Сага о принце на белом коне. Юлия Стешенко

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ГЛАВА 1. О так себе девицах
• ГЛАВА 2. О воинской славе, невестах и овцах
• ГЛАВА 3. О достойных подарках
• ГЛАВА 4. О доблестях правителя
• ГЛАВА 5. О супружеском долге. В плохом смысле этого слова
• ГЛАВА 6. О высоком искусстве охоты
• ГЛАВА 7. О мудрых людях и дураках безмозглых
• ГЛАВА 8. О великой и невиданной магии
• ГЛАВА 9. О подвигах и драконах
• ГЛАВА 10. О материнской заботе
• ГЛАВА 11. О несбывшихся надеждах
• ГЛАВА 12. О неприятных людях и несчастном Торвальде
• ГЛАВА 13. О мужской привлекательности и академическом любопытстве
• ГЛАВА 14. О преимуществах молодости над опытом
• ГЛАВА 15. О сложных решениях и соблазнах
• ГЛАВА 16. Об исключительной гнусности монополий
• ГЛАВА 17. О тонком различии между рачительностью и скаредностью
• ГЛАВА 18. О мести, иглах и жадности
• ГЛАВА 19. О сомнительности косвенных улик
• ГЛАВА 20. О разнице культур
• ГЛАВА 21. О доверии, которое нельзя обманывать
• ГЛАВА 22. О терпении, которое не бесконечно
• ГЛАВА 23. О малых радостях жизни и некромантии
• ГЛАВА 24. О сюрпризах, преподносимых жизнью
• ГЛАВА 25. О семейной любви и взаимопонимании
• ГЛАВА 26. О следах в лесу
• ГЛАВА 27. О любопытстве — полезном и не очень
• ГЛАВА 28. О поцелуях, шлепках и убийствах
• ГЛАВА 29. О мудрых беседах и мудрых мыслях
• ГЛАВА 30. Об умении остановиться вовремя
• ГЛАВА 31. О преимуществах прыжков с парашютом
• ГЛАВА 32. О тяжкой ноше правителя
• ГЛАВА 33. О целомудренности, бессмысленной и беспощадной
• ГЛАВА 34. О внезапном прозрении
• ГЛАВА 35. О принципах, которые закрывают одни двери и открывают другие
• ГЛАВА 36. О дыре в небесах
• ГЛАВА 37. О несомненной пользе лесных рекреаций
• ГЛАВА 38. О падении в пучину разврата. И падении неоднократном
• ГЛАВА 39. О спасении, в котором никто не нуждался
• ГЛАВА 40. О свершении мечты и достижении цели

АННОТАЦИЯ

   Торвальд силен, красив и готовится занять трон правителя. Что ему какая-то там чужачка?

   Ива умна, энергична и мечтает сделать карьеру. Что ей какой-то варвар из диких северных земель?

   Но зомби встают из могил, в людей вселяются демоны, а в лесах находят иссушенные, обескровленные тела. Иве и Торвальду не обойтись друг без друга.

ГЛАВА 1. О так себе девицах

   Девица была так себе. Завалящая, прямо скажем, девица. Низкорослая, удручающе плоская и темноволосая. Но Торвальд улыбнулся ей, как первой красавице Грейфьяля, и склонился в любезном поклоне.

   — Приветствую тебя, благородная дева. Я Торвальд, сын ярла Эйнара, внук ярла Кнуда.

   — Ивангелина Неванленнале, артефактор первой категории, — представил так-себе-девицу Барти. Посмотрел в лицо Торвальду, сочувственно вздохнул и уточнил: — Можно просто Ива. Колдунья Ива.

   — Прекрасная Ива, — Торвальд улыбнулся не то чтобы с намеком, но чуть теплее, чем требовали обычаи гостеприимства. Когда пытаешься произвести впечатление на девицу, ни в коем случае нельзя обозначивать свои намерения сразу — сочтут гулякой и бабником. Нет. Действовать нужно осторожно и вкрадчиво, как рысь на охоте, подбираясь к добыче на мягких лапах. Поэтому Торвальд ограничился улыбкой и легким поклоном. — Счастлив приветствовать вас в Грейфьяле. Хорошо ли доехали? Был ли благополучен ваш путь?

   — Д-да,— девица Ива оторопело моргнула, с трудом оторвала взгляд от Торвальда, и медленно, с выражением глубочайшего охренения на лице, оглядела стены Хмельной залы.

   Ну еще бы она не охренела! Торвальд бывал пару раз в поселении у пришлых. Хлипкие дощатые домики, разделенные на маленькие, скудно обставленные комнатки. А над Хмельной залой прислуга трудилась всю ночь! Теряющиеся в полумраке стропила увили свежесрубленными еловыми ветками, пол посыпали чистым песком, а длинные столы выскоблили и натерли маслом так тщательно, что в них отражались золотые отблески светильников. На стены Торвальд приказал повесить самые богатые шкуры, а сзади, за тронными креслами, даже парочку турландских ковров. Мать не одобряла подобного расточительства, но отец был совершенно однозначен: пришлую девицу требуется впечатлить.

   А что может впечатлить лучше, чем турландские ковры? Тонкие, мягкие, как шкурка бельчонка, они сияли дивной радугой красок даже в сумраке залы. Удивительные звери бродили среди неведомых цветов, пестрые птицы пели в ветвях чужедальних деревьев. А вокруг этой роскоши, сплетаясь в ажурную вязь, тянулся странный, путаный узор, похожий то ли на загадочные письмена, то ли на прихотливые узоры, которые рисует на ледяном металле мороз.

   О себе Торвальд тоже не забыл. Те, кто утверждает, что женщина любит ушами — полные идиоты. Ну или уродливые скальды — стихотворцам за красивые слова действительно многое прощают. Но если боги не дали тебе испить бьера поэзии — придется усерднейше потрудиться. Приготовляясь к встрече, Торвальд заплел в волосах две косички, перевязав их нарядными ярко-синими лентами, а бородку и усы тщательно постриг и подровнял. Вместо обычной холщовой рубашки он надел тонкую, крашенную бузинными ягодами — от них ткань приобретала роскошный темно-лиловый цвет. Грубый каждодневный пояс Торвальд заменил на праздничный — широкий, блестящий, украшенный серебряными заклепками.

   Но не красотою единой! Об угощении для гостей Торвальд тоже подумал.

   На очаге уже истекал соком поросенок, маринованный в меду и можжевеловых ягодах, в котле кипела, побулькивая, пшеничная каша. Торвальд кивнул служанке, и та сорвалась с места, расставляя по столу роскошную серебряную посуду. Любимое мамино блюдо — серебряное, с богатой чеканкой, она торжественно водрузила в центре, выложив на него гору золотистых, масляно поблескивающих лепешек.

   — Не откажетесь преломить со мною хлеб?

   — Не откажемся! — не дожидаясь ответа спутницы, возликовал Барти. И двинулся к столу, азартно потирая руки. — Так, что тут у нас? Соленая рыба! Ив, ты обязана попробовать местную рыбу. Особенно форель — вкус изумительный! И грибочки жареные, и бекон… На ольхе закопченный между прочим, с душистыми травками. Ив, ты такого еще не пробовала!

   С чувством глубокого удовлетворения Торвальд наблюдал за его восторженным токованием у стола. Судя по реакции Барти, пиршество удалось на славу. И это было личной заслугой Торвальда! Именно он составил список блюд, которые особенно нравились пришлым, выбрал из этого списка самые дорогие и праздничные, а потом запугал до полусмерти старую кухарку. Несчастная женщина всю ночь простояла у очага, зато теперь мясо было нежнейшим, лепешки — пышными, как пуховая перина, а от горшочков с тушеными потрохами шел такой дух, что рот наполнялся слюной.

   — Садитесь же, прошу вас, — широким взмахом Торвальд указал на скамейку, заботливо накрытую мягкой медвежьей шкурой. — Отведайте бьера. Специально для прекрасной девы — с медом и тимьяном.

   Наполнив свой кубок из цветного, рельефно отлитого стекла, Торвальд щедро плеснул на пол, жертвуя долю богам. Барти, конечно, выливать бьер не стал — это не делал никто из пришлых. Поначалу Торвальд удивлялся: почему боги не наказывают чужаков за такое неуважение? Но Ингвар, жрец Отана, только плечами пожал в ответ на его сомнения.

   — А ты стал бы карать жителей Харбовью за то, что они не платят десятину ярлу Эйнару?

   — Нет, конечно, — удивился Торвальд. — В заливе Харбовью правит ярл Эрнольв.

   — Вот именно. Он собирает с людей дань, он и карает за неуплату. У пришлых есть собственные боги, не забывай об этом.

   Обдумав слова Ингвара, Торвальд пришел к выводу, что старый жрец прав. Но на месте пришлых он все-таки жертвовал бы местным богам. Чужие-то далеко, а эти — рядом!

   С другой стороны — может, у пришлых были очень ревнивые боги?

   Девица Ива, с удивлением посмотрев на темную, пахнущую медом и травами лужицу, быстро впитывающуюся в золотой песок, тоже накренила свой бокал и уронила вниз несколько капель.

   — А ты, я смотрю, внимательно прочитала руководство по интеграции, — малопонятно заржал Барти. — Если вы уже закончили культовые действия — может, наконец-то пожрем?

   — Почему бы и нет? — Торвальд как хозяин первый взял с блюда лепешку. За ним к еде потянулся Барти, азартно сгребая к себе на тарелку толстые розовые ломти бекона. Торвальд, подвинув блюдо с поросенком, вырезал самую сочную часть вдоль хребта и положил мясо девице.

   — Попробуйте, прошу вас. Это домашний поросенок, мясо у него нежнейшее.

   — Да-да, — закивал, подтверждая, Барти. — У домашних нормальное мясо. А дикого кабана прожевать невозможно в принципе. Кстати, ты видела дикого кабана? Вот такенная злобная зверюга с бивнями по полметра длиной, черная, вонючая и бронированная.

   — Ты что, на охоту ходил? — изумилась девица Ива.

   — Да. То есть нет. То есть… — Барти, смутившись, взъерошил рукой короткий ежик темных волос. Большинство пришлых были темноволосые, тощие и низкорослые — что, впрочем, не мешало им пользоваться большим успехом у женщин Грейфьяля. Поймав себя на этой мысли, Торвальд на мгновение смутился. Он сейчас не слишком и отличался от корыстолюбивых женщин Грейфьяля. А значит, не имел никакого права их осуждать.

   Не заметив короткого замешательства друга, Барти продолжал жизнерадостно болтать:

   — Этим летом мы с Торвальдом на охоту пошли. Забрели, значит, в лес поглубже — и тут на нас этот чертов кабан как выскочит!

   Когда этот хеллев кабан выскочил, славный охотник и великий колдун Барти заорал, уронил копье и взлетел на верхушку ясеня стремительней белки. Торвальд, оставшись без напарника, отшвырнул рогатину и тоже полез на дерево — потому что в одиночку бодаться с вепрем решится только самоубийца. Оскорбленный до глубины души кабан долго бродил по поляне, яростно всхрюкивая и взрывая копытами землю. Несколько раз он бодал дерево Торвальда так, что листья летели, уходил в кусты, возвращался и снова бодал.

   В конце концов кабану это бессмысленное занятие обрыдло, и он неспешно убрел куда-то в глубину леса. Торвальд, посидев на дереве до сумерек, отважился все-таки слезть, убедился, что кабана поблизости нет — и с большим трудом сманил вниз перепуганного Барти.

   Больше они на кабана не ходили.

   — Чтобы справиться с матерым секачом, нужно несколько хорошо обученных мужчин, — сжалился над страданиями Барти Торвальд. — Мы пошли в лес только вдвоем, к тому же Барти совсем не имеет опыта охоты. При встрече с кабаном пришлось отступить.

   — Я пытался достать эту тварь, — насупился Барти. — Швырнул пару раз сформированной плазмой Аль-Хазреда. Но шары об ветки разбились, огонь вниз искрами осыпался — и только подпалил кабану шкуру.

   — И траву чуть не поджег, — не удержался от замечания Торвальд. Когда из кустов повалил дым, он испугался больше, чем атаки хеллева вепря.

   — Да, было такое, — покаянно вздохнул Барти. — Но я же все потушил! Сразу залил водой. И ты не поверишь — это тоже разозлило кабана. Чертова зверюга вообще от всего бесится!

   — Да-да, — сочувственно покивала девица Ива. — И от рогатин бесится, и от огня, и от воды на голову.

   Торвальд озадаченно поглядел на нее, осмысливая услышанное — и удивленно фыркнул. Девица Ива не производила впечатление человека, умеющего пошутить. Однако, оказывается, умела.

   — Как вам мясо? — вспомнил о своих обязанностях хозяина Торвальд. — Отведайте еще бараньих потрохов. Тут печень, рубец, почки и сердце, протушенные с чесноком и мозгами. Очень вкусно.

   — Благодарю, — внезапно побледнела лицом пришлая девица. — Кажется, меня немного укачало в дороге. Пожалуй, ограничусь грибами.

   Пожав плечами, Торвальд щедро подсыпал ей на тарелку запеченных в сливках маслят.

   — Ничего страшного! В следующий раз попробуете. Я попрошу, чтобы к вашему приходу кухарка опять потрохов натушила.

   — Спасибо, очень любезно с вашей стороны, — несколько напряженно улыбнулась девица. — В следующий раз обязательно.

   Торвальд, глядя на ее плохо скрываемое смущение, ощутил смутный укол жалости. Тяжело ей, такой нескладехе — ни красоты, ни фигуры, и одежда бедненькая: простые штаны из грубой ткани и вязаная кофта. Осененный внезапной идеей, он сорвался с места:

   — Прошу меня простить. Сейчас вернусь.

   С трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег, он выскочил из Хмельной залы, пересек двор и влетел в жилые покои.

   — Дарри! Живо неси сюда волчий плащ! Да не этот, новый! Тот, что синим подбит! — взмахом руки Торвальд развернул раба, снова отправляя его к сундукам.

   Немного повозившись, Дарри все-так достал требуемое — совершенно новый, прекрасно выделанный волчий плащ благородного серебряного оттенка. Плотная темно-синяя ткань была понизу расшита листьями и звездами — словно смотришь в небо в ясную ночь. Приняв из рук раба плащ, Торвальд встряхнул его, погладил пальцами густой мягкий мех. Вот! То, что надо!

   Невероятно гордый собой, он вернулся в Хмельную залу и остановился перед девой-чужачкой.

   — Прекрасная Ива! В знак моего глубокого расположения примите этот скромный подарок, — Торвальд, развернув плащ,протянул его гостье.

   Лицо у девицы вытянулось. Она посмотрела на плащ, на Торвальда — потом беспомощно оглянулась на Барти.

   — Но я… Но это же… Я не могу!

   — Конечно, можете, — уверенно прервал ее Торвальд. — И не беспокойтесь о каких-либо обязательствах. Одаривать лучших людей — это долг правителя! Ярл Эйнар высоко ценит союз с вашим народом. В знак верной добрососедской дружбы примите от меня этот плащ. Пусть он согреет вас в холодные зимние дни, — Торвальд немного подождал, но девица Ива совсем мозги растеряла от смущения — и он, украдкой вздохнув, просто вложил ей в руки плащ.

   Тяжко быть маленькой, бедной и невзрачной.

   Ну, зато колдунья.

   И плащ теперь есть.

   Хотя бы жопу свою колдовскую не отморозит. Куцые куртеечки пришлых — это же слезы, а не тепло.

   Барти, высунув от усердия язык, аккуратно донес ложечку сахара до чашки — и с облегчением опрокинул в кофе. За окном было темно, и его сосредоточенное лицо отражалось в черном стекле, как в зеркале — длинный острый нос, высокий лоб, взъерошенный хохолок жестких темных волос. Здесь, в странном чужом мире, привычный и скучный Барти казался островком спокойствия и уюта.

   Подумать только! Барталомео Хаанесаалале — островок спокойствия.

   Как быстро деградируют представления о комфорте в умеренно-континентальном климате Грейфьяля.

   — Во! Не рассыпал! — Барти жизнерадостно затарахтел ложечкой о фарфор, закручивая кофе в крохотную стремительную воронку. — Ну, как тебе здесь? Как впечатление?

   — Э-э-э... Так, — глубокомысленно резюмировала Ива. — Яркое впечатление. Насыщенное.

   — Только не говори мне, что собираешься увольняться. Я шефа на твою кандидатуру месяц уламывал!

   — С ума сошел? — изумилась Ива. — У меня стажа после универа всего полгода — где я еще вариант с таким окладом найду?

   — И запись в резюме солидная, — закивал лохматой головой Барти. Судя по состоянию прически, не стригся он месяца два, а может, и три. То ли забил на имидж молодого перспективного специалиста, то ли проникся веяниями местной моды и решил отращивать волосы.

   А может, и то, и другое.

   — Да, запись солидная, — согласилась Ива. — Артефактор-разработчик в промышленном отделе горнодобывающей компании… Ну музыка же!

   — А то! — Барти, отломив дольку шоколадки, метким броском закинул ее в рот. — Пару лет здесь проработаешь, а потом можно в нормальных мирах варианты искать. На сеньора, конечно, ты не потянешь — но на миддла легко. Особенно если подтверждение авторских разработок приложишь.

   — Да, миддл — это пара лет минимум… — тоскливо протянула Ива. Мысленным взором она уже видела эти два года. Двадцать четыре месяца. Семьсот тридцать дней в грязи и снегу Грейфьяля. Ради миддла, конечно, стоило потерпеть… Но два гребаных года! — Барти, а вот этот вот бункер деревянный, в который мы сегодня ходили, — я правильно понимаю, что это местный дворец?

   На дворец низкое приземистое здание походило меньше всего. Сложенное из тяжелых, поросших мхом бревен, оно было совершенно лишено окон. Крайне смелое архитектурное решение — особенно с учетом того, что камина в этом здании тоже не было. Огонь горел прямо в здоровенном открытом очаге, и дым уходил в узкие щели под крышей. Большая часть дыма, по крайней мере. Большая — но не вся.

   Ива понюхала новенький, первый раз надетый пуловер и поморщилась. От белой шерсти несло едким смолистым дымом, как от копченой селедки.

   — Нет, не дворец, — опроверг ее предположение Барти. — Но вроде того. Это королевская пиршественная зала. Именно там проходят официальные встречи с представителями других государств, общественные мероприятия и попойки с особо доверенными лицами.

   — И кто мы? Представители других государств?

   — Ты — да. А я — особо доверенное лицо. Мы с Торвальдом неплохо поладили, — голос у Барти стал демонстративно небрежным — настолько небрежным, что любому было понятно: парень гордится этим знакомством больше, чем дипломом с отличием.

   — Насколько я помню, Торвальд — это старший сын местного короля?

   — Ярла. До полноценных систем реализации власти тут, слава богу, не доросли. Ярл — что-то среднее между вождем, королем и главным пиратом. Правда, ярл Эйнар — исключительно хитрожопый мужик. И пиратствовать он больше не хочет. Эйнар быстро просек, что с нашей шахты можно выручить больше, чем с десятка набегов, не потеряв при этом ни одного воина. Так что теперь он изо всех сил выстраивает экономические и социальные связи.

   — Тогда почему наследник принимал в пиршественной зале нас, а не управляющий совет «Норд-Кристал»?

   — Потому что управляющий совет хрен клал на всю эту туземную дипломатию? Но местным, честно говоря, наше начальство не так уж и нужно. Потребности у этих ребят простые, и тесные связи с низовым составом вполне их перекрывают. Амулетики дешевенькие, лекарства, всякая ерунда, — Барти, поджав одну ногу, поглубже устроился в кресле. На фоне сдержанного сливочно-бежевого плюша его лазоревая футболка полыхала безумным напором цвета, словно костер в ночи. — Кстати, ты заметила, какой марафет навел в нашу честь Торвальд?

   Ива честно задумалась. Пиршественная зала была темной, дымной и основательно закопченной. Несколько подозрительных шкур на стенах, охапки еловых веток и пара чудовищно пестрых ковров с длинными густыми кистями на углах.

   — Честно говоря, не заметила. Если вот это ты называешь марафетом, то чем же обычно украшен королевский пиршественный зал?

   — Живописно разложенными по полу бухими дружинниками.

   — О. А я думала, что в средневековых замках на стены оружие вешают…

   — Бухие. Дружинники. Какое из этих двух слов тебе непонятно? — вскинул остро изломанные брови Барти. — Оружие в пиршественную залу проносить нельзя в принципе. Копья, мечи, топоры — все остается у входа.

   — А ножи? Они же мясо ножами режут, — заметила нестыковку Ива.

   — Режут… Поэтому бухать с местными — исключительно рискованное занятие. От души не советую. Ну, кроме Торвальда. Торвальд нормальный. И он, кстати, хирдмен — командир хирда, личной дружины ярла. Поэтому рядом с Торвальдом даже бухие дружинники становятся вполне терпимыми, — щедро поделился премудростью Берти.

   — Поверю тебе на слово. И очень надеюсь, что мне не доведется подкреплять эти знания практическим опытом.

   — Тебе не понравился Торвальд? — удивленно выпучился Барти.

   — Ну почему же. Торвальд… довольно милый, — аккуратно подобрала слова Ива. И даже, в принципе, не соврала. Потому что Торвальд действительно был милым. А еще высоким, плечистым, длинноногим и возмутительно, просто-таки непозволительно красивым.

   Судя по пакостной ухмылке, Барти об этой особенности своего нового друга отлично знал — и теперь от души наслаждался произведенным эффектом.

   — Ага. Милый, — злорадно протянул засранец Барти и выразительно поиграл бровями. — Я его, кстати, без штанов видел. Мы в купальне паровые ванны вместе принимали.

   — И как? — азартно подалась вперед Ива.

   — Ну… мило, — еще пакостнее осклабился Барти.

   Ива насупилась, показала Барти язык и разочарованно отползла обратно в кресло. Мило… Да уж наверное мило. Намного милее среднего.

ГЛАВА 2. О воинской славе, невестах и овцах

   Комната у Ингибьерна была на удивление уютная — стол, два стула и кровать, застеленная пестрым лоскутным покрывалом. Это покрывало Лекню, вторая жена ярла Эйнара, шила сама — и выбрала для любимого сына самые лучшие, самые яркие обрезки. Голубой прихотливо сочетался с зеленым, фиолетовый — с коричневым. Кое-где встречались даже красные лоскуты, и Торвальд знал, откуда они взялись — это остатки ткани, из которой скроили праздничную рубаху отца.

   Ее тоже шила Лекню.

   Конечно, на самом деле она не была женой. Просто наложница, дочь нищего крестьянина, двадцать лет назад очень удачно попавшаяся на глаза ярлу. Проезжая мимо убогой фермы, он обратил внимание на высокую миловидную девицу с густой копной медных волос. Торвальд не мог не признать, что Лекню действительно очень красива. И даже, наверное, мог бы понять отца — если бы речь не шла о чести матери.

   Одно дело закрутить с симпатичной девицей, отдарившись потом богатой тканью, золотом или скотом. И совсем другое — тащить эту девицу в свои владения и строить для нее отдельный дом.

   Как будто Лекню действительно была женой Эйнара.

   Как будто она имела на это право.

   В детстве Торвальд ненавидел Лекню. Его восхищала и возмущала ее яркая красота, раздражал звонкий певучий голос и громкий смех. Финна, мать Торвальда, была совсем не такой. Светлая до белизны, сдержанная до холодности, она походила на ледяную статую, которую боги чудесным промыслом оживили, отпустив в теплый, грязный, суетный мир людей.

   Когда отец завершил свою короткую речь, Ингибьерн напрягся, закряхтел и напрудил в пеленки. Ощущая ладонями стремительно расползающееся мокрое пятно, Торвальд подумал, что семейные отношения не задались с самого начала.

