Планета Ярости. Ната Чернышева

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ПРОЛОГ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10

АННОТАЦИЯ

Она рождена была править. Безупречная родословная, идеальные гены, высший статус просто по самому факту рождения...

   Но по злой насмешке судьбы она появилась на свет в пещере на планете, далёкой от цивилизации. Кем здесь править? Местными зверолюдьми, стоящими на самой примитивной ступени развития?!

   Ярость, запертая в сердце, сжигала душу, не находя выхода. Пока не прошлась по родному лесу с грабежами орда...

   В степных капищах древнего жестокого культа нашлось неожиданное спасение: сигнальный маяк звездолёта, сгинувшего на Планете раньше. Но из Степи ещё надо было унести ноги. С раненым соплеменником на горбу: упавшего с небес пришельца степняки собирались принести в жертву своему безжалостному богу...

ПРОЛОГ

Багровое солнце уходило за горизонт, окрашивая вечерний туман в цвета засохшей крови. Высокие кроны деревьев выступали из седовато-бурого рыхлого марева как гигантские корабли прошлого. Где-то там, на горизонте, где Лес сливался с небесным светом, жила и дышала давней затаённой враждой Степь…

   Эна не раз бывала у реки, за которой начинались бескрайние, поросшие сине-серебристыми пахучими травами просторы. За реку ходить строго-настрого запрещалось. Там легко было пропасть и никогда больше не вернуться домой. И одно Небо знало, где потом искать твои кости. Если ещё останутся от тебя какие-нибудь кости…

   На Планете хватало тех, кто не гнушался даже такой, лишённой любых остатков мяса, пищи.

   Тоска.

   Тусклое сизое небо – как стальная крышка захлопнувшейся ловушки. Враждебная Степь, куда даже просто посмотреть без приступа головной боли не получалось. Знакомый до последней пылинки под ногами Лес и неизведанные просторы за непроходимой скальной грядой.

   Маленький, очень маленький мирок, в котором приходилось существовать на грани выживания, особенно под весну, когда сделанные за тёплое время года запасы истощались, а снаружи продолжали идти лютые метели и ни о какой охоте не могло быть и речи.

   Вот что значит, родиться не в то время, не в том месте и не у тех родителей!

   Солнце неотвратимо сползало под горизонт. Небо темнело, на нём проступали первые звёзды. Где-то там, в недосягаемой черноте простора, неслись от планеты к планете огромные корабли. Кипела интересная и увлекательная жизнь. Не приходилось без конца бить зверя, заготавливать впрок мясо, скоблить и сушить проклятые шкуры, чесать шерсть, прясть шерсть, вязать из той шерсти тёплые полотнища – взамен износившихся. И делить одну пещеру с теми, кого вовек бы не видеть никогда!

   Иногда Эна думала, что распиравшие её ярость и отчаяние однажды взорвутся как сверхновая звезда. Вспышка растворит в себе постылый мир целиком без остатка. И родную Пещеру, и исхоженный вдоль и поперёк Лес и даже ненавистную Степь. Иногда ей отчаянно хотелось, чтобы это произошло как можно скорее, и тогда всё закончилось бы уже наконец, так или иначе. А иногда она пугалась собственного страстного ожидания конца до немоты.

   Темнота захватила мир окончательно, лишь за Лесом ещё рдела ржавая полоса остывающей зари. Сразу стало ощутимо холоднее. Весна… Хоть деревья уже и распрямились, стряхнув с себя зимние наледь и снег, но до летнего тепла ещё очень далеко. Метели ещё могут вернуться. И пусть снег будет мокрым, какая разница. Замёрзнуть можно и на нём.

   Эна мёрзла всегда, сколько себя помнила. Середина лета приносила облегчение, но, прямо скажем, ненадолго. Да и длилось лето недолго, Лес раскинулся в высоких широтах Планеты. Переселиться бы поближе к экватору, да только кто же даст, Степь, что ли? Степняки рады будут сожрать ненавистных соседей, перед ними только дрогни.

   Правила выживания в диком мире. Каждый каждого готов сожрать, переварить и удалить из организма. Лишённая всякой цивилизации пастораль. Либо ты жрёшь кого-то, либо этот кто-то жрёт тебя. Без вариантов.

