Купить

Сборник рассказов «Очень страшные сказки»

Все книги автора


 

Оглавление

 

 

АННОТАЦИЯ

Дорогие читатели, мы рады подарить вам сборник страшных историй. Все мы помним, как летними и осенними вечерами, сидя у костра, делились с друзьями историями. Жуткими, но симпатичными. Как правило, такие рассказы вспоминаются в канун Дня Всех Святых, или – Хэллоуин. Зародившись, как языческий праздник, сегодня он больше известен как вечер, в который открываются двери в потусторонний мир. Приятного прочтения!

   

ЧАСТЬ 1. ЮЛИЯ СТЕШЕНКО. СМУТНЫЕ ТРОПЫ

Беспокойников слышно издалека. Они медленные, да и мозгов у них немного. Ну если вдуматься — откуда там мозгам взяться? Что было, то гниль пожрала, а новому-то уж не вырасти. Поэтому шумят беспокойники, как стадо на перегоне. Вот только коровы мяса не жрут.

   Я окинул взглядом строй. Фермеры, конечно, те еще бойцы, но чтобы подстрелить беспокойника, большого умения и не нужно. Мертвец — он мертвец и есть. Глупый он. Ни тебе стратегии, ни тебе тактики. Прет напролом и тухлыми слюнями давится. Стой и стреляй, как по мишени. Плохо только, что солнца нет. В этой вечной серой мгле дальше двадцати шагов не видно. Но мы уже почти привыкли.

   Фермеры крепко сжимали карабины и ружья. Богом клянусь, я увидел в строю дула парочки мушкетов. Нет, рано еще. Рано. Ни черта не видать.

   — Ждите! — крикнул я, и беспокойники в сумерках отозвались голодным собачьим ворчанием. — Всем ждать!

   Шаркающие шаги приближались. Уже были видны темные силуэты. Беспокойники раскачивались, как пьяные, спотыкались о натянутую проволоку и падали, копошась на земле, как огромные жуки.

   — Готовсь! — я вскинул к плечу свою потертую «генри». Строй колыхнулся, ощетинился стволами. — Целься! Пли!

   Сумрак озарился вспышками выстрелов. Первая волна беспокойников легла в траву, за ней вторая и третья. Я махнул рукой, и мое воинство, побросав оружие, схватилось за мотыги и рвануло врукопашную. Это им всяко привычнее — мотыгами махать.

   Городок Роуз-Баттон, штат Аризона, год от Рождества Христова 1869. Боже, что я тут делаю? Я не помню.

   Баптистского священника я повстречал в одном из безумных старательских поселков, вскакивающих на юге, как чирьи на щеках у юнца. Святой отец почти доказал мне, что уже свершился Страшный суд, и бог проклял нас. Поэтому мы не видим ни луны, ни солнца, и мертвым нашим нет упокоения. Но думается мне, что тут пастор ошибался. Никакого же мрака нет — так, муть и сумерки. И упокоить мертвых можно. Трудновато порой, конечно, но можно, если уж задаться целью. Но спорить я не стал. Мы тогда наливались в салуне дешевым виски, и пастор был изрядно пьян. А у меня есть два правила: не спорить с пьяными и не перечить служителям божьим. Бесполезные это занятия.

   Но вообще, конечно, любопытно, отчего оно так приключилось. Я много всяких объяснений слыхал. Еще один священник считал, что богу была противная братоубийственная война между Севером и Югом, и теперь мы должны искупать грехи, пока не очистимся от скверны. Был он не баптист, а методист. Всегда они так — вроде бы одно и то же говорят, но обязательно по-разному, и никак не договорятся. А старик-фермер, у которого я как-то остановился на ночлег, доказывал, что просто слишком много мертвецов стало. Война, болезни, голод. Вот и не успевает Бог их всех принимать, оставляет пока на земле. А как с делами закончит, так сразу и оформит покойничков — кого в ад, кого в рай. Всякое люди болтают. Но слова — это так, сотрясение воздуха и пыль, гонимая ветром. Я никогда не умел говорить. Стрелять — это да, это у меня получалось.