   И оказался прав.

   Что бы там ни говорил Эйнар, Лекню не питала симпатии ни к законной жене конунга, ни к законному отпрыску — и будущему наследнику престола. А Финна терпеть не могла «эту рыжую девку и ее отродье». Несчастный Торвальд ужом вертелся между двумя бешеными бабами, обозленным Ингибьерном и отцом — который требовал, чтобы наследник равно уважал всех членов семьи.

   Когда малыш Инги достаточно подрос, окреп и полез наконец-то в драку, Торвальд с нечеловеческим облегчением навалял ему, в кровь размолотив нос и выбив два зуба.

   К счастью, молочных.

   Лекню орала, Финна надменно улыбалась, Ингибьерн рыдал. А Эйнар, задумчиво обозрев эту картину, изрек: «Это к лучшему. Теперь мальчики подружатся». И оказался прав. Получив взбучку, Инги перестал задираться, а Торвальд, изумленный внезапной покладистостью младшего брата, начал учить его правильному кулачному бою. А не этому бабскому размахиванию руками — авось куда-нибудь да попадешь.

   Сейчас, сидя на стуле в чистой, аккуратно убранной комнате, Торвальд подумал: а ведь ничего из этой учебы не вышло. Худой, узкоплечий Инги так и не понял восторга битвы. Сражался он, если другого выбора не было, и мечом махал, как крестьянин цепом — тяжело, упорно и обреченно. Огонь честолюбия и азарта вспыхивал в младшем брате только тогда, когда он усаживался за рукописи. Вон сколько их разложено на полках! Три толстенных книги из Ангмарка, десяток недорогих местных списков и труды самого Инги — тяжелая стопка грубой желтой бумаги. Это, конечно, старое. А новое — ослепительно-белые, волшебно гладкие прямоугольники, которыми щедро делились с ярлом Эйнаром пришлые. Один лист такой удивительнейшей бумаги можно было обменять на ягненка.

   Сейчас на полке у Ингибьерна, сложенные в ровную стопку, лежали самое меньшее три отары.

   — Выпьешь? — не дожидаясь ответа, Инги подтолкнул к Торвальду кубок.

   — Выпью, — откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, Торвальд медленными глотками цедил горько-сладкий бьер. В комнате было тепло и тихо, только жужжала под потолком невесть как залетевшая в дальнюю часть дома муха. Ингибьерн молча ждал, баюкая свой кубок в узких бледных ладонях.

   — Слушай, ну вот какого хрена это должен делать именно я?! — созрел наконец для разговора Торвальд.

   Инги не стал спрашивать, что именно должен делать Торвальд. Это и так было понятно. Не стал ссылаться на волю правителя и на сыновний долг. Просто пожал худыми плечами:

   — Ну а кто еще, если не ты? Я, что ли?

   Торвальд, приоткрыв один глаз, задумчиво поглядел на Ингибьерна. Достаточно высокий, худощавый, с мягкими, но правильными чертами лица. И волосы от матери — густые, блестящие, завиваются тяжелыми медными кольцами.

   — А почему нет? Ты тоже сын Эйнара. И ты лучше разбираешься в колдовских премудростях.

   Инги, подняв свой кубок, сделал медленный долгий глоток.

   — Да, я сын Эйнара. И да, я разбираюсь в колдовских премудростях. Но ты же сам знаешь, что это не имеет никакого значения. Будь я хоть лучшим колдуном Грейфьяля — я даже на палец не приближусь к тому уровню, который доступен пришлым. И буду взирать на их чудеса, как ребенок на древнюю книгу. Картинки, конечно, красивые, но что написано — непонятно.

   Снова прикрыв глаз, Торвальд кивнул. Да, дело было вовсе не в колдовских премудростях. И не в умении плести красивые речи. В этом искусстве Инги тоже сделал бы его, как сидячего.

   Просто Торвальд был красивее. И сильнее. И веселее. А еще Торвальд сошелся накоротке с Барти Хаане-как-его-там. Причем сошелся не для взаимной выгоды, а сугубо по велению души. Наверное, он мог бы назвать Барти другом — настолько, насколько вообще можно назвать другом пришлого.

   Вот эти вот ценные качества и собирался использовать ярл Эйнар. Пригожесть, красивое тело, обаяние и случайно взращенное доверие.

   Потому что именно эти качества важны, когда требуется очаровать девицу. А вовсе не начитанность и не умение слагать висы.

   — К тому же ты законный сын ярла. А не бастард, — в серо-зеленых прозрачных глазах Ингибьерна мелькнула насмешка. — Девицы предпочитают тех сыновей, которые наследуют имущество своих отцов. Особенно если имущество столь обильно.

   Торвальд поморщился — и по узким губам Ингибьерна скользнула торжествующая усмешка, быстрая и короткая, как выпад ножом.

   — Иди в задницу, умник, — не сдержался Торвальд. И сам же мысленно пнул себя — за грубую и глупую отповедь. Ингибьерн говорил колкости легко и изящно — так же легко и изящно, как слагал свои хеллевы висы. У Торвальда так не получалось. С другой стороны, Торвальд всегда мог засветить младшему братцу в ухо. От большой семейной любви, конечно. В целях назидания и воспитания.

   Собираясь к Ингибьерну, Торвальд знал, что разговор приятным не будет. И заранее твердо решил не обращать внимания на пакостный характер младшего братца. Но, кажется, немного переоценил себя.

   Впрочем, Инги быстро понял, что переступил черту — и сразу же отыграл назад:

   — Да я пошутил, чего ты. Не обижайся. Но согласись, к наследнику престола люди действительно относятся совершенно иначе. Ты ведь не станешь это оспаривать?

   Торвальд покачал головой.

   Да, люди действительно относились к нему совершенно иначе. Если уж довелось родиться законным наследником — значит, боги на роду написали тебе быть лучшим. А женщины любят лучших. Все справедливо.

   Хотя для такой девицы, как Ива, вполне хватило бы и Ингибьерна. Вряд ли она так уж разбалована мужским вниманием.

   Но резоны отца Торвальд видел ясно. Ярл Эйнар не хотел рисковать. А поэтому использовал самый надежный вариант. Кто ж виноват, что самым надежным вариантом оказался именно Торвальд.

   — Я понимаю, почему отец поручил это дело мне. Но я не понимаю, почему он отказывается просто напасть на пришлых. Очаруется девица, не очаруется, согласится, не согласится… Огонь и железо надежнее! Поселение чужаков практически не охраняется, стражники безоружны. Да, конечно — у них есть магия, и опасная. Но если воткнуть меч в спящего, вряд ли он поразит тебя смертельным заклинанием.

   Возражать ярлу Эйнару Торвальд не смел, принимая его решения так же беспрекословно, как и любой воин дружины. Но с Инги-то можно поспорить!

   Прищурившись, младший брат откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки — и вдруг до удивления напомнил Торвальду отца. То же снисходительно-терпеливое выражение лица, тот же излом бровей на высоком лбу.

   — Если ты перережешь во сне всех пришлых, то как получишь секрет их магии?

   — Да я же не говорю, что резать нужно всех! Оставим несколько стариков — они слабы телом, а знают больше, чем молодежь.

   — Допустим, — Ингибьерн провел по краю кубка длинным бледным пальцем, описывая ровный круг. Допустим… Ты убьешь всех, кто способен сражаться, оставив в живых одних стариков, заберешь золото, амулеты, целебные эликсиры. И будешь полностью полагаться на знания, полученные от пленных, — Ингибьер неприятно изогнул тонкие губы. — Любой старик может подсунуть тебе проклятый амулет… Любой старик может провести ритуал, от которого в городе вспыхнет мор.

   — Они не рискнут! Пришлые слишком трусливы!

   — А еще они хитры, изворотливы и достаточно умны, чтобы овладеть могущественной магией. Ты недооцениваешь чужаков, мой дорогой брат. Но допустим. Допустим, старики тебе не солгут. Почему ты уверен, что наши колдуны смогут воспользоваться полученными знаниями?

   — Ну как же, — растерялся Торвальд. — Если им все объяснить…

   — Предположим, ты объяснишь мне, как одним ударом свалить с ног быка. Предположим, я это пойму. Но смогу ли я это сделать?

   Торвальд открыл было рот, чтобы возразить — и, лязгнув зубами, заткнулся.

   — Ты думаешь,что…

   — Да. Именно это я и думаю. Наши колдуны умеют многое — но они бесконечно далеки от высокой магии пришлых. Возможно, этот недостаток можно устранить усердными тренировками. А может, и нет. План отца позволяет похитить знания чужаков, не разрушая с ними добрососедских отношений. А твой…

   — Да. Я понял, — насупился Торвальд.

   Его план был однозначен, как удар в челюсть. Нельзя перебить все поселение, захватить пленных, пытать их — а потом извиниться и снова предложить дружбу.

   В случае неуспеха Грейфьяль разом лишится всех выгод, которые получал от сотрудничества с чужаками.

   — Я уж не говорю о том, что пришлые могут и отомстить, — продолжал все тем же омерзительно-поучительным тоном Инги. — Сейчас они успокаивают шторма и направляют ветер в паруса наших кораблей. Но что будет, если из кромлеха на город выйдет ураган? Ни один из наших колдунов не сможет его остановить.

   Говорить это было обидно и горько, но Торвальд пересилил себя.

   — Ты совершенно прав. Мой план действительно слишком… — …легкомысленный? Безответственный? Глупый? — Рискованный, — нашел он наконец правильное слово.

   Инги странно посмотрел на него, дернул ртом и быстро отпил из кубка.

   — Можно сказать и так, — помолчав, согласился он. — Ты воин, ты любишь риск.

   Но правителю надлежит думать о спокойствии и благе народа. Именно это всегда говорил отец. Воин стремится к битвам и славе, но ярл больше, чем воин. Твой долг — заботиться о том, чтобы у каждого жителя Грейфьяля на столе была миска с кашей, а в хлеву — десяток овец. Любая победоносная битва должна приводить в хлев еще хоть одну овцу. Если ты понимаешь, что этого не произойдет — избегай сражения всеми силами.

   Умом Торвальд понимал, что отец прав. Но душа с умом не соглашалась.

   — Ты, кстати, зря возмущаешься. Отец мог принять другое решение — намного более для тебя неприятное, — Инги, скрывая усмешку, быстро отпил из кубка.

   — Это какое же? — насупился Торвальд.

   — Ну, скажем, брак, — прятать ухмылку было затруднительно, но Инги очень, очень старался. — Представь, что отец захотел бы женить тебя на этой чужачке.

   — С ума сошел? — чуть не поперхнулся остывшим бьером Торвальд. — Отец в жизни не допустит такого низкого брака!

   Лет пять назад Эйнар сговорился с Храфном — самым состоятельным бондом Грейфьяля. Его дочь Милдрит была умна, красива, здорова, обходительна. Даже не в меру гордая Финна одобрила Милдрит — а это уж что-то да значит.

   — Как сказать. Невеста, конечно, худородная — зато приданое знатное!

   — В приданом за Милдрит Храфн три корабля обещал!

   — Что такое корабли в сравнении с магией чужаков? — Инги помолчал, давая Торвальду время оценить перспективы. Торвальд оценил. И позеленел.

   — Отец никогда этого не сделает! И мать не позволит!

   — Вероятно, не сделает, — судя по голосу Инги, его этот факт глубоко огорчал. — И Финна, конечно, рогом упрется. А зря. Ради такой выгоды можно поступиться и деньгами, и славой.

   — Люди не примут правительницу из пришлых!

   — Люди примут все, что им скажут принять. Если, конечно, у правителя достаточно силы и власти.

   — Чушь! — грохнул кубком по столу Торвальд. Последние капли бьера, взлетев, мелким дождиком упали на доски. — Бонды никогда не примут пришлую! А наследник? Что с моим наследником? Его что, будут называть Чужаком?! — осененный внезапной идеей, Торвальд замолчал — и растянул губы в поганой усмешке. — А вот твой сын наследником не будет! Пожалуй, я предложу отцу новый план. Почему бы тебе не жениться на пришлой?

   — Нет-нет-нет! — Инги, расхохотавшись, вскинул узкие белые ладони в жесте «сдаюсь». — Пощади, брат мой! Ты выиграл эту битву.

   — Вот то-то же, — проворчал, медленно успокаиваясь, Торвальд. — Я всегда выигрываю битвы.

   В каком-то смысле Инги был прав. Все действительно могло быть намного хуже. Вот Улава, скажем, с кривой Гретхен сговорили. Бедняга попытался возражать, так отец ему сходу: «За Гретхен отрез земли дают, отару в пятьдесят голов и три прута серебра. С таким приданым бельмастая девка любую красотку за пояс заткнет». А если Улав такой уж чувствительный и ранимый — пускай ночью светильник задувает, прежде чем к исполнению супружеского долга приступать. Хотя нормальный мужик и со светильником смог бы! Ибо главное в женщине отнюдь не глаза.

   И ничего. Женился в конце лета Улав, сейчас Гретхен с пузом ходит. Прав был его папаша — нормального мужика бельмо не остановит.

   Погруженный в глубокие размышления, Торвальд сам не заметил, как добрел до своего дома. У порога деловито копошились три курицы, разрывая желтыми лапами черную грязь. Над крышей тянулся низкий сизый дым, в котором угадывался густой, сытный аромат жареного мяса. Сразу вспомнилось, что ел Торвальд только утром, и то всего ничего — миску каши со шкварками и четвертинку гуся. Инги, правда, приглашал остаться на ужин, обещал тушеную ягнятину в молоке и соленую репку — но мать не одобряла, когда Торвальд ужинал в доме Лекню. Нет, она не ругалась, все-таки сын давно вышел из того возраста, когда мальчика пристало ругать. Но поджимала губы, смотрела мимо и тяжело, со значением молчала. Не то чтобы Торвальда это пугало… Но ужинать он все-таки не остался.

   Уже взявшись за ручку двери, Торвальд остановился, пораженный идеей. «Уж ты-то про женскую корысть все знаешь!». Вот как нужно было ответить! Когда Инги сказал, что женщины к Торвальду из-за богатства отцовского липнут — вот как нужно было его осадить! С одной стороны, Торвальд указывает, что девки к Инги только из-да подарков липнут. А с другой — вроде как намекает на Лекню. Но не явно, а исподволь. Так, что прямой обиды нет.

   Ну какая же хорошая мысль! Жалко, что поздно…

   Тоскливо вздохнув, Торвальд пнул стену, выругался под нос и вошел в дом.

ГЛАВА 3. О достойных подарках

   — И все равно я не понимаю. Ну ладно, ты с этим Торвальдом дружишь. А я при чем? — вытащив из комода футболку, Ива встряхнула ее и придирчиво понюхала. Дешевая мебель безбожно воняла клеем, и этот гадостный химический запах пропитывал все — одежду, постельное белье, волосы.

   — При том, что Торвальд лично тебя пригласил! Так и сказал: «Жду тебя, Барти, с любезнейшей девицей Ивой, на конную прогулку по славному городу Грейфьялю» — отозвался из соседней комнаты Барти. Судя по невнятной дикции и характерным паузам, он что-то энергично жевал. Но дверца холодильника при этом не хлопала.

   — Ты жрешь мои яблоки! — оскорбленно возопила Ива. — Положи немедленно! У тебя свои есть!

   — Мои уже закончились, — бесхитростно объяснил Барти. — А следующие только в пятницу подвезут. Вдруг я до пятницы от цинги загнусь? Моя смерть будет на твоей совести!

   — Вали к своему Торвальду и жри там квашеную капусту! — отрезала Ива. — Я у тебя спрашивала, что привезти! Почему не сказал, что тут с фруктами напряженка?

   — Потому что не было никакой напряженки! Просто Торвальд отдал мне свой наруч с серебряными заклепками, нужно было чем-то отдариваться — ну, я и вручил ему целую корзину яблок.

   Изумленная до крайности, Ива высунулась за дверь.

   — И нахрена принцу яблоки?

   — Не принцу, а сыну ярла. Начальная стадия огосударствления, переход от родо-племенного строя к феодализму, закрепление социального неравенства, — скучным тоном усталого лектора протянул Барти.

   — Формирование национального самосознания и общего культурного поля, — кивнула Ива. — С государственностью все понятно. А яблоки ты нахрена отдал?

   — Потому что на подарок любезный гость отвечает подарком!

   — Два килограмма яблок за серебро? — Ива поглядела на Барти новым, полным уважения взглядом. — А ты знаешь толк в натуральном обмене!

   — Это ты просто местные яблоки не видела! — широко ухмыльнулся Барти. — Вот такие вот, размером с воробьиную жопу. И кислые, аж зубы плавятся. Это тебе, кстати, информация на будущее. Если нужно расплатиться с местными за услугу — угощай фруктами. Исключительно выгодная для обеих сторон сделка.

   — Черт! Точно! Встречный подарок! — звонко хлопнув себя ладонью по лбу, Ива забегала по дому, распахивая дверцы шкафов и выдергивая забитые вещами ящики. — Встречный, сука, подарок!

   Барти наблюдал за ее метаниями с меланхоличным спокойствием человека, повидавшего в жизни всякое — и вполне к этому всякому привычного.

   — Ты сейчас о чем?

   — Плащ! Торвальд подарил мне плащ! — Ива, вытащив из коробки шерстяной клетчатый плед, задумчиво взвесила его в руках. — Как думаешь, вот это пойдет?

   — Ты сейчас по квадратуре сравниваешь? — вскинул угловатые темные брови Барти. — Положи свое одеяло на место — шерсти у местных своей достаточно. И подумай немножечко головой. Я мужчина, и я хочу сохранять с Торвальдом равные отношения. Поэтому да — я обязан отвечать на подарок подарком, причем сопоставимым по стоимости. Но ты вообще-то девица! Женщина, в смысле! Если Торвальд решил перед тобой понтами пошвыряться — не нужно обламывать парня. Пускай демонстрирует собственную крутость. Что тебе, жалко, что ли?

   — Не то чтобы жалко… Просто не хочу чувствовать себя обязанной.

   — Ты девица. Если мужчины осыпают тебя дарами — ты им ничем не обязана. А если споют серенаду под окнами — не нужно идти к ним под окна и петь в ответ!

   — Да у них и окон-то нет!

   — Ну вот! Тем более! — возликовал Барти. — Все, хватит болтать. Одевайся. Торвальд, наверное, яйца себе на ветру отморозил, нас дожидаючись.

   — Сейчас. Подожди, — Ива обвела тоскливым взглядом дом, сунулась в холодильник, вытащила гроздь бананов и потыкала пальцем в уже проступающие мягкие черные пятна.

   Подпорченные бананы были очевидно несоразмерны плащу. Что бы там Барти ни рассказывал.

   Да и теория с демонстрацией крутости вызывала у Ивы некоторые сомнения. Понтами мужчины швыряются перед красивыми женщинами. А красивыми местные полагали высоких, крепких блондинок с большой грудью и широкими бедрами.

   Либо поразительно щедрый сын ярла отличается экстравагантными предпочтениями — либо преследует совершенно другие интересы.

   К примеру, дипломатические.

   И Барти сам же об этом вчера говорил!

   Наследник престола укрепляет дружеские связи с представителями компании.

   — Извини, но я не хочу вешать на себя лишние обязательства, — упрямо тряхнула головой Ива. — Даже если это обязательства перед высоким и сексуальным блондином.

   — Ладно. Как скажешь, — отодвинув ее в сторону, Барти решительным шагом пересек комнату и вытащил из комода шелковый шейный платок. — Вот это не жалко? Отлично. Вручишь Торвальду — но скажешь, что это для его матери.

   — Охренеть ты дипломатичный, — совершенно искренне восхитилась Ива. — Мне бы и в голову не пришло!

   Идея действительно была гениальная. С одной стороны, Ива все-таки дарила вещь, хоть как-то сопоставимую по стоимости. А с другой — не дарила ее! Точнее, дарила, но совершенно другому человеку. А значит, мужскому гонору Торвальда ущерба не наносила.

   — Поживешь тут с мое — и не такому научишься, — довольно порозовел ушами Барти. — Ты все еще раздета? Ива!

   — Сейчас-сейчас! — торопливо натянув на майку вязаный свитер, Ива сдернула с крючка куртку. — Я готова!

    — Да твою ж мать… — с выражением бесконечного, но весьма утомленного терпения на лице Барти вытащил из ее рук куртку — легкую, теплую и удобную, с прошитыми по вороту терморунами. И протянул вместо нее плащ.

   — Ты шутишь? — вытаращилась Ива. — Он же огромный! И псиной пахнет!

   — Это. Подарок. Сына. Ярла, — Барти встряхнул плащ, распространив вокруг явственный аромат собачьей будки, набросил тяжеленную шкуру Иве на плечи и застегнул фибулу. — Вот так.

   — Ну офигеть, — Ива уныло пнула ботинком плотные складки. Чересчур длинный, плащ стоял вокруг нее, словно подбитая мехом плащ-палатка. — И как я в этом ходить должна?

   — Осторожно! Слушай, кончай выделываться. Один раз потерпишь. А потом скажем, что такую роскошную вещь каждый день таскать жалко — поэтому ты убрала плащ в сундук, но каждый день достаешь и любуешься.

   — И омываю слезами радости. Ладно, один день как-нибудь потерплю. Ой! Кажется, у меня по шее что-то ползет! Как думаешь, в этом меху могут быть блохи?

   — Да шагай ты уже! — рявкнул, не выдержав, Барти и аккуратным толчком выпихнул Иву за дверь. — Нет там никаких блох! Ты в меховом плаще — в комнате с отоплением! Это гребаный пот!

   С высоты рабочего поселка Грейфьяль казался крохотным и грязным. Приземистые слепые коробки зданий жались друг к другу, разделенные широкими полосами огородов — главным источником капусты, репы, брюквы и прочих удивительных деликатесов. Дующий с моря ветер, пролетая над городом, подхватывал и тащил за собой плотное облако запахов. В нем был и кислый дым очагов, и навозная вонь, и сладковатый, тревожный смрад гниющих отходов.

   Низенькие кургузые лошаденки местной породы бодро цокали по каменистой дороге, спускаясь с горы, и тяжкий, густой аромат чужой неприятной жизни становился все ближе. Теперь Ива различала навязчивый рыбный запах, влажные, йодовые ноты гниющих водорослей и что-то еще — странное, вязкое, тошнотворное.

   — Что это? — повернулась она к Барти.

   Тот недоуменно завертел головой.

   — Где? Ты о чем?

   — Запах. Вот этот вот, мерзкий — как будто мышь под полом издохла.

   — Ах, это! — Барти, приподнявшись в седле, глубоко втянул носом воздух. — А это, Иви, аромат будущего бьера. Ты что же, на пивоварнях никогда не была?

   — Не доводилось как-то.

   — И очень жаль. Открыла бы для себя много нового и удивительного.

   — Нет уж, спасибо. Пускай оно лучше остается закрытым, — Ива снова понюхала воздух, шумно выдохнула и поморщилась. — Господи, мерзость какая.

   — Это не мерзость, деточка. Это жизнь. А жизнь не всегда пахнет розами.

   — Ты старше меня на два месяца!

   — Важен не биологический возраст, а опыт! — назидательно воздел палец Барти. — Ты же как себе представляла этот экологически чистый мир? Море, красные стволы сосен, беленькие овечки на зеленых лугах? Ну так море воняет тиной, сосны… ладно, сосны нормальные, а овечки грязные, все в репьях и постоянно срут.

   Словно в подтверждение его слов гнедая кобыла Ивы отставила хвост, раскатисто пукнула и вывалила на дорогу щедрую порцию конских яблок.