   Эна слезла с уступа и пошла вверх по каменным ступеням, когда-то безумно давно прорубленным Отцом. Ступени за долгие годы приобрели глянцевый блеск, но по бокам из щелей и трещин пробивалась вездесущая жёсткая трава, синевато-зелёная с тоненькими рыжими метёлочками. Тронь такую, и тут же поплывёт в воздухе зеленоватая мерцающая пыльца. А по осени на кончике каждого стебелька нальются багровым крохотные круглые плоды. Если их собрать, хорошенько высушить, то в конце зимы можно запаривать в кипятке и пить: бодрит и пахнет зрелой осенью.

    Лестница выводила на широкий скальный выступ, над которым зиял вход в пещеру. По вечернему холоду полог из жёстких шкур топотунов был уже опущен и натянут. Эна тихонечко отвела его сбоку и просочилась внутрь. С изнанки полог утепляли вязаные полотнища, прикреплённые внахлёст, в несколько слоёв: серая шерсть Лесных Братьев вполне годилась на пряжу. И сколько долгих зимних вечеров ухнуло в бездну за монотонным вязанием из толстых серых ниток, кто бы знал!

   Эна расправила полог и привычным движением закрепила петли в клиньях. В каменных, выдолбленных вручную чашах вдоль стены горело слабое пламя. Фитили тоже крутили вручную из высокой болотной травы, которой давали потом высохнуть как следует. А топливом служила вязкая смола, её в избытке давали по весне деревья Нижнего Леса. Да, смолу тоже приходилось собирать и хранить…

   Каменный свод загибался ввысь, и где-то там, среди тусклых бликов от фитильков и очага, можно было разглядеть висячие корни. Наверху росли всё те же деревья, им нужна была влага, и они тянули корни вниз, насколько хватало сил. Кому сил не хватало, тот засыхал знойным летом. Просто, жестоко и действенно. Естественный отбор во всей красе.

   Брат снова притащил целую горку мелких камней, ссыпал их в деревянную чашу, которую к слову, вырезал сам, и теперь увлечённо брал по одному и раскладывал перед собой сложным узором. Самое важное дело! Всё остальное подождёт. Эна не прошла мимо. Поддела носком чашу и опрокинула её, камни рассыпались. Брат поднял голову, долго смотрел на неё. В его глазах, казавшихся в пещерном полумраке чёрными, отразилась привычная уже безмятежная пустота. Сейчас он соберёт все рассыпанные камни – по одному! – и снова продолжит.

   – Тьфу, – плюнула Эна. – Бестолочь. Беспамятный.

   Иногда до зуда хотелось толкнуть, ткнуть или даже как-нибудь ранить, лишь бы пробить ороговевшую с годами корку вселенского равнодушия. Чтобы брат заорал, обругал, толкнул в ответ. Но нет. Бесполезно. Родился с неправильными генами, других себе уже не заведёшь.

   От очага вкусно пахло запечённой в углях рыбой. Рыба так рыба... рацион не страдал особым разнообразием, особенно по весне. Мать обнаружилась тут же: держала планку. Что-что, а уж за физической формой им всем приходилось следить безоговорочно, иначе сожрут.

   – Не обижай брата, Эна, – сказала мать, перекатываясь из планки на пятки.

   – Кто его трогал… – буркнула Эна, сгружая рядом с очагом мешочки с солью.

   На солончак она сегодня и ходила, весь день ушёл на дорогу туда и обратно. Повезло с пещерой, о соли можно было не беспокоиться.

   – Я удивляюсь тебе, дочь, – медленно выговорила мать. – Ты крупнее брата? Тяжелее? Сильнее? Что будет, если он однажды приложит тебя за какую-нибудь твою выходку, ты подумала?

   – Не посмеет, – через губу бросила Эна, даже не оглядываясь в сторону брата.

   И так ясно, чем он там занят. Камушки свои обратно собирает!

   – А он об этом знает?

   Пламя бросало на лицо матери рыжие блики, и из-за этого казалось, что напротив сидит кто-то абсолютно чужой, чтобы не сказать чуждый.

   – Нет, – угрюмо буркнула Эна.

   Мириться с правотой матери было непросто. Но и возражений не нашлось, вот же беда!