   Скрипач играл плохо, но ему все равно платили. Раньше в салуне у Мамы Эм был свой пианист, но когда он опрокинулся, выручка сильно упала. Потому что одно дело самогон жрать, а другое — культурно отдыхать под музыку. Жрать самогон фермеры могли и дома. Поэтому Мама Эм не стала привередничать и взяла скрипача. Ну и что, что в ноты не попадает — пьяным все едино.

   Я сидел за последним столом, спиной к стене, и курил. Паршивый самосад драл горло, от него щипало в носу и хотелось чихать. Вот что плохо в Роуз-Баттон, так это то, что тут нормального курева нет. Уеду я отсюда. Надоело. Не город, а болото. Церковь, площадь и пяток улиц. Три шлюхи на весь городишко, причем Салли — одноглазая. Нет, Роуз-Баттон — это не место для мужчины, если он, конечно, не фермер.

   Как меня вообще сюда занесло?

   Клайва я увидел сразу. Трудно не увидеть Клайва. Здоровый, как гризли, и такой же заросший. Клайв двигался ко мне, прокладывая путь через местных пьянчуг, как пароход — через первый осенний ледок.

   — Эй, Морт! — помахал он лапищей. Я помахал в ответ. Левой, конечно. Не то чтобы я чего-то тут опасался, но привычка — вторая натура. Как говаривала моя бабуля, старую собаку новым фокусам не научишь. Выбирать последний стол, сидеть спиной к стене, держать правую руку свободной. Это как читать — раз научившись, не забудешь.

   — Привет, Морт, — Клайв бухнулся на стул и отер пот со лба. Почему-то Клайв всегда потел, хоть в жару, хоть в холод, будто в глубине его огромного тела тлел огонь. — Надо поговорить.

   — Говори, — кивнул я и подтолкнул Клайву бутылку виски. Пустых стаканов на столе уже хватало. Клайв сгреб бутылку своей чудовищной пятерней, налил до краев и выпил одним махом.

   — Ты как, на этой неделе сильно занят? — сморгнул слезы Клайв. Виски был дерьмовым, но перцу Мама Эм не жалела. А Плешивый Фрэнки клялся, что видел, как она из бочки с остатками самогона гадючьи головы выплескивала. Фрэнки, конечно, трепло, но в этом случае я ему вполне доверял.

   — Дай-ка подумать. Сегодня у меня назначена встреча с мэром, завтра — с губернатором, а в четверг — обед с президентом. Ты шутишь, Клайв? Чем я могу быть занят в этой дыре?

   — Вот и отлично, — сказал Клайв и улыбнулся. Дело это было серьезное, и подходил к нему Клайв основательно. Улыбка зарождалась где-то в недрах его бороды, бежала лучиками к глазам, собирала в морщинки лоб. Кажется, даже уши у Клайва от усердия шевелились. Если бы у него был хвост, он бы им вилял. — Значит, отведешь караван?

   — Да, — сказал я. — Отведу.

   Больше мне тут, в общем, и нечем заниматься. Я учу фермеров стрелять, показываю им, как ставить заграждения от беспокойников и вожу караваны. А еще я пью. Вот и все мои дела.

   Я пробовал оставить Роуз-Баттон. Долго ехал по пустынной, тонущей в белесом тумане дороге. Мимо меня тянулась пустыня, бесконечная и одинаковая: песок, чахлые скелеты кустов и серые камни и обочины. В конце концов мне начинало казаться, что конь только перебирает ногами, а на самом деле мы стоим на месте, и туман течет через нас, как вода сквозь невод. Я не мог вспомнить, куда я еду и зачем. И я возвращался в Роуз-Баттон. И пил.

   Мне часто снится тот день. Бой у излучины мелкой, поросшей камышами реки. Я так никогда и не узнал, как она называлась. Сначала нам было не до этого — а потом стало не до этого. С одной стороны была река, с другой — лес, и обойти нас у северян никак не получалось. Мы палили в них, они палили в нас, и мертвые падали в выбеленную солнцем траву, а иногда и живые — чтобы тоже стать мертвыми.

   Мне нравится война. Она простая. Есть ты, есть враг, есть окоп. Мир становится очень понятным, если смотреть на него через прицел. А смерть… Что смерть? Она и так всегда рядом. В грязной воде. В чахоточном кашле. В засухе, убившей урожай. А пуля — это легко. Когда ты даришь кому-то пулю, ты просто даришь ему быструю смерть. О чем тут жалеть?