   — Спасибо. Я в курсе, — брезгливо скривившись, Ива толкнула кобылку в толстые бока пятками, заставляя ускориться — и оставить позади тошнотный запах. — Знаешь, я вот думаю: а не сглупила ли я с этой работой?

   — С ума сошла? К запахам ты через неделю привыкнешь. А оклада такого ты нигде, кроме окраинных миров, не найдешь.

   — Да-да. Зарплата, социальный пакет, карьерный рост.

   — И блондины. Высокие мускулистые блондины, — коварно напомнил Барти.

   — Блондины, щедро угощающие тебя тушеными кишками, вялеными мозгами и прочими образчиками кулинарного экстремизма.

   — Ну что ж поделать. У всех свои недостатки.

ГЛАВА 4. О доблестях правителя

   Торвальд назначил встречу у Восточных ворот — и теперь поражался собственной мудрости и предусмотрительности. Конечно же, чужаки опоздали — их сытые, до блеска начищенные и чудовищно ленивые лошади показались на горизонте, когда солнце не просто поднялось над Серой скалой, а перевалило за нее, исчеркав длинными острыми тенями склоны. Торвальд за это время успел и проголодаться, и замерзнуть — дуло в предгорьях нещадно, но тут хотя бы за частоколом можно было спрятаться. Какая-никакая, а защита.

   Вот девица Ива точно не мерзла. Волчий плащ окутывал ее с головы до ног, а капюшон свешивался на нос, полностью скрывая лицо. Лучшего спасения от ветра и не придумаешь. Тем более для чужаков — они даже летом, бывало, на холод жаловались.

   Удивительно изнеженные создания.

   — Привет, — радостно замахал рукой Барти. — Извини, пришлось задержаться.

   Он выразительно стрельнул глазами в Иву, и Торвальд обреченно вздохнул. Ну да, конечно. Не родилась еще на свет женщина, способная вовремя собраться.

   Такова их женская природа.

   — Добрый день, — вежливо улыбнулась Ива. — Как дела?

   Торвальд растерянно моргнул. О каких именно делах она хочет узнать? Зачем вообще знать о чужих делах? Тем более о делах совершенно посторонних мужчин?

   — Благодарю, — Торвальд подбирал слова так осторожно, как мог. — Мои дела весьма успешны.

   Ну не рассказывать же посторонней девице, что, обозлившись, пнул стену — и пребольно ушиб большой палец.

   Вот о победе в бою можно было бы рассказать… Но где ж этот бой взять!

   — Рада слышать, — улыбка у девицы сделалась несколько напряженной. — Торвальд, я хотела вручить вашей матушке небольшой подарок. В знак своего глубочайшего уважения, — сунув руку под полу плаща, она извлекла что-то маленькое, блестящее и поразительно яркое. — Вот, примите мой скромный дар.

   Торвальд протянул руку. Ива опустила в нее невероятно легкую, невероятно тонкую ткань, пылающую всеми цветами заката. От угла к углу вытянулась в полете красная птица. Багряный хохолок на голове, серебристо-алая шея, нежнейшие переливы цветов на маховых перьях — от жемчужно-розового к багряному… Нет, человеческие руки не могут создать такую красоту. Эту ткань сделали при помощи магии.

   И Торвальд даже представить не мог, сколько она стоит.

   Боги, ну почему отец не выбрал Инги? Этот засранец сходу бы хвалебную вису сочинил. А Торвальду красивые речи давались плохо.

   — Благородная дева, благодарю за этот чудесный дар, — он говорил медленно, вдумчиво подбирая слова. — Ткань такой редкой красоты достойна храниться в сокровищнице великих правителей. Моя мать, высокородная Финна, будет счастлива столь удивительному подарку.

   — Да не за что. Пожалуйста, — напряженно улыбнулась Ива. Видимо, с выражениями признательности Торвальд все-таки перестарался.

   Или недостарался.

   Хелль ее, эту благодарность, разберет.

   Закатная ткань костром полыхала в руке. Торальд бережно сложил сукно пополам, потом снова пополам, и еще раз, и еще. В конце концов получился крохотный невесомый квадратик, скользкий и блестящий, как лед. Кожа ладони рядом с ним казалась темной и грубой, словно корабельное дерево. Убрав этот квадратик в кошель, Торвальд плотно затянул шнурок. Не хватало еще, чтобы такое богатство выпало.

   А маленькую чужачку он, получается, недооценил. И здорово недооценил. Отдариться ярлу как равному — не каждый бонд на такое способен.

   Прямо сейчас Торвальд очень жалел, что выбрал для встречи именно Восточные ворота. Сработанные из грубых бревен, они были надежными, крепкими — но вопиюще непредставительными. То ли дело Северные! Со стороны гавани путников встречала гладко обструганная и богато изукрашенная резьбой арка. Сами ворота были сработаны из толстенных просмоленных досок, скрепленных фигурными металлическими петлями. Эти петли привез в Грейфьяль еще прадед Торвальда, ярл Кваран. Отправившись в страндхег, воины наткнулись на богатый южный город, полный серебра, золота и дорогих тканей. Именно там и началась великая слава рода Торвальда. Кваран, несмотря на молодость, проявил удивительное здравомыслие и дальновидность. Он приказал воинам грузить на корабли не только богатства, но и книги, а также всяческие удивительные вещи, в будущем способствовавшие процветанию Грейфьяля.

   Зачем прадед снял с городских ворот роскошные железные петли, Торвальд понятия не имел. Вполне вероятно, что просто из жадности. Но даже жадность Кварана обернулась триумфом — а новые резные ворота, поставленные взамен старых, стали символом возвышения города. И символом прозорливой мудрости Кварана, нового правителя Грейфьяля.

   — Вон там, чуть левее — покои ярла и Хмельная зала. Вон там — море и гавань, там — рыбацкая слобода, — между тем вещал Барти. Не переставая взмахивать руками, как журавль — крыльями, он ловко направил лошадь между двумя телегами, перегородившими улицу. Ива замешкалась, ее кобылка, мотнув головой, потянула в сторону — и Торвальд перехватил ее повод.

   — Позвольте, я помогу.

   Выслав коня вперед, Торвальд первым проехал между телегами, протащив за собой тупоголовую лошадь Ивы.

   — Спасибо, — девица смущенно улыбнулась, взмахнув черными, как сажа, ресницами. — Я плохо езжу верхом.

   — Умение — дело наживное, — тактично ободрил ее Торвальд. — Выезжайте на прогулки почаще, тогда быстрее научитесь.

   — А я тебя предупреждал! — обвиняюще ткнул пальцем Барти. — Я говорил: тренируйся!

   — Но я тренировалась!

   — Недостаточно тренировалась! Ты же на этой кляче сидишь, как курица на насесте. Выпрямись, ноги к коню прижми, пятку вниз!

   Ива, шмыгнув остреньким носом, тут же расправила плечи и попыталась обхватить ногами круглые бока лошади. Получилось, честно говоря, так себе.

   Не умела девица Ива обхватывать ногами широкое и круглое. Сказывался недостаток опыта.

   — Вы хорошо держитесь в седле, — склонившись к ней, заговорщицки прошептал Торвальд. — Для новичка — просто отлично. И не нужно так напрягаться. Лошадь почувствует вашу неуверенность и станет дурить.

   — Спасибо, — Ива слегка расслабила отвердевшие плечи, воровато зыркнула на едущего впереди Барти и тоже зашептала. — Слушайте, а вам никогда не хотелось этому умнику чем-нибудь тяжелым в спину бросить?

   — Кому? Барти? Да постоянно!

   — Эй! Я все слышу! — обиженно вскинулся Барти. — Не нужно в меня ничего бросать! Ну, кроме денег. Если вдруг решите бросаться деньгами — это пожалуйста. Это в любое время.

   — Деньгами в тебя бухгалтерия бросаться будет! — загадочно парировала Ива. — Она для того и существует.

   — А бухгалтерия в курсе таких вот задач своего существования? Пока что в меня только бланками отчетов бросаются.

   — Но ты же успешно отбиваешь атаки?

   — Конечно! В уклонении от служебных обязанностей равных мне нет! — горделиво приосанился Барти. И тут же совершенно по-бабски взвизгнул, дернув за повод, отчего несчастный толстенький жеребчик поднялся в свечку. — О боже, мать твою! Это еще что за срань?!

   Торвальд, мгновенно вскинувшись, сжал рукоять меча.

   — Где? — обогнув топчущегося на месте жеребца Барти, он выдвинулся вперед, прикрывая пришлых от неведомой, но очевидно страшной угрозы. — Что случилось?

   — Вот! Да вот же! — заорал сзади Барти, судорожно тыкая Торвальда в плечо. — Ты что, не видишь его, что ли?

   — Кого? А! Этого! — рассмеявшись, Торвальд уронил в ножны наполовину вынутый меч. — Не бойся. Это всего лишь Мертвый Лейви!

   Мертвый Лейви неуверенно улыбнулся. Пробужденное движением мышц, сложное плетение шрамов на его лице пришло в движение: левый глаз почти закрылся, а правый, наоборот, слепо вытаращился, глядя куда-то в небо.

   — Здоров, Торвальд. Хотел бы сказать, что рад тебя видеть, да не стану врать, — низким глухим голосом просипел Лейви. При жизни он был хорошим певцом, но что поделать. Смерть никого не щадит.

   — Здоров, — печально улыбнулся Торвальд. — Что, недолго в этот раз твоя мешкала?

   — Да сразу почти прибежала. Дня два прошло или три, как ты меня под землю положил. Ну что, окажешь старому другу еще одну услугу?

   — Отчего же не оказать? — спрыгнув с коня, Торвальд все-таки вытащил из ножен меч. — Как всегда, в висок?

   — Давай, — Лейви послушно склонил свою угловатую, уже несколько раз расколотую голову и уперся покрепче — чтобы ударом точно убило, а не опрокинуло.

   Торвальд сосредоточился, напряг мышцы и примерился.

   — А ну стоять!

   Окрик у пришлой получился таким строгим, что Торвальд действительно замер. Застыл в полуразвороте с занесенным для удара мечом.

   И какого, собственно, хрена?

   Лейви, с трудом повернув голову, поглядел на пришлую с разочарованным удивлением.

   Общее мнение выразил, как всегда, Барти.

   — Ив, ну ты чего? — удивленно протянул он. — Дай людям закончить!

   — Да, — согласно просипел Лейви. — Давайте уже кончать. Пока Альдис не поняла, что я из дома ушел.

   — А она скоро поймет? — опустив, наконец, меч, нахмурился Торвальд.

   — Сам угадай. Я вилами сено за хлевом кидал. Альдис пошла в дом, ужин готовить. Ну, я дождался, когда она рыбью чешую на улицу выплеснет, вилы в землю воткнул — и деру.

   — А при чем тут рыба? — не поняла Ива.

   — Если Альдис почистила рыбу — значит, сейчас жарить будет, — охотно объяснил Лейви. — А жарение рыбы — дело серьезное. Его вот так вот не бросишь.

   Понимания на лице Ивы не появилось.

   — Пока Альдис занята, она не станет проверять, что делает Лейви, — сжалился над чужачкой Торвальд. — А значит, у него есть время меня отыскать. Долго, кстати, по городу бегал?

   — Нет, что ты. Я к Биргиру сразу зашел, он объяснил, что ты около Восточных ворот отираешься. Так что, рубить будешь? — Лейви снова выставил вперед многократно проломленную шишковатую голову.

   — Буду, конечно, — Торвальд поднял меч.

   — Да прекратите вы эту ерунду! — пришлая, неловко завозившись, перекинула ногу через коня, на мгновение зависла, вцепившись в седло и гриву, а потом спрыгнула. Чересчур длинный плащ опал полами в грязь, и Торвальд непроизвольно поморщился.

   Ну мать же твою!

   Раз уж не подшила — придерживай!

   — Так. Ты — туда, — пришлая ткнула Торвальда пальцем в грудь, вынуждая отступить влево. — А ты — туда, — точно таким же жестом она отогнала Лейви вправо. — Никто никого пока не рубит. Сначала мы во всем разберемся.

   — Да в чем ты еще разбираться хочешь? — закатил глаза Барти. — Все ясно, как таблица умножения! Включи мозги: Лейви мертвый! Жена поднимает его, чтобы работал, а Торвальд возвращает обратно в могилу. Кроту понятно!

   — Ну, я не крот. И у меня возникают некоторые вопросы, — упрямо насупилась Ива.

   Торвальд в сомнении покосился на Лейви. Первым его порывом было одернуть пришлую. Чтобы не лезла без спроса в чужие дела. Но потом Торвальд задумался. И понял: если кто и может справиться с колдуньей, так это другая колдунья! Уж наверное пришлая будет сильнее, чем эта упертая сучка Альдис.

   Но решение принимать должен был Лейви. Это же его смерть!

   — Что скажешь? — обратился он к бывшему дружиннику. — Рубить — или сначала поговорим?

   Лейви провел рукой по голове, стряхивая с толстой, нарядно заплетенной по случаю погребения косы налипшие травинки и мусор. Торвальд буквально видел, как перекатываются мысли в его голове — тяжелые и неспешные, как впряженные в плуг волы.

   — Ладно. Давайте поговорим, — наконец кивнул он. — Отчего не поговорить с пригожей девицей. Только отойти надо бы — хоть вот туда, за сараи. Чтобы Альдис нас не застукала.

ГЛАВА 5. О супружеском долге. В плохом смысле этого слова

   Барти, потянув за повод, развернул своего жеребчика — и Ива окончательно перестала понимать происходящее.

   — Эй, ты куда собрался?

   — В смысле — куда? Отсюда подальше. Ты знаешь, как Альдис орет? Галки с деревьев падают.

   — Барталомео Хаанесаалале! — Ива уперлась кулаками в бока. — Подними свою тощую жопу, слезь с коня и замкни это гребаное пространство! Ты тополог или хвост собачий?!

   — Ну тополог, тополог, — Барти тоскливо оглянулся на Торвальда в поисках поддержки, не нашел ее и слез с коня. Покрутив кисти, он размял пальцы и внимательно оглядел улицу, прикидывая векторы закольцовки. — Господи, Ив, ну почему ты вечно создаешь людям проблемы? При чем тут ты? При чем тут я? Восставшие зомби — это проблемы отдела безопасности и контроля! Каким боком тут штатный тополог и артефактор?

   Не переставая бубнить, Барти начал плести замыкание. Воздух вокруг пятачка, окруженного стенами домов, задрожал и поплыл, искажая контуры зданий.

   — Что он сейчас делает? — наклонившись к Иве, прошептал Торвальд.

   — Выполняет трансформацию гомеоморфного пространства. Параллельно фалломорфируя. Барти у нас удивительно многогранная личность и высококвалифицированный специалист.

   — А, — озадаченно моргнул Торвальд. — Ага.

   Склонившись, он оказался так близко, что Ива отчетливо видела россыпь бледных веснушек на светлой коже.

   — Барти сворачивает пространство, — усовестилась Ива. — Когда он закончит, никто не сможет подойти в этому месту — и никто не сможет из него выйти. Представьте себе круглый дом без дверей. Мы внутри, все остальные снаружи. Вот, смотрите!

   Бредущая по улочке курица, достигнув границы замыкания, вдруг заколыхалась, поплыла, вытягиваясь, как растаявшая жвачка. Изогнувшись бесконечной вибрирующей дугой, она скользнула за несуществующий угол, возникла снова с другой стороны улицы и продолжила неторопливую прогулку, склевывая с земли какой-то мусор.

   Торвальд проводил ее задумчивым взглядом, какое-то время помолчал и очень серьезно кивнул.

   — Я понял. Это полезное колдовство.

   — Весьма. Но не самое уместное в данном случае. Барти прав — сейчас тут должны работать не мы, а безопасники. Вы что, не сообщали нашим о проблеме?

   — Почему? — удивился Торвальд. — Сообщали. Сначала отец попытался сам с Альдис договориться, а когда не получилось — попросил у ваших колдунов помощи.

   — И что?

   — И ничего. Сказали, что наша колдунья — наши проблемы.

   — Ну да, — закончив плетение, Барти несколько раз встряхнул кистями и болезненно сморщился. — Вот черт. Помедленнее надо было. А ты, Ив, как из сказки вышла. Подумай сама: Лейви не буянит, людей не жрет. Даже под ворота «Норд Кристал» не гадит. Ну на что тут безопасники реагировать-то должны?

   Ива, закатив глаза, сделала широкий жест, очерчивая несчастного Лейви с головы до пят, словно манекен в витрине. Бедняга смущенно потупился и пригладил вышитую рубаху. Лучше не стало. Лейви был бесповоротно и категорически мертв. Там, где меч Торвальда раз за разом проламывал череп, под коротким ежиком волос проступали глубокие неровные вмятины, так и не затянутые до конца соединительной тканью.

   Барти, оглядев его, равнодушно пожал плечами:

   — И что? Я тоже не Аполлон. Это же не повод привлекать безопасников.

   — Но ты хотя бы живой! — не собиралась сдаваться Ива.

   — Сейчас живой, завтра не живой, — блеснул философической максимой Торвальд. — Вы что делать-то собирались?

   — Для начала хотелось бы разобраться, — Ива оглянулась, не обнаружила ничего, пригодного для сидения, и прислонилась плечом к стене. Тяжелые темные бревна были холодными и сырыми даже на вид, но волчий плащ оказался на удивление эффективен. — Рассказывайте. Все и по порядку.

   Торвальд, вопросительно покосившись на Лейви, откашлялся, пригладил ладонью короткую аккуратную бородку. И начал рассказывать.

   Умер Лейви в конце лета. Пошел в гости к двоюродному брату крышу на новом сарае ладить, навернулся с балки да и сломал себе шею.

   — Ну да, — виновато развел мосластыми руками Лейви. — Такое с каждым может случиться.

   — Вот именно, — поддержал своего знакомца Торвальд. — Такое может случиться с каждым! Но Альдис втемяшила себе в голову, что Лейви упился бьером.

   — Да-да! Втемяшила! — поддакнул Лейви. — А сколько я того бьера выпил? Ну кружечку, ну две. Да и не удался в тот раз у Свена бьер. Слабенький получился, желтенький — как будто корова нассала. Разве нормальный мужик с двух кружек водички упьется? Вот скажите мне, благородная дева!

   — Всякое бывает, — дипломатично уклонилась Ива. С одной стороны, бьер, по вкусу напоминающий сильно разведенное водой пиво, действительно содержал минимум алкоголя. А с другой… Ну не производил Лейви впечатления трезвенника. Даже в таком вот потустороннем виде.

   — Вот и я говорю — всякое бывает! — увлекшись рассказом, Торвальд подался вперед, закрыв головой солнце, — здоровенный, тяжелый, горячий. Чтобы не таращиться ему в грудь, Ива задрала голову и уперлась взглядом в глаза — светло-серые, прозрачные, как холодная зимняя вода. Серебряная у центра, по краю радужка наливалась тревожной грозовой синевой. Завороженная контрастом, Ива ненадолго потеряла связь с реальностью, а когда очнулась, Торвальд уже выкладывал подробности конфликта. — …с ней и так, и эдак, но Альдис уперлась: пьяный был. И ни с места, хоть мехом внутрь вывернись Когда мы Лейви хоронили, она даже вису над его могилой сказала. О недостойных мужах, которым бьер важнее, чем битвы, подвиги и семья.

   — Да, Альдис у меня талантливая, — нежно улыбнулся перекошенным синим ртом Лейви.

   — Ага. Талантливая. Просто слов нет, какая талантливая. Альдис-то и раньше приколдовывала: зубную боль заговаривала, понос у овец, бледную немочь у детей. Ничего, в общем, особенного. Но когда Лейви умер — наварила каких-то зелий, два часа пела на могиле, руны рисовала — и подняла его!

   — Да! Подняла! — наябедничал Лейви. — Вырвала из чертогов сумрачного Хелля! Где я беседовал с героями и богами…

   — Ты же рассказывал, что ничего не помнишь, — подозрительно прищурился Торвальд. — Темнота, пустота, все такое.

   — Это я сначала не помнил. А потом память прояснилась! Были боги, были — вот как тебя Торора видел. Да и героев я тоже повстречал немало.

   — Это что же герои в Хелле забыли? Все знают, что они на пиру у Отана, в Авалле.

   — Не все же время им жрать! Нужно и родственников навещать. Да и герои, знаешь, разные попадаются. Кто-то в битве умирает — а кто-то и дома! Ну вот запнется, скажем, упадет неудачно. Шею сломает. Что же он теперь, не герой?! — воинственно выпятил грудь Лейви. — Не суди павших героев, Торвальд, недостойное это дело!

   — Ладно, ладно, не сужу, — Торвальд, отступив, вскинул руки. — Ты был с героями. А потом оказался на скотном дворе. С вилами.

   — Нет. Сначала с пилой и топором, — погрустнел Лейви. — Альдис сказала, что в доме дрова закончились. Очаг топить нечем, дети есть хотят. У нас как раз в прошлом году младшенький родился, Сэмунд, — на жутковатом перекошенном лице Лейви проступила мечтательная нежная улыбка. — В общем, помог я ей сначала с дровами, потом с вычинкой шкур, а там уже и стены к осени конопатить надо…

   — Лейви ей где-то месяц помогал, — оборвал пространный рассказ Торвальд. — А потом захотел вернуться в могилу. Сначала по-хорошему попросил — Альдис отказала. Потом ругаться начал, скандалить. Ну а потом к ярлу пришел. За справедливым судом.

   — А ярл, надо полагать, обратился к нашим специалистам? — Ива выразительно посмотрела на Барти. Тот безмолвно закатил глаза.

   — Да. Отец обратился к вашим магам. Они ответили, что Лейви безопасен, а с колдуньей мы должны сами разбираться.

   — И почему же не разобрались?

   — Отец попытался! Но Альдис доказала, что Лейви остался ей должен. Он взял серебряный венец из приданого, обменял на тройку волов — а волы потом возьми да издохни. Так что теперь Лейви должен отработать цену венца.

   — Но я мертвый! — горестно всплеснул руками Лейви. — А мертвые никому ничего не должны!

   — Ты это не мне, ты это бабе своей доказывай, — мучительно, как от зубной боли, скривился Торвальд. — В общем, не смог отец Альдис приструнить. Не по закону это было.

   — И тогда Торвальд убил меня! — радостно сообщил Лейви.

   — Да. Тогда я его убил. Через неделю Альдис снова провела свой обряд. Лейви поработал, пришел ко мне…

   — И ты его убил, — забывшись, перешла на ты Ива. Торвальд то ли не обратил внимания, то ли ничего не имел против сокращения дистанции. Поэтому просто кивнул.

   — Ну да. Убил. С тех пор так и повелось. Она поднимает — я возвращаю в могилу. Она поднимает — я возвращаю.

   — И вот уже где мне этот гребаный круговорот! — рубанул себя ладонью по острому кадыку Лейви.

   Ива, задумчиво постукивая пальцами по бедру, еще раз перебрала все известные факты.

   Дано: поднятый магией покойник. Из местных. Колдунья тоже местная, прилив силы получила при контакте с выбросом из кромлеха. Базовый уровень скаканул, плюс стресс, плюс острая потребность — ну, она и выдала офигительно успешный результат. Местные власти колдунью не одобряют, руководству компании на колдунью плевать.

   В случае вмешательства первые будут довольны, вторые не обратят внимания.

   — Отлично, — подвела итог размышлениям Ива. — Давайте остановим этот круговорот. Торвальд, мне нужна кровь!

ГЛАВА 6. О высоком искусстве охоты

   — Какая именно кровь нужна? И сколько?

   Торвальд очень надеялся, что пришлая удовлетворится бараном и до человеческих жертвоприношений дело не дойдет. Не то чтобы Торвальд был таким уж чувствительным, но одно дело — убить врага, и совсем другое — связанного раба. Во-первых, раб полезный. А во-вторых, беспомощный. Как-то это не по-мужски.