   Брат действительно не знает. И некому объяснить, кто он и где его место.

   Такая вот судьба. Не повезло родиться в пещере, у потерпевших здесь аварию пилотов из различных рас. Каким образом такое зачатие стало возможным, Эна интуитивно остерегалась спрашивать, не без оснований опасаясь, что её с подобным вопросом отошлют куда-нибудь за горизонт. Болезненная тема, с какой стороны ни посмотри. Возможно, мать попала в программу какого-нибудь эксперимента, какие-то смутные представления о чём-то подобном плавали в памяти, не выходя, впрочем, толком на сознание. Да не важно, на самом-то деле. Главное, они родились, Эна и её брат. Здесь. В диком мире, вдали от всех, сколько-нибудь оживлённых галактических маршрутов. И жить им здесь – до самой смерти, наверное.

   Девушка сжала кулаки, в который уже раз испытывая жаркий приступ бессильной жгучей ярости.

   Как покинуть Планету, если у тебя нет ни подходящего транспорта, ни топлива для него, ни банальных навыков навигации и пилотирования?

   Но вслух она сказала совсем другое:

   – Возишься с ним, с бесполезным. Тьма с его камнями, пусть на них пырится, сколько пожелает, но хоть бы ворот подъёмника крутил иногда! Воду-то хлещет как не в себя.

   – Эна.

   – Что – Эна? – прорвало, и остановиться оказалось попросту невозможным, даже если бы она сильно того захотела. – Сколько можно! Кто не работает, тот не ест. И не пьёт!

   – Эна, – в голосе матери прорезалась сталь.

   – Тебе надо было избавиться от него сразу же, как только стало ясно, что он неполноценен! – резко бросила девушка. – Пользы от него никакой, толку никакого, только ест и гадит. И воду тратит! Вчера едва весь резервуар не спустил просто так, вовремя поймала.

   – Вот как ты думаешь, – задумчиво выговорила мать. – По-твоему, я должна была сбросить новорождённого младенца со скалы?

   – Ты – человек, и не понимаешь ничего! А вот Отец бы понял!

   – Не факт.

   – О, если бы он был жив сейчас!

   – То ты была бы недовольна им ещё сильнее, чем мной.

   Эна сжала зубы и бросила в ответ слова, только что прилетевшие ей самой:

   – Не факт!

   – Довольно, – мать поднялась. – Не хочу больше слушать тебя. Разберись со своими эмоциями, найди слова получше тех, какие только что сказала, и вот тогда мы продолжим разговор.

   – Но…

   – Эна.

   Пришлось проглотить возражение. Эна всегда чувствовала предел, за который лучше не переступать. Проверять, что случится, если всё-таки против здравого смысла шагнёшь в пропасть – не позаботившись о страховке или крыльях, пока ещё не хватало духу.

   Поэтому девушка молча смотрела, как мать подходит к брату, садится рядом. Смотрит вместе с ним на эти проклятые камешки. Да, ему станет легче на какое-то время, и, может быть, он даже вспомнит, что воду в резервуар надо закачивать, а не спускать её оттуда. Но потом всё начнётся снова. И закончится чем-нибудь совсем уж нехорошим.

   Эна поворошила угли, проверяя, как там рыба. Готова, конечно же. Но есть расхотелось совершенно.

   Она припомнила яркие сны, приходившие теперь часто. О небе, затканном сиянием звёзд так, что для тёмных участков не оставалось места, и навигация велась по магнитному указателю компаса. О городах под ярким и тёплым, не чета здешнему, солнцем. О торжестве разума, до которого местным обитателям расти не одну тысячу лет…

   И всё это было – где-то там. За горизонтом событий. Далеко от сырой пещеры с полоумным братом и матерью-человеком.

   За что?

ГЛАВА 1

Каменная гряда шла с юга на север, повышаясь к северу. Когда-то здесь плескались воды древнего моря, потом оно ушло. О старых добрых временах напоминали выходы ракушечника: забавно, камень слеплен из лучей и раковин древних обитателей Планеты…

   Но выше родной пещеры проступала гранитная скала, отполированная ветрами до мрачного серого блеска. Вот там, на плоской, лишённой даже следов растительности, террасе и стоял памятный Камень.