   Я лежал за земляным валом и стрелял. Как в тире. Выстрел. Клацанье скобы. Выстрел. Перезарядить. Клацанье скобы. Синие фигуры спотыкались и падали, замирали под солнцем бесполезными кучками крашеной шерсти. И когда одна из этих кучек пошевелилась, а потом медленно поднялась — я не понял, что происходит. И никто не понял. Северянин стоял, пошатываясь, а потом начал поворачиваться на месте, словно не мог решить, куда ему идти. Я видел черное пятно крови у него на груди — и видел рваную дыру в спине, которую оставила после себя усталая пуля. Тогда я подумал, что северянин ранен. И ошалел от боли. Я выстрелил еще раз. Не потому, что я так уж ненавидел северян. Я просто хотел успокоить беднягу. Больше-то там было ничем не помочь, с такими ранами не живут. Но янки развернулся и двинулся к нашему окопу, загребая ногами горячую пыль. Челюсть у него отвисла, а глаза смотрели, не мигая — и правый почему-то не в ту сторону, что левый. Потом начали подниматься другие. И в серых мундирах, и в синих. Тогда мы еще не знали, что нужно стрелять в голову. Теперь знаем.

   Я бы сказал, что много нас осталось у той безымянной реки, так неправда же это. Мертвые все разбрелись. А живых — да, живых осталось мало. Я вот, и все. Похоже, я единственный, кто сообразил, что восставшим надо вышибать мозги. А дальше все просто было. Как на стрельбище. Медленные они, беспокойники. И тупые.

   Мне часто мерещится во сне, что я лежу за земляным валом. Хлоп — синяя фигура валится в пыль. Хлоп — серая фигура валится в пыль. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

   Иногда я думаю — а может, я и сейчас там? Может, на самом деле мне снится этот проклятый Роуз-Баттон?

   Караван всегда собирается на главной площади. Это правило, которое соблюдается неукоснительно — бог знает почему. Возможно, потому, что великие события должны происходить в великих местах. Ну где еще собраться нескольким обшарпанным фургонам, как не на пыльной площадке перед кособоким сараем, который все почему-то решили считать мэрией?

   А еще люди всегда опаздывают. Это второе обязательное к соблюдению правило. Если сказали прибыть затемно — подъедут уже на рассвете. Если договорились отправляться на рассвете —явятся к обеду. Оправдываясь, люди рассказывают о делах: нужно задать корм скоту, дождаться свежеиспеченного хлеба, подлатать вдруг прохудившийся сапог. Причины есть всегда. Но я думаю, что люди просто не хотят. Есть что-то, что держит их дома. Первый шаг за порог — это начало конца. Как момент соприкосновения молотка со стеклом. Еще все целое — но через мгновение брызнут осколки, безжалостно рассекая на части реальность.

   Но это и хорошо. Я успеваю похмелиться. Кружка кислого пива у Мамы Эм — то, что нужно с утра. Такие вещи помогают смотреть на мир правильно.

   Там меня и нашел Пегий Волк. Нет лучшего следопыта, чем краснокожий. А еще они всегда сползаются на запах дешевого виски. Мама Эм, только завидев в окне его высокую сутулую фигуру, достала початую бутылку и плеснула доверху в рюмку.

   — Приветствую тебя, мой бледнолицый брат, — Пегий Волк уселся напротив, сложив перед собой жесткие, будто деревянные ладони. Толстый кривой ноготь на большом пальце был похож на панцирь увечной черепахи.

   — Давненько тебя не было видно.

   Индеец молча отсалютовал мне виски. Три пера в седых сальных прядях согласно качнулись в такт.

   — Что слышно? До Роуз-Баттон не доходят новости.

   — Разное. Племянник моей жены рассказывал, что беспокойники собираются вместе. Он проезжал над каньоном и видел, что там обосновалась целая армия мертвецов.

   — Ты веришь ему?

   — Я верю, что он это видел. Но я знаю, что когда Барсук вернулся домой, то от него разило перегаром, а в карманах не было ни гроша.

   Свет от масляных ламп превращал морщинистое лицо Пегого Волка в старую деревянную маску.

   — Вы, индейцы, пьяницы.