   С другой стороны, если придется выбирать между вечным покоем бывшего дружинника и жизнью раба — ответ, увы, очевиден. Но Дарри Торвальд ни за что не отдаст. Даже ради посмертного счастья Лейви. Может, кого-нибудь из дворовых работников, или…

   — Любая годится, — ответила наконец Ива, и Торвальд тихонько выдохнул. — Немного, мне только печати нарисовать.

   — Петух подойдет?

   — Вполне.

   — Отлично! Ждите меня здесь, — Торвальд прыжком взлетел в седло и вопросительно оглянулся на Барти. Тот небрежно махнул рукой: проезжай, все нормально.

   И Торвальд поехал.

   Сжав челюсти, он направил коня прямо на невидимую стену. Жемчужный уверенно двинулся вперед, потом запрял ушами, раздраженно дернул головой и засбоил, затанцевал на месте в тщетной попытке свернуть.

   Как будто он каждый день колдовские границы пересекает.

   Коротко свистнув, Торвальд толкнул Жемчужного пятками под живот, и конь, прижав уши, сорвался в галоп. Сзади возмущенно вскрикнула женщина, из-под копыт с истеричным кудахтаньем порскнули куры, но Торвальду было плевать. Во-первых, он очень спешил. А во-вторых, прямо сейчас ему нужно было сделать что-нибудь эдакое. Закричать, подпрыгнуть, пнуть стену… Или промчаться бешеным галопом до дома, распугивая встречных.

   Влетев на подворье, он на ходу спрыгнул с седла, швырнув поводья подбежавшему Дарри.

   — Где наш черный петух? Тот, что с большим красным гребнем?

   — Там где-то, — неопределенно махнул рукой Дарри, оглаживая Жемчужного по темной от пота шее. — А что случилось?

   — Ничего. Просто мне нужен петух. Да оставь ты коня, никуда он не денется. Пошли!

   — Куда?

   — Петуха ловить!

   Лицо у Дарри вытянулось, рот приоткрылся — но задавать вопросы раб не решился. Не говоря ни слова, он накинул поводья на коновязь и направился за длинный низкий сарай, в котором хранились упряжь и садовые инструменты. Остановившись на углу, он махнул рукой Торвальду.

   — Вот. В очистках роется.

   Торвальд осторожно выглянул из-за сарая. Роскошный черный петух вспарывал оранжевыми лапами капустные листья, расшвыривая бурые клочья гнили. Солнце играло в длинных хвостовых перьях, рассыпаясь синие-зелеными бликами.

   Торвальд прикинул диспозицию.

   — Стой здесь, а я с той стороны зайду. Сейчас мы его в угол загоним.

   — Думаете? У петуха крылья не подрезаны. Полетит же, зараза!

   — Ну так сбивай, чтобы не полетел! — не слушая возражений, Торвальд крадущимся шагом двинулся к петуху, отрезая его от выхода.

   — Цып-цып-цып, — затянул он, и Дарри тут же подхватил: «Цыпа-цыпа-цыпа!». Торвальд старался звать мягко и нежно, но хеллев петух все-таки почувствовал фальшь. Задрав голову, он вперился в Торвальда одним глазом — круглым, золотым и безумным, как луна в полнолуние.

   — Цыпа-цыпа-цыпочка! — умильно пропел Торвальд, на всякий случай расставляя руки. — Иди сюда, цыпа!

   Тревожно вытянув шею, петух несколько раз рванул когтистой лапой землю. И начал медленно отступать.

   — Цыпочка! Хорошая цыпочка! Иди сюда, мальчик, — так же льстиво и лживо пел Дарри, приближаясь к петуху с другой стороны. Он шел на полусогнутых, растопырив руки, и если хеллева птица имела какие-то сомнения относительно их намерений — она определенно их утратила.

   — Цыпочка! Хорошая цыпа! — Торвальд уже осознал всю бессмысленность обманной операции, но остановиться просто не мог. — Иди сюда, цыпа.

   Ага, как же! Хеллев петух, вдруг прекратив неспешное отступление, крутнулся — и рванул к проходу между стенами. Торвальд прыгнул вбок, петух заложил крюк, метнулся в одну сторону, потом в другую.

   — Ату! Гони его! Гони! — заорал Торвальд, длинным прыжком бросаясь вперед. Пальцы коснулись гладкого, как лед, оперения, скользнули, и Торвальд с размаху ткнулся ладонью в грязь. — Твою мать!

   Встряхнув рукой, он сразу же вскочил, но петух, воспользовавшись шансом, пошел на прорыв. Дарри, с боевым криком прыгнув вбок, развернул гребаную птицу, но тоже поскользнулся на гнилой капусте.

   — Сука! — выкрикнул он в низкое серое небо за мгновение до того, как опрокинулся на спину. Торжествующе заорав, петух подскочил, тяжело захлопал крыльями и перелетел через распростертого на земле Дарри.

   — А ну стоять! — Торвальд длинным броском снова отрезал птицу от прохода, зачерпнул грязи и швырнул вправо. Отвлекающий маневр сработал, петух изменил траекторию и бросился влево. Поднявшийся на четвереньки Дарри издал вопль, достойный берсерка, и метнулся навстречу. Ошалев от ужаса, петух заметался, снова попробовал взлететь, рухнул в грязь — и, пригнувшись, рванул туда, где надеялся найти убежище.

   В курятник.

   Дарри бросился за ним, но Торвальд не собирался уступать победу. Наддав, он вышел вперед, влетел в распахнутые двери вслед за петухом и остановился, ослепленный густым сумраком. В курятнике душно и едко пахло дерьмом, влажными перьями и гнилой соломой. Несколько раз до боли зажмурившись, Торвальд наконец-то начал различать смутные очертания реальности. Вон те полосы — это насесты, вертикальная штука в углу — лесенка. А пятно мрака в углу — это затаившийся петух.

   — Ну что, сволочь, добегался? — спросил у него Торвальд и медленно, осторожно двинулся вперед. Под ногами что-то нежно хрустнуло раз, другой, но Торвальд не опустил взгляда. Когда до цели пара шагов — плевать на помехи.

   Петух, сообразив, что его укрытие обнаружено, заметался, но было поздно. Прыгнув, Торвальд ухватил его за вороной водопад перьев на хвосте, дернул — и прижал наконец-то к груди.

   — Есть! Я его поймал!

   Гордый победой, он вышел из душной вонючей тьмы, вскинул петуха к небу торжествующим жестом. И нос к носу столкнулся с Финной.

   — Отлично. Просто замечательно. Какой ты у меня молодец, — мать медленно, вдумчиво оглядела его с головы до ног, особое внимание уделив сапогам. — Еще и яйца передавил. Туви, что ты устроил?

   — Петух. Вот, — Торвальд, отступив на шаг, вытянул руки, отгораживаясь трофеем от сурового взгляда.

   — Я вижу, что не свинья. И очень этому рада, — судя по плотно сжатым губам, никакой радости мать не испытывала. — И зачем же тебе понадобился петух?

   — Это не мне. Это пришлая ведьма потребовала. Для ритуала, — зачастил Торвальд. — Мы будем Лейви в могилу возвращать. Так, чтобы он больше не поднялся. Нужна куриная кровь. Я решил, что черный петух подойдет.

   — Лейви? — лицо у матери смягчилось . — Вернуть Лейви в могилу — это благое дело. Но почему ты сам ловил петуха? Есть же рабы, слуги.

   — Не было времени искать. Меня ждут, мам!

   — Пришлая ведьма? Прямо сейчас? — мать снова поджала губы. — А ты ничего не забыл?

   Торвальд быстро оглядел себя. Меч на месте, петух на месте. Даже штаны чистые.

   — Вроде бы нет.

   — Ведьме нужна кровь. И во что ты будешь ее собирать?

   Беззвучно выругавшись, Торвальд дернулся хлопнуть себя по лбу, но руки были прочно заняты петухом.

   — Да! Точно! Дарри, тащи сюда вон тот ковш!

   — Нет! — коротко бросила Финна, и Дарри, рванувшийся исполнять приказ, застыл на месте. — Никаких грязных ковшей. Ты собираешь кровь для благородной девы. Изволь позаботиться о том, чтобы это выглядело прилично. Дарри, принеси из дома зеленую плошку. Ту, что с цветами. И корзину с тряпкой! Не в зубах же ты все это потащишь.

   Зажав птицу под мышкой, Торвальд терпеливо дожидался возвращения Дарри — и думал о том, как сложно устроены женские мысли. Когда у мужчины просят кровь — он добывает кровь. Но попроси то же самое у женщины — она вспомнит и про плошку, и про корзину. И даже про тряпицу, чтобы эту корзину перевязать.

ГЛАВА 7. О мудрых людях и дураках безмозглых

   Торвальд точно знал, где находится этот сраный пустырь между сараями. Знал так хорошо, что мог бы найти его в безлунную ночь, в грозу и в буран. Но пустыря не было! Торвальд проезжал дом старой Сигны, поворачивал, проезжал коровник Стури, потом конюшню… и оказывался около кузницы Рыжего Бьерна! Три раза он разворачивал коня в тщетной попытке доехать куда надо, три раза направлял его прямо за угол конюшни — и три гребаных раза Жемчужный упирался мордой в стену кузницы. Не было никакого таинственного колыхания воздуха, не было вспышек, молний или вроде того. Просто сначала ты здесь — а потом ты там. Как будто кусок улицы просто вырезали, аккуратненько укоротив реальность.

   — Очень смешно, — сказал в пустоту Торвальд. — Ну просто очень. Барти, кончай херней маяться!

   — Сейчас-сейчас! — голос Барти звучал приглушенно и напряженно. Торвальд хотел верить, что причина — в могучей и загадочной магии, но сердце подсказывало: хрен там плавал. Этот засранец просто пытался не ржать! — Что-то у меня не получается, вернись и попробуй еще раз!

   Ну не сукин ли сын?

   — Лейви, мать твою! — воззвал к здравому смыслу Торвальд. — Ты хочешь обратно в могилу или нет? Я же могу этого петуха прямо тут выпустить! — и угрожающе потряс корзиной.

   Невидимые голоса захихикали, потом невнятно забормотали — но бормотание оборвал окрик Ивы.

   — Барти! Вот как работать, так хрен заставишь!

   — Да ладно, чего ты… — мгновенно поскучнел незримый Барти. Реальность вздрогнула, мигнула — и Торвальд узрел наконец-то закуток между сараями. Барти, краснея ушами, смущенно и весело улыбался, Лейви, прислонившись плечом к стене, ржал, одной рукой зажимая рот, а другой утирая с рожи слезы. И только Ива, одинокий голос разума в этом стаде баранов, смотрела сердито и строго.

   — Барти, тебе делать нечего? Мы же вроде спешим, — Торвальд, протянув Иве корзину, спрыгнул с коня.

   — Не ругай его, — все еще икая от смеха, вмешался Лейви. — Это вообще-то моя идея была.

   — Твоя? Лейви, мать твою! Мы тут пытаемся тебя упокоить — а ты шутки шутить вздумал?!

   — Ну так самое время шутить! Если не сейчас — то когда? — вытерев лицо рукавом, Лейви икнул, хихикнул и снова икнул. — Видел бы ты свою рожу! Как будто сунулся бабе под юбку, а там вместо…

   Торвальд оборвал шутника ударом в плечо и выразительно указал взглядом на Иву.

   — Ох. Простите, высокородная дева, — неубедительно смутился Лейви. — Не для ваших ушей такие шуточки.

   — Ну что вы. Ничего страшного, — улыбкой Ивы можно было отравить колодец. — Продолжайте. Ведь мы же никуда не торопимся.

   — Да-да, продолжай, Лейви, — поддержал Иву Торвальд. — Очень смешно получается. Кстати, я пока сюда ехал, Альдис видел…

   — Где? — мгновенно перестав хихикать, Лейви выпрямился и тревожно завертел головой. — Где эта ведьма?!

   — Где-то там, — сделал широкий жест Торвальд. — Город прочесывает, тебя ищет.

   Тягучим крадущимся шагом Лейви двинулся вдоль стены, высунулся из-за угла и тут же снова нырнул обратно.

   — Пока не видно. Ладно, и в самом деле — хватит шутить. Пошли на кладбище, землица меня заждалась.

   — Герои, Торор, уютные туманы Хелля, — передразнил его Торвальд. — Вот, держи корзину. Твой обряд — тебе и петуха нести.

   — Вы долго еще болтать будете? Ехать пора. Я закольцовку снял, сюда кто угодно прийти может! — Барти, сидя в седле, оглянулся на Иву. — Ты что, серьезно? Нет, в самом деле?

   Торвальд тоже оглянулся. И застыл, вытаращив глаза.

   Пришлая ведьма не могла влезть на лошадь. Она топталась около своей кобылы, тщетно пытаясь попасть ногой в стремя. Но ушлая лошаденка, сообразив, с кем имеет дело, в последний момент отступала, чуть разворачиваясь — и несчастная ведьма только бессмысленно подпрыгивала, цепляясь за луку седла.

   — Боже, Ива… — обреченно застонал Барти. — Ну хоть к бревну ее подведи, что ли. С бревна попробуй!

   — Не надо с бревна, — остановил Иву Торвальд. — Оно же круглое, лошадь дернет — оступишься и упадешь. Ну-ка, дай повод. Тпр-р-ру, стоять, дура! — рыкнул он, и кобылка испуганно вытаращила глаза. Восстановив порядок, Торвальд обошел послушно замершую лошадь и сложил руки в замок. — Становись сюда. Я подтолкну, и ты запрыгнешь.

   — Спасибо, не стоит, — на узком смуглом личике пришлой проступила то ли вина, то ли смущение. А может, и то, и другое разом. — Я же тяжелая…

   Торвальд удивленно вскинул брови. На вид Ива весила не больше овцы, отощавшей в зимнюю бескормицу. Но не говорить же такое девице!

   А что говорить?

   — Не бойся, я удержу, — брякнул он и тут же понял, что получилась полная ерунда. Во-первых, он вроде как обвинил Иву в трусости. Она, конечно, женщина, а не воин — но все же такими словами бросаться не следует. А во-вторых, подчеркнул, что Ива сомневается в его силе. А указывать на бестактность собеседника — последнее дело, если ты, конечно, не хочешь с этим собеседником разругаться.

   — Точно? — Ива еще немного постояла, вцепившись в седло. — У меня кроссовки грязные…

   — Вытру руки тряпкой.

   — Ну ладно.

   Напряженно поджав губы, Ива подняла ногу, уперлась подошвой в сцепленные кисти и оттолкнулась. В то же мгновение Торвальд напряг мышцы, подбрасывая ее вверх — и колдунья, взвизгнув, птичкой взлетела в седло.

   — Вот так вот, — удовлетворенно кивнул Торвальд. — Не переживай. Научишься!

   На кладбище было тихо и пусто. Ветер гонял по низким холмикам бурые истлевшие листья, и темные глыбы камней равнодушно наблюдали за этим бессмысленным кружением. Лейви, разом посерьезнев, бесшумно ступал по сухой ломкой траве, прижимая к груди корзину с петухом. Торвальд ехал прямо за ним, аккуратно огибая могилы, и вспоминал имена. Старый Рольф, малышка Сигги, красотка Катла — умерла родами, а с ней и ребенок. Вон та могила — Эсхейд, порвал пилой руку, и рана загноилась. А эта — Бергтора, не дожила до весны. Зима в тот год выдалась холодной и долгой.

   Все-таки прав отец. Тысячу раз прав. Колдуны Грейфьяля должны научиться магии пришлых. Скольких смертей можно было бы избежать, скольких людей накормить досыта…

   — Все. Пришли.

   Лейви остановился, и Торвальд, вздрогнув, натянул поводья. Действительно, пришли. На сером приземистом камне темнели руны, уведомляющие, что тут покоится Фридлейв, сын Фроди, достойный муж и отважный воин. Ни рисунков, ни рассказа о великих свершениях. Ничего, кроме короткой надписи, нацарапанной едва ли на глубину ячменного семени.

   Лейви, кажется, подумал о том же самом — и встал так, чтобы загородить убогое надгробие.

   — Что дальше? — он вопросительно поглядел на Торвальда, а Торвальд — на Иву.

   — Да, что дальше?

   Ива окинула Лейви задумчивым взглядом.

   — Рубашку тебе жена вышивала?

   — Жена… — Лейви с глубоким удовлетворением оглядел прихотливые узоры, растекающиеся вокруг ворота и по рукавам. — А что?

   — Снимай. Сейчас мы ее резать будем.

   — Эй! Зачем резать! Хорошая же рубашка, — плотно обхватил себя руками Лейви. — Не дам!

   — Ладно. Тогда другое что-нибудь. Допустим, штаны. Ты их покупал?

   — Я? Штаны? — Лейви сначала вытаращился на Иву, а потом расхохотался. — Да кто вообще покупает штаны?!

   — Я. Ну так что со штанами? Кто их делал?

   — Альдис. Но штаны я тем более не дам! Что мне, по Хеллю без порток бродить, что ли?! Тогда уж лучше рубаху.

   Вздохнув, Лейви развязал яркий плетеный шнурок и отошел за соседний памятник. Вскоре на камень упала нарядная вышитая рубашка.

   — Вот. Забирайте, изверги. Даже на том свете прилично одеться не дают!

   Ива мгновенно сдернула рубаху с надгробия, повертела ее в руках, примериваясь.

   — Барти, иди сюда. Доставай нож!

   — Лучше уж я, — Торвальд, спешившись, вытащил из ножен кинжал. — Что делать.

   — Вот тут отрезай, — Ива протянула ему рубашку. — Давай вдоль полы, по кругу. Мне нужна достаточно длинная полоса ткани, на которой можно нарисовать руны.

   Мысленно выругавшись. Торвальд поддел лезвием шов. Рубаху пороть, ну надо же ! Он-то думал, тут жертву придется приносить, магию великую творить. А тут, мать твою, просто ткань на ленты пустить! Вот для этого точно и Барти хватило бы.

   Обозлившись, он полоснул слишком сильно, отхватив от рубахи подол до пупа.

   Ну и ладно. Переживет Лейви. Все равно в Хелле туманы сплошные, кто там на его пупок пялиться будет.

   — Отлично, — похвалила Торвальда Ива — словно именно такой кусок ей и требовался. — Теперь нужна кровь.

   Ну вот! Наконец-то!

   Крутнув в пальцах кинжал, Торвальд развернулся к Лейви — и почувствовал, как его хватают за локоть.

   — Стой. На два слова, — Барти выразительно указал взглядом направление. Досадливо передернув плечами, Торвальд двинулся за ним.

   — Ну, чего?

   — Ты с Ивой еще общаться планируешь?

   — В каком смысле?

   — В прямом. Если планируешь — пускай петуха Лейви режет. Он мертвый, ему хуже не будет.

   — Проклятие? — догадался Торвальд. — Через жертвенную кровь?

   — Да какое проклятие! Если ты у Ивы на глазах петуха прикончишь — на всю жизнь убийцей невинной птички останешься.

   — Так она же сама просила… — растерялся Торвальд.

   — Думаешь, тебе помогут оправдания?

   — При чем тут оправдания! Она сама сказала…

   Барти вскинул черную угловатую бровь.

   — Нет, ну она же хотела…

   Барти склонил голову набок.

   — Это же просто петух!

   Барти сочувственно вздохнул.

   — Ладно. Я понял.

   На самом деле Торвальд нихрена не понял, но Барти знал Иву много лет, а Торвальд — всего один день. Если ты в первый раз пошел на медведя, и опытный охотник говорит: «Беги», — бросай все и беги. Это Торвальд усвоил твердо. А потому, перехватив кинжал за лезвие, передал его Лейви рукоятью вперед.

   — Держи. Будешь петуха резать, а я подержу плошку.

   На синеватом перекошенном лице отразилось удивление. Но Лейви тоже не пальцем делали — а потому нож он принял без звука и поудобнее перехватил петуха.

   — Поближе поднеси. Сейчас плеснет.

   Ива, зажав уши, отвернулась и, кажется, зажмурилась на всякий случай. Торвальд мысленно пожал плечами. Голова у женщин — предмет загадочный и темный. И лезть в нее так же глупо, как под лед нырять — пользы никакой, а вреда много.

   Тем временем Лейви, сноровисто зажав петуха под мышкой, чиркнул ножом и опрокинул бьющуюся птицу над праздничной миской Финны. Алая кровь выплескивалась толчками, быстро наполняя посуду, и Торвальд, поморщившись, отступил назад — не хватало еще новые сапоги угваздать.

   — Готово, — Лейви, подняв обмякшего петуха за задние ноги, встряхнул его, сбивая последние капли. — Эх, хорош… Большой, жирный. Как раз для тризны.

   — Для тризны? Опять?! — возмутился Торвальда. — Да мы по тебе уже пять раз тризну справляли!

   — Где пять, там и шесть, — рассудительно заметил Лейви. — К тому же эта последняя. Если твоя чужачка не подведет, упокоюсь я в Туманном Хелле…

   — О, кстати, — прищурился Торвальд. — А ты Фолькмара там не видел?

   — Что, до сих пор не вернулся?

   — Нет. Как пропал неделю назад, так и с концами.

   — Родня, наверное, себя не помнит от счастья, — растянул синий рот в улыбке Лейви. Торвальд неопределенно двинул плечом. Явной радости родственнички Фолькмара не выказывали, но все и так было понятно. Здоровенный мужик, а мозгов — как у пятилетки, с таким забот и расходов немерено. Пошли Фолькмара в поля с отарой — половину овец растеряет, дай ему лопату — перекопает все без разбору, хоть сорная трава, хоть капуста.

   А когда в возраст вошел, так совсем погано стало. Мозги-то у Фолькмара не работали, а все остальное — вполне. Когда дурачок повадился девок подкарауливать и юбки им задирать, отец только и успевал, что виру платить.

   Так что, наверное, родня действительно рада без памяти.

   А может, и нет.

   Все-таки сын, хоть и дурак.

   — Вряд ли я этого безмозглого в Хелле встречу, — задумчиво продолжал между тем Лейви. — Я все-таки воин, а Фолькмар — дурак. Для достойных мужей и для дураков отдельная посмертная обитель должна быть.

ГЛАВА 8. О великой и невиданной магии

   Пришлая, подобрав камешек, опустилась на колени и начала с усилием выцарапывать на земле знаки. На руны они не походили, на письмена англов — тоже. Скорее, что-то вроде узоров на турландском ковре — мелкая прихотливая вязь, округлая, словно низка бусин. Торвальд, забыв о Лейви, навис над девушкой, наблюдая из-за плеча, как появляются все новые и новые символы. Ива рисовала, постепенно закругляя свою надпись, концы уже ощутимо загибались кверху, когда камень наткнулся на участок, утоптанный заботливой Альдис до гранитной прочности. Ругнувшись под нос, Ива усилила давление — и Торвальд мысленно треснул себя по лбу. Боги! Ну конечно же!

   — Вот, держи, — он сунул Иве свой кинжал. — Выброси к Хеллю этот камень.

   — Спасибо, — девушка, не оглядываясь, протянула руку, и Торвальд вложил в узкую ладонь рукоять. Клинок, конечно, затупится, но что ж поделать. Ради такого не жалко.

   Доцарапав лезвием колдовскую надпись, Ива замкнула круг, широкими росчерками нарисовала в центре то ли многолучевую звезду, то ли солнце, и начертала в каждом ее луче еще по символу.

   — Так. Это готово, — удовлетворенно кивнула она. — Теперь нужно могильный камень поднять. Он, правда, тяжелый…

   — Да какой там тяжелый! Лейви, поди сюда, — обогнув Иву, Торвальд на пробу качнул надгробие. — Высоко поднимать?