   Эна поднялась наверх ранним утром, когда горизонт ещё только начинал алеть, предвещая восход бурого солнца. Ветра не было, стояла зябкая холодная тишина. А у Камня уже сидела мать. Руки на коленях, пятки сомкнуты. Эна тоже умела так сидеть, но недолго.

   Девушка дёрнулась было уйти, но потом передумала. Подошла, села рядом. Тишина давила ледяной отстранённостью.

   Тому, кто дорог был при жизни…

   Эна почти не помнила Отца, хотя тот вечер, когда он умер, впечатался в память навсегда. Отец долго болел, последнее время почти не вставал с ложа, но его присутствие всегда ощущалось как ласковое летнее солнце. Он просто был, и можно было сесть рядом, прижаться щекой к родной руке. Заговорить и услышать ответ. Казалось, так оно и останется навсегда.

   Но нет.

   Отец умер, и в расколотое надвое сердце вошла пустота.

   С Камнем разговаривать можно, почему бы и нет. Но он никогда тебе не ответит. А если прижаться щекой, то воспримешь лишь холод – вместо былого тепла.

   У подножия Камня горел неугасимый серебряный огонёк. Прощальный дар ушедшему за грань жизни, паранормальное чистое пламя. На него мать силы, Эна знала. Может быть, и зря, ведь выживать здесь очень непросто. Но огонёк горел и угасать не собирался.

    – Мне не хватает его, – вдруг сказала мать, а Эна думала, что уже не дождётся разговоров.

   Мать была молчаливой. Разговаривала редко. Чаще всего ей хватало жеста или взгляда. Эна подумала, что, возможно, неразговорчивость брат унаследовал от неё… Но если у брата мысли блуждали где-то вдалеке, то мать была вся – здесь и сейчас. Её присутствие иногда… подавляло. Вот как сейчас.

   – Мне… тоже, – тихо ответила Эна, сглатывая подступивший к горлу комок. – Почему?

   – Что – почему?

   – Почему ты не спасла его? Ведь ты же училась когда-то. Ты умела! Ваши человеческие науки: паранормальное исцеление…

   – Допрыгни с места до вон той скалы, – невозмутимо предложила мать.

   Эна оценивающе посмотрела на скалу.

   – Мне не хватит сил, – сказала она. – Я упаду в обрыв и разобьюсь.

   – Вот и я… разбилась.

    Эна виновато припомнила, как мать болела тогда. Вспомнился свой собственный страх остаться совсем одной, в пещере, рядом с молчаливым братом, у которого не пойми ещё, что на уме. Много дней, сбилась со счёта сколько, и только потом удалось подсчитать по импровизированному календарю на стене пещеры: брат продолжал его вести, как ни странно.

   Сорок дней.

   От воспоминаний стало ещё холоднее, и пришлось обхватить себя руками, чтобы унять крупную дрожь.

   – Бывают случаи, когда жизнь меняется на жизнь, – медленно, размеренно сказала мать. – А бывает, когда жизни недостаточно, и онкология – как раз из таких. В отделении паранормальной медицины где-нибудь в Земной Федерации, да даже Радуарского Альянса – шансы бы были. Консилиум из врачей-паранормалов… кто-нибудь обязательно сумел бы увидеть то, что не увидела я, встроиться в… схему, куда не смогла пробиться я… и вытащить. А здесь я была одна. С почти полностью утраченными навыками. Целительство, Эна, требует постоянного труда. Как мышцы, которые без нагрузки превращаются в дряблые тряпочки. Не зря квалификационный экзамен проводят раз в три года, не реже.

   Для матери это была необыкновенно длинная речь. Само по себе необычно. Но ещё необычнее прозвучал смысл сказанного. Мать не сердится больше? Но ведь почти непроизносимые слова прозвучали вчера…

   – Ты ведь лечишь Лесных Братьев.

   – Верно. Но они – другой народ, и у них всё иначе. И всё равно умирают.

