрение, а вдруг ей всё почудилось, вдруг перепутала реальность со сном.

   Мишель тихонько вздохнула, мысленно уговаривая себя успокоиться. А потом испуганно взвизгнула и отскочила на середину комнаты. Дверная ручка задёргалась, словно больной в эпилептическом припадке. Несколько раз описала в воздухе дугу, поблёскивая в приглушённом лунном сиянии.

   — Я… я закричу! — голос предательски дрожал, на пару с коленками. Оттого угроза больше походила на комариный писк.

   Мгновение, растянувшееся в вечность, и снова скрипнули половицы под чьей-то тяжёлой поступью. Этот зловещий звук быстро затих, забрав с собой мистера Инкогнито.

   Уронив непослушное тело на постель, девушка в изнеможении прикрыла глаза. Долго ещё сидела, боясь пошевелиться, вслушиваясь в заполнившую ночной особняк тишину. Пока, сморённая пережитым волнением и усталостью, не забылась тревожным сном.

   Галену не спалось. Не сиделось на месте. Даже дышать без неё получалось с трудом. Полыхавшее в груди пламя, вместо того чтобы угаснуть, ведь теперь Мишель была рядом, в его власти, наоборот, разгоралось. Сжигало молодого человека изнутри.

   Ни бешеные полуночные скачки по дороге, лентой стелящейся меж рисовых и хлопковых полей, ни встреча с Элиш — недавно купленной рабыней, которая ему ещё не успела наскучить, не сумели погасить этот демонический огонь. Ласки девушки только ещё больше раздразнили его, распалили воображение. И вместе с разрядкой, дрожью прокатившейся по телу, пришла злость.

   Оттолкнув от себя рабыню, пугливо сжавшуюся на холодном полу, молодой человек небрежно поправил одежду. В последний раз мазнул взглядом по своей бессловесной игрушке и вышел в коридор.

   Ему всегда нравились покорные невольницы, готовые на всё, лишь бы хозяин остался довольным. Но сегодня покорность эта раздражала. Хотелось, чтобы Элиш была хоть немного похожа на их гостью. Чтобы, прикрывая глаза от удовольствия, на месте рабыни он представлял Мишель.

   Но они были как день и ночь. Бойкая, своенравная красавица с горящим взглядом. Едва ли кто-то мог её заменить.

   «Да и зачем, — подумал Гален, — «давиться суррогатом», играть в никому не нужные игры, если я уже сегодня могу ей овладеть».

   Одурманенный этой мыслью, наследник Блэкстоуна поспешил наверх, к спальне, в которой сном ангела спала его пленница. Не поднялся — взлетел по лестнице и замер на последней ступени, беззвучно выругавшись. Высокая грузная фигура, точно скала, непонятно каким образом выросшая посреди коридора, нависала над тёмным прямоугольником двери. Заветной двери, к которой Гален так стремился.

   — Катрина, чтоб тебя! — сквозь зубы выцедил он.

   Точно знал, сестра намеренно именно этой ночью отпустила своего «голема» послоняться по дому. И наверняка посоветовала ему поближе познакомиться с гостьей. Чтобы уже завтра, не помня себя от ужаса, Мишель визжала и требовала вернуть её домой.

   Но исполнить это желание кареглазой красавицы Гален был не в силах.

   Бесшумно, стараясь не производить ни звука, Донеган приблизился к рабу. По крайней мере, Адан раньше им был, работал в поле, пока не превратился в личную игрушку Катрины. Игрушку, которая ненавидела и боялась мужчин этой семьи всеми фибрами своей замутнённой чарами души. Страх — единственное, что сдерживало Адана от смертоубийства.

   А мысль о безопасности сестры — единственное, что помогало Галену бороться с искушением вырвать сердце из груди марионетки. Приходилось признать, Катрина и Аэлин нуждались в его защите.

   От своих же близких.

   — Пошёл отсюда. — Молодой человек едва шевельнул губами, боясь разбудить Мишель.

   Ноздри великана затрепетали. Дыхание участилось, уродливо растопыренные пальцы сжались в кулаки, и на плечах, обтянутых видавшей виды рубахой, взбугрились мышцы.

   Донеган был высок, но даже ему пришлось приподнять голову, чтобы встретиться со взглядом чёрных, будто бездонные провалы, глаз. Лишь на короткий миг в них мелькнула чистая, незамутнённая страхом ярость, а потом взгляд стал таким же пустым и потухшим.

   — Уходи.

   Горестно засопев, «голем» развернулся и, скрипя половицами, отправился по длинному коридору, пока тьма безлунной ночи окончательно не поглотила его большую, сутулую фигуру.

   Пару минут Гален стоял у двери, не двигаясь. Раздумывал, войти или повернуть обратно. А потом решительно направился к лестнице. Встреча с рабом немного отрезвила. Схлынула страсть, и Донеган велел себе придерживаться первоначального плана — искусить и соблазнить невинную овечку. Это должно было быть несложно и интересно. Просто требовалось немного терпения.

   Ну а если желание снова затуманит ему разум… Что ж, к его услугам все рабыни Блэкстоуна и лучшие шлюхи Нью-Фэйтона. Уж как-нибудь да сумеет укротить поселившегося в нём демона.

ГЛАВА 9

Мишель проснулась с тяжёлой головой, словно та за ночь успела превратиться в чугунный котёл. Сказывались волнения минувшего дня и долго мучившая её бессонница. Да ещё эти подозрительные шаги за дверью…

   Настроение тоже было не очень. Ей бы радоваться исполнению заветной мечты и скорой помолвке с самым красивым, самым богатым, самым благородным человеком в графстве. В мысленном списке юной мисс этих громких «самых», коими она, не переставая, награждала Галена, было не счесть.

   Ей бы радоваться… да только на сердце было неспокойно. И идея остаться тайной гостьей в Блэкстоуне больше не горячила кровь, не кружила голову, а отравляла разум тревогой. Тем более что сёстры Галена ей не рады. А если уж быть откровенной с самой собой — они просто возмущены выходкой брата, а саму Мишель наверняка считают девицей, необременённой высокими моральными качествами. Да и мистер Донеган неизвестно как отреагирует на присутствие в своём доме гостьи. Наверняка в глазах главы семейства кристально чистая репутация Мишель Беланже окажется запятнана безвозвратно. Даже святые узы брака не смогут её отмыть.

   Мишель заходила по комнате, в нервном волнении кусая губы. Что, если случится непоправимое — о её пребывании в Блэкстоуне узнают соседи? Гален, понятное дело, ни одной живой душе не скажет. Но согласятся ли хранить тайну Катрина и Аэлин? Хоть изредка эти язвы куда-то же выезжают. К тому же слуги… Это здесь они делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат. А вот отправят какого-нибудь бездельника в город или на другую плантацию с поручением, а он возьмёт и выложит, что у них, дескать, гостит небезызвестная мисса из Лафлёра. Одна, без сопровождения. Даже без служанки!

   — А всё Флоранс! — досадливо стукнула каблуком о пол девушка. — Не захотела отдать мне Серафи!

   Слухи по округе распространялись со скоростью смерча. Мишель понимала, если кто из соседей прознает, где она находится, для её доброго имени этот смерч окажется сокрушительным.

   Перед глазами возникла мрачная картина: встреча с родителями. Будто наяву увидела Мишель, как по щекам матери катятся слёзы — молва опорочила её дочь. На широком лбу отца, в уголках его тёмных, таких строгих глаз залегают морщины — он хмурится и втайне жалеет, что Всевышний подарил ему такую беспутную дочь, опозорившую весь их род.

   — Ах, что же мне теперь делать?! — Мишель заломила руки.

   С одной стороны, не хотелось оставлять любимого ни на день, ни даже на час. С другой — девушка понимала, что лучше бы ей сесть на ближайший поезд до Доргрина, а когда вопрос со старшей сестрой разрешится, она со спокойной душой вернётся домой.

   — Мне нужно поговорить с ним. Непременно нужно поговорить и всё объяснить! Гален и сам должен понимать, как сильно я рискую, оставаясь здесь.

   Переполняемая решимостью, она отправилась на завтрак. Правда, при виде любимого почувствовала, что эта решимость куда-то исчезает. Разве хватит ей сил расстаться с ним? Подобно золотой рыбке, сама того не замечая, Мишель снова попалась на крючок его чар.

   Девушка невольно залюбовалась своим избранником. Горделивой осанкой, резким изломом бровей, придававшим его лицу выражение опасной, будоражащей хищности. Губами, которые вчера почти касались её губ в самом сладостном, головокружительном поцелуе.

   Мишель тряхнула головой, прогоняя наваждение. Тяжёлая копна тёмных волос, уложенных под белую сетку, шевельнулась в такт её движению.

   — Присаживайтесь, Мишель, — с напускной вежливостью сказала Катрина, обращаясь к неуверенно застывшей на пороге девушке.

   Насилу оторвав взгляд от своего идола, которого, кажется, уже готова была боготворить, гостья заняла место рядом с угрюмой Аэлин.

   Сегодня за завтраком им прислуживала та самая служанка, что вчера пыталась поговорить с Мишель. Утром девушка о ней даже не вспомнила. Куда больше её теперь пугал не бессвязный лепет какой-то там рабыни, а то, что кто-нибудь в будущем может усомниться в её девичьей чести. Да и неизвестный под дверью больше не занимал мысли Мишель. Она бы предпочла каждую ночь просыпаться от того, что кто-то сопит в дверную щель её комнаты, но при этом оставаться спокойной за своё доброе имя.

   — Как вам спалось? — растягивая губы в фальшивой улыбке, с не менее фальшивым участием поинтересовалась Аэлин.

   За что получила убийственный взгляд от брата. Наверное, если бы глаза Галена могли стрелять пулями, как из пистолета, голова кузины уже давно бы превратилась в решето.

   — Спасибо, отлично, — вежливо отозвалась Мишель.

   От девушки не укрылось, как дрогнула рука неуклюжей рабыни, когда та накладывала оладьи в тарелку старшего сына Сагерта Донегана.

   Но сфокусироваться на этой мысли Мишель не успела, её отвлекла Катрина, задав очередной каверзный вопрос, который гостья даже не расслышала. Пришлось переспрашивать и сосредотачивать всё своё внимание на девицах, явно вознамерившихся продолжить вчерашний допрос. Словно она, Мишель, была подсудимой, а мисс Донеган и мисс Кунис дотошными прокурорами.

   Гален пытался осадить сестричек, но угомонить их оказалось непросто. К тому же молодой человек по большей части не слышал журчанье девичьих голосов, поглощённый раздумьями и созерцанием Мишель. Которая была для него слаще политых мёдом кукурузных оладий. Вместо них наследник Блэкстоуна с удовольствием бы полакомился своей смущённой, заливающейся краской гостьей.

   После завтрака, ставшего для Мишель настоящим испытанием, Гален предложил ей прогуляться по окрестностям. Девушка с готовностью согласилась, так ей не терпелось оказаться подальше от мрачного, пронизанного угнетающей атмосферой особняка. Мишель пока и сама не понимала, почему так рвалась на воздух. Ей бы следовало влюбиться в этот дом, как влюбилась в его хозяина, но Блэкстоун ей решительно не нравился.

   «Быть может, когда поженимся, уговорим родителей построить для нас новый дом, — спускаясь вместе с Галеном по ступеням веранды, оплетённой растением с тёмно-зелёными крупными листами, размышляла Мишель. — Пусть он будет небольшим, но светлым и уютным, как наш Лафлёр. Я смогу обставить его по своему вкусу, новой изящной мебелью. А вокруг дома посажу жасминовые кусты и персиковые деревья. И цветов побольше…».

   Блэкстоуну не доставало красок. Даже полуденное солнце было не в силах оживить его угловатый, с резкими очертаниями фасад и подъездную аллею, которая и в этот столь ясный день утопала в тени из-за почти сплетавшихся друг с другом густых крон деревьев. Две боковые аллеи, полукружиями расходившиеся от дома, обрамлял какой-то неказистый жиденький кустарник. Да изредка на фоне зелёных газонов темнели узоры кованых скамеек.

   Конная прогулка Мишель понравилась. Она с удовольствием прокатилась по владениям Донеганов, полюбовалась бескрайними полями и бесчисленными трудившимися на них работниками. Успела помечтать о том, что когда-нибудь бо́льшая часть этих земель достанется её детям, и на какое-то время тревога отпустила сердце девушки, вытесненная предвкушением счастливого будущего.

   — Вы ведь помните моего брата, Кейрана?

   Погружённая в мысли о том, где будет лучше построить дом — уж точно подальше от этих жутких болот и поближе к Лафлёру, — Мишель даже не поняла, как они с обсуждения грядущего барбекю у О’Фарреллов, который она будет вынуждена пропустить из-за того, что якобы гостит у тёти с дядей (а лучше б не якобы!), вдруг переключились на ещё одного Донегана.

   Встрепенувшись, она ответила:

   — Помню, но смутно.

   Постаралась нарисовать в уме лицо Кейрана — не вышло. Единственное, что навсегда отложилось в памяти — это дождливый осенний вечер. Такой же сумрачный, как и тогдашнее настроение восьмилетней девочки. Мишель всё пыталась уговорить Флоранс взять её с собой к Лаврасам, к которым собиралась шумная компания, состоявшая из Донеганов, вездесущих О’Фарреллов и ещё нескольких девушек, непрестанно хохочущих над шутками парней.

   Все они были старше Мишель на несколько лет, но ей это казалось недостаточно веским поводом для отказа. Девочке тоже хотелось провести приятный вечер у камина, поедая жареные каштаны и горячие вафли. Слушать страшилки о духах, прежде населявших Анделиану, о злых колдунах и их опасном колдовстве.

   Флоранс уже почти оттаяла, почти согласилась, когда этот противный мальчишка, Кейран, больно дёрнул Мишель за одну из косичек и с гадкой усмешкой заявил, что такой сопливой мелочи, как она, не место в компании взрослых.