   — Прости, не поднимать. Опрокинуть, наверное, — поморщилась собственной ошибке Ива. — Мне днище нужно — или как там эта штука у могильных камней называется.

   — Опрокинуть так опрокинуть, — пожал плечами Торвальд. С этой задачкой он и без Лейви справится.

   Напрягшись, Торвальд уперся ладонями в надгробие, надавил — и камень, тяжело качнувшись, завалился набок.

   — Готово! — радостно объявил он, зачем-то заглядывая в оставшуюся вмятину. Во влажной липкой земле тянулись белесые нити то ли плесени, то ли паутины. И завелась же эдакая дрянь в таком вот холоде!

   — Замечательно. Давай кровь, — Ива снова протянула руку, и Торвальд уже знакомым движением сунул в ладонь плошку.

   — Держи.

   И занял законное место за спиной. Помощник колдуна имеет право досмотреть ритуал до конца! Не то чтобы Торвальд слышал когда-нибудь о таком уложении… Но оно обязательно должно быть!

   Макнув пальцы в стремительно остывающую кровь, Ива нарисовала на подошве камня какие-то знаки, плеснула немного в темный след, забрызгав красным паутину.

   — Все. Ставь на место.

   Вот тут надо было запрячь в дело Лейви — но Торвальд, мужественно расправив плечи, ухватился за булдыган сам. Сжав от натуги зубы, он медленно, со свистом выдохнул и водрузил надгробие на место.

   — Что дальше?

   — Почти все.

   Ива тонкой струйкой влила немного крови в центр выцарапанного знака, что-то прошептала и сделала странный жест, от которого воздух наполнился голубоватым светом. Прозрачные искры, как светляки, утекли в землю, растворившись в холодной вязкой черноте.

   — Давай тряпку. Расстели на земле и придержи концы.

   Прикусив от усердия губу, Торвальд выполнил требуемое.

   — Что ты делаешь? — внимательно наблюдая за ее действиями, решился на вопрос Торвальд.

   — Сейчас увидишь, — быстрым движением пальца Ива набросала на ткани цепочку знаков. — Лейви, поди сюда. Стань на краю могилы.

   Лейви, кажется, уже утративший боевой задор, замешкался — но под тяжелым взглядом Торвальда послушно занял указанное место. Ива, присев на корточки, стреножила его окровавленной тряпкой и зачерпнула с могилы щепотку земли.

   — Вот. Возьми в рот, но не глотай.

   Барти хихикнул, и Торвальд с трудом удержался от того, чтобы не отвесить ему подзатыльник. Нашел время, придурок! К счастью, Лейви не уловил второго смысла и послушно насыпал землю в рот.

   — М-м-м угум-м-м!

   — Просто стой смирно. Мы заканчиваем. Не глотай землю! — еще раз напомнила Ива, выпрямилась и раскинула руки. Она начала что-то говорить на чужом языке, медленном и тягучем, как старый мед, и воздух вокруг нее задрожал, замерцал, наполняясь льдистой сияющей пылью. Этот свет, расползаясь все шире, коснулся Лейви, окутал его, и потек дальше, к могиле. Вспыхнули надписи на тряпке, стылым серебром загорелась многолучевая звезда. Даже изо рта Лейви начало пробиваться бледное холодное сияние — наверное, светилась земля.

   Торвальд, завороженно наблюдая за происходящим, вздрогнул, чуть не подпрыгнув на месте. Гребаный Барти хлопнул его по плечу:

   — Эй, отойди в сторону, не стой в периметре!

   Растерянно опустив взгляд, Торвальд увидел, что голубые искры подбираются к его сапогам, и сделал широченный шаг назад.

   — А то что?

   — А то в могилу уйдешь вместе с Лейви, — зловеще протянул Барти — и тут же заржал. — Да шучу я, шучу! Просто помехи создаешь, работать сложнее.

   — Шутник, мать твою, — скривился Торвальд, но тут же забыл о Барти. Потому что могильный холм пошел мелкой рябью, как озеро от сильного ветра, и начал оседать, словно всасываясь сам в себя. Мелькнули белые комья корней, за ними — черная масляная земля, за ней — рыжая глина, смешанная с мелкими острыми камешками. Словно из-под воды проступили походная котомка Лейви, копье и острога. Все, что Альдис выдала мужу в последний путь.

   Ингвар, проводивший ритуал погребения, пытался вразумить бешеную бабу. Ну где это видано — достойного воина, словно крестьянина, в Туманный Хелль снаряжать. Но Альдис осталась непреклонной.

   — А что я должна туда положить? — поджала она полные яркие губы. — Золото? Серебро? Десяток рабов? Все, что Лейви принес в мой дом — свой хрен, копье и эту хеллеву острогу. Вот пусть их и забирает. Раз уж он такой великий воин, может добыть богатства в бою. Не получилось на этом свете — может, на том выйдет!

   Вздернув острый подбородок, она отошла от могилы. Ингвар, осуждающе покачав седой головой, не стал настаивать — и Лейви похоронили так, как пожелала вдова. Торвальд хотел было бросить в могилу серебряный перстень, но отец остановил его.

   — Это их семья и их ссора. Не влезай, — прошептал он, и Торвальд отступил, сжимая в пальцах кольцо.

   Наверное, отец был прав. Но Лейви все равно было жаль. Умом он не отличался, усердием тоже, но что ж тут поделать. Боги отсыпают доблести не равной мерой. Лейви жил как умел, трусом не был и подлецом тоже.

   Осененный внезапной идеей, Торвальд стащил с пальца тот самый перстень — серебряный, с аквамарином, и швырнул его в разверстый зев могилы. За перстнем, прямой, как палка, противоестественно медленно опустился в могилу и Лейви, словно его положили в яму огромные невидимые руки. Земля, сыто чавкнув, сомкнулась, снова вспучиваясь рыжей щетиной травы.

   — О-о-о… — зачарованно протянул Торвальд, недоверчиво тыкая сапогом в могильный холм. — Ого-о-о!

   — Ага, — согласилась Ива. Брезгливо поморщившись, она отставила правую руку и пошевелила липкими от крови пальцами. — У кого-нибудь есть влажная салфетка?

   — Есть платок. Если хочешь, могу на него плюнуть, — Барти вытащил из кармана белый квадратик ткани.

   — Спасибо за заботу. Плюнуть я и сама могу, — Ива с усилием принялась тереть ладонь, сообразила, что просто ткани недостаточно, обреченно закатила глаза и действительно плюнула себе в руку. — Господи, как же я это ненавижу! Почему ты не взял салфетки?

   — А ты почему не взяла?

   — Забыла.

   — Ну вот и я забыл! И вообще — я топограф, нахрена мне салфетки? Топографы с телесными жидкостями не контактируют!

   — Так и я не планировала контактировать! Это, знаешь ли, был экспромт!

   — Сдерживай в следующий раз свои альтруистические порывы. Или бери салфетки. Просто положи в карман куртки и не доставай.

   — Именно там они и лежат!

   — Где?

   — В кармане куртки! — Ива выразительно взмахнула полами плаща.

   «Любой мужчина будет счастлив принять в руки столь восхитительную тяжесть». Да! Хеллева бездна, да! Вот что надо было сказать, когда Ива назвала себя тяжелой. Вот как нужно было ответить, чтобы…

   — Глянь вон туда, — пихнул Торвальда в плечо Барти. — Вон то темное на тропинке — это не Альдис?

   — Зараза! Она. Ива, быстро в седло. Валим отсюда, пока можем!

ГЛАВА 9. О подвигах и драконах

   Становиться грязным кроссовком на чистую руку было не то чтобы страшно — неприятно. Виделось в этом что-то глубоко пренебрежительное и, может быть, оскорбительное. Но Торвальда это, кажется, совершенно не задевало. Затянувшуюся паузу он понял по-своему и успокоил:

   — Давай, не бойся. Я удержу.

   В это обещание Ива поверила сразу. Судя по тому, с какой легкостью Торвальд забросил ее в седло в первый раз, руки у него были железные.

   — Нисколько не сомневаюсь, — она выдавила неловкую улыбку и постучала кроссовком о кроссовок в тщетной попытке хотя бы немного очистить подошву. Барти закатил глаза. Торвальд, вытянув сцепленные руки, терпеливо ждал. Ива, решившись, наконец-то уперлась носком в ладони. Все повторилось так же, как в первый раз — короткий толчок, мгновенное, пугающее ощущение собственной невесомости, как будто она вдруг оказалась в зоне пониженной гравитации, — и вот уже Ива сидит в седле.

   — Стопу в стремя, упор на пятку, — Торвальд быстрым движением поправил левую ногу Ивы, обошел кобылку и поправил правую. — Молодец. Так и держи.

   Ива послушно кивнула, выбирая болтающиеся поводья. Лошадь под ней пришла в движение, закачалась, переступая на месте. Внутренней поверхностью бедер Ива чувствовала, как перекатываются под шкурой твердые тяжелые мышцы — очень, очень странное ощущение, к которому она никак не могла привыкнуть.

   — Не бойся, — Торвальд, замешкавшись, поддернул какой-то ремень в сложном лошадином обмундировании и поднял на Иву прозрачные, как зимнее небо, глаза. Солнце, на мгновение выглянув из облаков, вспыхнуло в светлых волосах теплым золотым. Большую, правильно вылепленную ладонь Торвальда опустил совсем рядом с коленом Ивы, и это случайное соседство вдруг показалось совсем не случайным. Но Торвальд сделал шаг в сторону, и магия момента растяла. — Кобылка у тебя глупая, но смирная. Не сбросит, — как ни в чем не бывало продолжил он мысль.

   — Я не боюсь, — вздернула подбородок Ива. — Просто… Странно как-то. Использовать живое существо в качестве транспорта.

   — Тебе что, мертвое привычнее? — широко распахнул глаза Торвальд.

   — Нет, конечно! Мне привычнее… скажем так, повозка, — подобрала более-менее подходящее сравнение Ива.

   — Как скажешь. Завтра пришлю тебе возок, — Торвальд, запрыгнув на своего коренастого белого конька, широко улыбнулся. — Маленький возок, весь резной и синей краской покрашенный. Его для Инги сладили лет семь назад, чтобы катался. Но сейчас братец здоровый лось, детский возок ему без надобности, а тебе в самый раз будет.

   — О. Я… То есть… Я не… — Ива поняла, что угодила в ловушку, из которой теперь не выбраться. Объяснять, что она имела в виду совсем не такую повозку, было бессмысленно — да и, строго говоря, незаконно. А принимать этот гребаный возок… Еще один подарок, от которого проблем больше, чем пользы.

   — Нет, Торвальд, не надо, — пришел на помощь не чуждый гуманизма Барти. — Упряжкой Ива управляет еще хуже, чем ездит верхом.

   — Да куда уж… — Торвальд захлопнул рот, смущенно зыркнул на Иву и поморщился. — Я хотел сказать, что… ну…

   — Ты хотел сказать, что ее навыки верховой езды ужасают. Понимаю, поддерживаю. Мне тоже больно на это смотреть. Но верхом Ива хоть и паршиво, но ездит. А повозкой не умеет управлять совершенно.

   — Но…

   — У нас другие повозки. Волшебные, — легко и уверенно соврал Барти. — И сразу предупреждаю — твою переделать не получится.

   — Да? — Торвальд вопросительно оглянулся на Иву, и та изо всех сил закивала: «Не получится. Совершенно точно не получится». — Ладно. Как скажете. Но если вы нарисуете свою повозку, наши мастера могли бы…

   — Не получится, — категорически отрезал Барти, и Торвальд разочарованно вздохнул. Ива тоже. Очень уж соблазнительной была идея: собрать мехинизированную коляску, поставить на нее движитель — и избавиться наконец-то от этих кошмарных лошадей.

   Вполне выполнимая задача, если вдуматься.

   Но если безопасники узнают, что Ива разъезжает по Грейфьялю на деревянном мобилере — у них разрыв жопы случится.

   А если уж выбирать между безопасниками и лошадью — пускай будет лошадь. Ни один конь так не нагадит, как оскорбленная в лучших чувствах служба безопасности.

   Торвальд, судя по всему, заметил ее сомнения, — поэтому придержал коня, склонился к самому уху и прошептал:

   — Точно не получится?

   — Точно, — вынуждена была подтвердить Ива. И тряхнула головой в тщетной попытке остановить уже заработавшую фантазию. Если взять обычную схему преобразования статической маны в динамическую, добавить к ней ограничитель мощности, контроллер линейности потока и модуль гашения колебаний… Реверс нафиг не нужен, вариатор тоже — все равно местные кузнецы только простейшую передачу собрать смогут, и то не факт. А значит, и динамичность у повозки будет, как у детского трехколесника…

   — Эй! О чем задумалась? — Барти смотрел с подозрением, и Ива тут же изобразила лицом клиническую жизнерадостность, категорически несовместимую с интеллектуальной деятельностью.

   — Да так, ерунда, — Ива выдернула из потока мыслей первый попавшийся вопрос. — Торвальд, а эти вот прически с выбритыми висками — они что-то значат или просто так, для красоты?

   Торвальд окаменел лицом, прикипев взглядом к горизонту, Барти в который раз закатил глаза — и Ива поняла, что выдергивать нужно было другой вопрос.

   «Что?» — беззвучно, одними губами спросила она.

   «То!» — так же безмолвно ответил он и постучал себя пальцем по лбу.

   — Эй, я все вижу, — обернулся к нему Торвальд. Тяжело вздохнул, тряхнул гривой светлых волос — в которых, видимо, заключался какой-то тайный порок, и снова вздохнул. — Ладно, чего там. Зрелый муж, совершивший достойный воина подвиг, получает право носить мужскую косу.

   — О, — поморщилась, осознав глубину собственной бестактности Ива. — Я поняла. Извини.

   — Нет! Не поняла! — Торвальд, внезапно утратив свое благодушное спокойствие, вдруг развернулся с такой стремительностью, что Ива шарахнулась, едва не вывалившись из седла. Левая нога тут же потеряла стремя, и Ива слепо зашарила в воздухе, тщено пытаясь снова его нащупать. А Торвальд продолжал бушевать. — Я совершал подвиги! Я был в трех страндхегах, я прикончил много врагов и привез в дом много добычи! Когда на нас напал ярл Юхан, я руководил хирдом — и я отбил атаку, удерживая войско Юхана за воротами до тех пор, пока не подошло подкрепление! Я даже на медведя в одиночку ходил — и завалил его, Хелль раздери! Но отец считает, что этого недостаточно!

   — Почему? — совершенно искренне изумилась Ива.

   — Потому что я — наследник трона! И подвиг мой должен быть сообразен статусу. Чтобы потом не говорили, что сын Эйнара Длинное Копье ничем не превосходит других воинов из дружины.

   — И что же ты должен сделать? — Ива попыталась удержаться в границах дипломатического нейтралитета, но чертов мозг уже начал подбрасывать варианты. — В одиночку истребить вражеское войско? Убить дракона?

   — Дракона? — Торвальд, пртих, взвешивая перспекитвы. — Дракон подойдет! Великий герой Бьовульф убил дракона!

   — И умер в процессе, — мрачно напомнил Барти. — Торвальд, ты рехнулся?

   — Почему рехнулся? Бьовульф тогда уже старый был, слабый и медленный. Если он справился — я тем более смогу!

   — Да мы от кабана на дереве прятались!

   — Потому что мы не подготовились! Я не дурак на дракона без подготовки ходить. Ребята, а вы не знаете, где можно дракона найти? Хотя бы маленького… — в голосе у Торвальда послышались умоляющие нотки. — Я скальду скажу, чтобы он вас в песне упомянул. Вразумили, дескать, направили, великие колдуны и мудрецы. Я поделюсь славой, вы не думайте!

   — Нет! Мы не знаем, где дракон! — оборвал внезапный поток красноречия Барти. — Никаких драконов здесь нет и быть не может!

   «Но можно протащить тварь через кромлех. Подманить на мясо, скажем, усыпить, открыть портал…» — Ива тряхнула головой, обрывая неуместную мысль.

   — Да. Драконов здесь нет, — подтвердила она слова Барти, и Торвальд, разом поскучнев, поник в седле. — А упокоение поднятного мертвеца подвигом не считается?

   — Нет. Упокоение — это несерьезно, — помотал головой Торвальд. — Ну и потом — его же ты упокоила. А мне чужой славы не нужно.

ГЛАВА 10. О материнской заботе

   Все-таки великое достоинство человеческого характера — рачительная предусмотрительность. Отец всегда это говорил — но только сегодня Торвальд понял, насколько глубока и мудра эта мысль.

   Барти прихватил вино. Узкий высокий сосуд из темно-зеленого, сказочно гладкого стекла, заткнутый странным губчатым деревом, а внутри — вино. Густое, как кровь, и сладкое, как мечта. Такого вина даже на пирах у ярла Кетильфаста на стол не ставили — а уж ярл Кетильфаст знал толк в роскошной выпивке! Торвальд пару раз сопровождал отца в Агербрейк и надолго запомнил богатые, обильно уставленные яствами столы. Чего там только не было! И лебеди в меду, и медвежьи языки, и куропатки, копченные на ольхе и можжевеловых ветках. А самых знатных гостей слуги обносили чашей с вином. Тогда Торвальд впервые попробовал его и поразился утонченному вкусу — терпкому, вяжущему, с легкой приятной сладостью.

   Сладость! Ха-ха! Да Кетильфаст понятия не имел, что такое по-настоящему сладкое вино! Тот напиток, который разлил по кубкам Барти, медом растекался по языку, мягко падал в желудок — и вспыхивал там тихим, теплым огнем. От него голова становилась легкой, а ноги, наоборот, тяжелыми.

   Торвальд, чтобы не ударить в грязь лицом, приказал принести самого лучшего бьера, а на закуску — все, что найдется пристойного.

   — Не вздумай притащить кашу! — яростно зашипел он на ухо рабыне, придерживая ее за плечо. — Мясо неси!

   — Так нету мяса, — испуганно захлопала глазами глупая баба. — Кухарка сегодня мясного не готовила. Капуста тушеная есть, пшенка с салом, кровяночка… Свежая, с чесночком!

   — В Хелль кровянку! И капусту туда же! Ты что, перед гостями меня опозорить хочешь? Мы в прошлом месяце свинину коптили — неси, что осталось! Рыбу давай, пришлые рыбу любят. Семгу из последнего улова.

   — Нельзя семгу! Не готово еще! Не просолилось… Хозяйка ругаться будет!

   — Скажи, что я приказал. Для гостей. Пришлые как раз малосольную-то и любят.

   — Правда, что ли? Она же почти сырая, — рабыня неодобрительно покачала головой, насупилась, но все-таки кивнула. — Ладно, сейчас распечатаю бочку. Но если хозяйка ругаться начнет…

   — Отправляй ко мне. Я все объясню.

   Раздав указания, Торвальд вернулся за стол и поднял свой кубок.

   — Сегодня мы совершили великое дело. Лейви был достойным мужчиной и храбрым воином. Может, он не заслужил место в Авалле, за столом Отана, но уважение и покой заслужил точно, — Торвальд отсалютовал кубком сначала Иве, потом Барти и сделал большой глоток.

   Появилась рабыня, быстрыми движениями разметала по столу тарелки с копчеными ребрышками, ветчиной и беконом. Барти, не чинясь, начал нагребать себе в миску все, до чего мог дотянуться, а Ива, чуть улыбаясь, маленькими глотками цедила вино. В уютном золотом полумраке узкое сухое лицо Ивы смягчилось, обрело задумчивую мягкость — а может, это сказывалось выпитое.

   С чего он вообще решил, что Ива не привлекательна? Конечно, она отличается от местных красоток. Что есть, то есть. Но черты лица правильные, глаза большие, яркие, с поволокой, как у коровы. И губы, в общем, ничего так. Если не придираться…

   Тряхнув головой, Торвальд подцепил ножом несколько ломтиков прозрачного розового сала, подложил Иве на тарелку и подал лепешку.

   — Поешь. Ты много сделала сегодня, нужно восстановить силы.

   — Ага. От поселка до кладбища верхом проехала. Вот уж перетрудилась, — пробубнил с набитым ртом Барти, с усилием сделал глоток и заговорил уже внятно. — Я вообще-то тоже сегодня работал! Почему мне никто не предлагает восстановить силы? Что за несправедливость?

   — Хорошо, — терпеливо вздохнув, Торвальд спихнул на тарелку Барти остатки сала. — И ты восстанови силы. Все, доволен?

   — Нет. Иву ты угощал с улыбкой!

   Торвальд, уперев в Барти неподвижный взгляд, растянул в зубастом оскале рот.

   — Нет! Не надо, — замахал на него полуобглоданным ребром Барти. — Улыбайся Иве, хрен с тобой. А мне налей бьера. Пусть алкоголь примирит меня с этим гендерно неравноправным миром!

   — Бла-бла-бла, — передразнил Торвальд, заглянул в кубок и скорбно поджал губы. — Да, вино кончилось.

   — Может, мое допьешь? — подняла свой кубок Ива.

   Торвальд протянул руку, но… Это же было удивительное, сладкое — и безумно дорогое вино. Пристало ли принимать от девицы такое угощение, лишая ее возможности допить? Или следовало любезно отказаться?

   Наверное, все-таки отказаться. Или ее обидит отказ? Но угощать должен хозяин, а не гость…

   Ива вложила ему в пальцы граненую ножку кубка, и только тогда Торвальд сообразил, что застыл каменным изваянием, вытянув руку через стол.

   Отлично. Просто замечательно. Молодец, Торвальд.

   — Бери. Я все равно столько не выпью, — улыбнулась она, и Торвальд кривовато улыбнулся в ответ.

   Ну, в общем, да. Для девицы вино крепковато. Для порядочной и благовоспитанной девицы, во всяком случае. К каковым, несомненно, относилась и пришлая колдунья Ива.

   — Благодарю. Пью в честь твоего великого свершения! — Торвальд вскинул руку с кубком — и осушил напиток длинным глотком. Лучше бы, конечно, посмаковать, но завершить нелепую ситуацию хотелось красиво.

   Ива хихикнула. Торвальд, охваченный мгновенной тревогой, мысленно пробежавшись по своему короткому тосту, не нашел в нем изъянов и вопросительно поднял бровь.

   — Что?

   Ива кивком указала на Барти. Величественный и неприступный, он гордо выпрямился, скорбной подковой скривив губы.

   — Да что опять?! — грохнул ложку о стол измученный душными оковами вежества Торвальд. — Сейчас что не так?

   — Я с нулевой технической поддержкой, на одном пространственном мышлении замкнул улицу. Я давал вам разумные советы и посильно удерживал от глупостей. И я догадался прихватить вино! Кто-нибудь это заметил? Нет. Кто-нибудь оценил? Конечно, нет. Все тосты за Иву, все комплименты Иве. Как ты объяснишь такую несправедливость, друг мой?

   «Легко. У тебя сисек нет», — хотел было ответствовать Торвальд, но вовремя сообразил и захлопнул рот. К счастью, появилась рабыня, удерживая на широко разведенных руках два блюда. Судя по их размеру, к распоряжению накормить гостей рыбой прислуга отнеслась со всем тщанием. Ива, тревожно покосившись на рабыню, принялась торопливо раздвигать посуду, освобождая место. Пока Торвальд размышлял, должен ли он помочь гостье, или не стоит опускаться до бабских дел, блюда уже стояли на столе. На одном розовело влажной мякотью мясо, заботливо очищенное от шкуры и костей, на другой были аккуратно разложены молоки, икра и печень.

   Мда. Это точно не из бочки с солеными рыбами.

   Мать будет в ярости.