   — Когда боги создавали людей, они сделали их одинаковыми. Просто раскрасили в разные цвета, — Пегий Волк махнул Маме Эм, и та повторила заказ. Я согласно кинул и отхлебнул пива. Полковник Кольт называл своей револьвер великим уравнителем. Ну что ж, в таком случае выпивка — это великий объединитель. В этом мире полно великих вещей.

   — Как здоровье твоей жены?

   — Захворала весной. Заболели зубы. Пришлось вырвать. Теперь все хорошо.

   Я сочувственно покачал головой. Индейцы — не те люди, с которыми можно торопиться. Сначала надо обсудить погоду, и новости, и выслушать все сплетни. Только потом разрешается переходить к делу — если, конечно, вы не хотите прослыть невежей.

   — Рад, что твоя жена здорова. Без зубов ей будет сложно есть.

   — Справится, если жевать на левую сторону. Там-то еще зубов хватает. Как твоя рана?

   Я потрогал пальцами шрам на лбу.

   — Все так же. Ноет на дождь.

   — И давно ныло в последний раз? Посевам не помешали бы дожди.

   — Увы. Вынужден тебя огорчить, мой краснокожий брат. Я чувствую себя отлично.

   — Жаль. Дожди бы не помешали.

   Откуда у меня этот шрам? Не помню.

   Пегий Волк всегда появляется в тот день, когда выходит караван. Просто приходит в салун, садится и пьет свой виски. Всегда две рюмки — не больше, и не меньше.

   Мне интересно, откуда он узнает о том, когда нужно приезжать в город. Я спрашивал у Клайва. Он сказал, что посылает за индейцем мальчишек. Тут ведь недалеко. Нужно пройти за кукурузные поля, свернуть направо и иди вдоль реки. Через полчаса увидишь глиняные халупы резервации. Я поехал туда. Были поля, была река. Был пустынный каменистый берег, поросший жесткой красной травой, из которой то и дело порскали птицы. А резервации не было. Я ехал долго, дольше, чем полчаса, но так ничего и не нашел. Только камни, жухлая трава и птицы, порскающие из-под копыт. И тусклая серая муть, затапливающая мир, как густой кисель. Я повернул обратно. Развилки, на которой я повернул не туда, я так и не увидел. Да и много ли увидишь в этом сумраке.

   — Кого сегодня везем? — Пегий Волк смотрел на меня, не мигая. Его черные глаза блестели, как крылья жуков.

   — Четыре фургона. Пастор везет жену, Рози Адамс — брата, Большой Том — отца. И Делахеи. Девочка неудачно упала с лошади.

   — Плохо. Не люблю возить детей.

   — Да. Плохо.

   Дети — хуже всего. Хотя нет. Хуже всего их родители. Детям-то уже все равно.

   Пегий Волк отставил опустевшую рюмку, старательно вытер рот. Я сделал последний глоток пива и встал.

   — Не будем заставлять нас ждать.

   — Не страшно. Туда, куда мы идем, не опаздывают.

   Мы вышли на улицу. Холодный ветер пахнул водой. На горизонте небо вспыхивало синими электрическими разрядами, далекий гром звучал приглушенно и странно — будто ворчала старая собака.

   — Ты хотел дождя?

   — Я хотел дождя над нашим полем.

   Фургоны уже ждали. Люди стояли кучкой, молчаливые и растерянные. Только Рози что-то возбужденно говорила, нервно кривя рот, но ее никто не слушал. Брат смотрел на нее равнодушными блеклыми глазами и легонько раскачивался. Они всегда раскачиваются. Будто слышат музыку. Стоят и раскачиваются. Хоть костер вокруг них зажги. Немертвый так и сгорит, не двинувшись с места.

   Я остановился посередине площади, снял шляпу. Ветер тут же растрепал волосы, пересекающая лоб мокрая полоса от тульи стала холодной.

   — Ну что, леди и джентльмены, прошу занять свои места. Выступаем!

   Мои горе-путешественники отпрянули друг от друга, словно я застал их за чем-то неприличным. Рози взяла брата за руку и потащила к фургону. Тэдди Адамс шел, загребая ногами пыль, подхваченные ветром волосы хлестали его по глазам. Тэдди не моргал.