   Да. Смерть здесь дышала в затылок всегда, сколько Эна себя помнила. Если не в зубах хищника, так от болезней. Приходили и уходили эпидемии. Неудачные роды уносили юных матерей, а их детям либо везло – в Лесу находилась ещё одна кормящая, – либо нет. Можно было оступиться на крутом подъёме, сорваться со скалы, утонуть в Реке, угодить в лапы степным разбойникам, провалиться под лёд зимой или под землю – летом. Смерть ходила за каждым, родившимся здесь, след в след. И иногда её ледяное дыхание становилось настолько зримым, что удавалось предугадать беду и с ней разминуться, но – почти всегда на пределе сил. После чего

   А Камень стоял здесь уже седьмой год. Как дыра, как тяжёлая незаживающая рана. Иногда Эна с ужасом думала, что через двадцать лет скажет о Камне – двадцать седьмой год… Двадцать лет казались каким-то безумным временем, столько не живут, по крайней мере, здесь. А тридцать? Сколько лет матери? Однажды и её Камень встанет рядом с отцовским. Детский страх сбудется: Эна останется в постылой пещере одна.

   – Неужели совсем ничего нельзя сделать?! – вырвалось у неё против воли.

   – Следи за небом, – ответила мать, не отводя взгляда от Камня. – Может быть, когда-нибудь, кто-нибудь...

   – Или нет.

   – Или нет, – мать встала, отряхнула колени. – И, тем не менее, следи за небом, Эна. Встретились же однажды здесь две пылинки, отец твой и я. Может быть, однажды повезёт и тебе.

   Повезёт… Эна ненавидела зависеть от чего бы то ни было, особенно если это нельзя было взять в руки и разбить, если оно бесит. Она предпочитала действовать – вместо того, чтобы пялиться в стену потухшим взглядом и плакать над неудачами. Неудачи приносили урок, который стоило запомнить на будущее, чтобы не ошибаться впредь. Но и – всего лишь.

    Солнце выползло на небо, пригрело. Эна стянула с плеч меховую безрукавку, осталась в рубашке из тонко выделанной кожи топотунов. Ей вспомнился громадный зверь, которого не так -то просто было загнать в ловушку. Один на один на земле даже с поддержкой Лесных Братьев с ним справиться было невозможно. Только яма с вбитыми в дно кольями. И – милосердный бросок ножа в глаз.

   Эна не промахивалась. Отцовский десантный нож с гнутой деревянной рукоятью и идеограммой его семейного Древа на торце служил девушке безупречно и верно.

   Она выдвинула клинок из ножен и поцеловала его.

   – Я не посрамлю тебя, Отец. Никогда.

   Гранит равнодушно принимал на себя тусклый багровый свет нового дня. Души Старших не ищут извне. Они приходят изнутри, из наследственной памяти рода, из тех чёрных озёр, что навеки впечатываются в поколения и передаются младшим снова и снова. Если сам механизм наследования не сбит каким-либо генетическими отклонениями. Как у брата.

   Эна надеялась на то, что уж с ней-то всё будет хорошо. Она не отдавала себе отчёта, но её злость на брата происходила ещё и из страха самой однажды когда-нибудь оказаться в подобном состоянии. Утратить разум… И мать не поможет, как не может она вытащить из ямы брата. Нет уж, лучше сразу умереть!

***

Летом пришли долгие буйные грозы. Ливень шёл стеной – поистине, состояние мира за пологом пещеры можно было определить как «вода с прослойками воздуха». Всё живое попряталось в укрытиях, даже деревья скручивали ветви вокруг стволов, чтобы устоять перед порывами ураганного ветра.

   Слева от входа в пещеру гремел водопад. Там текла обычно тоненькая, шипящая струйка, не замерзающая до середины зимы, когда устанавливаются окончательно сильные морозы. Эту воду можно было пить, хотя для приготовления пищи или технических нужд она не годилась: слишком насыщена газом, да и струйка тоненькая, попробуй котёл набери – ждать придётся половину суток, не меньше.

   Но по весне, когда выше в скалах таял снег или летом, в сезон ураганов и гроз, ручеёк превращался в грязный ревущий поток, от которого в любое время можно было дождаться и града камней с высоты. Песчаник и известняк, составлявшие основное тело гряды, особо прочной горной породой не назовёшь. Счастье, что бешеный напор не касался ступеней, а пролетал от них в стороне! Иначе лестница за пару лет основательно бы разрушилась. И как тогда спускаться в Лес на охоту? Только мучиться с вырубанием новых ступенек…

   Буйство стихии всегда завораживало. Мощь. Сила. Ярость. Можно бесконечно смотреть на идущий сплошной стеной дождь, пронизанный высверками молний. Особенно хорошо смотреть из надёжного укрытия. Под ливень Эна попадала не раз, будучи в Лесу. И, хотя умела стойко переносить удары бури и там, всё же предпочитала пережидать непогоду в пещере. Здесь, по крайней мере, не вымокнешь насквозь. И одежду не придётся сушить несколько суток, а потом и чинить, если разошлись швы...