   Это сейчас за возможность провести немного времени с мисс Беланже любой джентльмен готов хоть на дуэли стреляться. А тогда Мишель была обидчивым, капризным ребёнком. И даже спустя годы так и не сумела забыть о том, как Кейран посмеялся ей в лицо, а потом, обдав каскадом брызг из ближайшей лужи, помчался к просёлочной дороге. Следом за ним, весело переговариваясь, Лафлёр покинули и остальные. А она осталась стоять, одна, под мелко моросящим дождём, глотая слёзы и давая себе обещание когда-нибудь отомстить обидчику.

   — И как поживает ваш брат? — с натянутой улыбкой поинтересовалась Мишель, а про себя добавила:

   «Надеюсь, ему сейчас икается».

   Донеган неопределённо пожал плечами:

   — Надеюсь, хорошо. В последние месяцы мы почти не списывались.

   — Долго ему ещё учиться?

   — До следующей зимы.

   «И всё же какая у Галена неприятная семейка», — невольно подумалось Мишель.

   На обратном пути гостеприимный хозяин показал ей розарий, разбитый за домом. В зелени арок, что уводили к беседке, только-только проклёвывались лимонно-жёлтые, кремовые, как сливки, и ягодно-красные, словно пунш, тугие бутоны. Да в пышных шапках клумб, обложенных серым камнем, то тут то там виднелись первые, ещё не распустившиеся розы.

   — Катрина помешана на цветах. Трясётся над каждой клумбой, как если бы это был её ребёнок.

   — Чудесное место. — Мишель восторженно озиралась по сторонам, представляя, как здесь должно быть прекрасно летом, когда всё вокруг утопает в цветах, а в воздухе витает изысканный аромат роз. Маленький островок красоты посреди бескрайнего океана серости и мрака.

   Мишель никак не находила в себе смелости заговорить с Галеном о своём отъезде. Понимала, что тянуть не стоит, да только хватит ли ей духу стереть своими словами улыбку с красивых губ и погасить блеск счастья в любимых глазах?

   Ей следовало сказать всё сейчас, пока они наедине, сидят в беседке и смотрят друг на друга, не в силах отвести взглядов. Гален поймёт. Не может не понять. Самое сложное выдавить из себя первое слово…

   Только Мишель набралась храбрости, чтобы с самым несчастным и кротким видом озвучить своё решение, как молодой человек легко приподнял её руку и прикоснулся к чуть дрогнувшей кисти губами. Долгим, обжигающим поцелуем. Таким же обжигающим, как взгляд серых глаз, в которых отражались всполохи желания. Волна из чувств, среди которых преобладали восторг и предвкушение неизведанного, обрушилась на Мишель, и её зыбкую уверенность смыло, словно хрупкий песчаный замок.

   Сердце в груди стучало всё быстрее. У Мишель перехватило дыхание, когда один поцелуй опалил запястье — девушка и подумать не могла, что кожа на нём такая чувствительная. И что дрожь, пробегающая по телу, может быть столь приятна.

   Волю сковали незримые путы влечения, с которыми не было сил бороться. Мишель растворялась в гипнотическом взгляде охотника. Дышала через раз, считая секунды до того момента, как Гален, проложив дорожку из поцелуев по её руке, заключит Мишель в объятия.

   Сердце в груди уже не стучало, а трепетало, словно пойманная сачком бабочка.

   — Гален, я хотела поговорить с вами… — прошептала за миг до поцелуя.

   Понимая, что на этот раз искушение сильнее любых доводов рассудка, покорно прикрыла глаза. Это сводящее с ума чувство опьянило Мишель не хуже самого крепкого вина.

   А вот внезапное появление управляющего, наоборот, отрезвило. Подействовало на затуманенный разум девушки, как ушат ледяной воды. Заслышав тяжёлые шаги — под ногами мужчины хрустела каменная крошка, — а потом увидев движущуюся к беседке высокую крепкую фигуру Бартела, Мишель подскочила как ошпаренная и стыдливо потупилась, чувствуя, как щёки заливает румянец.

   — Прошу меня извинить, — поклонился мужчина. — Надеюсь, я не помешал.

   В ответ Бартел получил убийственный взгляд и резкий, почти грубый вопрос:

   — Что случилось?

   — Один из рабов… — Управляющий покосился на гостью и выразительно замолчал.

   В отличие от Галена, резко подхватившегося, Мишель ничего не поняла. Кивнула только, когда молодой человек ей поклонился, и, извинившись за то, что вынужден её покинуть, стремительно двинулся за слугой к дому.

   Немного посидев в беседке, приведя в порядок мысли и чувства, девушка тоже решила вернуться в дом и поискать служанку, разговор с которой вчера прервал управляющий.

   Вечно появляется в самый неподходящий момент!

   Рабыня обнаружилась в бельевой: раскладывала по полкам стопки накрахмаленного до хруста постельного белья. При виде Мишель пугливо вздрогнула и отвернулась, сделав вид, что расправляет на сложенной квадратом простыне невидимые глазу складки.

   — Мы не договорили вчера.

   — Не гневайтесь на меня, госпожа, — замямлила женщина. — Просто, увидев вас, одну, без сопровождающих, я очень испугалась. Всё же вы мне не чужая. Что скажут люди, когда узнают, что вы гостите у Донеганов? Мисс, лучше уезжайте. Скорее уезжайте.

   Как соль на рану.

   Мишель вспыхнула:

   — Обойдусь без твоих советов!

   — Пожалуйста, — в голосе рабыни слышалась мольба.

   Разумом Мишель понимала, что женщина права, но как же ей не нравилось, когда кто-то тыкал её носом в её же ошибки! Тем более какая-то там служанка.

   — Сама разберусь, — буркнула строптивица и поспешила прочь.

   За обедом Гален отсутствовал, а потому очередное общение с будущими родственницами превратилось для Мишель в самую изощрённую пытку. Катрина и Аэлин умели колоть словами, а Мишель была слишком поглощена своими переживаниями, чтобы обороняться.

   Сославшись на головную боль, девушка покинула столовую, не дождавшись десерта. Надеялась, что послеобеденный сон вернёт силы и присутствие духа, но уснуть не получилось. Мишель вертелась в постели, не способная найти облегчение даже в коротком забытье.

   Чувствуя, что задыхается в этой комнате, в этом доме, поднялась и, стараясь не шуметь (Катрина и Аэлин наверняка спали), отправилась вниз. Оказаться в беседке, окружённой зеленью клумб, — это было единственное, чего она сейчас желала.

   В холле, пол которого был расчерчен, словно шахматная доска, чёрными и белыми квадратами, Мишель остановилась. Дверь, что находилась справа, вела в огромную гостиную, в которой, если вынести мебель, можно было устраивать балы и приглашать на них всех соседей. По левую руку девушки располагалась библиотека, в которую Мишель ещё не успела заглянуть.

   Створки были приоткрыты, и из библиотеки доносились громкие голоса. Гален и Катрина то ли ругались, то ли спорили, а когда Мишель поняла, кто явился яблоком раздора, на цыпочках подкралась к двери, понимая, что просто не сможет сейчас уйти дышать свежим воздухом.

   — Ты должен избавиться от неё!

   — Я сказал — нет!

   Гален чуть ли не рычал, Катрина уже почти визжала.

   — Сумасшедший! Ты должен жениться на Флоранс! Должен! Я не хочу умирать! Неужели ты пожертвуешь мной и Аэлин ради сиюминутной слабости?!

   Мишель задержала дыхание, а в следующее мгновение почувствовала, как земля уходит из-под ног, и сердце, не выдержав острой, испепеляющей боли, останавливается.

   Короткая, едва различимая усмешка и фраза, приговором прозвучавшая для неё:

   — Конечно, нет. Поиграюсь, а когда надоест, отправлю обратно. Ты же знаешь меня, сестрёнка. Семья превыше всего.

ГЛАВА 10

Мишель стояла, забыв, как дышать, и не могла заставить себя сдвинуться с места. В голове противно шумело, мысли путались. А сердце, замерев на какую-то долю секунды, вдруг снова пустилось вскачь.

   Когда она услышала гневное:

   — Отец прибьёт тебя!

   Дробь каблуков, заглушаемая ворсом ковра: отчитав брата, мисс Донеган спешила покинуть библиотеку. Мишель и сама не поняла, как сумела сбросить оцепенение. А следом и туфельки, чтобы производить как можно меньше шума. Птицей взлетев по лестнице, добежала до конца коридора и, только оказавшись в гостевой комнате, дала волю слезам. Глаза затянула туманная пелена, и в голове клубилось нечто подобное. Мишель чувствовала, как вокруг неё и в ней сгущается тьма, поглощая то яркое, пламенное чувство, которым она жила последние месяцы.

   Всего несколько минут назад она была счастлива. И пусть это счастье омрачалось тревогой за собственную репутацию, то, что Мишель испытывала сейчас, ни в какое сравнение не шло с прежними переживаниями. Девушке казалось, что в груди у неё поселился маленький злобный человечек с крошечным, но оттого не менее острым копьём, которым он снова и снова колол ей сердце, и эта боль сводила с ума.

   Хотелось кричать, но даже будучи в состоянии, близком к истерике, Мишель понимала, что не может себе этого позволить. Не здесь и не сейчас. Потом, когда окажется дома, вволю наревётся на груди у матери, согреется в её тёплых, нежных руках. А сейчас единственное, что она могла себе позволить — это броситься на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно рыдать.

   Спустя час или, может, два, когда слёз больше не осталось, Мишель заставила себя подняться. Мозг, пытаясь справиться с горьким разочарованием, хоть как-то притушить боль, подсовывал назойливую мысль: может, Гален солгал Катрине? Солгал, лишь бы отделаться от этой липучки.

   И тут же на смену столь обнадёживающему предположению, проливавшему бальзам на истерзанную душу, приходило другое. Болезненное, но, увы, более правдоподобное: приворот разжёг в нём похоть и страсть, а любви в сердце Галена Донегана отродясь не было.

   Мишель гнала от себя эту мысль как могла, потому что пока была не в силах её принять, но и обманываться больше не собиралась. В силу юного возраста она часто шла на поводу у эмоций, действовала сгоряча. Однако в минуты опасности взбалмошная девчонка внутри неё пугливо пряталась, уступая место другой Мишель, решительной и собранной. Чувства вытеснял холодный рассудок.

   Ведь это же она в прошлом месяце на охоте распугала стаю волков, обступивших их со всех сторон. Флоранс от ужаса чуть повод из рук не выпустила и не свалилась с лошади, так и норовившей подняться на дыбы. Если бы не Мишель, предупредительно пальнувшая из пистолета в землю в паре дюймов от самого крупного хищника, кто знает, быть может, у старшей сестры и не было бы помолвки.

   — Если любит, отпустит. А нет… Если то, что сказал Катрине — правда… Тогда мне нужно срочно отсюда выбираться!

   Девушка решительно поднялась, кое-как привела себя в порядок: умылась и причесалась. После чего, пожелав себе удачи, отправилась на поиски Донегана.

   Наследник Блэкстоуна обнаружился там же, где Мишель видела, а вернее, слышала его в последний раз. «Поиграюсь, а когда надоест, отправлю обратно». Страшные слова. Будто калёным железом обожгли сознание, навсегда отпечатались в её душе.

   Гален стоял к ней вполоборота с книгой в руках. Сюртук был перекинут через спинку кресла, что темнело возле камина. С подлокотника небрежно свисал галстук. В натопленной комнате было жарко, и молодой человек позволил себе некоторую вольность: расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава. Хоть и не должен был делать этого, ведь в доме находилась незамужняя гостья.

   Но, как уже Мишель успела заметить, Донегану было плевать на многие правила.

   Мрачный, задумчивый и такой опасно притягательный — слишком сильное влияние он оказывал на неё. При виде Галена Мишель смущалась, терялась, тянулась к нему, неосознанно стремясь оказаться с ним рядом. Вновь ощутить жар его прикосновений, услышать глубокий, дурманящий голос.

   Кто бы мог подумать, что в иные моменты этот голос может быть таким колючим и холодным.

   Мишель зажмурилась, призывая на помощь всю силу воли. Сжав кулаки, так, что побелели костяшки, и ногти больно вонзились в ладони — неприятное, но необходимое сейчас чувство, помогало не пьянеть от любви в присутствии Донегана, — девушка шагнула в комнату.

   В полумраке черты лица Галена казались более мягкими, и улыбка, коснувшаяся тонких губ, получилась искренней, выражала любовь и нежность. За которыми таилось что-то ещё… Какая-то скрытая жажда, тёмная и опасная, которую Мишель в нём прежде не замечала. А может, не хотела замечать… Вдруг пришло осознание, что она смотрит не в лицо человека, которого даже после столь болезненного прозрения по-прежнему горячо любила, а любуется искусной маской. И лишь глаза в её прорезях было не спрятать. Они выдавали истинные чувства охотника и его желания.

   — Вы плакали? — Маска нежности сменилась выражением заботы и беспокойства.

   Для Мишель этот разговор был хуже пытки. Желая с ним поскорей покончить, девушка выпалила:

   — Меня греет мысль, что вы решились на похищение, потому что влюблены в меня. Но я переживаю за своё доброе имя, которое может быть опорочено. Я не хочу, но, боюсь, буду вынуждена уехать. Завтра утром.

   Мишель не представляла, как выдержит в этом доме ещё одну ночь, но понимала, что в столь поздний час на вокзал её никто не отпустит.

   Взгляд Донегана потемнел. Или, быть может, всё дело в пламени, которое то шипело и ярилось в камине, то почти терялось среди почерневших поленьев, и тогда полумрак в библиотеке становился гуще.

   Громкий хлопок — это сомкнулись половинки книги, после чего она была отправлена на стол. Разделявшие их несколько шагов Гален преодолел мягко и бесшумно. Неимоверных усилий стоило Мишель остаться на месте, не вздрогнуть под его взглядом и не сгореть от мимолётного прикосновения горячих пальцев, скользнувших по щеке.

   Старые ходики лениво тикали на стене, и этот звук был единственным, что нарушал тишину библиотеки. Тик-так, тик-так — отсчитывали они секунды и напряжённые удары сердца в груди девушки.

   Мишель ждала ответа.

   Ещё одно касание жёстких пальцев, взгляд глаза в глаза, затягивающий, как в омут. И вот наконец висок обжигает дыхание и слышится хриплый шёпот:

   — Я не могу тебя отпустить.