   Мне всегда было интересно: почему оно так, а не иначе? Почему один мертвец просто сидит и ждет, когда догниет до костей, а другой пытается тебя сожрать? От чего это зависит? От характера? От грехов? От того, кто как помер? Или ни от чего, просто случайность? Можно вытянуть туз, а можно — двойку. Все в руце Господней. Или в чьей оно там руце.

   Почему-то я уверен, что после смерти стану беспокойником. Буду бродить в сумраке, слушать и принюхиваться, выискивать тех, кто беззаботно вышел за ограду. Я был охотником на бизонов, наемником, шерифом и разбойником, побывал и солдатом. Что бы я ни делал, я убивал. Так уж оно сложилось. И видит Бог, я делал это хорошо. Наверное, и беспокойником я буду отличным. Убить, чтобы наесться, — в этом деле я мастер.

   Фургоны медленно катили по дороге. Поскрипывали колеса, хлопала раздуваемая ветром холстина, мерно ударяли в пыльную землю копыта. Если закрыть глаза, можно представить, что работает какой-то странный механизм. Или ползет многоножка. Деревянная, скрипучая многоножка. Я не стал закрывать глаза. Не хватало еще уснуть.

   Сзади раздался приглушенный топот копыт. Пегий Волк, верный своим индейским традициям, не подковывал коня.

   — Пора останавливаться на ночлег.

   — Тебе об этом сказали голоса духов?

   — Чтобы услышать духов, нужно уединиться и очистить помыслы, достичь гармонии со вселенной. Тебе этого не понять, мой бледнолицый брат. Хотя тебе и не нужно. Не стоит беспокоить духов там, где достаточно взглянуть и задуматься. Девушка во втором фургоне клюет носом. Того и гляди уснет и свалится под копыта. Ты хочешь довезти до скалы на одного немертвого больше?

   — Возможно, она станет беспокойником, и нам не придется никуда ее везти.

   — Ты говоришь так, будто тебя это забавляет.

   — Хуже. Мне все равно. Я просто хочу доехать до места побыстрее.

   Пегий Волк посмотрел на меня своими равнодушными блестящими глазами. Пыль осела у него на лице, и глубокие морщины походили на трещины в изможденной засухой земле.

   — Ты зря так спешишь, Морт. Скала стояла на берегу не одну сотню лет. Постоит и еще пару дней.

   — Я не скала. У меня нет сотни лет.

   — Как знать, мой бледнолицый брат, как знать.

   Я натянул поводья и поднял руку.

   — Привал! Сгоняйте фургоны в круг! Пастор, ну куда вы поворачиваете, дьявол вас раздери! В круг, я сказал!

   Кто мне рассказал об этой скале? Когда? Я помню каждый поворот дороги, каждый камень у обочины, каждое дерево. Я закрываю глаза — и вижу изломанную линию гор на горизонте. Когда-то, когда светило солнце, они были красными, и желтыми, и коричневыми. Сейчас они просто серые. Сумрак сожрал цвет и выплюнул полинявшую форму.

   Иногда я задумываюсь: а откуда здесь вообще эта дорога? Глубокие колеи, взрезавшиеся в твердую красную землю, похожи на шрамы. Чтобы оставить такие колеи, по земле должны пройти сотни фургонов. Кто ездил к пустынной скале у океана? Зачем? Не так уж долго мертвые не умирают, пару лет всего. За это время не выйдет так укатать тракт. Да и не видел я тут никого, кроме нас. Ни разу. И следов ничьих не видел. Ни отпечатков подков в пыли, ни кострищ.

   Может, это из-за той дыры в черепе, которая оставила шрам? После ранений в голову такое бывает. Времена путаются. Если так, то я легко отделался. Могло быть хуже. Видывал я здоровых мужиков, которые после такого слюни пускали и под себя ходили. Жалкое зрелище. Так что, пожалуй, мне повезло. Я сижу в седле, я держу оружие, я веду караван. А память… А что память? Все равно жизнь дерьмовая. Нечего тут запоминать.