   Трах! От грохота сотряслись стены, посыпалась сверху каменная крошка. Слух вернулся не сразу. Кажется, молния ударила совсем рядом…

   – Отойди от проёма, – немедленно велела мать.

   Эна поспешно отступила, несмотря на то, что приказ заставил стискивать зубы до скрипа и отбитой эмали. Никто не смеет приказывать, никто! Уверенность росла изнутри, от того предназначения, которое ждало девушку, родись она в цивилизации.

    Но молния могла поджечь полог, такое на её памяти уже случалось. Именно поэтому в пещере всегда есть запасное полотнище, даже два. ( И лучше бы к зиме сделать ещё и третье…) Остаться в зиму без защиты от ледяного ветра, задувающего снаружи, очень плохая идея.

   Да сплошь кругом идеи одна другой хуже! Остаться без запасов. Остаться без воды. Без одежды. Без жизни. Подчиняться матери, человеку, одной из тех, с кем народ Отца воевал вот уже какую сотню лет. Бесит!

    Брат снова возился с камешками. Не надоедает ему выкладывать свою проклятую звезду! Но в привычном и обычном внезапно проявилось нечто странное. Эна споткнулась, пытаясь осознать увиденное.

   Камешки складывались в слова.

   Общий для всего Народа язык, базовый, как его иногда называют, приходит к ребёнку вместе с первым каскадом наследственной памяти. Голосовая речь, а иногда и письменная тоже. Хотя обычно письму детей учат, но случаи врождённой грамотности не так уж и редки. Иногда грамотность смазана, и тогда приходится переучивать, а иногда в память приходят совсем уже древние знания, среди современников уже утраченные.

   – Мать! – позвала Эна. – Подойди.

   Какое-то время они смотрели на выложенную камнями надпись. Потом Эна поймала взгляд брата. В его глазах уже не было прежней пустоты, но то, что было, немного пугало.

   – Ты можешь прочесть это? – спросила мать.

   Она не знала высокой письменности Народа. А здесь была именно она. Эна помнила эхом – кто-то из дальних предков занимался археологическими изысканиями. Неприятное ощущение. Не понимать смысла, и вместе с тем уметь читать. И только после прочтения осознавать воспринятое.

   – Это имя, – сказала девушка. – Он написал своё Имя. Он взял себе твоё имя, мать. Теперь он у нас – Эн.

   А разговаривать не может, всё же. При том, что «чёрное безмолвие» у него в мозаичной форме: голосовые связки всё-таки есть, но не работают, потому что неправильно включившаяся наследственная память их блокирует.

   Мать молчала. Эна знала, о чём та думает. Третий круг. Брат не смог стать взрослым снова. К нему снова пришёл первый каскад, в третий уже раз. О, он быстро наверстает утраченное. С ним снова можно будет общаться, даже дружить. Вот только слишком сильно привязываться к нему не стоит. Наследственная память рано или поздно взбунтуется снова. Подарит ли она Эну взрослое Имя или снова отбросит в детство – уже никто не скажет.

   А вот! Нечего рождаться с битыми генами. Никто не спасёт. Особенно здесь.

   – Плазма, труп или мочало, начинаем всё сначала, – подытожила событие мать. – Планшет с песком. И пусть пишет…

   Планшетом называлась плоская длинная чаша, вырезанная из половинки ствола молодого дерева и заполненная песком. По песку удобно было пальцем чертить слова. Эна выучила так эсперанто Земной Федерации – самой захотелось. Голосовая речь пришла при первом каскаде, а вот письменная – нет. А кто не знает языков, тот калека. Даже если это язык недружественной расы.

   А за пологом продолжала идти артиллерийская дуэль земли и неба. Гроза разбушевалась не на шутку, и утихать не собиралась. Только глупец высунет сейчас нос наружу. Или неудачник, которого буря застала в дороге.