   Девушка шумно сглотнула. По телу одна за другой пробегали волны озноба. Гордо вскинув голову, Мишель снова посмотрела в глаза человека, которого в мыслях назвала «предателем», и теперь боролась с искушением отвесить мерзавцу пощёчину. Конечно, леди так не поступают. С джентльменами.

   Но джентльменов, как оказалось, в этой комнате не было.

   Она постаралась, чтобы голос прозвучал твёрдо и холодно:

   — Я не спрашиваю вашего разрешения, сэр, а просто ставлю в известность. Заставив меня приехать в Блэкстоун, вы навлекли на меня тень позора. И я…

   — Я не могу. Тебя. Отпустить, — отчеканил Донеган. Обжигающие пальцы впились ей в подбородок, заставив ещё больше запрокинуть голову. И вот Мишель снова в плену опасно потемневших глаз, взгляд которых, казалось, проникал в самую душу, и, притупляя страх, оплетал её тело путами безволия. — Не сейчас. Вы останетесь здесь, мисс Беланже. До приезда моего отца. Может, чуть дольше. Вам всё ясно?

   В голове противно зашумело. А ладонь уже просто-таки зудела — так сильно хотелось ударить негодяя. Зажмуриться, отвернуться, лишь бы перестал её касаться. Рвануться прочь, убежать, сбросить с себя оковы губительных чар.

   Мишель чувствовала себя марионеткой в его руках и ничего не могла с этим поделать. Пыталась бороться с подавляющей силой, но только ещё больше слабела. И физически, и эмоционально.

   В конце концов короткое противоборство закончилось для девушки поражением. Опустошённая, Мишель прикрыла глаза и позволила Галену себя обнять. Не отшатнулась, когда он прижался к её виску губами, после чего, как куклу, усадил в кресло.

   — Ты сопротивляешься…

   Она больше не видела его лица. Окружающая обстановка — наслаивающиеся друг на друга пятна света. И острый запах гнили, от которого ещё больше кружится голова.

   Так пахнут демоны или убийцы.

   Мишель и сама не поняла, откуда взялось это сравнение. Оно затерялось среди других мыслей, потонуло в вязком болоте, в которое стараниями Галена превратилось её сознание.

   — Забавно. Флоранс я могу внушить что угодно. А тебе… Упрямая девочка. — Гален, лаская, дотронулся до её щеки подушечками пальцев и сказал вкрадчиво: — Но так даже интересней. Тем слаще будет победа…

   Он ещё что-то шептал, перемежая бессвязные фразы с поцелуями, которые не хуже пламени обжигали ей лицо, шею, плечи, но не доставляли ни радости, ни удовольствия.

   От прикосновений рук, крепко сжимавших её за талию, жадно мявших ей бёдра, Мишель хотелось вопить. Но вместо криков с губ срывались лишь слабые стоны, ещё больше распалявшие охотника.

   Девушка уже готова была умолять его остановиться, когда под сводами библиотеки раздалось оглушительное:

   — Это же омерзительно!

   Мишель и подумать не могла, что когда-нибудь так обрадуется появлению Катрины.

   — Со своими шлюхами, будь добр, уединяйся в спальне! А здесь тебе библиотека!

   В какой-то момент Мишель почувствовала, что пальцы Донегана больше не блуждают по её телу, стремясь коснуться её везде, где только можно, и он не кусает ей губы, сминая их в бесстыдном поцелуе.

   — Пожалуй, я немного увлёкся, — без тени сожаления, скорее, с насмешкой, отозвался Гален и распорядился: — Побудь пока здесь, Катрина. И как только наша гостья придёт в себя, отведи её в комнату. Будет лучше, если сегодня Мишель поужинает одна.

   Раздался шелест юбок, а следом гнетущую тишину нарушил негодующий возглас мисс Донеган:

   — Она под внушением? Демоны, Гален! Да что с тобой происходит?! Ты не то одержим ею, не то совсем умом тронулся!

   — Дорогая, хватит кусаться и брызгать ядом. Я и так за последние пару дней уже достаточно им протравился. — Приблизившись к зеркалу, слабо поблёскивавшему над камином, молодой человек повязал чёрный галстук, оправил рубашку, улыбнулся своему отражению и любовно пригладил волосы. Стянув со спинки кресла сюртук, весело добавил, обращаясь к исходящей бессильной злостью родственнице: — Я сегодня ужинаю у Беланже. Уделяя внимание одной сестре, не стоит забывать о другой.

   Катрина что-то неразборчиво проворчала, но образумить брата было ей не по силам. Мужчины в их семье отличались необузданным темпераментом. Сумасшедшие, отчаянные.

   Дикие.

   Хищники, которые, казалось, появлялись на свет только лишь для того, чтобы потакать своим прихотям и утолять свои низменные желания. А женщинам… Женщинам в их семье оставалось нести на хрупких плечах бремя проклятия.

   И пусть ни она, ни Аэлин не были убийцами, порой Катрина ловила себя на мысли, что за глоток свободы с радостью отняла бы чью-то жизнь, как это были вынуждены делать её отец с братьями. За возможность хотя бы одним глазком увидеть окружающий мир.

   Но её миром был Блэкстоун.

   И она ненавидела этот мир.

   Мишель открыла глаза. За окном шумели деревья. Старый дуб, раскинувший узловатые ветви перед окнами гостевой комнаты, не переставая царапал ставни, и в его густой тёмной зелени раздавалось монотонное уханье филина.

   Первые мгновения, пока разум ещё не покинуло вязкое марево сна, Мишель бездумно разглядывала лепные узоры, пузырившиеся на гладкой поверхности потолка. Но постепенно образы недавнего прошлого стали заполнять сознание. Девушка резко села на постели, едва не закричав от опалившего сердце гнева.

   Хотя гневом это полыхавшее в груди чувство едва ли можно было назвать. Скорее, ею овладело дикое, безудержное исступление. Подвластная ему, Мишель резко подскочила и бросилась к двери.

   Совсем не удивилась, обнаружив ту запертой. Только ещё больше разозлилась. Принялась толкать створку, остервенело дёргать за ручку, даже в сердцах ударила по деревянной преграде ногой. Приходилось признать, двери в Блэкстоуне были сделаны на совесть. Мишель заскрежетала зубами, чувствуя, что ещё немного, и взорвётся от переполнявших её эмоций. Ярость, обида, злость искали выход и, не находя, кружили ей голову, сводили с ума.

   У Мишель возникло непреодолимое желание что-нибудь расколотить. Фаянсовый кувшин, например, что стоял на туалетном столике. Или вон ту вазу на каминной полке, в которой желтели срезанные утром полевые цветы.

   Лишь чудом справилась с искушением, строго наказав самой себе:

   — Даже не думай! Разбудив этого мерзавца, сделаешь только хуже.

   Распахнув ставни, Мишель окунулась в синюю, полную запахов и звуков ночь. Разочарованно поджала губы — вариант с прыжком приходилось отмести сразу. Она, конечно, мечтает исчезнуть из этого проклятого места. Но только сбежать домой, а не отправиться в лучший мир.

   Растущая луна, ещё не полная, но уже имевшая округлые очертания, светила высоко в небе в мутном, дымчатым ореоле. Серебрила кроны деревьев, зелёными арками смыкавшиеся над подъездной аллеей.

   Девушка принялась теребить прядь волос, сосредоточенно размышляя. Перелезть через ворота ей труда не составит. А вот спуститься по дереву, уповая на свою гибкость и удачу, — было рискованно. Ещё рискованнее бежать через лес, через болота в Лафлёр. Настоящее безумство! От одной только мысли оказаться глубокой ночью в глухой чаще на девушку волна за волной накатывала паника. Но ещё большим безумием было бы оставаться здесь и сидеть сложа руки. Превратиться в игрушку, в рабыню для Донегана. Ведь как раз эту позорную участь он для неё и уготовил.

   Почувствовав, как снова внутри всё вскипает от гнева, Мишель тряхнула головой. Нет, она не будет играть по его гнусным правилам! Сегодня же распрощается с Блэкстоуном! А потом сделает всё возможное и невозможное, чтобы расторгнуть помолвку негодяя и её сестры.

   Если раньше Мишель мечтала об этом ради себя, то теперь у неё появился куда более веский повод, нежели собственная влюблённость.

   «Нечего делать Флоранс замужем за Донеганом! — решила она. — Да ещё и в этом жутком, мрачном поместье».

   Найдёт себе жениха получше.

   И она, Мишель, тоже найдёт. Потом. Когда сбежит отсюда и успокоится. И боль, дурацкая, не желавшая никак стихать боль, перестанет точить ей сердце.

   — И почему я не обратила внимания на слова Мари Лафо? — ворчала девушка, подвязывая длинную пышную юбку, чтобы не мешала спускаться по дереву. — Ведь действительно же животное… Уф! Так бы и повыдёргивала ему клыки. И руки бы поотрывала, чтобы больше не смел до меня дотрагиваться!

   Нашарив в темноте туфли, обулась.

   В детстве Мишель была бойкой, непоседливой девочкой. Предпочитала игре с куклами общество мальчишек-рабов. Они научили её и бегу с препятствиями, когда вместе удирали с соседской фермы, где обчищали фруктовые деревья, и лазанью по тем самым деревьям, и много чему ещё.

   И сейчас Мишель мысленно благодарила друзей детства за то, что в своё время помогли ей преодолеть боязнь высоты. Произнеся короткую молитву Всевышнему, девушка оглянулась на комнату, в которой испытала самые счастливые и самые ужасные мгновения в своей жизни. Пожелав больше никогда сюда не возвращаться, перекинула через подоконник одну ногу, за ней другую.

   Стараясь не смотреть вниз и не думать о том, сколько же ярдов отделяют её от земли, начала осторожно спускаться по старому дубу, мечтая о том, что уже к утру окажется дома.

   Выдернет из вольта иголку и будет вспоминать о днях, проведённых в Блэкстоуне, как о страшном сне.

   Умирая от страха, покрываясь от напряжения испариной, Мишель переступала с ветки на ветку. Внизу темнели кусты чубушника, в жаркое время года облачавшиеся в белоснежное убранство из крошечных, сладко пахнущих цветов.

   Интересно, если сорвётся, кусты смягчат удар от падения? Хотя бы чуть-чуть. Или её бесславно вернут в треклятую комнату, уже с переломами. Может, когда превратится в обмотанную бинтами мумию, Гален потеряет к ней интерес.

   И тем не менее проверять, так это будет или нет, Мишель не хотелось.

   — Ты мне заплатишь, Донеган! Заплатишь за всё! — словно молитву Всевышнему, только воинственно шипя сквозь зубы, повторяла Беланже.

   Решила, что будет справедливо столь сильное чувство, любовь, что огненным цветком распускалась у неё в груди, обратить в полярно противоположное, такое же всепоглощающее и жгучее.

   Ненависть.

   — Я тебе покажу, как похищать и удерживать силой леди! — Неосторожный шаг, и под ногой предательски хрустнула ветка.

   Тоненько вскрикнув, Мишель сорвалась с дерева. Благо полёт оказался коротким, а приземление прошло почти безболезненно. Лишь тоненькие веточки, густо усеянные молодой листвой, неприятно царапнули кожу.

   — Ай! — Мишель тут же сжала губы, вспомнив, что у неё в самом разгаре побег. Нужно быть предельно осторожной и стараться не шуметь.

   В окнах библиотеки, располагавшейся прямо под её временным пристанищем, не мелькало ни единого лучика света. Даже пламя в камине уже успело погаснуть. Значит, никто из Донеганов не стал засиживаться допоздна: с книгой, если бы это были Аэлин или Катрина, либо же с бокальчиком кукурузного виски, который так чтили здешние джентльмены.

   Позволив себе короткую передышку, чтобы дать успокоиться сердцу, Мишель со всех ног бросилась по центральной аллее — этому зелёному туннелю, в котором мечтала затеряться, раствориться. Исчезнуть.

   Ветер, безжалостно бьющий в лицо, трепал волосы, холодом жёг обнажённые плечи. Мишель запоздало отругала себя за то, что даже шали не догадалась захватить. И если днём, когда припекало солнце, бывало даже жарко, то ночи на юге Анделианы всё ещё оставались прохладными.

   Девушка убеждала себя не делать этого и всё равно, прежде чем ухватиться за кованые узоры ворот, оглянулась на тёмную громаду Блэкстоуна, будто вобравшего в себя страхи и боль всех тех, кто жил в нём, ныне и прежде, долгие десятилетия.

   Его хозяев. Его рабов.

   Мелькнула мысль, быть может, абсурдная, что каждый, кто попадает сюда, становится узником. Узником этого жуткого, отвратительного места.

   — Но только не я! — шёпотом заявила в пустоту беглянка и, подтянувшись, стала взбираться наверх.

   Предвкушение свободы пьянило и будоражило, заставляло дыхание сбиваться на хрип, ладони — потеть. Отчего те так и норовили соскользнуть с очередного серого завитка, и тогда сердце Мишель замирало. А потом, когда она снова с упрямством сжимала холодный металл, принималось бешено колотиться. Чем выше она взбиралась, тем сильнее кружилась голова, и перед глазами всё пускалось в безумную круговерть.

   Мишель как могла старалась унять рвущуюся наружу радость, напоминая себе, что впереди самое сложное — пробраться через лес, минуя кипарисовые болота, и не увязнуть в одном из них, превратившись в чей-то вкусный десерт.

   Средняя Беланже мало чего боялась в жизни, но от одного лишь вида аллигатора, неспешно выбирающегося из воды, могла запросто лишиться чувств.

   Девушка благополучно перелезла через высокие кованые ворота. Порадовалась очередной своей, пусть и крошечной, победе и, не теряя времени, бросилась к перекрестью дороги… чтобы замереть на нём как вкопанная. Вдали тёмной точкой обозначилась повозка, и в ночную тишь ворвалась дробь лошадиных копыт.

   Мишель попала в ловушку ужаса, ещё более сильного, чем тот, который мог бы вызвать аллигатор, неожиданно выползший из кустов и раскрывший в паре дюймов от неё свою гигантскую пасть. Этот панический страх парализовал не только мысли, но и тело. Драгоценные мгновения были безвозвратно утеряны. Слишком поздно беглянка сбросила оцепенение, слишком поздно побежала в противоположном повозке направлении.