   Сухостой в огне трещал и брызгал смолой, рыжие искры фейерверком взлетали в воздух. Я прихлебывал кофе с отчетливым привкусом цикория и молчал. Те, кто сидели рядом, тоже молчали. Люди — потому что устали, немертвые — потому что были мертвы. Скорбными столбами маячили они за спинами живых родственников, и сквозь дым я ощущал отчетливый запах разлагающейся плоти. Только дочка Делахеев сидела рядом с матерью, прижавшись к мягкому боку. В том месте, которого касалось ее лицо, уже расплывалось влажное пятно. Делахеи долго тянули с отъездом. Сейчас мать пудрила дочь и старательно завивала ей волосы на бумажечки, надеясь скрыть локонами следы гниения. Один раз она даже надела на девочку капор, но слишком туго затянутая лента врезалась в щеку, и мягкая плоть разошлась, как старая рыхлая губка. Нельзя так долго тянуть с немертвыми. Нельзя. Но разве же людям объяснишь?

   Пегий Волк бесшумно вынырнул из молочного сумрака, похлопал меня по плечу.

   — Схожу осмотрюсь вокруг.

   Я, не оборачиваясь, кивнул. Когда-то мне было интересно, как человек превращается в волка. Я отходил от костра и смотрел, как Пегий Волк неторопливо раздевается, аккуратно складывая дешевые холщовые штаны и рубашку, как натирается жиром, смешанным с пеплом и травами. Старческое дряблое тело от этого начинало лосниться и пахло едко и опасно. А потом индеец становился на четвереньки, отклячив тощий зад, и кувыркался назад. Не знаю, как он при этом не ломал спину. Вот тут-то оно и происходило. Начинал кувырок человек, а заканчивал — волк. Ничего, в общем, интересного. Разве что кто-то любит смотреть на голых стариков.

   Большой Том достал губную гармонику и подул в нее. Звук, пронзительный, как крик, взлетел в серое небо. Миссис Делахей вздрогнула. Сидящая рядом девочка не пошевелилась, в ее широко распахнутых немигающих глазах отражался огонь. Большой Том заиграл. Сначала грустное — «Жду тебя», потом веселое — «Моя Салли Ли». Рози попробовала было подпевать, но под пристальным взглядом пастора замолчала. Бывают же такие люди. И сами не веселятся, и другим не дают.

   Я достал флягу и потряс ее, проверяя, сколько там еще осталось. Судя по звуку, больше половины. Уж мне-то радость пастор не испортит. Я отхлебнул виски и зажмурился, смаргивая слезы. Когда я открыл глаза, рядом со мной сидел здоровенный волк. Он облизал седую морду и раззявил пасть, вывалив длинный розовый язык. Клыки у него были желтые и тупые, шерсть на холке линяла и вылезала неопрятными клочьями. Даже в своей второй шкуре Пегий Волк был стар.

   Гармошка взвизгнула и заткнулась. Четыре пары глаз в ужасе таращились на волка. Да уж, чертов индеец обожает эффектные появления. Я пихнул его в теплое меховое плечо.

   — Иди, чего расселся. Не порть людям отдых.

   Этот проклятый краснокожий хуже пастора.

   Когда в меня ткнулся холодный мокрый нос, огонь уже почти погас. Я сел, потянулся, подкинул в тлеющее кострище тонких веточек. Когда разгорится, можно будет кофе вскипятить.

   — Ну что, чисто?

   Волк кивнул лобастой башкой, замер, словно к чему-то прислушиваясь, и яростно заскреб за ухом задней лапой.

   — Отойди от меня. Не хватало еще, чтобы твои паразиты на меня переползли. У белых и индейцев должны быть разные вши.

   Волк растянул пасть в ухмылке, обнажив плотный ряд желтоватых коренных зубов, и пошел в сторонку, к оставленной одежде. Я подцепил котелок и приладил его над огнем.

   Вчерашний кофе уже остыл, покрывшись мутной радужной пленкой. Дрянь, конечно, но пить можно. Особенно если плеснуть туда чуток виски.

   Жена пастора в черном траурном платье стояла у фургона, прямая, как столб. Почему-то она выглядела точно так же, как при жизни. То же желтоватое лицо, тот же сомкнутый в прямую линию рот, узкий и жесткий, как повод. Интересно, как пастор понял, что его жена мертва? Потыкал в нее палкой?






Чтобы прочитать продолжение, купите книгу

0,00 руб Купить