   Как хорошо, что у пещеры было несколько выходов, в том числе и в соседние подземные залы. Когда-то здесь нёсся бурный поток подземной реки. Потом вода ушла, и остались причудливые, заваленные гигантскими камнями полости. В одном из нижних залов обнаружилась удачная каверна: её заполняли льдом, который резали в зимнюю пору на ближайшем озере. И льда хватало до начала новых холодов. От мелких вредителей запасы защищал всё тот же лёд, уложенный высокими бортиками, и плотно накрытый сверху шкурой топотуна.

   Каменный потолок нижних залов содержал в себе вкрапления фосфора. Из-за этого можно было приходить сюда безо всяких факелов, что радовало – не нужно занимать на обратном пути и без того нагруженные руки. Своды светились синевато-бирюзовыми звёздами, отражались в полупрозрачных глыбах льда, просвечивали со дна сквозь стоячую воду небольшого озерца.

   Можно было бы оборудовать здесь купальню, интереснее вышло бы, чем наверху. И не надо по полдня крутить проклятый ворот, чтобы набрать нужный объём. Вот только вода здесь была безумно холодной. Она обжигала, как кипяток, если оступишься сдуру и всей ногой, по самое колено, в неё въедешь.

   В озере водились слепые чёрные рыбы в добрый локоть размером. Эна подкармливала их, чтоб плодились, как следует. Зимой, когда снаружи завывают вьюги, неплохая добавка к обеду. Но слишком много рыбы здесь не бывало никогда, и в ход она шла только тогда, когда наступал совсем уже край. Да и тогда старались не съедать подчистую всё. Что тогда следующей зимой делать? То-то же.

   Пока готовилась похлёбка, Эна ушла в дальний конец пещеры. Долго метала отцовский нож в деревянную мишень. И здесь наследственная память ничем не могла помочь ей: Отец, как и все его старшие по прямой линии, не принадлежал к воинскому роду. Навык, самостоятельно приобретённый в течение жизни, передаётся только через два поколения и дальше, это закон. Поначалу Эне помогала мать, для людей это привычно, учиться всему с чистого листа и передавать знания детям через внешнее обучение. Потом девушка взялась экспериментировать сама.

   Такой уж тут мир. Не научишься хорошо управляться с ножом, кто-нибудь расторопный однажды управится с тобой. Погибать на чьих-нибудь клыках Эне отчаянно не хотелось…

***

Гроза утихла к середине ночи. Эна проснулась, как всегда, от холода. Очаг прогорел, лишь угли рдели тусклым багрянцем, напомнившим дневное бурое солнце. Девушка разворошила их, добавила заранее выложенные рядом поленья. Подождала, пока не возродится пламя, проследила, чтобы оно не сожрало полено сразу, а перешло в тихое горение. Долго грела руки над огнём, вдыхая горьковатый, чуть щиплющий дымок.

   Скорей бы уже уходил сезон ненастий! Тогда придёт в мир летнее тепло, можно будет по-настоящему согреться под солнцем, и не знать горя до середины осени, когда всё вокруг снова начнёт остывать.

   Мать и брат спали, прижавшись друг к другу спинами. Так им было теплее. Эна осторожно натянула на них вязаное покрывало. Сама и вязала. Вязать приходилось много, одежда и покрывала изнашивались быстро. Благо Лесные Братья не уставали исправно поставлять шерсть, особенно зимой. Чешешь кого-нибудь из них, и думаешь, что поговорить-то толком с ними невозможно.

   Слишком уж примитивный у них разум, под стать Планете. Добыть еды, выспаться, размножиться. Подраться из-за девчонок. Подраться из-за парней. Пойти к соседям, подраться с ними – не из-за территорий, территории союзников под запретом, а просто так, не до смерти, пар спустить, пока степняков на горизонте не видно. Девчачьи драки иной раз заканчивались печальнее, чем юношеские. Мать безропотно латала поверженных, а они лизали ей руки, смотрели умильно и обещали, что в последний раз…

   Но шерсть у них лёгкая, тёплая, длинная, из неё получается отменная пряжа. Сидишь потом и вяжешь, вяжешь, вяжешь, пока голова не упадёт на руки от усталости…

   Эна надела безрукавку и осторожно просочилась между пологом и стеной наружу.