   Понимала, что её заметили — об этом свидетельствовали предупреждающие крики и яростная брань, — и тем не менее не могла остановиться, надеялась ещё хотя бы несколько секунд побыть свободной.

   Но её лишили и этого. Спрыгнув с ещё не успевшей притормозить коляски, Гален схватил девушку в охапку. Злые слёзы бессилия брызнули из карих глаз.

   — Пусти! Пусти! Пусти же меня-а-а!!! — Мишель царапалась, как разъярённая кошка, дёргала ногами, тщетно пытаясь вырваться. Рыдала, захлёбываясь криком, изворачивалась, мечтая побольнее укусить обидчика.

   Тщетно. Хватка у Донегана была железной.

   «И в груди вместо сердца тоже, наверное, уже порядком проржавевшая железяка!» — уходя за грань реальности, мысленно простонала девушка.

   Сознание и кожу у виска, прежде чем веки, отяжелев, сомкнулись, обжёг яростный шёпот:

   — Я же сказал: ты моя! Не отпущу. Ни сейчас и никогда!

ЧАСТЬ II - Узники чар

ГЛАВА 1

Мишель как могла оттягивала роковой момент пробуждения, не желая открывать глаза и возвращаться к реальности, что была пострашнее самого жуткого ночного кошмара. Знала, что спросонья не устоит перед искушением, уступит слабости, позволив себе обмануться на короткое мгновенье. И тогда сердце, глупое, забьётся чуточку быстрее от ложной надежды: она дома, нежится в своей постели. Не было никакой поездки к занудам-родственникам, и уж точно она не стала жертвой подлого похищения.

   Она не пленница. Мишель Беланже — беззаботная юная аристократка. Любимая родителями дочь, почитаемая слугами хозяйка, боготворимая поклонниками первая красавица графства.

   А главное, она свободна и никому не принадлежит!

   Но это была неправда.

   Девушка беспокойно завертелась, чувствуя, как тело покрывается испариной, а одежда словно бы тает. Исчезает одеяло, белёсым маревом стекая на пол. Обнажая её перед настырным, без стыда и совести наблюдателем.

   Гален раздевал её взглядом.

   Мишель подскочила на постели, глотнула ртом воздух, которого вдруг стало мало. Кислорода катастрофически не хватало. И утренней прохлады, что сумела бы потушить пламя румянца на щеках.

   От пристального, жадного внимания Донегана становилось жарко. Невыносимо душно. Но вместо того чтобы скинуть одеяло, девушка натянула его до самого подбородка.

   — Что ты здесь делаешь? — голос прозвучал болезненно хрипло, и в первое мгновение Мишель даже не поняла, что это она что-то произнесла.

   — Ты совсем другая во сне. Такая трогательно-беззащитная. Не всякой девушке удаётся сочетать в себе невинность с порочной соблазнительностью.

   Несмотря на то, что солнце было высоко в небе и щедро освещало комнату, превратившуюся для Мишель в ненавистную клетку, вокруг Галена, казалось, сгущалась тьма.

   Тьма таилась и в его взгляде, полном неудовлетворённого желания.

   Неудовлетворённого пока. Мишель вздрогнула и с силой, на какую только была способна, вцепилась в одеяло.

   — Ты теперь всё время будешь здесь торчать и пялиться на меня?! — Если два дня назад, проснувшись и увидев Галена, она почувствовала дурманяще-сладкий вкус радости — от осознания, что он рядом, то теперь на губах горчило от страха.

   Молодой человек расслабленно откинулся на спинку стула.

   — Разве мог я отказать себе в удовольствии провести с тобой какое-то время? Хоть, признаюсь, удовольствие это несколько сомнительное. Я бы даже сказал, изощрённое. Смотреть и не иметь возможности прикоснуться. К твоей коже. Твоим губам.

   Донеган потянулся, сцепив за головой пальцы. Плавно поднялся на ноги, словно хищник перед атакой, и Мишель вся внутренне напряглась.

   — Нет, возможность у меня, конечно, есть. Но мне бы всё же не хотелось принуждать тебя силой.

   — А сейчас ты чем занимаешься? — прошипела пленница, мечтая стать кошкой и расцарапать ухмыляющуюся, самодовольную физиономию наследника Блэкстоуна. — Насильно удерживаешь меня в этом доме!

   Мишель подалась вперёд, представляя, как будут смотреться следы её ногтей на холёном лице Донегана. От резкого, неосторожного движения одеяло сползло до пояса, и к своему стыду девушка обнаружила, что на ней лишь тонкая полупрозрачная сорочка из кальвийского шёлка. Мишель судорожно прижала руки к груди, съёжившись под опасно полыхнувшим взглядом, и поспешила снова прикрыться.

   — Тебя переодевал не я. — Гален с сожалением посмотрел на пленницу, глубокомысленно добавив после секундной паузы: — Хотя, возможно, следующей ночью…

   Мишель в страхе сглотнула горечь, теперь комом осевшую в горле.

   — Только посмей меня тронуть!

   — И что тогда? — едва различимо усмехнулся Донеган.

   В чертах лица, некогда казавшихся Мишель такими красивыми и благородными, теперь отчётливо проступала вся его порочность.

   — Я… я тогда… — Девушка задохнулась от негодования и осознания собственного бессилия. Притихла, исподлобья глядя на своего мучителя.

   В два шага преодолев короткое, разделявшее их расстояние, Гален оказался рядом. Мишель вскрикнула, вжалась в спинку кровати, когда он к ней наклонился. Медленно, будто издеваясь, провёл по щеке костяшками пальцев, оставляя на коже пусть и невидимый, но явственно ощутимый след прикосновения-ожога.

   — Мишель, я не враг тебе. — Дыхание скользнуло по губам, которые девушка предусмотрительно сжала. На случай, если Галену снова взбредёт на ум её поцеловать. — Я забочусь о тебе и твоём благополучии. Поверь, меньше всего мне хочется сделать тебе больно. Наоборот, я мечтаю доставить тебе удовольствие. Такое, какое ты никогда не испытывала и которого жаждет твоё юное, совершенное тело. Теперь принадлежащее мне.

   От бесстыдного шёпота, от близости губ, о прикосновениях которых она прежде так долго грезила, а теперь готова была искусать их до крови, если Донегану хватит наглости полезть к ней с поцелуями, кружилась голова и что-то внутри вспыхивало раз за разом, словно в животе и груди было полно сухих щепок.

   А в голове — опилок. Раз хватило ума или, скорее, безрассудства довериться чарам Мари Лафо.

   И вот теперь она пожинала плоды своего безумства.

   — Ты же хочешь быть со мной. Быть моей. Просто боишься себе в этом признаться. Обманываешься. — Он коснулся губ пленницы большим пальцем, заставляя их разомкнуться.

   Мишель дёрнула головой, пытаясь избавиться от очередной навязанной ласки.

   — Стать твоей на пару недель? Временным развлечением до того, как женишься на моей сестре? — От ярости шумело в голове. — Я не рабыня, Гален! Не кукла, с которой можно играться, когда припечёт. Это не я, а ты себя обманываешь!

   Пытка близостью закончилась так же внезапно, как и началась. Донеган выпрямился, жестом пригласил «гостью» за стол, проговорив совершенно спокойным, ничего не выражающим голосом:

   — Думаю, мисс Беланже, ваши родители будут рады получить от вас весточку. — Не слышалось больше в нём плохо сдерживаемой страсти и нетерпения. — Из Доргрина. От вас требуется лишь написать письмо. А об отправке я позабочусь сам.

   — А если не напишу? — Мишель вскинула голову и застыла, примороженная к перине ледяным взглядом.

   — Милая, я не привык слышать «нет» в ответ. А ты в последнее время слишком много и слишком часто мне отказываешь. Не хотелось бы, чтобы это вошло у тебя в привычку. — Гален отодвинул стул. Деревянные ножки проскрипели по полу, больно резанув слух девушки. — Пожалуйста, не заставляй меня прибегать к силе. Мне не нравится, когда ты превращаешься в безвольную марионетку.

   Кутаясь в одеяло, Мишель поднялась. С опаской поглядывая на своего тюремщика, сделала несколько несмелых шагов и замерла посреди спальни, не в силах к нему приблизиться.

   — Мишель… — Тьма в глазах расползалась, перекрывая серую радужку.

   — Я не буду им лгать.

   Не успела отшатнуться — Донеган оказался рядом. Схватил, с силой сжав неприятно занывшее запястье, рывком подтащил к столу. Надавил на плечи, заставляя опуститься на стул, и прошипел на ухо:

   — Пиши.

   — Гален, пожалуйста. Ты не понимаешь! Ты… — Мишель запнулась. Хотела признаться в постыдной тайне, рассказать о сговоре с нью-фэйтонской колдуньей, о том, что похоть и страсть в нём разожгли чары.

   Но с губ не сорвалось ни звука. Она не смогла выдавить из себя даже слова правды. Как будто говорить мешали стежки зачарованных ниток, перекрестья которых темнели на побелевших губах.

   — Пиши. — Донеган вложил в дрожащую руку девушки перо, предварительно обмакнув заострённый кончик в чернила.

   Мишель вывела первое слово — приветствие родителям. Не хотела, но голова противно гудела, словно заржавевший колокол в церковной башне. Как вчера в библиотеке, когда на несколько ужасных мгновений она действительно стала марионеткой, пластилиновой куклой в руках Галена и ничего не могла с этим поделать.

   Письмо, адресованное чете Беланже, было написано её рукой, но ни одна из отпечатавшихся на бумаге фраз не принадлежала ей.

   «Как же так! — в панике думала девушка, ставя широкий росчерк под посланием, полным ложных заверений в том, что всё у неё расчудесно, тётя с дядей обрадовались её приезду и теперь с удовольствием пестуют свою любимую племянницу. Пальцы дрогнули, последнюю букву имени скрыла чернильная клякса, траурным цветком распустившаяся на бумаге. — Я что же, никому и никогда не смогу рассказать о Мари Лафо? О том, что ведьма заколдовала Галена, а страдаю я? Подстраховалась гадина!»

   Мишель готова была проклинать подлую колдунью. Посылать на её голову самые страшные кары. Вслух, крича во всё горло. Чтобы все узнали о том, что сотворила с ней ненавистная чародейка!

   Однако, сколько ни пыталась, не сумела выдавить из себя даже её имя. Даже намёк на то, что в Лафлёре в жестяной коробке, в спальне под половицей, хранится вольт, пронзённый заколдованной иголкой.

   — Хорошая девочка. — Гален небрежно потрепал пленницу по щеке. Дождавшись, когда высохнут чернила, забрал листок, спрятав его в нагрудном кармане жилета. — Будешь завтракать с нами? Или продолжишь сидеть тут и дуться?

   Первым порывом Мишель было выплюнуть в лицо садиста одно из тех самых проклятий, что не получилось адресовать Мари Лафо.

   В последний момент сумела сдержаться и выцедила:

   — Я с ума сойду, если всё время буду торчать в этой комнате. Пришли служанок.

   — Будет сделано, моя королева, — отвесил шутовской поклон наследник.

   Извинился зачем-то, сказав, что с утра будет занят, и не преминул добавить, что после обеда непременно удостоит её вниманием, развлечёт конной прогулкой. А после они могут вместе почитать в розарии Катрины какую-нибудь книгу.

   — Продолжим играть в гостью и радушного хозяина? — хмыкнула Беланже, но её полные горечи слова поглотил стук захлопываемой двери.

   Забравшись на стул с ногами, Мишель обхватила руками колени, умостила на них подбородок, собираясь пожалеть себя немного и, возможно, всплакнуть до прихода служанок.

   Но тут же разозлилась на себя за эту непозволительную слабость. Вскочила и принялась мерить комнату шагами, с каждой секундой всё больше распаляясь.

   — Как же я тебя ненавижу, Донеган! Уф, как же ненавижу! Эту твою власть над моим разумом! И часто ты такое со мной проделывал? А с Флоранс?!

   Девушка остановилась, до боли закусив губу. Там, в библиотеке, Гален обмолвился, что старшая Беланже легко поддаётся внушению. Она же, Мишель, старалась сопротивляться. Хоть и получалось у неё это неважно.

   — Мне нужна земля Лафлёра. Очень-очень нужна моя сила! Возможно, с ней я бы смогла ему противиться! Не была бы такой беззащитной. Интересно, мерзавец выбросил оберег или всё же где-то припрятал?

   В сердце забрезжил слабый луч надежды. Может, ещё не всё потеряно. Может, с магией у неё получится сбежать из этого страшного места. Противостоять Галену.

   Только бы разыскать заветный мешочек.

   Да и с Катриной не помешало бы найти общий язык. Мисс Донеган ведь против её здесь присутствия. Вдруг удастся уговорить помочь с побегом.

   Главное, как-то остаться с этой злюкой наедине.

   И больше никогда, что бы ни случилось, ни при каких обстоятельствах не позволять себе отчаиваться!

   С таким воинственным настроем Мишель принялась собираться. Служанки помогли ей выкупаться и облачиться в чернильного цвета платье — самое скучное из взятых в дорогу нарядов. Единственным его украшением были буфы на пышных рукавах и светлое, накрахмаленное кружево воротничка. Такое платье больше подошло бы какой-нибудь невзрачного вида гувернантке, нежели очаровательной юной аристократке. Пышущей здоровьем красавице.

   Вот только сейчас Мишель совсем не хотелось очаровывать и пленять. Она даже порадовалась болезненной бледности, которую так отчётливо демонстрировало её лицо.

   «Краше в гроб кладут», — удовлетворённо оглядывая себя в зеркале, подумала девушка и велела собрать волосы в тугой пучок. Чтобы волосинка к волосинке и без всяких нарядных, обсыпанных жемчугом сеток. Серо и уныло.

   Пусть причёска отражает её настроение.

   — Господин велел оставить их распущенными, — несмело подала голос служанка, проводя щёткой по копне «гостьи». Богатой, густой, золотом отливавшей в лучах весеннего солнца.

   — Господин может катиться к демонам со своими указами. — Мишель нетерпеливо поёрзала на сиденье.