   — Мой сын сказал, что вы любите семгу. Я подумала, что это угощение вы тоже оцените.

   Финна стояла в дверях — высокая, белая и тонкая, как молодая березка. Длинные светлые волосы, заплетенные в две тяжелые косы, она уложила короной, накрыв темно-синим платком, а серый домашний хангерок* заменила праздничным зеленым, скрепив на груди двумя серебряными фибулами.

   — Это моя мать, высокородная Финна, — Торвальд поднялся, вслед за ним встал Барти, потом — замешкавшаяся и явно растерянная Ива. Финна оглядела ее со сдержанным напряженным любопытством.

   — Я рада видеть друзей моего сына, — величественно кивнула она. — Довольно ли кушаний на столе? Достаточно ли бьера?

   — Да. Все замечательно. Очень-очень вкусно, — дробно закивал Барти, на всякий случай отирая ладонью подбородок. — У вас самый вкусный бьер во всем Грейфьяле, достопочтенная Финна!

   Торвальд мысленно приготовился услышать: «А ты успел перепробовать весь бьер? Как видно, юноша, ты не теряешь время зря» — или что-нибудь в этом роде. Но Финна только склонила голову, принимая похвалу.

   — Счастлива это слышать. Торвальд говорил, вы сегодня творили великое колдовство?

   — Да. Мы наконец-то упокоили Лейви так, что он уже не поднимется, — Торвальд выступил вперед, отвлекая внимание на себя.

   — Значит, мне скоро ждать визита Альдис? — по лицу Финны было не понять, огорчает ее это или радует.

   — Вероятно, да. Но я уверен, что ты найдешь для нее достойный ответ, — польстил Торвальд. — Да, мам! У нас… у меня… Достопочтенная Ива приготовила для тебя подарок!

   Пошарив в кошеле, он извлек платок и встряхнул его, разворачивая. Пламя светильников вспыхнуло алыми бликами в нежном мерцании ткани. Глаза у Финны широко распахнулись. Медленно, словно зачарованная, она протянула руку, и Торвальд опустил платок на узкую белую ладонь. Финна погладила перья на крыле птицы нежным, почти влюбленным движением, очертила пальцем встопорщенный хохолок и круглый черный глаз.

   — Это… — кажется, она не находила слов, и Торвальд на мгновение ощутил гордость. Нечасто случалось так, что его матери не хватало слов. — Это удивительно тонкая работа.

   Финна поднесла платок к лицу, и бледная кожа вспыхнула отраженным румянцем. На белой шее птица полыхала алым жаром, и это тепло, кажется, можно было ощутить физически. Финна расправила платок по плечам, собрала его на груди и заправила кончики под хангерок.

   — Рада, что вам пришелся по душе мой скромный подарок, — Ива проявила приличествующую девице кроторость, и Финна это оценила — глянула благосклонно.

   — Да. Весьма по душе. Благодарю вас, — она снова провела кончиками пальцев по алому оперению птицы.

   — Ну мама! — возопил Торвальд, но было поздно. Барти уже полыхнул глазами, в уголках губ у него змеилась предвкушающая улыбка. Финна, слишком поглощенная мыслями о чудесном платке, вышла, так и не осознав размаха свершившейся катастрофы.

   — Туви? — зашипел, как только она скрылась из виду, Барти. — Туви? Серьезно?

   — Да! Туви! И что тут такого? — Торвальд всегда предпочитал атаку обороне. — Она моя мать!

   — Великий воитель Туви! Наследник трона Грейфьяля!

   — Это домашнее имя! У всех есть домашнее имя! Даже великого Бьовульфа мать называла Буфи!

   — Туви, победитель дракона!

   — Да иди ты в задницу, Барти!

   *Хангерок — что-то среднее между сарафаном и фартуком. Скреплялся на груди фибулами.

ГЛАВА 11. О несбывшихся надеждах

   Туман наконец-то рассеялся, облака расползлись, и солнце, яркое, как золотая подвеска, распахнуло свой огненный глаз. Капли росы на траве вспыхнули радугой, в кроне березы радостно задребезжали птицы, загоготали на птичьем дворе гуси. Погода налаживалось, и это приятное обстоятельство наполняло душу Торвальда предвкушением.

   Покрутив в руках ярко-голубую рубаху, Торвальд отбросил ее в сторону и взял другую — коричневую, с мелкой вышивкой по вороту. Может быть. лучше эта? Не такая красивая, зато пятна крови не видны, да и грязь легко отстирается. В пару к коричневой рубашке — штаны, старые, зато плотные и удобные, а к ним — кожаную куртку. Сейчас-то солнышко, но вдруг пойдет дождь? Не хотелось бы вернуться домой мокрым до нитки, а потом месяц сопли утирать. Отодвинув в сторону новенькие, с иголочки сапоги, Торвальд извлек из-под кровати старые, разношенные и обильно пропитанные маслом. Надел, пошевелил стопой, прислушиваясь к ощущениям. Свободноваты, но вроде не слишком. Ранней весной Торвальд ходил в этих сапогах по мокрому тающему снегу, от толстых шерстяных обмоток кожа растянулась и обвисла. Ну ничего, набухнет от влаги и опять подтянется. Наверное. А не подтянется — невелика беда, куропаткам все равно, нарядный их подстрелил охотник или так себе. Хотя перед парнями, конечно, лучше бы в новеньких сапогах показаться, с блестящими оловянными бляшками… Но ведь промокнут, заразы! Точно промокнут. А эти, старые, и не такую слякоть видывали — и выдерживали.

   — Торвальд! Торвальд! — Дарри возник в двери так внезапно, что Торвальд выронил из рук сапог.

   — Какого Хелля орешь? Что случилось?

   — Вас мать зовет, — Дарри, громко шмыгнув носом, отер его рукавом, и Торвальд окончательно убедился: брать нужно старые сапоги. А то будешь потом, как Дарри.

   — Зачем? Финна хочет осчастливить меня очередным советом? — Торвальд, достав из кожаного мешочка три тетивы, задумчиво осмотрел их на свет. Эта вроде плотнее, хотя вот эта, кажется, более упругая…

   — Не уверен насчет совета, — Дарри, подступив поближе, тревожно оглянулся — словно их могли подслушать враги. — Торвальд, там к госпоже Финне госпожа Катла приехала.

   — Катла? — Торвальду никогда не нравилась эта болтливая дура. Но мать почему-то питала к ней искреннее расположение и всячески привечала. С другой стороны… Катла была слишком самодовольна, чтобы завидовать, и слишком глупа, чтобы интриговать. Да и красотой не отличалась. Такую подругу можно хоть каждый день в гости звать без опасения, что муж на нее заглядываться начнет. Может, в этом все дело? — Ну, если Катла, то там разговоров до вечера будет, — Торвальд подергал одну тетиву, послушал, как она звенит, и взял другую. — Скажи матери, что я после охоты зайду к ней.

   — Э-э-э… — на лице у Дарри проступило настолько очевидное сочувствие, что Торвальд нахмурился.

   — Что? Что случилось?!

   — Боюсь, после охоты не получится. Госпожа Финна ждет вас прямо сейчас.

   — Сейчас? Я не могу сейчас! Выезжать нужно, меня парни ждут. Я и так уже задержался!

   — Госпожа Финна выразилась совершенно понятно. Прямо сейчас, дело не терпит отлагательств. Не знаю, что произошло, но госпожа Катла выглядела заплаканной и удрученной.

   — А я тут при чем? Я что, слезы ей вытирать должен?!

   Несколько мгновений Торвальд таращился на тетиву в руке, коротко выругался и бросил ее на стол.

   — Троллева задница! Ладно. Сейчас иду. Ну, что ты замер? Давай мне сапоги! Да не эти, вон те, старые!

   Быстро обмотав ноги суконными портянками, Торвальд обулся и затянул ремешки. Если поторопиться, может, и есть шанс успеть. В крайнем случае догонит парней по дороге. Все равно поедут они не торопясь, а Жемчужный быстрее любой лошади в городе. Да, можно догнать, если постараться. Главное — не тратить время на долгие разговоры.

   Ну Хелль тебя раздери! Что матери в голову втемяшилось? Ведь знала же, что он сегодня насчет охоты уговорился, еще вчера знала! Но нет, вынь да положь. Явись, Торвальд, пред светлы очи. И придется явиться! Уж если Финна на чем упрется, то не уступит ни пяди. Хоть злись на нее, хоть обижайся, хоть плачь.

   Иногда Торвальд думал, что отец именно поэтому и приблизил мягкую улыбчивую Лекню. Все-таки мужчине нужна женщина, а не серебряная статуя на вершине снежной горы. Будь Финна хоть немного поласковее, поуступчивее, тупоголовая грудастая Лекню так и осталась бы случайным увлечением.

   Но нет. Мать из тех, кто сломается, но не согнется. И вот результат. Лекню живет в собственных покоях, а бастард ничем не отличается от законного наследника. Кроме, собственно, права наследования. Эх, мама-мама…

   Из комнаты доносились голоса — низкий, певучий Финны, и высокий, с надрывными всхлипываниями, — Катлы.

   Остановившись за углом, Торвальд глубоко вдохнул, на мгновение закрыл глаза, смиряя дух, и переступил порог.

   Хозяйка и гостья сидели за столом, почти соприкасаясь плечами. Полное, тяжелое лицо Катлы опухло от плача, и красный кончик носа блестел, как сигнальный огонь в ночи. Финна, приобняв подругу одной рукой, второй подкладывала ей в тарелку овечий сыр. Катла, не глядя вниз, на ощупь брала белые рыхлые куски, совала их в рот и мерно, бездумно жевала. По щекам, таким же белым и рыхлым, как сыр, текли медленные слезы. Финна молча кивнула Торвальду на лавку в углу, подняла кувшин и вылила в кубок гостьи остатки бьера.

   — Не плачь, милая, мы что-нибудь придумаем. Туви, ты ведь дружишь с этими колдунами? — развернулась она к Торвальду.

   — Ну… мы приятельствуем, — осторожно сформулировал наученный горьким опытом Торвальд. — А что?

   — То есть как это — приятельствуете? — проигнорировала вопрос Финна. — Ты постоянно этого странного Барти за собой таскаешь! Угощаешь его, развлекаешь, подарки даришь. А девушка — я видела, как она на тебя смотрит. Ты ей нравишься!

   — Мы с Барти просто болтаем о том, о сем. Иногда охотимся вместе. Это нельзя назвать дружбой, — Торвальд, убедившись в наихудших подозрениях, уперся, как баран перед чужой овчарней. — А Иву я второй раз в жизни видел.

   — Но вы упокоили Лейви! Дорогая, ты слышишь? — Финна заботливо заглянула в лицо подруге. — Они положили в могилу Лейви, и Альдис теперь с ума сходит от злости — но поднять муженька не может! Это сильные колдуны, очень сильные. Торвальд обязательно их уговорит!

   — Ну мама! — не выдержал Торвальд и тут же получил суровый, полный ледяного неодобрения взгляд. Финна терпеть не могла, когда ее перебивают, и помогите боги тому, кто допустил такую оплошность.

   Например, ему. Торвальду.

   — Да. Я твоя мать, — голосом Финны можно было резать металл. — И я прошу тебя переговорить со своими друзьями-колдунами. Ты ведь не откажешь матери в такой малости?

   — Ты уверена, что это действительно малость? — усомнился Торвальд. — Мама, я сейчас очень спешу. Меня парни ждут, мы договаривались, ты помнишь! Давай вечером все обсудим, и я…

   — Нет. Мы обсудим это сейчас, — сжала губы в твердую линию Финна. — Перед тобой рыдающая женщина, которая взывает о помощи. И что же ты делаешь? Равнодушно бросаешь ее и уезжаешь на охоту? Спешишь к этим обалдуям и пьяницам, чтобы носиться по полям за какими-то идиотскими голубями?

   — Почему за голубями? За куропатками! И парни отличные, из хирда, ты же их знаешь…

   — Вот именно! Я их прекрасно знаю! Все как один пьяницы, игроки и беспутники. Но ты бросаешь плачущую женщину, бросаешь родную мать — и спешишь на встречу с этими людьми. Разве этому я тебя учила, Торвальд Эйрансон?!

   Прикрыв глаза, Торвальд откинулся на лавке и с размаху стукнулся затылком в стену. Потом еще раз. И еще раз.

   — Ладно. Я понял. Пошлю Дарри к парням, предупрежу, чтобы не ждали. Что именно ты хотела?

ГЛАВА 12. О неприятных людях и несчастном Торвальде

   Гребаное солнце сияло, как раскаленный очаг. От земли валил душный пар, и спина под кожаной курткой немилосердно потела, рубаха липла к мокрому жаркому телу. И дернул же тролль надеть эту долбаную куртку!

   А парни сейчас в полях уже… По парочке куропаток, небось, подстрелили… Скоро передохнуть остановятся, закуски из сумок достанут. Кнут, наверное, лепешки медовые возьмет — его мать делает самые вкусные в городе лепешки. У Ранде будет рыба копченая. А Гисли бьер принесет. Его бабка секрет знает, о котором никому не рассказывает — но бьер у нее всегда удивительно крепкий и ароматный. Сядут парни, на полотне еду разложат… Над ухом зазвенел невесть откуда взявшийся накануне зимы гнус, и Торвальд яростно отмахнулся.

   — Да провались ты! Хеллево солнце — пригрело, и всякая дрянь повылазила.

   Жемчужный, чувствуя настроение всадника, шагал быстро и ровно, изредка нервно подергивая ушами. Торвальд, качнув поводом, выслал коня в рысь, почти сразу же досадливо поморщился и снова перешел на шаг. Не хватало еще задницу о седло бить ради бабских капризов. Гребаный Дагстюр три дня назад спятил — и ничего! Тупоголовая Катла пальцем о палец не ударила, только таращилась на муженька и слезы по круглой роже размазывала. А тут, в день охоты — срывайся, беги, веди колдунов! Ох, ах, Дагстюр рассудок потерял!

   Чтобы рассудок потерять, его сначала найти нужно! Сроду у Дагстюра такой роскоши не водилось. А если бы вдруг ложка мозгов и затесалась между ушами — хрен бы он на Катле женился.

   Три дня на обезумевшего мужа смотреть и нихера не делать — это ж насколько тупой нужно быть?! Еловый пень и то, небось, умнее.

   Подъехав к сторожке, в которой сидел, листая какую-то книгу, чужак, Торвальд придержал Жемчужного, дожидаясь, когда стражник поднимет глаза.

   Не дождался.

   Вот зараза! Ну слышит ведь, что человек подъехал — и хоть бы разок поглядел!

   — День добрый! — самым любезным голосом окликнул стражника Торвальд. Очень хотелось спешиться, пинком распахнуть двери и затолкать мудаку эту долбаную книжку в задницу. Вполне вероятно, Торвальд так и сделает… но не сразу.

   Снова выслушивать от отца упреки в необдуманности и поспешности — спасибо, не надо.

   Сидя в седле, Торвальд терпеливо ждал — и ждал не зря. Стражник, заложив щепкой страницу, опустил книгу и поглядел в окошко.

   — Чего тебе?

   — Позови Барти. Или пропусти меня, я сам его найду.

   — Еще чего, — фыркнув, стражник мотнул головой совершенно лошадиным движением. — Ваших без специального распоряжения не пускаем. А позвать… позвать можно. Тебе которого Барти?

   — Э-э-э-э… — Торвальд моргнул. Мысль о том, что среди пришлых есть несколько Барти, не приходила ему в голову. — Ну, Барти, — растерянно повторил он. — Черненький такой, невысокий. Колдун.

   — Тут все черненькие, — стражник смотрел с усталой равнодушной насмешкой. — И большая часть — колдуны. Полное имя знаешь? Кем работает?

   — Барти… Бартольв? — предположил Торвальд, уже сам понимая, что, конечно, никакой не Бартольв. — Колдун. Он… Он… — Торвальд напрягся в попытке вспомнить. Что-то такое Ива же говорила, как-то это все называла! — Барти, он… Он… улицу может спрятать, — так и не вспомнив, попытался он объяснить. — Вот так вот поводил руками, и улица вроде бы есть, а найти ее не получается. Как будто пропала совсем. Но не пропала.

   — Тополог, что ли? Носатый такой, лицо узкое? Так это Хаанесаалале, наверное. Вечно он в вашу деревню таскается. Сейчас позову, — стражник поднял к лицу тонкую металлическую пластинку, исчерченную странными знаками, потыкал в нее пальцем и заговорил, словно к кому-то обращаясь. — Добрый день. Коммутатор? Позовите младшего тополога, это срочно. Да, я подожду, не проблема. Господин Хаанесаалале? Вас с проходной беспокоят.

   Стражник говорил так, словно Барти был прямо тут, и Торвальд даже оглянулся на всякий случай — но нет, дорога оставалась безлюдной. На мгновение мелькнула мысль, что Барти стал невидимкой — колдуны ведь такое умеют. Наверное. Но Жемчужный стоял спокойно, головой не дергал, ушами не шевелил. А стражник продолжал болтать, уставившись в залитую солнцем пустоту:

   — Тут какой-то парень из местных приехал, вас хочет видеть. Какой? Ну, такой. Местный. Здоровый, белобрысый, не понимает нихрена. Торвальд? Не знаю. Эй, ты Торвальд? — спросил стражник, дождался подтверждающего кивка и доложил, — Да, он Торвальд. Что? Да. Понял. Понял. Все понял. Сейчас передам.

   Опустив волшебную — ну очевидно же волшебную! — пластинку, стражник недовольно поглядел на Торвальда.

   — Господин Хаанесаалале сейчас занят. И будет занят часов до семи… ай, да кому я это говорю. До темноты занят будет. Если хочешь что-нибудь попросить, скажи мне, я передам.

   Попросить? Попросить, мать твою?! Торвальд Эйнарсон, хирдмен, наследник трона, должен что-то просить у стражника! Скрипнув зубами, Торвальд двинул коня вперед, но опомнился, шумно выдохнул и натянул повод.

   — Я. Ничего. Не. Прошу. Я. Хочу. Видеть. Моего. Друга. Барти, — медленно, тяжело проговорил он. Стражник, сообразив, что сболтнул лишку, торопливо попятился от окошка.

   — Да чего ты, чего ты! Занят твой Барти, говорю же! Вечером освободится — приедет.

   Барти занят. Он не может подъехать, потому что занят. Стражник, конечно, тупица и хам, но в этом он не виноват. Торвальд, скрипнув зубами, усилием воли заставил себя разжать кулаки.

   Барти занят. А колдун нужен прямо сейчас. То есть не прямо сейчас, конечно, никуда спятивший Дагстюр не денется… Но мать же мозги ложкой вычерпает. Так. Ладно. Барти занят. Но Барти, мать твою, не единственный колдун на этой шахте!

   — А Ива? Ива может подъехать? — спросил Торвальд, сообразил, в чем промашка, и тут же уточнил. — Ива сюда недавно прибыла. Молоденькая, волосы вот так вот острижены, — он помахал рукой у плеча.

   — Ива, Ива… — забормотал задумчиво стражник. — Ива, недавно приехала… А! Это же Неванленнале наверное! Ивангелина! Артефактор новый. Сейчас спрошу. Коммутатор? — повторил он заклинание, пробуждающее металлическую табличку. — Элли, прости, но это опять я. Неванленнале сейчас на работе? Да, новенькая, артефактор. Что? Нет? А сделать вызов на домашний можешь? Тут ее местный красавчик требует, — стражник хихикнул, и Торвальд снова представил, как слезает с коня, вышибает двери убогой дощатой будочки и хватает недомерка за глотку. — Да, набери, набери, я подожду, — стражник продолжал болтать, не подозревая, как близок час внезапного расставания с зубами. — Радуйся, парень. Дома твоя Неванленнале, сейчас все узнаем, — он, ухмыльнувшись, подмигнул, и Торвальд не выдержал.

   — Ты забываешь свое место, страж! Проявляй уважение к людям, которые выше тебя!

   — Дурак, что ли?! — бедняга шарахнулся назад, налетел на стул и чуть не упал, в последний момент уперевшись ладонью в стену. — Дома орать будешь, в деревне своей! А приехал к нормальным людям, так и веди себя как следует! Я, между прочим, не обязан эту твою Неванленнале по всему поселку искать!

   Только сейчас Торвальд сообразил, что стражник запросто может не звать Иву — и что тогда? Вламываться на шахту с мечом в руках? Куковать у межи до вечера и ждать Барти? Орать дурниной в надежде, что Ива неподалеку и услышит?

   — Ива достойная девица, — сдал назад Торвальд . — Я всего лишь хочу, чтобы ты проявлял уважение, которого она заслуживает.

   — Достойная, ну да. Всего три дня на шахте, а ты уже тут как тут, вынь да положь тебе Иву. Что? Я здесь! Слушаю! — очень кстати ухватился за колдовскую пластинку стражник. Торвальд, уже вытащивший ногу из стремени, снова прочно уселся в седле. — Что? Да, ждет ее прямо здесь этот припадочный. Что? Да, понял. Передам. Спасибо, Элли. Ты, парень, за языком-то следи, — отложив пластинку, стражник поглядел на Торвальда с тяжелым неодобрением. — Я понимаю: любовь, ох-ах, мозги не работают. Но я твои глупости выслушивать не обязан! Сейчас подойдет твоя Ива. Жди.

   Опасаясь испытывать собственное терпение, Торвальд молча кивнул, развернул жеребца и отъехал подальше. На дороге, ведущей к маленьким убогим домикам, никого не было видно — ни пешего, ни конного. Удивляться этому, пожалуй, не стоило. Нет и не будет такой девицы, чтобы к парню в домашнем шмотье выскочила. Сначала принарядится, волосы причешет, украшения нацепит — и только потом явиться соизволит. Торвальд тоскливо поглядел на солнце, все ближе подползающее к зениту. Парни, наверное, уже поели и опять за птицей пошли. Хотя какая теперь охота, на сытое брюхо? Так, баловство одно, а не охота. Гуляй себе, на облака любуйся, мысли приятные думай. Нет, если из-под ног взлетит какая-то безмозглая куропатка, почему бы не подстрелить? Но куропатки в такой ситуации совсем не главное. Главное — любезная беседа и отдохновение души.

   Жемчужный насторожил уши, развернул их нежные пуховые раковины к поселению, и Торвальд, вынырнув из мечтаний, оглянулся. По дороге действительно трусила куцая кобылка. А сидела на ней определенно Ива — это Торвальд мог определить, даже не видя лица. Ну кто еще будет болтаться в седле, как криво притороченный мешок сена?

   Боги, да что ж такое-то! Ну упрись же ты ногами в стремена! Всю задницу об седло отобьешь ведь, между ног все сотрешь! Упрись же, ну!

   Словно услышав его мысли, Ива действительно завозилась, распрямила спину и обрела шаткое, но все-таки равновесие. Торвальд почувствовал мгновенную странную гордость, удивился ей, а потом подумал: а какого хрена? Это же он, Торвальд, научил пришлую держаться в седле. Так почему бы не оценить по достоинству результаты собственного труда?

   — Молодец! — заорал он через низенький частокол. — Правильно! Напрягай ноги, все время напрягай! Поначалу тяжеловато, но мышцы быстро привыкнут!

   Ива помахала ему, что-то приветливо крикнула и… Ну мать твою! Толкнув кобылку пятками в бока, она попыталась ускориться — и лошадь, обиженно дернувшись, перешла на рысь. Ива не упала. Слава богам, хотя бы не упала! Неуклюже взмахнув руками, она вцепилась в луку седла и честно попыталась подстроиться, подпрыгивая в такт толчкам. Получалось не очень — на шаткой рыси Иву трепало и подбрасывало, болтало туда-сюда.