   Вместе с желанием бороться и в самый короткий срок обрести свободу проснулся и здоровый юношеский аппетит. Со вчерашнего дня у неё во рту и маковой росинки не было, а потому сейчас мисс Беланже мечтала о плотном завтраке. Теперь ей нет нужды придерживаться глупых правил и как птичка клевать с тарелки крошки. Наоборот, неплохо бы выставить себя в самом дурном свете. Пусть Гален ужаснётся её манерам.

   Тем более что для побега ей понадобятся силы, как моральные, так и физические. А значит, и много вкусной, сытной пищи.

   Рабыни не спешили выполнять распоряжение.

   — Ну же, живее! — нетерпеливо прикрикнула Мишель на застывших, словно вырезанные из мориона статуэтки, служанок. — Или ждёте, пока я тут поседею?

   — Нас накажут, — робко заикнулась вторая девушка.

   — Вот ещё глупости. За что же вас наказывать? Разве что за медлительность.

   — За ослушание.

   Мишель почувствовала, как дрогнула рука рабыни, что бережно расчёсывала ей волосы.

   — За послушание мне — не накажут, — убеждённо возразила пленница и покровительственным тоном добавила: — А если вдруг начнёт отчитывать, обещаю, я вмешаюсь.

   — Не так накажут, — обронила, снова опуская взгляд, служанка.

   В глазах другой стояли слёзы. Или, может, Мишель почудилось… Потому что девушка, беря пример с первой невольницы, тоже потупилась.

   — Какие вы все здесь чудны́е. — Мишель забрала у горничной щётку, махнула аксессуаром из слоновой кости на дверь. — Ладно, идите. Я сама закончу.

   — Но…

   — Сказала же, идите!

   Служанки, поколебавшись, всё же ушли, а юная мятежница наспех собрала волосы в высокий хвост и закрутила его абы как, сколов шпильками. Осмотрев результаты своих стараний, пришла к выводу, что кривой пучок даже лучше аккуратно прилизанного.

   — Велел оставить распущенными… — ворчала она, спускаясь в столовую. Как могла храбрилась, но пальцы, сжимавшие перила, всё равно предательски подрагивали. — А больше ему ничего не надо? Что бы такое сделать, чтобы до него наконец дошло, что я не кукла? Не кук-ла!

   На пороге столовой Мишель остановилась, чувствуя, что не может сделать дальше ни шагу. Не может приблизиться к столу, накрытому тончайшей полотняной скатертью. Даже ради любимых гречишных оладий, политых густым сладким соусом. Таких аппетитных на вид и так вкусно пахнущих.

   Ведь за столом этим, расслабленно откинувшись на спинку стула, сидел Гален.

   — Ну что же вы, мисс Беланже, проходите. Не стесняйтесь, — широким жестом не то пригласил её, не то приказал подойти.

   «Будет глупо, если сейчас развернусь и убегу. Глупо и малодушно», — убеждала себя Мишель, делая несмелые шажки к отведённому ей месту возле Аэлин.

   Кузина Галена на неё не смотрела, отдав предпочтение содержимому своей тарелки. Катрина тоже сидела угрюмая и делала вид, что в жизни её не интересует ничего, кроме разрезанной пополам сдобной булочки, которую она усердно намазывала маслом.

   Опустившись на краешек сиденья, прямая и напряжённая, Мишель разложила на коленях салфетку. Долго разглаживала невидимые глазу складки похолодевшими пальцами, чувствуя на себе пронизывающий взгляд наследника Блэкстоуна.

   Вздрогнула, услышав вкрадчивый, но от того не менее опасный голос:

   — Мишель, что с твоими волосами? — Отложив столовые приборы, Донеган поднялся.

ГЛАВА 2

Демон — так Мишель мысленно прозвала Галена — приближался. Делая шаг за шагом, сокращал разделявшее их расстояние. Двигался бесшумно, мягко, будто подкрадывался. Немалых усилий стоило девушке остаться на месте. Не дёрнуться в попытке сбежать и даже не шелохнуться, когда Донеган оказался рядом. Встав у неё за спиной, едва касаясь, провёл по изгибу шеи подушечками пальцев, словно скульптор, с трепетом оглядывающий творение своих рук.

   Мишель стиснула зубы, силясь сдержать крик. Нежеланная ласка сменилась внезапной болью. Широкая ладонь камнем легла на плечо, пальцы жёстко сомкнулись на нежной коже, обжигая даже через ткань платья.

   Наклонившись к пленнице, Гален прошептал ей на ухо:

   — Я ведь говорил, что не люблю непослушание. Будут последствия. — Дыхание хлеще пламени опалило висок. Мишель замутило от предупреждения, прозвучавшего следом: — Наказание.

   — Гален, — попробовала осадить брата Катрина, но была вынуждена умолкнуть под сверкнувшим яростью диким взглядом.

   Мишель почувствовала себя мышкой, глупым полевым зверьком, замершим перед раскрытой пастью удава.

   Наверное, всё это — её страх, её мучения — доставляло ему удовольствие. Какое-то ненормальное, скрытое от понимания юной Беланже наслаждение.

   Снова мелькнула мысль убежать, скрыться, а вместе с ней и несбыточная мечта превратиться в ту самую норушку и проскользнуть в щель между половицами.

   Жаль, в ней не течёт кровь лугару, способных обращаться в волков. Тогда бы она вместо оладий, на которые теперь и смотреть не хотелось, закусила Донеганом. Разорвала бы его в клочья!

   Но вместо этого, не имея возможности воплотить в жизнь своё желание, Мишель с силой сжала кулаки и как можно более холодно сказала:

   — И как ты меня накажешь?

   Запах одеколона, прежде едва уловимый, теперь казался чересчур резким. То ли потому что Донеган находился к ней слишком близко. То ли потому что всё в нём вдруг стало ей противно.

   — Не тебя, — дыхание скользнуло по щеке вместе с усмешкой. — Их.

   Молодой человек, в отсутствии отца являвшийся полноправным хозяином поместья, хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге:

   — Выведи во двор Шену и Анвиру.

   — С ума сошёл?! — Мишель подскочила как подхлёстнутая. — За что их наказывать?!

   — За то, что не выполнили приказ.

   — Не они занимались моей причёской. Я сама!

   — Предпочитаешь, чтобы вместо рабынь выпороли тебя? — Яд в голосе и насмешка во взгляде.

   Окружающий мир исчез, растворившись в зловонном тумане, от которого рассудок мутился ещё больше. Теперь Мишель видела перед собой только опасно сузившиеся глаза, прожигавшие насквозь. Цвета стали, выплавленной в острый клинок, который медленно, один за другим, разрывал её натянутые до предела нервы.

   — Хочешь, чтобы при черни с тебя содрали одежду? Всю, даже нижнюю сорочку, и исхлестали твою белую кожу? Сначала сзади. — Обойдя свою добычу по кругу, Донеган провёл ладонью по прямой, как стрела, спине, задержав руку на спрятанном под пышными юбками девичьем бедре. Зашептал пленнице на ухо, чтобы его слова расслышала только она: — А потом спереди. Только представь, как плеть, разрезая воздух, будет касаться твоих нежных, розовых сосков?

   Тихие шаги, и вот он снова перед ней. В серой мгле хищных глаз полыхнуло пламя из последних сил сдерживаемого безумного желания. Гален даже зажмурился, рисуя в уме только что озвученную им картину.

   А услышав восклицание:

   — Конечно же, он тебя не выпорет! Этого ещё не хватало! Перестань дрожать, — резко обернулся к сестре.

   — Ещё одно слово, Катрина, и твоя клетка сузится до размеров твоей комнаты.

   — Но отец… — привстала было девушка и тут же, словно тело вдруг стало ей непослушно, безвольно опустилась обратно на сиденье.

   — Отца здесь нет! — глухо прорычал Гален и повернулся к уже непомнящей себя от страха «гостье». — Ну так что, Мишель? Будешь до последнего стоять за рабынь?

   Девушка в панике искала слова, способные вразумить безумца, но не находила. Как и смелости принять удар на себя. Это ведь она желала поступить назло Галену, ей и расплачиваться за своё упрямство. Но… смелость исчезла вместе с даром речи.

   — Нет? — Лицо наследника исказилось усмешкой. — Так я и думал… Ну тогда пойдём. От наглядных уроков толку больше, чем от скучной теории.

   Мишель даже пискнуть не успела, как её рука оказалась в плену горячих пальцев. Дёрнулась, мечтая вырваться из цепкого захвата, но Гален лишь сильнее сжал узкую ладошку и потащил девушку по коридору. Толкнув плечом дверь, через просторную прачечную, в которой в огромных котлах кипятилась одежда слуг, домашних и занятых на полевых работах, повёл пленницу дальше. У Мишель глаза заслезились от удушливого пара; от него на коже оседала влага и в носу зудело от едкого запаха мыла.

   Катрина и Аэлин не последовали за братом, предпочтя публичному наказанию трапезу в тишине и спокойствии.

   Внутренний двор встречал хозяина поместья тревожным гулом голосов. Возле выбеленных извёсткой стен ютились грубо сколоченные скамьи. Обычно здесь отдыхала в перерывах между работой домашняя прислуга. Днём, если появлялась свободная минута, они рассаживались на скамьях, радуясь наступлению тёплых погожих деньков и жмурясь от яркого южного солнца. Вечерами, наоборот, наслаждались прохладой, подставляя лица прикосновениям шального весеннего ветра. Сейчас на лавках не было свободного места. Слугам было велено явиться во внутренний двор, для, как любил повторять управляющий Бартел, назидания и напоминания. Напоминания о том, что наказать могут каждого, за любую провинность, в любой момент.

   Молчаливые, понурые, рабы сидели, прижимаясь плечами друг к другу, и их потухшие взгляды были обращены на высившиеся в центре двора деревянные столбы.

   Мишель до боли закусила губу, силясь подавить готовый прорваться наружу крик. Её несчастных камеристок уже успели вывести и привязать к этим жутким столбам, стянув задранные над головами запястья верёвками. Обе девушки были низкорослыми и едва доставали до земли, неуклюже переминаясь на кончиках пальцев. Шена и Анвира негромко стонали, и в этих стонах Мишель слышались мольбы о пощаде. Невнятные звуки, что соскальзывали с искусанных губ, разрывали сердце девушки на части.

   У них в Лафлёре один такой столб тоже имелся, с проржавевшими браслетами, которыми провинившимся фиксировали руки. Вот только столб этот уже давно превратился в коновязь, а о его изначальном предназначении все благополучно забыли.

   Хозяева Лафлёра были добры к слугам, и те отвечали им взаимностью. Флоранс, быть может, была бы рада время от времени использовать столб по назначению, но отец не позволял ей распускать руки. Ворчание же Мишель, её пустые угрозы в адрес не всегда прилежных рабов и вовсе не воспринимали всерьёз. Все знали, что пусть у средней Беланже и буйный нрав и голова горячая, но сердце доброе. Мишель первой посылала за доктором, мистером О’Доннеллом, в Нью-Фэйтон, если кто-нибудь из слуг заболевал или получал увечья. А иной раз и сама могла помчаться в город как угорелая, потому что, как часто говорила, не доверяла «этим ленивым улиткам, которые до ночи будут непонятно где шляться».

   — Гален, не делай этого, — прошептала девушка, отводя взгляд от места наказания, и добавила, чувствуя, как её захлёстывает отчаянье: — Прошу…

   Оказалось, что молить о чём-то садиста непросто. Язык не слушался, губы не желали шевелиться, и всё внутри Мишель противилось этому проявлению покорности.

   И тем не менее, собрав в кулак всю силу воли и придушив на время гордость, девушка выдавила из себя:

   — Пожалуйста, не наказывай их. Они же ни в чём не виноваты.

   — Ещё не поздно занять их место, — холодная улыбка Донегана дала понять, что он остался равнодушным к её мольбам.

   Роль палача досталась управляющему. Его Мишель уже успела возненавидеть почти так же сильно, как Галена, которого ещё совсем недавно истово любила. Девушка ненавидела омерзительную ухмылку Бартела, просвечивавшую сквозь смоляные усы, которые он по-франтовски закручивал кверху. Ненавидела звучание его низкого, надтреснутого голоса, охрипшего от табака. Проклинала за пренебрежение, что начинало сквозить во взгляде всякий раз, когда он на неё смотрел. Как будто дочь Вальбера Беланже была не свободной аристократкой, а купленной на торгах рабыней. Бессловесной куклой, доставленной в Блэкстоун для забавы испорченного мальчишки.

   Впрочем — девушка горько усмехнулась — она действительно превратилась в бесправное, беззащитное существо. И благодарить за это следовало саму себя и мерзавку Мари Лафо!

   А ещё Донегана. Приворот приворотом, но никакие чары не способны за столь короткий срок превратить обходительного, всегда такого улыбчивого молодого человека, эталон хороших манер и пример для подражания многим джентльменам, в чудовище. Значит, чудовищем он был и раньше.

   Просто она, Мишель, об этом не знала.

   — Начинай! — бесстрастно скомандовал Гален, обращаясь к управляющему.

   Ответив на приказ хозяина кривой ухмылкой, исказившей его и без того отнюдь не привлекательное лицо, мужчина безжалостно сдёрнул с рабынь льняные сорочки. Сначала с одной, обнажая перед притихшими «зрителями» тёмную, покрытую испариной кожу. Пышную, напряжённо вздымающуюся грудь и округлый крепкий живот. Задержав на дрожащей девушке взгляд, Бартел шагнул ко второй служанке и то же самое проделал с её одеждой. Светлые лоскуты, в которые превратилось нательное бельё, опали на широкие бёдра несчастных.

   Шена зажмурилась, Анвира заплакала, в ужасе глядя на управляющего. Широко распахнув глаза, следила она за тем, как мужчина смачивает сыромятную плеть в солёной воде, плещущейся в глубокой лохани у его припыленных сапог. Как стряхивает плеть, заставляя ту извиваться чёрной гадюкой, а потом не спеша обходит своих жертв по кругу, размышляя, с кого начинать и куда наносить первый удар.

   — Надеюсь, радость моя, этот урок пойдёт тебе на пользу, — совсем близко, задевая дыханием мочку уха, послышался шёпот Чудовища.

   Это было ещё одно прозвище, которым Мишель за минувшее утро удостоила в сердцах, и не раз, своего тюремщика.

   — Вижу, ты делаешь всё для того, чтобы я ещё больше тебя возненавидела, — огрызнулась девушка. Помешкав, бросила с вызовом: — Хочешь, чтобы проклинала тебя каждую минуту, во сне и наяву?!

   Молодой человек безразлично пожал плечами.

   — Чтобы сделать тебя своей, любовь мне ни к чему. Наоборот, в ненависти ты для меня особенно желанна. Непокорность, милая, тебе к лицу. — Чуть наклонившись, коснулся губами кончиков дрогнувших пальцев. Мишель отшатнулась от жениха сестры и поспешила скрестить на груди руки, отгораживаясь от него. — Ты становишься похожей на маленькую дикую кошечку, и, уж поверь, со временем я сумею превратить тебя в ласкового и покорного котёнка. А пока что ты мне нравишься такой, какая есть.

   Небрежный взмах руки, и Мишель почудилось, будто воздух зазвенел, разлетаясь осколками, от истошного пронзительного крика рабыни. Багровая полоса отпечаталась на тёмной, блестящей коже, влажной от пота, крови и солёной воды.

   — Прекрати! Сейчас же прекрати! — закричала Беланже не своим голосом. Дрожащими пальцами принялась вытягивать из тугого пучка, стянутого на затылке, шпильки, бросая их в потоптанную множеством ног траву и позволяя каштановой копне свободно лечь на плечи. — Доволен? Я сделала так, как ты хотел. Считай, что урок усвоен!

   Усмехнувшись, Гален покачал головой:

   — Видеть тебя с распущенными волосами мне хотелось раньше. А сейчас меня больше забавляет и привлекает это душещипательное зрелище. Продолжай! — холодно велел управляющему.

   За приказом хозяина Блэкстоуна последовало громкое, отчаянное восклицание:

   — Даже не вздумай!

   Мишель больше не способна была видеть страдания девушек. Но и малодушно убежать, спрятаться за толстыми стенами дома, лишь бы не слышать полных боли и страха криков, тоже была не в силах. Да и не отпустил бы её Донеган, заставил бы смотреть до конца.

   Казалось, рыдания Шены и слабые стоны Анвиры вырывались из глубин её естества. Будто плакали не рабыни, поплатившиеся за горячность и гордыню пленницы.

   Плакала её душа.

   Бартел не обратил внимания на приказ девушки, которую воспринимал не более чем как временное развлечение для наследника, и плеть, просвистев в воздухе, обожгла, точно ядовитый укус змеи, спину второй рабыни.

   Кровь ударила в виски. Мишель вдруг подумалось, что окажись она на месте служанок, так бы сейчас не переживала. Багровая вуаль злости опустилась на глаза. До боли закусив губу, чтобы не начать кричать вместе с рабынями, девушка потянулась к шнуровке платья и стала быстро, насколько позволяли непослушные пальцы, её ослаблять.

   Слуги, жавшиеся по-над стенами, зашептались, округлившимися от удивления глазами глядя на гостью хозяина.

   — Ты что это делаешь? — нахмурился Донеган, покосившись на девушку и увидев, как та быстро избавляется от одежды.

   — Раздеваюсь. Разве не видно? — Мишель с силой дёрнула за рукава платья.

   Ткань жалобно затрещала, нехотя поддаваясь, сползая с тонкого хрупкого стана. Плечи и грудь девушки, едва прикрытая лёгкой полупрозрачной сорочкой, обнажились, вызвав среди слуг ещё более жаркие обсуждения происходящего.

   — Ты ведь предлагал занять их место? Так вот, я согласна! — Заметив, как по лицу Донегана промелькнула тень недовольства и раздражения, Мишель с ещё большим жаром продолжила: — А твои рабы и твой управляющий будут на меня пялиться. Все, все! На меня… голую.

   Тяжёлая ткань платья осела к ногам пленницы чернильной кляксой, через которую Мишель переступила, высоко подняв голову, и, сохраняя видимость бесстрашия, в одних панталонах, нижней сорочке и корсете приблизилась к Галену.

   — То, чем ты так жаждешь обладать, сейчас увидят все. Каждый твой раб. Вся твоя чернь. Может, прикажешь кому-нибудь из них помочь мне раздеться? Разрешишь им трогать меня своими грубыми руками, лапать мозолистыми пальцами. Даруешь своему верному псу надо мной власть, позволяя ему меня истязать. Что скажешь, Гален?

   Плеть, зажатая в кулаке управляющего, поникла. Беря пример с остальных, Бартел заинтересованно смотрел на девушку, ожидая дальнейшего развития событий.

   Донеган схватил бунтарку за локоть и яростно зашипел ей на ухо:

   — Ты что это вытворяешь? Совсем умом тронулась?!

   — Умом из нас двоих здесь тронулся ты! Из-за… — окончание фразы застряло в горле.

   Мишель едва ногами не затопала от досады. Впрочем, о коварстве Мари Лафо думала она недолго; Гален снова, полностью и без остатка, завладел её мыслями. Куда сильнее флюидов гнева, что посылала Мишель ненавистной чародейке, были те, что исходили сейчас от её тюремщика.

   Хищно сверкнув глазами, молодой человек ещё сильнее стиснул на нежном локотке свои пальцы и потащил девушку ко входу в дом, цедя сквозь зубы:

   — Сумасшедшая девчонка…

   — Не пойду! — изо всех сил упиралась пленница. — Сначала вели их освободить!

   — Я не торгуюсь со своей собственностью, — на миг остановившись, недобро сощурился наследник Блэкстоуна. — Не в том ты положении, милая, чтобы ставить мне условия.

   Мишель вспыхнула. Собственностью? Никогда! Никогда она не свыкнется с этой ужасающей, постыдной мыслью! Свободной от крепкого захвата рукой Беланже попыталась залепить негодяю пощёчину. Гален перехватил занесённую в воздухе ладонь и крепко, будто вплавляя в себя, прижал её к своему сердцу. Чёрному-пречёрному в представлении Мишель, насквозь прогнившему.

   — Играешь с огнём, котёнок, — хриплый, опаляющий кожу и мысли шёпот. — Может, я и кажусь тебе дьяволом, но дьявольским терпением высшие силы меня не наградили. Продолжай в том же духе и уже этой ночью окажешься в моей постели.

   От яркого, порочно-откровенного видения, мелькнувшего перед глазами, щёки у девушки заалели. В груди сумасшедше застучало сердце, разгоняя по телу кровь.

   И тем не менее, подстёгиваемая адреналином, точно той самой плетью, Мишель ринулась в наступление:

   — Я буду кричать, вопить, рыдать и в голос тебя проклинать! До последнего своего вздоха! — Чувствуя, как растворяется в серых, словно грозовое небо, глазах, сглотнула шумно. Пламя ярости, полыхавшее в сердце, гасло, подчиняясь магии Чудовища. Мишель с силой тряхнула головой, пытаясь прогнать хмарь, заполнившую сознание, и, беря пример с Донегана, прошипела: — И прекрати подавлять меня своими гнусными чарами! Слышишь?! Не то я… я…

   Пленница судорожно размышляла, гадая, что бы такое сказать, чтобы выйти из этой схватки победительницей. И служанок спасти: ни на одной, ни на другой от страха уже лица не было. А скоро и на телах не будет живого места, если Гален сейчас её уведёт, и рабыни останутся на растерзание второму демону — мерзкому Бартелу.

   Глубоко вздохнув, Мишель прикрыла глаза и тихо, но твёрдо произнесла:

   — Прикажи их освободить, иначе, клянусь, я заморю себя голодом. И тебе ничего не останется, кроме как довольствоваться моим жалким привидением.

   Несколько мучительных секунд тишины, на протяжении которых Мишель слышала, как под её ладонью исступлённо бьётся сердце зверя.

   И слова, что сорвались с губ Донегана, больше походили на глухой звериный рык:

   — Отвяжи их. А ты, — тьма в глазах затопила светлую радужку, — пойдёшь со мной.

   Рывок, и он потащил девушку, будто тряпичную куклу, за собой. Еле перебирая ногами, Мишель следовала за одержимым ею, чувствуя себя полностью опустошённой. Будто только что пережила не несколько, пусть и ужасающих, но коротких минут, а полжизни провела на поле боя.

   Сквозь туман, наползающий на глаза, различила служебные помещения, мимо которых они проходили. Потом — широкую лестницу, по которой, кажется, поднималась не она, а только лишь её оболочка. Истерзанная же потрясениями душа предпочла покинуть эту клетку — столь желанное для Галена тело.

   Шаг, за ним другой, сделанный из последних сил. Скрип двери, противно ударивший по ноющим от боли вискам. Ласковые объятия одеяла и спасительная тишина, наступившая после того, как хлопнула дверь и в коридоре стихли шаги.

ГЛАВА 3

Он ушёл, оставив её одну. Сбежал. Не от девчонки, один вид которой сводил с ума. От себя. От тёмных желаний, что она в нём пробуждала. Мог бы, уже давно мог бы взять её силой, приглушив сопротивление чарами. Но это была бы слишком лёгкая победа. Не упоительно-сладкая, которой он привык добиваться.

   Лишь жалкая её иллюзия. С горьким, не менее жалким привкусом поражения.

   Гален остановился посреди коридора, борясь с самим собой и с острым, почти болезненным желанием повернуть обратно. Оказаться с ней рядом. В глазах темнело от ярости. Ярости к самому себе, к строптивой девчонке — сумасбродной красавице, отчаянно не желавшей ему покоряться. Ко всему белому свету и ко тьме, что властвовала в его сознании.

   Он и раньше засматривался на дочь Вальбера Беланже. Пока исполнял роль заботливого жениха, беспросветно влюблённого в эту дылду, её сестру. Злился, когда Мишель кокетничала с другими мужчинами. Соблазнительно улыбаясь, строила им глазки. Она была ему интересна, он хотел её, и тем не менее Гален Донеган привык и умел держать собственные чувства в узде.

   Раньше.

   А теперь вдруг стал одержим. Одержим этой маленькой девочкой.

   Пальцы сами собой сжались в кулаки, кровь в висках стучала набатом. Сиюминутное затмение перед глазами, и вот уже трещины змеями расползаются по стене, от багрового потёка, отпечатавшегося на узоре обоев.

   Гален Донеган не чувствовал боли. Собственной. В такие дни, как этот, ему нужна была чужая боль. Его переполняла сила, магия. Жажда. Людских страданий, слепого отчаянья. Нравилось вбирать в себя страх и множить его, распаляясь от этого приторно-сладкого, дурманящего чувства.

   В такие дни, как сегодня, стирались любые грани. И, наверное, будет лучше пока что держаться от Мишель подальше. Он и так рядом с ней становится сумасшедшим. Ещё и безумие, что одолевало его раз в месяц, незаметно подкрадывалось, намереваясь наброситься на наследника Блэкстоуна хищным зверем.

   Превратить его в такого зверя.

   Нет, лучше пока не приближаться к Беланже. Иначе он может просто не заметить, когда девчонка из желанной любовницы превратится в ещё более желанную добычу.

   Его очередную жертву.

   — Кстати, о добыче. — Донеган извлёк из нагрудного кармана жилета, расчерченного светлой клеткой, платок и стёр с разбитых костяшек сочащуюся из ссадин кровь. Запихнув платок обратно, быстро сбежал по лестнице и позвал управляющего. — Нашли идиота?

   — Ищем, сэр, — выступив из полумрака коридора в пронизанный полуденным солнцем холл, напряжённо ответил Бартел.

   Кашлянув, виновато опустил голову, не в силах выдержать пристальный взгляд хозяйского отпрыска. Мужчина чувствовал, что Донеган на пределе, и опасался, как бы тому не пришло в голову отыграться на своём слуге за капризы этой соплячки, Беланже, за побег дурака Джерра или ещё за бог знает какой досадный случай.

   Любая неурядица могла вывести Галена из себя.

   — Плохо ищете, — мрачно бросил наследник и направился в библиотеку, слыша за спиной осторожные шаги домоправителя. — Не найдёшь к завтрашнему вечеру, возьми Шену или Анвиру. Которая из них бегает быстрее? — Смахнув оставленную кем-то из домочадцев на кресле книгу, молодой человек устроился в нём, положив ноги на узкий, красного дерева столик, на который только что переместился старенький, потрёпанный сборник стихов.

   — Для охоты лучше подойдёт мужчина, — возразил управляющий, тут же торопливо пояснив: — Они выносливее. И верят, что смогут скрыться. Женщины слабее. Быстро сдаются, отчаиваются. Какой с ними азарт?

   — Девчонок следует наказать, — рассеянно пробормотал Донеган, на самом деле думая совсем о другой девчонке, с медово-карими глазами и молочной, такой мягкой и нежной кожей.

   Ведь собирался же вести себя с Беланже осторожней! А вместо этого напугал её ещё больше. Неужели действительно готова была позволить себя выпороть? Нашла кого защищать! Рабынь!

   Немыслимо.

   Гален прикрыл глаза, преследуемый сладострастным видением связанной, беспомощной Мишель. Полностью обнажённой. И рядом он, с хлыстом. Грубая сыромятная кожа соприкасается с такой чувствительной плотью, и комната постепенно наполняется всхлипами, стонами.

   Молодой человек тряхнул головой, прогоняя следующее за ним по пятам наваждение, и постарался сосредоточиться на мыслях о беглом рабе. Это был не первый случай, когда какой-нибудь отчаянный смельчак пытался сбежать. Обычно незадачливых беглецов обнаруживали в течение нескольких часов. В лесу на болотах. Иногда, к досаде хозяев Блэкстоуна, уже мёртвыми. Увы, в окрестностях поместья, помимо Донеганов, водилось немало других хищников.

   То, что раб, если тому каким-то чудом всё-таки удастся сбежать, будет болтать — за это Гален не волновался. Королева уже давно позаботилась о том, чтобы каждому невольнику, переступающему порог Блэкстоуна, магия запечатывала рот. Ни один из слуг никогда и никому не раскроет их тайны.

   Впрочем — Гален усмехнулся — не было ещё такого беглеца, которого бы не удалось выследить и нагнать.