   Торвальд двинул было коня вперед, остановился перед воротами, снова двинул. Стражник, с любопытством наблюдающий за происходящим, снисходительно махнул рукой и поднял полосатую палку, перегораживающую проход.

   — Проезжай, пока твоя дурочка не убилась!

   — Сам ты дурак тупоголовый, — буркнул под нос Торвальд и, не теряя времени, помчался навстречу Иве. — Мягко! Мягко натягивай повод! Не дергай, лошадь на свечку поставишь, мягко!

   Ива попыталась, но потянула слишком слабо — а может, хеллева кобылка, сообразив, кого везет, решила проявить норов. Прижав уши, она рванула вперед так, словно за ней волки гнались. Жемчужный, приободрившись, вскинул голову и пошел баским гарцующим шагом, демонстрируя молодецкую удаль.

   — Да ты-то чего творишь? — хлопнул его ладонью между ушами Торвальд. — Нашелся великий любовник!

   Кобыла, приблизившись к Жемчужному, сама сбавила скорость, глубоко втянула ноздрями воздух, и Торвальд перехватил у Ивы повод.

   — Не бойся ее осаживать. Не дергай изо всех сил, но и не бойся. Лошадь должна понимать, кто тут главный.

   — Она и понимает, — Ива, осмотрев ладони с красными отпечатками повода, несколько раз сжала и разжала пальцы. — Ты зубы у лошадей видел? А копыта? А сколько они весят, знаешь?

   — Я у медведя зубы видел. И ничего, живой. Лошадь животное с характером, но послушное. Не бойся и думай головой — это все, что от тебя требуется.

   — Угу, — Ива мрачно поглядела своей кобылке в затылок и протянула руку, принимая у Торвальда повод. — Так зачем я тебе понадобилась? Вряд ли для внезапного урока верховой езды.

   — Нет. Не для этого, — смутился Торвальд. Ведь можно было и в самом деле верховой езде ее поучить! И полезно, и невинно, и весьма способствует установлению симпатии. Там за ручку подержал, тут — за коленку… Торвальд невольно опустил взгляд. Ива, как и большинство пришлых девиц, носила штаны, причем возмутительно тесные. Ткань туго обтягивала и колени, и все, что выше, собираясь мелкими складками на бедрах — и складки эти сходились в…

   Осознав, куда пялится, Торвальд судорожно вздернул подбородок, уставившись в ясное, без единого облачка небо.

   — Вообще-то я хотел Барти позвать, — начал он и осекся. Ну и зачем? К чему он это ляпнул? Пусть бы думала, что Торвальд примчался лично к ней, хотел видеть только ее. Но сказанного не воротишь, и Торвальд только раздраженно дернул плечом. — Нам нужна помощь колдуна. Очень нужна.

   — Тополога? — удивилась Ива. — Зачем вам тополог?

   — Да при чем тут тополог! Просто колдун. У нас там Дагстюр с ума сошел. И Катла уверена, что его заколдовали.

   — Еще раз. И поподробнее, — Ива, наконец-то забыв о лошади, развернулась. Темные, цвета мореного дуба глаза широко распахнулись, вспыхнули цепким азартом, рот приоткрылся, обнажая белую кромку зубов. Торвальд уже видел это преображение на кладбище — смуглое, слишком сухое лицо озарилось, полное жадного, почти плотского желания, и в этом озарении стало почти красивым.

   Но красота красотой, а дело делом.

   — Сам я ничего не видел, — на всякий случай уточнил Торвальд. — Это все Катла рассказывала, как запомнил, так и повторяю. Три дня назад они поужинали, потом своими делами какими-то занимались. Потом спать легли. Среди ночи Дагстюр проснулся и куда-то пошел, Катла подумала, что до ветру. Но муж долго не возвращался, и она решила поглядеть, не приключилось ли чего. Обошла дом, заглянула в отхожее место — пусто. Во дворе Дагстюра тоже не оказалось, и в кузнице, и в хлеву. Катла облазила все, потом догадалась заглянуть в людскую. Там и нашла Дагстюра. Он сидел на полу в чем мать родила, пялился на спящих служанок и теребил себя за… ну… э-э-э…

   — Я поняла, — прервала мучения Торвальда Ива.

   — Хорошо. В общем, Катла выволокла мужа из людской, закатила скандал и потребовала, чтобы он прекратил шляться в непотребном виде. Дагстюр одеваться отказался, назвал свои вещи грязным хламом и потребовал корону из золота с самоцветами.

   — Амбициозный парень. И что?

   — Да ничего. Катла — тетка здоровая, почти с меня ростом, а Дагстюр — тощий и низкорослый. Скрутила она его, запихнула в кладовую и заперла там. Теперь жрать в доме нечего, потому что слуги боятся за продуктами ходить, Катла в истерике, а голый Дагстюр сожрал почти всю ветчину, выпил месячный запас бьера и загадил комнату. Непотребства всякие рабыням через дверь предлагает.

   — Корону больше не требует?

   — Нет. Сам смастерил, из железного обруча. Но настаивает, чтобы его титуловали принцем Синри.

   — Неплохо устроился, — уважительно хмыкнула Ива. Торвальд согласно кивнул. Если задуматься, Дагстюр действительно очень неплохо обстряпал дельце. Жрет от пуза, нихрена не делает, только девок гоняет.

   — А может, он нормальный? — озвучил внезапную догадку Торвальд. — Просто развлекается мужик?

   — Дагстюр раньше отличался склонностью к подобным забавам?

   — Нет. Тихий человек, смирный, рассудительный. Вечно на верфях пропадал, в дереве своем ковырялся. Катлу эту тупоголовую любил, как ни странно. Даже налево ни разу не сходил — ну или так ходил, что никто об этом не слышал. А это, согласись, тоже показатель.

   — Да, показатель… — Ива, прикусив губу, помолчала, что-то прикидывая. — А колдовством этот Дагстюр никогда не увлекался?

   — Что? Колдовством?! Нет!

   — А Катла?

   — Катла?.. — теперь задумался Торвальд. С одной стороны, Катла была глупее ежа. С другой — может, по глупости-то ворожбу и затеяла. Или сама, или заплатила кому-нибудь.

   — Катла, пожалуй, могла, — пришел к выводу Торвальд. — Думаешь, она мужа сдуру заколдовала?

   — Как вариант. По описанию очень похоже на одержимость. Ну или шизофрению, так сразу не разберешь.

ГЛАВА 13. О мужской привлекательности и академическом любопытстве

   Было у Торвальда удивительное свойство. Рядом с ним даже верховая езда казалась не такой уж кошмарной. И не потому, что двухметровый атлетичный блондин затмевал проблемы своим исключительным экстерьером. Просто умел Торвальд создавать ощущение непоколебимой безопасной надежности. Вроде бы и не сделал ничего особенного — ну, подсказал, ну, помог. А поди ж ты. Сразу и спина у лошади не такая круглая, и седло не такое скользкое.

   Хотя экстерьер, конечно, тоже имеет значение.

   Ива скосила глаза, оценивая открывающиеся горизонты. Сегодня Торвальд выглядел не таким празднично-парадным, как в прошлую встречу, и это, как ни странно, усугубляло проблему. В потрепанной кожанке и видавших виды штанах он больше не казался персонажем захватывающего исторического боевичка. Нормальный парень с нормальными, совершенно человеческими эмоциями — раздраженный, озадаченный, заинтригованный. Живой.

   — Думаешь, она мужа сдуру заколдовала? — Торвальд, повернувшись, поглядел на Иву с высоты своего — и конского роста.

   — Как вариант, — Ива задумалась, перебирая в памяти симптомы одержимости. Конечно, это не ее специализация, но менталистов здесь все равно нет. И не будет. Никто не станет привлекать платного консультанта из-за какого-то спятившего туземца. Даже если он не спятил, а на самом деле одержим. Да безопасников бродящий по городу зомби ничем не смутил! А тут всего лишь голый мужик. В короне.

   Кстати.

   — Я думала, что ваших правителей называют ярлами.

   — Да, ярлами, — удивленно вскинул светлые брови Торвальд. — А что?

   — Ярлами. Не королями. И что-то я не припоминаю, чтобы тебя называли принцем.

   — Потому что я не принц. Принцы — это туда, на запад, — широко махнул рукой Торвальд.

   — Вот и я о том же. У вас ярлы, наследники ярлов, бонды. Так почему же этот парень назвал себя принцем?

   — А мне-то откуда знать? — фыркнул Торвальд. — Безумцы всегда говорят ерунду. В этом же смысл безумия!

   — Возможно. Но все равно странно… — Ива снова прогнала на мысленных счетах костяшки симптомов. Внезапная сексуальность. Внезапное обжорство. Внезапно прорезавшиеся непомерные амбиции. И ничего сверхъестественного. Ничего, что выходило бы за рамки обычного шизофренического эпизода. Если бы мужик не называл себя принцем.

   Почему принц? Почему не ярл? Или, если уж его переклинило на западной традиции титулования, — почему не король?

   Нет. Именно принц. Принц Синри. Ива покатала это слово на языке. Что-то было… Что-то такое ведь было… Ассоциация ускользала, неуловимая, как мыло в горячей воде, оставляя после себя смутное тревожное ощущение, что Ива упускает что-то важное. Очень, очень важное.

   — Далеко еще ехать? — она задала вопрос легко и небрежно, так, словно интересовалась из чистого любопытства.

   — Ну-у-у… — лицо у Торвальда сделалось виноватым и сочувствующим. — Вон туда. Дагстюр же корабел, он около моря живет.

   — О, — только и смогла сказать Ива. Серая лента дороги, сбегая с горы, пересекала рощицу, петляла через весь город и только потом упиралась в серое, медленно дышащее море. — Понятно.

   — Зато потренируешься! — изобразил неубедительный оптимизм Торвальд. — На город посмотришь. Я тебя по самым красивым улицам проведу. Вон там, на востоке, есть один дом — так он весь узорами расписан. Хельга, хозяйка, каждое лето что-нибудь новое пририсовывает, а старое, полинявшее, подновляет.

   — И что же она рисует? — без особого интереса спросила Ива. Просто чтобы не молчать.

   — Разное. Цветы, птиц, зверей. На двери у нее корабль под парусами и море. Доски сверху донизу синими волнами изрисованы. Вон туда, левее улица поворачивает — там кузница старого Ньяля. У него железный ворон на коньке крыши стоит. Ньяль его каждую полную луну жиром смазывает, чтобы не ржавел. Ну и у Дагстюра дом приметный. Столбы на крыльце как будто витые, вокруг двери резные наличники, да и сама дверь вся изукрашена. Дагстюр хороший плотник. Был…

   Болтая о всякой ерунде, они спустились с горы и въехали в город. Торвальд рассказывал о домах и их обитателях, о ежедневных хлопотах и великих событиях. Причем военный поход с целью разграбить чужой ни в чем не повинный город представлялся Торвальду делом, конечно, полезным, но вполне обыденным. А вот рождение теленка с двумя головами вызывало глубокое и шокированное изумление.

   Интересно, существует ли в психологии термин «инверсия восприятия? Ива немного обдумала этот вопрос и пришла к выводу: «Если не существует, его определенно следует ввести».

   Когда в конце улицы мелькнул резной конек на доме Дагстюра, Ива с удивлением поняла, что длиннющая дорога от горы до моря закончилась. А Ива даже не успела толком понервничать. Поглощенная разговором, она не обращала внимания на скользкое седло и верткие стремена, не пыталась постигнуть коварные намерения вздорной кобылки. Ива просто сидела и слушала — а кобылка просто шла.

   Уж не в этом ли заключалась педагогическая хитрость Торвальда? Заболтать пугливую недотыкомку, как забалтывают капризного ребенка, чтобы скормить ему порцию ненавистной каши.

   А может, и не было никакой хитрости. Может, Торвальд просто любитель поболтать.

   — Вот сюда поворачивай, — он указал на аккуратную невысокую коновязь. — Не слезай, я сейчас помогу.

   Спрыгнув со своего мохнатого конька, Торвальд подошел к Иве и положил руку на шею кобыле.

   — Упрись ладонями вот сюда, перенеси вес вперед и перебрасывай ногу. Просто оттолкнись, не бойся. Я тут.

   И Ива оттолкнулась. Спокойно и просто. Вперед, нога, центр тяжести, вниз. Не было колебаний, не было острого, как удар, ощущения неизбежного болезненного падения. Даже гребаная вертлявая лошадь стояла, как вкопанная, лениво помахивая хвостом. Кажется, аура спокойной благожелательной силы, окружающая Торвальда, действовала не только на перспективных артефакторов, но и на обычных кобыл.

   — Молодец, — одобрил успехи Ивы Торвальд. — Уже намного лучше справляешься. Пошли в дом.

   Поднимаясь по чистым, добела выскобленным ступенькам, Ива вдруг осознала: господи, да она же черт знает где! Одна, на другом конце грязного, полудикого Грейфьяля, добровольно заходит в дом психопата — у которого наверняка имеются и меч, и топор, и прочие колюще-режущие орудия. Вкупе с немалым опытом их использования.

   Какого дьявола? Что она здесь делает? Зачем оставила поселок, зачем поехала в эту дыру?! Только потому, что ее попросил смазливый абориген?

   Себе Ива старалась не врать, а потому признала — да, в некотором смысле так и есть. Когда Элли сообщала, что у периметра ждет Торвальд, Ива могла отказаться. У нее даже была причина — расчеты предельной маноемкости для взрыв-схемы нужно было закончить к выходным, и времени оставалось не так уж много. Но нет! Когда на горизонте замаячил Торвальд, Ива радостно запрыгнула в новенькие джинсы, напшикалась духами и устремилась навстречу веселью. Сделала бы она то же самое, если бы звала ее, скажем, Финна? Конечно, нет. С другой стороны — тащиться с Торвальдом в город Ива действительно не собиралась. Парень, конечно, хорош — но не настолько. Единственная причина, по которой она согласилась трястись в седле — жаркое, азартное любопытство. Стремление исследовать загадку и отыскать ответ.

   Ива всегда считала любознательность своим преимуществом. Именно любознательность сделала ее лучшей ученицей гимназии и обеспечила баллы, достаточные для поступления в престижный университет. Именно любознательность позволила ей войти в десятку лучших студентов курса прикладной артефакторики. За шесть лет учебы Ива написала десяток статей, посвященных определению предельной маноемкости кристаллов, и совершила небольшое, но весьма оригинальное открытие. Правда, дальнейшие исследования проводил научный руководитель проекта, и обратно пропорциональная взаимосвязь эффективности и вербальной насыщенности печатей называлась эффектом Герануранхаари. А не эффектом Неванленнале, хотя так было бы намного правильнее.

   Но даже с поправкой на общую несправедливость вселенной любознательность была положительным качеством. Качеством, которое обеспечивает преимущество. А что сейчас? Сейчас Ива тащится в какую-то мрачную деревянную хижину, чтобы лично полюбоваться на голого средневекового психа.

   Отлично. Просто отлично.

   Ива украдкой покосилась на Торвальда. Судя по росту и ширине плеч, с нудистом-шизофреником он наверняка справится. С другой стороны, психи отличаются нечеловеческой силой, Ива много раз об этом читала. С третьей стороны — у Торвальда в ножнах болтался длиннющий кинжал, а у голого психа был только голый хер, и тот сомнительного качества. С четвертой…

   Из полумрака коридора вынырнула темная фигура, и Ива от неожиданности взвизгнула. Торвальд мгновенно дернул ее за плечо, забрасывая себе за спину, шагнул вперед — и шумно, с облегчением выдохнул.

   — Чего орешь? Это всего лишь служанка. Эй, как там тебя… Гейра? Катла уже дома?

   Немолодая полноватая женщина с тяжелым брылястым лицом настороженно зыркнула сначала на Иву, потом на Торвальда.

   — Никого пускать не велено.

   — Никого, кроме нас, — гордо вздернул подбородок Торвальд. — Не веришь — сама спроси.

   Служанка, немного подумав, кивнула, отступила назад и захлопнула дверь. Грохнула тяжелая задвижка. Торвальд какое-то время буравил гневным взглядом ни в чем не повинные доски, но потом смилостивился, хмыкнул и привалился спиной к стене.

   — А мог бы сейчас куропаток стрелять…

   — Зачем их стрелять? — не поняла Ива.

   — Ну так. Для веселья. Ну и мясо, конечно, лишним не будет, — рассеянно объяснил он, прищурившись прозрачными льдистыми глазами в небо. — Мы с парнями договорились на охоту сходить, но тут приперлась эта безмозглая Катла… Три дня она на своего муженька безштаного любовалась, но именно сегодня — вынь и положь ей могучего колдуна-исцелителя. Еще и мать подступила с ножом к горлу…

   — Пришлось тебе, бедняжечке, за мной тащиться.

   — Ага, пришлось, — Торвальд, что-то сообразив, вдруг осекся и замотал головой. — Но я очень рад тебя видеть. Встреча с прекрасной девой — праздник для сердца мужчины.

   — Конечно-конечно, — поморщилась Ива. Одно дело самой понимать, что вся эта демонстративная симпатия — всего лишь неуклюжие дипломатические ухищрения, и совсем другое — услышать это в лицо. — Праздник сердца и именины души.

   Обрывая неловкую паузу, скрипнула дверь, и служанка осторожно выглянула в щель:

   — Господин Торвальд, госпожа колдунья, заходите. Хозяйка ждет вас.

   Следуя за Торвальдом, Ива перешагнула порог. Дверь тут захлопнулась, отсекая солнечный свет, и на помещение рухнула темнота. Рефлекторно вцепившись Торвальду в рукав, Ива зажмурилась, дожидаясь, когда исчезнут плавающие под веками радужные пятна . А потом оказалось, что никакой темноты нет. Есть полумрак, и не то чтобы очень густой. Из крохотных смотровых окошек под крышей пробивались тонкие лучики света, где-то впереди горел, бросая на стены рыжие блики, очаг. Само помещение оказалось странным — узким и длинным, с деревянными ребрами перегородок. Как будто кто-то попытался разделить на отдельные комнатки тоннель. Торвальд уверенно двинулся вперед, и Ива послушно пошла за ним, погружаясь в густой, спертый запах плохо проветриваемого жилья. Влажное дерево, дым, еда, несвежая одежда — ароматы накладывались друг на друга, слипались в тяжелый, вязкий монолит, забивающий нос и мерзким привкусом оседающий на языке.

   В первой комнатке у стены высилась деревянная стойка, ощетинившаяся топорами и парочкой злодейского вида копий. Потом был открытый каменный очаг, рядом с ним — длинный обеденный стол на тяжелых, украшенных ажурной резьбой ножках. Вероятно, где-то дальше располагались спальни — но в глубину дома гостей не пустили. Рослая, полногрудая хозяйка вышла им навстречу, нервно одергивая широкий темно-синий фартук.

   — Торвальд Эйнарсон, благодарю тебя за помощь. Госпожа колдунья, рада приветствовать вас в моем доме. Я слышала, вы упокоили этого пьянчугу Лейви.

   — Да, госпожа Ива разрушила наговор Альдис, — ответил вместо нее Торвальд. — Давайте не будем терять время. Уже заполдень, хотелось бы управиться до темноты. Катла, где он?

ГЛАВА 14. О преимуществах молодости над опытом

   Дверь в кладовку была не просто заперта на замок. Кто-то очень усердный и не очень-то умный подпер ее снаружи поленом. Катла, аккуратно отодвинув его, сняла с пояса связку ключей и не глядя подобрала нужный.

   — Торвальд, давай-ка вперед. Вдруг Дасти выскочить попробует — перехватишь его на пороге. И смотри мне, без глупостей! Аккуратно держи, не порань!

   Боги, да эта женщина еще безумнее, чем ее муж.

   — Как получится, так и будет, — холодно бросил Торвальд, выходя вперед. — Если Дагстюр с оружием бросится — я отвечу так, как сочту правильным.

   Оглянувшись на Иву, Торвальд убедился, что она стоит именно там, где сказано — сзади и немного сбоку. В том месте, куда Дагстюру даже при самой большой удаче не дотянуться.

   — Да откуда у него оружие? Это ж кладовка! Там даже ножа нет! — Катла застыла, не решаясь повернуть ключ. Ее бледное круглое лицо белой луной парило в полумраке комнаты.

   — Если нет, значит, и бояться нечего, — пожал плечами Торвальд. — Чего стоишь? Открывай.

   Катла, шумно вздохнув, хлюпнула носом, сглотнула — и медленно, нехотя повернула ключ.

   Как будто не она бегала плакаться Финне. Как будто не по ее желанию Торвальд топчется сейчас перед дурацкой дверью вместо того, чтобы с парнями куропаток бить.

   Дверь тяжело, со скрипом отворилась. Из медленно расширяющейся щели пробились тусклые золотые отстветы, и Торвальд удивленно покосился на Катлу.

   — У него что, светильник там есть?

   — Конечно. Не могу же я своего мужа в темноте на три дня оставить!

   — Светильник. В деревянном доме. У безумца.

   — Это мой дом, Торвальд Эйнарсон! — неожиданно оскорбилась Катла. — И мой муж!

   — Да уж не мой, — фыркнул Торвальд.

   Если сейчас этот псих плеснет в щель маслом, а потом сунет огонек — очень досадно получиться может.

   — У твоего мужа только светильник? Больше ты ему ничего не оставляла? — на всякий случай уточнил Торвальд.

   — Что еще я могла ему передать?

   — Нож. Чтобы мясо удобнее резать было. Топор, чтобы окорока рубить. Копье, чтобы пауков по углам гонять. Откуда я знаю, какие еще замечательные идеи пришли в твою голову.

   — Ты меня что, за дуру держишь?!

   Торвальд молча закатил глаза. Стоящая за спиной Ива отчетливо хихикнула.

   Катла глубоко вдохнула, набирая воздуха в грудь для достойной отповеди, но опомнилась и все-таки отошла в сторону.

   Торвальд медленно, осторожно ступил внутрь, напряженный, как натянутая тетива. Он ожидал чего угодно — удара доской, броска кувшином в голову. Обычной слепой атаки, когда всей массой врезаешься в противника, сшибая его с ног, а потом молотишь по голове, как кузнец по наковальне.

   Торвальд был готов ко всему. Но ничего не произошло.

   Дагстюр, голый и лысый, как самый уродливый в мире младенец, сидел на тяжелой дубовой бочке, удобно опершись на стену. Мерцающий золотой свет растекался по его дряблому телу, поросшему жесткими седыми волосами. Единственной одеждой служила грязная тряпка, завязанная на шее и откинутая назад на манер плаща. Круглую плешивую головенку венчал согнутый металлический обруч, сорванный с одной из бочек.

   — О, Торвальд, — Дагстюр оскалил в усмешке неровный частокол гнилых зубов. — Как же я рад тебя видеть! Заходи, мой мальчик! Заходи!

   В полумраке кладовки зрачки у Дагстюра расширились, затопив радужку, и глаза казались почти черными.

   — Мне здесь так скучно ! Бабы годятся только для одного, и это точно не разговоры, — Дагстюр хихикнул, темнота в его глазах качнулась, словно вино в кубке. — Но мы-то с тобой другое дело. Мы с тобой побеседуем, все обсудим, — Дагстюр снова хихикнул колким незнакомым смешком, облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и поправил на голове корону. — Кого это ты прячешь за спиной? Свою подружку? Давай, покажи ее. Позволь дядюшке Дасти посмотреть.

   Инстинктивным движением Торвальд отставил руку в сторону, прикрывая Иву от недоброго темного взгляда.

   — Да погоди ты! — зашипела она в спину. — Подвинься! Я же не вижу!

   Поколебавшись, Торвальд признал обоснованность требования. Они здесь по делу, и сделать это дело, удерживая Иву за спиной, не получится. Медленно, нехотя Торвальд отступил, позволяя девушке выглянуть.