   — Если я вам сейчас не нужен, сэр, я бы тоже отправился на поиски Джерра, — отвлёк его от размышлений голос управляющего.

   — Я с тобой! — Гален стремительно поднялся, понимая, что ему нужно куда-нибудь уехать. Оказаться от Мишель как можно дальше, чтобы лишний раз себя не искушать.

   Лучше найти и вразумить идиота-раба. Главное, как-то обуздать себя и не убить дурака на месте.

   А приберечь это удовольствие для ночной охоты.

   Мишель казалось, она только на минуту прикрыла глаза. Не потому что хотела спать — сил больше не было видеть комнату, в которой ей был ненавистен каждый дюйм. Начиная от лоскутного узорчатого ковра, ярким цветком распустившегося на тёмном полу, и заканчивая мебелью, резной, добротной, чьи угловатые очертания скрадывала сероватая дымка сумерек.

   Казалось, она лишь на минуту прикрыла глаза… А проснувшись, поняла, что проспала добрую половину дня. Осоловело оглядев спальню, девушка резво подхватилась и со всех ног бросилась к маленькому круглому столику, ютившемуся у окна. На нём под серебряной крышкой-колоколом пряталось блюдо. Мишель чуть в ладоши от радости не захлопала, обнаружив под крышкой пусть и остывшую, но тем не менее умопомрачительно вкусно пахнущую индейку, приготовленную с луком. Гарниром шёл щедро политый маслом ямс и поджаренные до золотистой корочки гренки.

   Не теряя времени, девушка плюхнулась в кресло и, схватив с тарелки румяное крылышко птицы, с жадностью вонзила в него зубы.

   Прикрыв глаза, пробормотала, проглотив первый кусок даже не жуя:

   — Всевышний, как же это вкусно. Не думала, что можно так радоваться какой-то там индейке.

   И нескольких минут не прошло, как тарелка опустела. Промокнув губы салфеткой, Мишель расслабленно откинулась на спинку кресла и позволила себе несколько мгновений блаженства. Пока мыслями снова не вернулась к Галену и, помрачнев, нервно поднялась.

   — Запер меня?

   Осторожно, на цыпочках, словно опасаясь, что снаружи мог кто-то прятаться, коварно её поджидая, пересекла комнату. Дрогнувшими пальцами коснулась витой ручки двери. К удивлению и радости пленницы, та легко поддалась, и коридор, наполненный вечерним полумраком, оказался пуст.

   — Конечно, нет смысла меня запирать, — горько усмехнулась девушка. — Я ведь всё равно не смогу сбежать. Но зато…

   Она так и не познакомилась как следует с логовом Донеганов и, если кто из этой жуткой семейки с ней столкнётся, скажет, что просто решила осмотреться. Им ведь совсем не обязательно знать, что она ищет то, что по праву принадлежит ей! Свой бесценный оберег.

   Всякий раз, прибегая к магии, которой была напитана земля Лафлёра, Мишель открывала всё новые и новые грани даруемых этой землёй возможностей. Как знать, быть может, с помощью своего талисмана она сумеет противостоять чарам Галена и, находясь рядом с ним, её разум будет оставаться светлым и чистым.

   Какая-никакая защита и поддержка.

   Наспех одевшись и кое-как справившись со шнуровкой платья, Мишель вышла в коридор.

   — Где же ты мог его спрятать? — шептала чуть слышно, при этом не забывая усердно проклинать своего тюремщика. — Главное, чтобы не развеял, мерзавец, по ветру.

   Мишель то замирала, напряжённо прислушиваясь к малейшему скрипу, то продолжала идти вперёд, осторожно ступая по мягкой ковровой дорожке, приглушавшей несмелые девичьи шаги. Тёмно-синей, в сумерках казавшейся почти чёрной, с тусклой рыжей окантовкой. Тяжёлые резные рамы, обрамлявшие старинные полотна на стенах, в вечерней мгле тоже померкли. И тяжеловесные бронзовые светильники, будто позаимствованные из фантастического замка с призраками, не озаряло пламя свечей.

   — Где бы я на месте Донегана могла его спрятать… — напряжённо размышляла пленница.

   В библиотеке? Мишель уже успела заметить, что и Гален, и Катрина любили проводить время в царстве пыли и старинных томов.

   — Сунул за книги? Возможно. Или запер в столе в отцовском кабинете, раз мистер Донеган сейчас в отъезде? — Девушка решительно тряхнула головой. — Нет, скорее всего, у себя в спальне куда-нибудь положил. Осталось только выяснить, которая из этих дверей ведёт в твою комнату, Гален.

   Наверное, удача всё же вспомнила о ней: Мишель без труда отыскала спальню наследника. На каминной полке, рядом с мерно тикающими часами, красовался портрет Флоранс, выполненный на тонкой овальной пластине из слоновой кости. Подаренный негодяю за несколько дней до помолвки.

   По телу пробежала ледяная дрожь, стоило Мишель представить, как сестра выходит замуж за это чудовище, на людях не расстававшегося с маской прекрасного принца, и перебирается жить в Блэкстоун. А с ней и трусиха Серафи, которая здесь и дня не выдержит.

   — Как же, поженитесь вы. Только через мой труп! — воинственно проговорила девушка. Аккуратно притворив за собой дверь, принялась обыскивать комнату.

   Изучила и каминную полку, и книжный стеллаж. На фоне потрёпанных корешков голубел миниатюрный глобус, рядом пристроился явно старинный хьюмидор. В нём, кроме сигар, ничего интересного обнаружить не удалось. Чуть поодаль стояло кресло, с высокой спинки которого живописно свисал… хлыст. Вроде того, что сегодня использовал Бартел для издевательств над ни в чём не повинными рабынями.

   Мишель отпрянула, шумно сглотнув, и поспешила переместиться в другой конец комнаты, дабы погрузиться в недра платяного шкафа. Но, увы, и в нём оберега не оказалось.

   Отчаявшись, зачем-то приподняла матрас и разбросала аккуратно взбитые в изголовье кровати подушки.

   Вернуть им первозданный вид пленница не успела. Вздрогнула, услышав:

   — Ищешь способ отсюда выбраться?

   И почувствовала, что каменеет.

   Появление кузины Галена застало Мишель врасплох. Аэлин бесшумно проскользнула в спальню и замерла у двери, намеренно оставив ту приоткрытой, чтобы «гостья» ещё больше занервничала. Скрестив на груди руки, девушка с улыбкой вглядывалась в побелевшее от испуга лицо будущей родственницы.

   Как всегда, красиво одетая, в светлом платье, отделанном бесчисленными воланами и дорогим дальвинским кружевом. Только непонятно, для кого наряжалась и прихорашивалась, ведь в Блэкстоуне некому было оценить ни щедро нарумяненное смазливое личико в обрамлении пушистых смоляных локонов, ни глубокий вырез, под которым при каждом движении Аэлин волнующе колыхалась оборка из кружев. Ни туго затянутую в корсет тонкую талию, казавшуюся ещё более тонкой за счёт пышного кринолина.

   — Вот так так! — с наигранной укоризной покачала головой девушка. — С каких это пор благовоспитанные мисс считают приемлемым рыться в чужих вещах?

   — С тех пор, как их стали похищать, — не сдержавшись, огрызнулась Мишель. С трудом укротив эмоции, сказала, отведя взгляд в сторону: — Я просто… осматривалась.

   Понимала, насколько глупо прозвучало оправдание, но ничего более толкового придумать в тот момент не смогла.

   — В спальне моего кузена осматривалась? — хмыкнула мисс Кунис и зашагала по комнате, шурша юбками, рассеянно осматривая её нехитрую обстановку. — Примеряешься к своему новому… хм, месту службы? Так не терпится оказаться в постели Галена, что сама к нему пришла? А утром, я слышала, не постеснялась перед ним раздеться. Перед ним и слугами. Надеюсь, сестрица твоя не такая распутная и будет держать себя в руках.

   Гнев и обида отозвались в сердце Мишель тупой ноющей болью. Никому и в голову не могло прийти посчитать её девицей лёгкого поведения и уж тем более назвать таковой вслух. Девушка до белых костяшек сжала кулаки, порываясь высказать всё, что думает об этой невоспитанной деревенщине. С трудом сумела проглотить слова, уже готовые сорваться с губ.

   Не для того она рискнула и пришла сюда, чтобы позволять этой пигалице себя задирать. Аэлин ведь была не рада появлению в Блэкстоуне незваной гостьи. Вот пусть и поможет ей отсюда исчезнуть.

   Проглотив насмешку, звучавшую в голосе девушки, Мишель проговорила как можно спокойнее:

   — Помоги мне сбежать. Ты же против моего здесь присутствия. И Катрина меня едва переносит.

   Молчание, наступившее после этих произнесённых с затаённой надеждой слов, показалось Мишель вечностью.

   — Разве я похожа на сумасшедшую? — усмехнулась, дёрнув уголком губ, Аэлин. Отчего лицо её, формой напоминавшее сердечко, искривилось в гримасе пренебрежения, развеявшей, будто иллюзию, её экзотическую красоту. — Ты сбежишь, и свадьба с Флоранс расстроится. Да и к тому же Гален будет в бешенстве. А кузен в гневе страшнее всех демонов и духов, что когда-то населяли эти земли.

   Мишель понимала: ситуация патовая. Глупо убеждать эту нахалку в том, что, если она сбежит, то будет молчать. Аэлин не выглядела дурой и, даже если бы таковой была, всё равно не поверила бы в подобную чушь.

   — Не хочешь помогать, так хотя бы не мешай! — запальчиво воскликнула Мишель. — Очень скоро родители узнают о моём исчезновении, и меня начнут искать! Будет лучше, лучше для вас, если я найдусь сама. Чем меня здесь обнаружит полиция.

   — Не обнаружит, — покачала головой Аэлин, безразлично передёрнув плечами. — Да и скоро — понятие растяжимое.

   Не спеша обошла кресло, по спинке которого змеёй спускался кожаный жгут. Тонкими изящными пальчиками, один из которых, безымянный, украшало простенькое серебряное колечко, прошлась по деревянному кнутовищу.

   — Нам тут на днях привезли нового жеребца. Дикого, необъезженного. Гален любит укрощать таких строптивцев. И строптивиц, — добавила после секундной паузы. — Тебя тоже укротит. Если не лаской, — крепко сжала в кулаке рукоять, закончив пугающе-мягко: — так силой.

   У Мишель появилось желание «приласкать» кузину Донегана плетью. Аэлин была выше её почти на голову, крупнее и наверняка сильнее, но в Мишель сейчас бурлила такая злость, такое исступление, что выхватить кнут и исхлестать им нахалку ей бы не составило труда.

   Вот только следующие слова Аэлин Кунис заставили её замереть на месте, а тело под надетым впопыхах платьем покрыться ледяными мурашками.

   — Да и вообще, зачем помогать тебе сбегать, если с тобой здесь куда веселее? Это же так интересно! Наблюдать, как он будет объезжать ещё одну непокорную кобылу, — весело рассмеялась девушка и, к ужасу Мишель, что есть мочи крикнула: — Скорее! Га-а-ален! Скорее сюда! Я у тебя кое-что нашла!

   — Замолчи! Сейчас же замолчи! — разъярённой кошкой зашипела пленница. Сбросив с себя оцепенение, рванулась к Аэлин, которой вдруг резко стало не до веселья.

   Испуганно взвизгнув, девушка отскочила вглубь комнаты, потрясая в воздухе хлыстом, и выпалила:

   — Тронь меня — и Гален тебя прибьёт!

   — Не раньше, чем я повыдираю тебе все волосы!

   Ослеплённая яростью и отчаяньем, Мишель уже готова была наброситься на обидчицу, и даже кнут в руках Аэлин её бы не остановил, когда в коридоре раздались спешные шаги.

   — Что вы здесь устроили?

   При виде непривычно бледной кузины и замершей напротив неё раскрасневшейся мятежницы, Гален нахмурился. А обведя комнату внимательным взглядом, понятливо хмыкнул:

   — Что-то потеряла, Мишель? Случайно не это ищешь? — Приблизившись к книжному стеллажу, незаметным движением извлёк из разделившегося напополам глобуса так хорошо знакомый девушке сафьяновый мешочек, нарядно расшитый золотой нитью.

   Оберег выпал из руки Донегана и повис в воздухе. Словно загипнотизированная Мишель следила за раскачивающимся из стороны в сторону, как маятник часов, талисманом, не в силах отвести от него взгляда и понимая, что Гален ни за что не позволит ей прикоснуться к магии Лафлёра. К горстке родной земли, к которой её влекло сейчас сильнее, чем когда-либо в жизни.

   Гален болезненно морщился. От близости чуждой для него силы тело неприятно ломило, ныла каждая клетка. Ладонь же противно зудела — так хотелось отшвырнуть от себя треклятый сосуд для древней магии лугару.

   Мишель неосознанно дёрнулась к Донегану, хоть и понимала, что ей не заполучить свой оберег. Глаза молодого человека недобро сверкнули. В несколько шагов преодолев расстояние от стеллажа до камина, он обернулся к пленнице, застывшей перед ним каменным изваянием.

   — Ну так вот, чтобы ты больше не мучилась, не искушала себя и не рылась в моих вещах, я сделаю вот так. — Ослабив шнурок, перехватывавший горловину бесценного для Мишель сокровища, Донеган с безразличным видом вытряхнул его содержимое в огонь.

   Пламя, до сих пор робко точившее почерневшие, рассыпающиеся пеплом головёшки, зашипело, жадно потянулось к дымоходу, отбрасывая на потемневшую кладку камина ярко-оранжевые блики.

   — Ты — чудовище, — прошептала девушка, раздавленная и потерянная. Сглотнув застрявший в горле горький комок, повторила чуть слышно: — Чудовище.

   Слёзы, обжигая, одна за другой катились по щекам. Весь день она сдерживала рыдания, душила в себе эту слабость, а теперь вдруг поняла, что сдерживаться и дальше просто нет сил.

   — Радость моя, несколько слезинок меня не разжалобят. — Раздражённо поморщившись, Гален швырнул в огонь клочок сафьяновой кожи, тут же сморщившейся и почерневшей. Схватив пленницу за руку, поволок за собой. — Знаешь, как поступают с непослушными девочками? Их наказывают.