   — Ого! — непонятно чему обрадовался Дагстюр. — Да ты, оказывается, ценитель! Чужачка, ну надо же! А я-то думал, папочка такие шалости запрещает. Ну Торвальд, ну шалун! — Дагстюр снова захихикал — словно ножом по тарелке проскребли. — Может, познакомишь меня со своей подружкой?

   — Ивангелина Неванленнале, — не дожидаясь реакции Торвальда, представилась Ива. — Могу я узнать ваше имя, уважаемый?

   — Конечно! Конечно, милая! Для такой красотки все, что угодно! Я принц Ситри, сын Белета. Я леопард, и я же грифон, я пламя и я любовь. Сердца и мысли людей ведомы мне, я разжигаю страсть в душе и жар в чреслах. Поклонитесь мне, и я дарую вам любовь, раскрою тайные знания и приведу к успеху!

   — Ну надо же! Не врет. Погляди на тень, — Ива указала пальцем, и Торвальд перевел взгляд на стену. Там, где должна была чернеть согбенная тень старика, дрожало, мерно покачиваясь, бесформенное темное пятно. В нем, как в клубах дыма, проглядывали то очертания тяжелой, лобастой кошачьей башки, то плотоядный птичий профиль. Мгновение — и птица сменялась человеком, но не пожилым, а молодым, тонким и гибким, но стоило моргнуть, и контуры тени расплывались, стекали талым воском, превращаясь в согбенного старика, а потом снова — в кошку.

   — Что это? — внезапно осипшим голосом прошептал Торвальд, нашаривая рукоять кинжала. — Кто это?

   Меч! Нужно было брать меч! Думал же, хотел ведь! Но нет — лень возвращаться, и так сойдет, ну что может случиться… А вот что!

   Некстати вспомнилась стойка у входа, в которой торчало вполне приличное копьецо. Ведь мог прихватить с собой! Всего-то и нужно было, что руку протянуть. Но нет. Это же просто старый Дагстюр! Смешной бестолковый псих.

   Мысли метались в голове Торвальда испуганными птицами, а тело привычно делало свою работу. Клинок из ножен, шаг в сторону, швырнуть Иву за спину, перенести вес на левую ногу — хоть для атаки, хоть для обороны.

   — Торвальд, Торвальд, ну что ты! — замахал загорелыми мозолистыми руками Дагстюр. Торвальд хорошо помнил эти руки — но совершенно не узнавал жест, ленивый и манерный, словно у подвыпившей красотки. — Я не причиню тебе вреда! Ни тебе, ни твоей спутнице. Наоборот! Я предлагаю тебе сделку, которая сделает тебя счастливым. Власть, золото, любовь красивейших женщин — все это будет твоим!

   — Ага, — подала голос из-за спины Ива. — Значит, силу ты пока не набрал. Так, краешком зацепился.

   — Молчи, женщина! — взвизгнул Дагстюр, вцепился в свой драгоценный обруч и поплотнее натянул его на лысеющий череп. — Я Ситри, двенадцатый дух, великий принц! Могущество мое неизмеримо!

   — Брешет, — Ива подступила поближе, обдав шею теплым дыханием. Торвальд почувствовал, как ему на спину легла маленькая твердая ладонь. — Если он такой дохрена могущественный — почему в кладовке сидит? Неужели так сильно ветчину любит?

   Да. Действительно. Если Дагстюр теперь весь из себя великий Синри, какого хера он в кладовке мается?

   — Я повелеваю тебе замолчать! Преклони колени, женщина! — гордо расправил худые жилистые плечи Дагстюр. Тень за его спиной развернула черные крылья, закрыв ими всю стену, но на тень Торвальду было плевать. Крылья, не крылья — похрен. Сам Дагстюр-то вот он — мелкий, тощий и старый.

   — Женой своей повелевай, — обрезал его Торвальд. — Что-то не вижу я никакого могущества. Тебя даже служанки не слушаются.

   — Я повелел принести мне светильник — и они принесли!

   — Ага. А двери так и не отперли, – ухмыльнулся Торвальд.

   Старик. Это всего лишь обычный старик. Да, тут очевидно какое-то колдовство, но с этим колдовством можно справиться. Навалившееся облегчение было таким сильным, что Торвальд почувствовал нездоровую потребность рассмеяться. Хотя причины для смеха не было совершенно.

   — Ты поняла, что это? — не сводя взгляда с Дагстюра, спросил Торвальд.

   — Одержимость. Он же представился — принц Ситри, двенадцатый дух, сын Белета. Каким-то образом он просочился в Дагстюра и потихонечку в нем осваивается. Но процесс это небыстрый, особой власти у духа пока нет, поэтому действовать нужно прямо сейчас. Ты сможешь его скрутить? — в голове Ивы звучало азартное предвкушение — и точно такое же предвкушение жаркими искрами разгоралось в груди у Торвальда.

   — Вот этого вот? Конечно, смогу. Легко. Позови Катлу, пускай принесет веревку.

   Кранты тебе, Синри Белетсон. Будь ты двенадцатый дух, будь сто двенадцатый — все равно кранты.

   Дагстюр — или кто он теперь — очевидно занервничал. Снова поправил корону, развернул сухонькие плечи, величественным жестом одернул свою тряпку. Но странные, неестественно темные глаза воровато бегали, а тень за спиной пришла в беспорядочное, суетливое движение. Кот, юноша, птица сменяли друг друга, сплетаясь в странные, уродливые образы — вот юноша с головой кота, вот кот с крыльями птицы. Торвальд наблюдал за противником, поигрывая клинком — не потому, что всерьез собирался резать Дагстюра, а так. Для острастки. Сзади хлопнула дверь, зашипели приглушенные голоса.

   — Только не пораньте его! — судорожно всхлипывала Катла. — Осторожнее, пожалуйста! Не пораньте.

   — Нет-нет, ну что вы, — успокаивала ее Ива. — Все будет хорошо. Мы будем очень осторожны.

   «Ну, это уж как получится», — подумал Торвальд, но озвучивать свои мысли не стал. Дагстюр, конечно, хороший корабел, и будь Торвальд один, он бы, пожалуй, позволил попортить себе шкуру — если бы от этого зависела сохранность шкуры Дагстюра. Но за спиной стояла Ива, и это в корне меняло ситуацию. Торвальд притащил сюда девицу здоровой и целой. Значит, здоровой и целой она отсюда уйдет.

   — Готово, — словно услышав его мысли, откликнулась Ива. — Хватай его и прижимай к полу, а я попытаюсь связать.

   Попытаюсь?!

   — Нет уж. Я скручу Дагстюра, ты дашь мне веревку, и я его сам свяжу.

   Не хватало еще, чтобы этот Синри двенадцатый посреди ритуала освободился. Хрен его знает, как Ива узлы вяжет. Если так же, как верхом ездит — спасибо, не надо.

   С тревогой наблюдающий за их приготовлениями Дагстюр подслеповато прищурил глазенки:

   — А что это у вас там? Что там такое? Что вы задумали?! — с каждым вопросом его голос взлетал все выше и выше. — Зачем вам кукла?

   — Вот-вот. Мне тоже ужасно интересно, — совершенно искренне согласился Торвальд, лишенный возможности обернуться, а потому понятия не имеющий, о какой кукле толкует Торвальд. — Ты, главное, не переживай. Сейчас мы все узнаем.

   И сделал шаг вперед.

   Дагстюр, смекнув, к чему идет дело, высоко взвизгнул, совершенно кошачьим движением вспрыгнул с ногами на бочку, а оттуда длинным прыжком перелетел на полку с сырами. Тяжелые белые головы посыпались с глухим стуком, и за дверью горестно заохали бабы.

   — Ты что творишь?! — попытался воззвать к разуму Даргстюра Торвальд. — Тебе же потом это жрать!

   Не слушая увещеваний, Дагстюр ловко полез наверх, и Торвальд, ухватившись за грязный плащ, резко дернул. Дагстюр вцепился пальцами в доску так, словно на них отросли когти, но рывок был слишком силен. Доска, не выдержав, вылетела из креплений, и Дагстюр обрушился вниз, обвалив на себя новую лавину сыра.

   — Катла! Убивают! Катла, открой дверь! — заверещал он, стремительно переворачиваясь на четвереньки. — Катла, милая, любовь моя!

   С той стороны двери донесся тоскливый вой.

   Увидав прямо перед собой край тряпки, служившей безумцу плащом, Торвальд прыгнул вперед, вцепившись в замызганную ткань. Дагстюр опять заверещал, забился, натягивая тряпку, словно собака ошейник, и узел, не выдержав, разошелся. С несвойственной старикам резвостью Дагстюр рванул на четвереньках в сторону, вскочил и метнулся за бочки. Торвальд сделал шаг вправо — Дагстюр отклонился влево. Торвальд сместился влево — Дагстюр шарахнулся вправо. Сообразив, что продолжаться это может до бесконечности, Торвальд изо всей дури пнул ближайшую бочку, опрокидывая ее. Белые лохмотья квашеной капусты разлетелись по полу, наполняя кладовку пряным пронзительным ароматом. Лишенный своего укрытия, Дагстюр длинным кошачьим прыжком отскочил в сторону.

   — Катла! Он наши бочки бьет! Капусту попортил! Ты кого в дом пустила, Катла?!

   Из коридора отозвались горестными причитаниями.

   Не обращая внимания на крики, Торвальд рванулся к цели, которая была совсем, совсем близка, но гребаная капуста чавкнула под ногами, поехала, и он полетел на пол, прямо в лужу рассола.

   — Твою мать!

   Дагстюр, не будь дурак, тут же сменил направление и коршуном налетел на противника, размахивая хрен знает когда подобранной доской. Торвальд успел вскинуть руки, закрываясь от первого удара, перекатился, тут же получив по хребту и почему-то по заднице. То ли Дагстюр плохо примерился, то ли такие вот у гребаного Синри были вкусы.

   Но вкусы вкусами, а доска доской. Получив очередной удар, Торвальд исхитрился и скользнул в сторону, между бочками и стеллажом, поднялся наконец и перешел в атаку. Пригнувшись, он пропустил над головой удар, рванулся вперед и врезался в Дагстюра, опрокидывая его на пол. Доска улетела куда-то в сторону, Дагстюр хрипел и плевался, извиваясь, как змея, но Торвальд уже ухватил его — и отпускать не собирался. Рывком перевернув поганца рожей вниз, Торвальд заломил ему сначала правую руку, а потом левую.

   — Веревку! — выкрикнул он, не оборачиваясь, и умница Ива послушно подала веревку. Торвальд накинул одну петлю, затянул, потом вторую, и через пару мгновений Дагстюр был стреножен, как бык перед холощением. Гневно сопя и булькая, он упрямо сучил ногами, но все это уже не имело значения.

   — Вот так-то, — удовлетворенно похлопал его по гладкой блестящей лысине Торвальд и заботливо поправил съехавший на уши обруч. — Все, отбегался, принц хренов. Ива, давай.

   — Не надо! — вдруг залебезил Дагстюр, улыбаясь испуганно и умильно. — Погодите! Не надо! Давайте обсудим условия! Торвальд, проси чего хочешь. Девушки? Нет, не девушки, — Дагстюр уставился Торвальду в глаза птичьим немигающим взглядом. В глубине зрачков у него клубилась тьма. — Девушки тебя и так любят, правда? И власть тебе не нужна… Власть ты и без меня получишь, наследник ярла. А вот что тебе действительно нужно… Так это мудрость. Хочешь говорить так, что все будут слушать тебя — и слушаться? Хочешь по одному слову, по одному взгляду разгадывать замыслы врагов? Хочешь различать пути к успеху там, где остальных ожидают неудачи? Отпусти меня, и ты станешь самым мудрым правителем! Грейфьяль под твоим владычеством будет процветать, союзников ты превратишь в подданных, а врагов — в союзников. Скальды сложат саги о твоем мудром правлении, потомки будут вспоминать великое счастье, которое ты подаришь народу…

   Слова, сплетаясь, словно змеи, ползли и ползли, нанизывались одно на другое, играли и мерцали. Торвальд зачарованно склонил голову набок, перед его глазами проносились картины грядущего благополучия — золото и серебро, тучные стада, новые корабли…

   — Эй! Ты чего уши развесил?! — получив удар кулаком в плечо, Торвальд вздрогнул и обернулся. Ива стояла над ним, возмущенно поджав губы — точь в точь разгневанная Финна.

   Интересно, женщин такому учат — или они рождаются с этим вот пакостным умением?

   — Да я… — Торвальд моргнул, чувствуя себя так, словно едва проснулся. Причем проснулся с хорошего бодуна. — Да я так, просто…

   — Просто! Не слушай его! Этот мудак тебе ни слова правды не скажет! — Ива действительно держала в руках корявую соломенную куколку. Одна рука у нее была длиннее другой, голова перекосилась набок — судя по всему, игрушку смотали впопыхах, не слишком заботясь о результате. И гребаный Синри следил за куколкой с ужасом. Ива встряхнула ее, пригладила торчащие соломинки. — Давай-ка, уложи его на спину и придави. Я позаимствую твой нож.

   — Это кинжал, — обиженно буркнул Торвальд, приподнимая руку, чтобы Ива смогла дотянуться до рукояти. — Зачем тебе нужен кинжал?

   — Прядь волос и немного крови, — Ива, немного повозившись, вытащила клинок и сейчас неуклюже сжимала его в кулаке, словно никчемный кухонный нож. — Не бойся, не собираюсь я никого резать.

   — Даже не знаю, радует это меня или огорчает, — Торвальд повел плечами. Хеллев Дагстюр от души приложился доской, и простое движение отзывалось горячей тягучей болью. — Ты нахрена так лупил, полудурок? А вдруг сломал бы чего?

   — Так ведь не сломал же, — широко улыбнулся Дагстюр. — А ее? Ее хочешь? Ты погляди, какая красотка! Хочешь ведь, правда?

   Торвальд не считал Иву красоткой. И даже, в общем-то, не хотел. Точнее, хотел, но не больше, чем любую другую не слишком привлекательную девицу. Но поднял глаза, моргнул — застыл, забыв, как дышать.

   Ива была голой. Совсем голой. Она смотрела из-под опущенных черных ресниц, улыбаясь нежно и жадно, и тянула тонкие смуглые руки. Торвальд почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо — и не только в лицо.

   — Ох, — прошептал он намертво пересохшими губами. — Ох, Ив…

ГЛАВА 15. О сложных решениях и соблазнах

   Одежды на Иве не было.

   Ну то есть вообще.

   Абсолютно.

   Тусклый свет масляного светильника теплой волной стекал по смуглым плечам вниз, к маленьким, но крепким, округлым грудям — ровно таким, какие поместятся в руку. Торвальд почти почувствовал, как прикасается ладонями к горячей коже, и эта мысль отозвалась мучительно-сладким спазмом в паху.

   Да, руки. На грудях. Потом провести ладонями по гладкому животу, золотому, как августовский мед, по узкой талии и плавной линии бедер ниже, ниже… Туда, где должен темнеть треугольник волос, но его почему-то нет, и плевать, что нет, так тоже отлично, так просто здорово… Туда, в глубину, в жаркую, влажную глубину, такую манящую, такую жаждущую… Торвальд качнулся вперед, поскользнулся на квашеной капусте и звонко врезался коленом в пол.

   — Твою мать!

   Боль стегнула, пробуждая сознание, и мара, подернувшись рябью, исчезла. Перед Торвальдом стояла совершенно обычная Ива, в штанах и дурацкой кофте, сжимая в руках соломенную куклу. Но лицо, лицо… Она смотрела на Торвальда широко распахнутыми глазами, темными от желания, и, кажется, вообще не мигала. Медленно, словно во сне, Ива приоткрыла рот, тягуче, пьяно выдохнула и скользнула кончиком языка по губам. Торвальд зачарованно проследил за этим движением, ощутив внезапное желание прикоснуться к влажному следу пальцем. Провести, надавить — сначала пальцем, а потом языком, углубить поцелуй, прижимая к себе тонкое, почти невесомое тело…

   Ах ты ж сука!

   Торвальд оглушительно свистнул, выдергивая Иву из морока, и для верности саданул Дагстюра кулаком в печень.

   — Еще раз так сделаешь, я тебе бошку проломлю, мудила! Не посмотрю, что ты корабел хренов! Ива, чего стоишь? Делай, что ты хотела!

   Торвальд навалился на Дагстюра потяжелее, словно бы невзначай развернувшись вполоборота. Так, чтобы Ива не видела вздыбившиеся в шагу штаны. Было и стыдно, и сладко, перед глазами все еще стояла обнаженная Ива, протягивающая руки. И звенела в голове, словно осенняя муха, неотвязная, настырная мысль: «Какая же она гладкая. Там. Совсем, совершенно гладкая». От таких мыслей проблема в штанах только росла, хотя казалось бы, куда уже. Торвальд, не меняя положения, снова врезал Дагстюру по печени, на этот раз из чистой мстительности.

   Ну сам ведь мужик! Ну должен же понимать! Ладно колдовство, ладно доской чуть не пришиб — но должны же быть, мать их, границы!

   — Ива! Ива! — Торвальд снова пронзительно свистнул, разрушая нездоровое очарование момента. — Что ты там делать собиралась?

   — А? Что? — голос у нее был сиплым, словно после долгого бега.— Да. Сейчас.

   Вытащив из ножен кинжал, Ива быстрым движением отрезала клочок редких седых волос.

   — Придержи его, мне кровь нужна, — склонилась Ива над Торвальдом. От горячего влажного дыхания волосы на загривке встали дыбом, а за шиворот словно жара сыпанули.

   Вот такое у нее лицо, значит. Когда она хочет мужчину. Мягкое, томное. Жадное.

   Вот такой голос.

   Вот такое дыхание.

   Торвальд тряхнул головой и прикинул, не врезать ли Дагстюру еще раз. Не то чтобы он всерьез верил, что этот мудак продолжает колдовать. Нет. Дагстюр просто взбаламутил воду, и теперь по ней расходятся бурные, широкие круги. Все, что может сделать Торвальд — это глубоко дышать, не смотреть на Иву и ждать, когда кипящая кровь подостынет.

   Или не ждать… Быстренько сделать то, что нужно сделать, схватить Иву в охапку и затащить на ближайший сеновал. Наверняка она будет не против.

   Кстати. А сеновал-то недалеко. От крыльца направо, за угол — и вот он, родимый. Сено свежее, душистое, мягкое… И дверь вилами подпереть…

   Да что ж такое-то! Торвальд снова замотал головой, словно телок, оглушенный ударом в лоб, и с силой прикусил нижнюю губу. Короткая острая боль немного прояснила мозги, и он попытался сосредоточиться на действиях Ивы.

   Ну колдовство же. Изгнание духов, или как оно там. Когда еще такое увидишь. Смотри, Торвальд, смотри, это единственный в жизни шанс! Будешь потом внукам рассказывать.

   Ива, примерившись, осторожно кольнула Дагстюра в предплечье, собрала отрезанной прядкой выступившую капельку крови и начала скатывать ее в жгут, что-то тихонько приговаривая. Лицо у нее сделалось сосредоточенным и напряженным, взгляд застыл, над верхней губой проступили капельки пота. Наклониться и слизнуть их, коснуться кончиком языка кожи, потом яркого, мягко очерченного рта, почувствовать, как Ива сначала застынет, напряжется — а потом выдохнет, качнется навстречу…

   Твою мать! Торвальд, соберись! Даже у слабой девицы получилось, а ты какого хрена до сих пор слюной капаешь?!

   Ива говорила все медленнее и медленнее, с физическим ощутимым усилием, словно брела по болоту по колено в воде. Дагстюр, сначала притихший, тревожно завозился, засучил ногами, что-то забормотал — на чужом шипящем наречии, слепляя слова и звуки в одну невнятную кашу. Торвальд напрягся, приготовившись, но ничего особенного не произошло. Пару раз дернувшись, Дагстюр тоненько взвизгнул, обиженно шмыгнул носом и обмяк. Изумленный до глубины души Торвальд услышал тяжелый, раскатистый храп, совершенно не сочетающийся с этим тщедушным тельцем.

   — Это что? Это чего он? — испуганно отдернул руки Торвальд. И тут же снова придавил храпящего Дагстюра к полу.

   Ну что за глупости! Нельзя верить противнику, нельзя терять бдительность! Сейчас он храпит, весь такой слабый и беспомощный, а потом раз! — и у тебя нож из брюха торчит. Совсем мозги от похоти расправились. Ну кто бы мог подумать! Такая вроде бы мелочь безобидная. Не проклятие, не злой заговор, всего лишь голую бабу показали. А сколько от этой бабы вреда!

   Вот правильно все-таки отец говорит. У хорошего правителя не должно быть эмоций. У него должны быть мозги.

   Тихо, с напряженным усилием договорив, Ива раздвинула кукле грудь. Свалянная в крохотный плотный комочек прядь волос скрылась в соломе, и Ива пригладила сухие ломкие стебли пальцем.

   — Вроде бы все. Отпускай, теперь это просто Дагстюр.

   — Уверена? — наученный горьким опытом, Торвальд не торопился убирать колено с поясницы, вжимая Дагстюра лицом в пол.

   — Не совсем. Я экзорцизм первый раз провожу, но насколько помню инструкцию — вроде бы все по плану идет. Абсорбирующий узел нагрелся, кровь свернулась, пациент вырубился.

   Поколебавшись, Торвальд все-таки поднялся с пола, брезгливыми движениями отряхивая со штанов капусту.

   Нет, ну а что делать прикажете? Сидеть на этом гребаном Дагстюре до ночи? Может, еще и колыбельную ему спеть — чтобы лучше храпелось?

   — И что дальше?

   — Мне нужен огонь, — Ива подбросила на ладони соломенную куколку, и Торвальд неодобрительно поморщился. К магическим предметам надлежит относиться с уважением. Даже если это всего лишь глупая кукла без лица.

   — Огонь — это запросто. Пошли, — Торвальд еще раз окинул Дагстюра полным сомнения взглядом, но все-таки направился к двери. Которая внезапно оказалась запертой. — Эй, Катла! Открывай! — Торвальд грохнул кулаком в дубовые доски. — Ты что творишь!

   — А ты кто? — настороженно спросили из-за двери.

   — Ты спятила?! Забыла, кого позвала с мужем твоим безумным возиться?!

   — Назови себя, — упорствовали из-за двери. — Скажи, кто ты такой!

   — Торвальд Эйнарсон, хирдмен и наследник престола! Открывай хеллеву дверь, женщина, пока я не выбил ее!

   — Сейчас! — голос у Катлы почему-то стал радостным. Словно эта дура всю жизнь мечтала, чтобы ее отругал парень, по возрасту годящийся в сыновья. — Уже открываю!

   Щелкнул замок, и дверь наконец распахнулась.

   — Торвальд! Это ты! Слава богам! — Катла упала ему на шею и залилась слезами.

   — Конечно, Торвальд. А кто еще? — растерялся Торвальд.

   — К примеру, принц Ситри, — подсказала ему в спину Ива. — Где один, там и другой. Вполне обоснованные опасения.

   Торвальд замер, уставившись пустым взглядом в стену.

   Это что, он мог?.. И корона из обруча?! Он, Торвальд?!

   Хотя если Синри не побрезговал Дагстюра оседлать, он, Торвальд, наверняка рисковал намного сильнее. Только идиот не поменяет старое тело на молодое, а плотника — на сына ярла.

   — Знаешь что, — Торвальд развернулся к Иве, стараясь говорить спокойно и вежливо. — Ты, пожалуйста, предупреждай о таких мелочах. Если я могу спятить на ровном месте, хотелось бы знать об этом заранее.

   — Хорошо. Буду предупреждать, —