   Внутри Мишель всё перевернулось. Словно наяву увидела она картину: задний двор и она в самом центре, будто главная скульптура на выставке в музее ужасов. Обнажённая, позорно привязанная к столбу. Беззащитная перед безжалостным палачом, коршуном кружащим вокруг неё.

   Утром Мишель готова была пожертвовать собой, лишь бы не видеть, как мучаются рабыни, пострадавшие ни за что. Но сейчас — другое дело. Она не позволит к себе прикоснуться! Не допустит, чтобы он просто так её мучил!

   — Не пойду. — Мишель запнулась, как будто вросла в пол. Отчаянно тряхнула головой, а когда Гален с силой дёрнул её за руку, закричала что есть сил: — Не пойду! Никуда я с тобой не пойду! Чудовище!!! Ненавижу! Гален Донеган, как же сильно я тебя ненавижу!!!

   Мишель видела саму себя, будто в кривом зеркале отражавшуюся в потемневших от ярости глазах молодого мужчины. Охваченная паникой и каким-то отчаянным безумием, вырывалась, кусалась, беспомощно дёргала ногами, стараясь задеть, ударить, цапнуть побольнее мучителя.

   Никогда прежде Мишель Беланже не доводилось испытывать самое пугающее из всех возможных чувств — беспомощность. И чем ближе приближались они к лестнице, тем сильнее накатывало осознание: насколько опасной оказалась ловушка, в которую она сама себя загнала.

   В полумраке коридора мелькали лица. Испуганные — слуг, ошеломлённое — Катрины. Ухмыляющееся — Бартела, услужливо предложившего хозяину посильную помощь в усмирении строптивой… Нет, уже больше не гостьи — рабыни.

   — Сам разберусь, — хлестанул по сознанию злой голос.

   Мишель зарыдала, уже не сдерживаясь, когда увидела маячившую впереди лестницу. В воспалённом мозгу мелькнула мысль, что она толкнёт его, толкнёт со всей силы. Пусть вместе покатятся по ступеням.

   «Уж лучше сломаю себе шею! Всё лучше, чем такое унижение!»

   Каково же было её удивление, когда Гален, миновав лестницу, потащил её дальше по коридору. До самого конца — к окну-розе, затканному, будто ажурным кружевом, цветной мозаикой из стекла.

   Мишель даже притихла, перестав вырываться, и позволила увести себя на чердак. Сквозь пелену слёз, застилавшую глаза, различила грубые очертания мебели — старой, покрытой густым слоем пыли. Видавший виды линялый ковёр. Широкий стол у полукружия окна, в которое пробивался свет заходящего дня, сияющим контуром очерчивая сутуло сидящую на узкой кровати фигуру.

   — Выйди! — глухо прорычал наследник.

   Раб-исполин, разглядеть лицо которого мешали слёзы, не шелохнулся. Смотрел на них немигающим взглядом. То ли, отчаянный, не желал повиноваться, а может, просто не расслышал приказа.

   — Я сказал вон! — в исступлении взревел Донеган, и слуга нехотя распрямился, поднимаясь.

    Двинулся к выходу, тяжело ступая, заставляя скрипеть растрескавшиеся половицы, как будто они вот-вот готовы были проломиться под тяжестью его грузного тела. Мишель почудилось, будто на неё надвигается гора. Огромная и пугающая.

   Как же ей надоело всего здесь бояться!

   — Познакомьтесь со своей новой комнатой, миледи. — Гален пренебрежительно поклонился. Не сказал, выплюнул: — Не хотела быть моей гостьей — станешь моей рабыней!

   И исчез в тёмном провале лестницы следом за великаном-слугой. Оставив Мишель наедине с чувством безысходного отчаянья и слезами, которые, казалось, никогда не иссякнут.

ГЛАВА 4

Проснулась Мишель внезапно, разбуженная ярким светом нового дня, струящимся по выгоревшим занавескам. Чихнув, поспешила подняться с постели, на которую и не помнила, когда прилегла. Всю ночь, будто сговорившись с кошмарами, на долгие часы завладевшими сознанием, её преследовал запах щелочного мыла — резкий, отвратный — от которого нестерпимо чесался нос. И пыль, сизым слоем укрывшая всё вокруг, заставляла брезгливо морщиться и даже (хоть Мишель до сегодняшнего дня не замечала за собой такой чувствительности) провоцировала во всём теле неприятный зуд.

   У них в Лафлёре простыни приятно пахли лавандой. В хозяйских комнатах, всегда проветриваемых по утрам, витал изысканный аромат дорогих дальвинских духов. И на мебели невозможно было обнаружить ни единой пылинки. Аделис Беланже, помешанная на чистоте, строго следила за тем, чтобы дом самым тщательным образом убирался каждый день.

   Кто бы мог подумать, что она окажется здесь. В этой затхлой, отвратительной клетке! Станет пленницей на чердаке. В явно про́клятом высшими силами поместье. Будет спать на чужой постели, застланной несвежими простынями. А проснувшись, первое, что увидит — огромного жирного паука на расчерченном перекрытиями потолке, обхаживающего трепыхающуюся в паутине полудохлую муху.

   — Мерзость какая!

   И секунды не прошло, как Мишель уже была на ногах. Опасливо оглядываясь, чувствовала, что желание помыться стремительно перерастает в навязчивую потребность. Но сколько ни искала кувшин с приготовленной для неё прохладной водой и таз для умываний, взгляд цеплялся только за старую рухлядь, снесённую сюда обитателями особняка.

   Окружающая обстановка навевала тоску. На потолке, старательно оплетённый тенётами всё тех же тружеников-пауков, на заржавленной цепи покачивался уродливый светильник, в котором доживал свой век огарок свечи. Керосиновая лампа с закопченным стеклом гордо возвышалась на приставленном к окну столе. К обшитым деревом стенам жались стеллажи, на полках которых темнели потрёпанными корешками книги. Наверняка страницы в них изъели мыши. Пленница поёжилась. Не то чтобы она боялась этих неизменных обитателей любого дома, просто они вызывали в ней глубокое отвращение.

   В дальнем углу ютилось кресло-качалка с небрежно наброшенным поверх стареньким пледом. Наверное, чтобы прикрыть дыры, зиявшие в этом плетёном предмете унылого интерьера.

   Книжные стеллажи мирно соседствовали с сундуками, испещрёнными проржавевшими металлическими полосками. Нашлось место и для хлама, вроде ставших ненужными картинных рам, пары надколотых чашек (наверное, всё, что осталось от некогда роскошного чайного сервиза) да фарфоровых кукол, коими были забиты верхние полки. В спальне ребёнка или на кровати юной девушки те, что были целыми, смотрелись бы очаровательно. Наряженные в пышные, отороченные оборками платья да широкополые шляпки, красовавшиеся над кокетливо завитыми волосами.

   Но здесь, на чердаке, куклы больше походили на экспонаты из музея ужасов. Мишель казалось, эти фарфоровые уродцы следят за ней, глядя на неё своими большими стеклянными глазами. Разумеется, удовольствие наблюдать за «гостьей» имели лишь те, у которых головы были на месте. У некоторых игрушек они попросту отсутствовали. Иным же не доставало рук или ног.

   Имелось здесь также напольное зеркало, явно старинное, в мутной глади которого юной мисс Беланже с трудом удалось разглядеть своё отражение.

   Вот уже несколько минут Мишель сверлила взглядом дверь, не решаясь к ней подойти. Да и зачем? Чтобы убедиться, что её заперли, и испытать новый приступ отчаянья? Или же Гален снова проявил беспечность, решив, что никуда она отсюда всё равно не денется…

   — Надо проверить, — поколебавшись, сказала самой себе пленница, но так и не сдвинулась с места.

   Снаружи раздались шаги. Мишель вся внутренне напряглась, готовясь к очередной схватке с Донеганом. А увидев вместо наследника Блэкстоуна молоденькую служанку, переступившую порог чердака, облегчённо выдохнула.

   Незнакомая рабыня, которую Мишель видела впервые, тихо проговорила:

   — Я принесла вам завтрак, мисс. — Обойдя пленницу на почтительном расстоянии, поставила поднос на стол.

   Поклонилась, собираясь быстро покинуть «комнату для гостей», когда Мишель её окликнула:

   — Здесь необходимо прибраться.

   Девушка покорно кивнула и, всё так же не поднимая головы, пролепетала чуть слышно:

   — Я спрошу у хозяина. — После чего поспешила скрыться за дверью.

   Как ни странно, оставив ту незапертой. Мишель удивлённо хмыкнула, а обследовав добротную, крепко держащуюся на петлях створку, удивилась ещё больше: дверь запиралась изнутри на щеколду.

   Конечно, если мистер Чудовище пожелает заглянуть к ней в гости, эта железяка вряд ли его остановит. С другой стороны, с щеколдой всё же спокойнее.

   Позаботившись о своей безопасности, Мишель устроилась за столом. Аппетита не было, и даже любимые с детства вафли не вызывали в девушке привычного гастрономического интереса. И тем не менее Мишель съела всё до последней крошки, понимая, что незачем морить себя голодом. Силы ей ещё пригодятся. Для войны с мерзавцем.

   — Даже не надейся, Гален, что сдамся и упаду к твоим ногам, умоляя, чтобы забрал меня отсюда. Лучше на чердаке, в пыли и грязи, зато подальше от тебя. Пока я не найду способ отсюда выбраться. А я его обязательно найду! Даже не сомневайся!

   За этим страстным монологом её и застала вернувшаяся на чердак служанка. Мишель услышала, как в дверь несмело постучались, и, только убедившись, что это рабыня пришла убираться, а не Гален пожаловал снова над ней издеваться, отодвинула щеколду.

   К радости пленницы, служанка явилась не с пустыми руками. Принесла с собой ведро, метёлку и тряпки.

   — И ещё обязательно постельное бельё поменяй, — довольная пусть и крохотной победой над Донеганом (хоть что-то человеческое ему не чуждо), Мишель приступила к своему излюбленному занятию: принялась отдавать распоряжения. — И ковёр нужно будет вытрясти. А потом почистить хорошенько. Гардины — выстирать. Можешь даже прокипятить… Я тебе мешать не буду. Посижу тут пока в кресле, почитаю что-нибудь. — Девушка скользнула рассеянным взглядом по книжным полкам, уже заранее морщась от мысли, что придётся дотрагиваться до ветхих, пыльных переплётов, и направилась к плетёному креслу, примеченному ранее.

   — Господин сказал, — рабыня неловко кашлянула и, помешкав, всё-таки продолжила: — что если хотите жить в чистоте, вам придётся… самой убираться.

   От такого заявления Мишель оторопела и не сразу нашлась, что ответить. А когда к ней вернулся дар речи, служанки в комнате уже не было.

   — Мерзавец! — воскликнула пленница, топнув для острастки ногой, хоть угрожать ей здесь было некому. Разве что только своим грозным видом Мишель надеялась распугать пауков. — Какой же ты всё-таки мерзавец, Гален Донеган! Мало ты меня унижал. Теперь ещё и это! Негодяй! — Девушка расстроенно поджала губы, по-детски хлюпнула носом и чуть слышно закончила: — Я ведь не умею убирать.

   Огляделась растерянно, даже не представляя, с чего начать. Мелькнула мысль всё-таки усесться в кресло и, спрятав лицо в ладонях, снова разреветься. Но это бы вряд ли решило проблему с уборкой. Сказав себе, что поплакать она вполне может и позже, в чистой, хорошо проветренной комнате, воинственно сжав кулаки, Мишель ринулась к окну.

   Пусть очередная битва с Донеганом проиграна, но уж над всеми паразитами, что здесь развелись, она сегодня точно одержит победу! Другими словами, попросту их перебьёт.

   Окно ни в какую не желало поддаваться. Забравшись на стол, пыхтя и ругаясь, Мишель что было сил толкала грязную раму. От злости и напряжения скрежетала зубами, быстро покрываясь потом и пылью, из-за которой было не разобрать, какого всё-таки цвета подоконник.

   — Кажется, здесь не убирались с позапрошлого века. Или с самого возведения Блэкстоуна. — Девушка раздражённо дунула на прядь, назойливо падающую на глаза, и чуть не закричала от радости, когда растрескавшаяся рама поддалась.

   В комнату ворвался тёплый весенний ветер, ласковым касанием прошедшийся по разрумянившемуся лицу мятежницы. Мишель зажмурилась от удовольствия, жадно вдыхая свежий воздух, как будто глоток за глотком пила хмельной напиток свободы.

   А открыв глаза, едва не свалилась со стола на пол. Сердце с силой ударилось о грудную клетку. Девушка постаралась укрыться за занавеской, чтобы, не дай Всевышний, Гален её не заметил.

   Окно чердака выходило на присыпанную гравием подъездную аллею, обрамлённую разлапистыми кедрами. Мишель хорошо была видна площадка перед крыльцом и угрюмый раб, державший под уздцы двух лошадей. Первую — крупную вороную — оседлал Донеган. Резко дёрнув поводья, молодой наследник устремился к воротам, чей кованый орнамент темнел на фоне буйной зелени перелеска, раскинувшегося за широкими створами. Вторая кобылка, серая в яблоках, досталась управляющему, верным псом потрусившему за своим господином.

   — Чтоб вас аллигаторы на болотах сожрали, — от всей души пожелала мужчинам пленница.

   Сдёрнув с окна занавески, не придумала ничего лучшего, чем утопить их в ведре, вода в котором тут же поменяла свой цвет.

   Как ни странно, уборка помогла Мишель отвлечься и даже немного её успокоила. Взобравшись на колченогий табурет, чихая и брезгливо морщась, она протирала подвешенный к потолку светильник, когда в распахнутое окно чердака долетели звуки отворяющихся ворот. А вскоре к ним прибавился и скрип колёс, сопровождаемый мерным перестукиванием лошадиных копыт.

   Экипаж огромной чёрной улиткой тащился к дому. Девушка вздрогнула, почувствовав, как её захлёстывает волнение напополам со смутным чувством предвкушения свободы, а сердце озаряет лучик надежды.

   Табурет