   Воздух тут же обнял холодом. Пахло сыростью, озоном, влажной травой. Гроза ещё ворчала, успокаиваясь вдали, на закате. А над головой тучи уже разорвало, и по небу неслись чёрные клочья, то открывая, то вновь пряча звёзды.

   Какое всё-таки тёмное здесь небо… С тем, что приходило во снах, не сравнить.

   Быстрые строчки метеоритов вспыхивали и тут же гасли. Мать сказала однажды, что на падающую звезду можно загадывать желание. Если успеешь мысленно завершить его до того, как она погаснет, значит, оно сбудется.

   Желание было коротким и одним-единственным. Эна успевала всегда. Но сбываться оно не торопилось нисколько. Человеческое враньё, насчёт звёзд, исполняющих желания, вот что это такое. Не надо ничего загадывать никогда. Всё равно ничего не исполнится.

   Эна обхватила себя руками за плечи. Холод усиливался, начинало уже ощутимо потряхивать. Простыть ещё не хватало… весной это быстро. Мать вылечит, конечно же. Но несколько дней лихорадки и противной слабости не миновать.

   И всё же что-то мешало уйти обратно. Может быть, потому, что в пещере пахло дымом костра, недавно приготовленной пищей, затхлой сыростью и влагой, неизбежными и постоянными при таком образе жизни. А вот снаружи дышалось легко и полной грудью, особенно после бешеного ливня, вымывшего из воздуха всю, поднятую недавними суховеями, пыль.

   Если у свободы и был вкус, то именно этот. Грозовой, холодный, опасный.

   Ещё метеоры… Как будто толкнуло что-то, и Эна смотрела, не в силах оторваться. Метеоры двигались странными рывками, хотя должны были нестись по одной траектории – вниз. Яркие искры, не сгорающие через уже в четвёртый раз произнесённое в мыслях желание.

   Узнавание пришло, будто удар в лицо.

   Там, наверху, шёл яростный бой.

   Сквозь память прорвалась картинка – как будто смотришь с орбиты, из рубки главного флагмана, что ли. Или на тактическом экране. Эна не смогла бы описать словами увиденное сквозь зеркало чужих воспоминаний, пришедших из глубины души, она и слов-то таких – «тактический экран», «флагман», – пока ещё не знала. Они придут позже, когда сознание разложит на составляющие и пришедшую изнутри информацию и происходящее извне событие.

   Но девушка уверена была до дрожи во всём деле, что наблюдает именно воздушный бой, потому что противники явно уже вошли в атмосферу.

   Слишком далеко. Никакой надежды до них докричаться, да и к кому кричать – к вероятному врагу? Ведь там может быть кто угодно! Как соплеменники матери, так и соплеменники Отца. Или вообще уже кто-то третий, которому вовсе не обязательно проявлять доброту к живущим в пещере изгоям.

   Эна не питала никаких иллюзий. Cлабых – убьют.

   Но у того, кто свалится на планету, будет работать сигнальный маяк. Эти маяки невозможно уничтожить, их намерено делают устойчивыми к самым агрессивным условиям, какие только могут себе представить. По маякам ориентируются спасательные службы. И вот они-то – спасают всех.

   Если нет прямого договора о сотрудничестве, то действует негласный. Ни на одной войне никогда не препятствуют спасателям. Ни на одной войне никто и никогда не использует спасателей как наживку для провокаций или выигрыша в тактической битве. А если такие отщепенцы и возникают иногда, им отгружают ракет и плазмы со всех сторон, и свои и чужие.

   Спасение в Просторе – это святое.

   Одна точка против двоих. Смерть в космосе красива и мгновенна – пых, и нет ничего, ни трупов, ни обломков, и не нужно потом долго отмывать руки от крови. Смерть в атмосфере, в целом, почти такая же. Обломки, правда, всё же достигают порой поверхности. Пилоты иногда даже выживают, как выжили в своё время Отец и мать.

   Две точки ушли ввысь и исчезли. А третья понеслась вниз, вниз… Эна вздрогнула, осознав, что тот отдалённый гул, который она принимала за отзвуки уходящей грозы, на самом деле не имеет к грозе никакого отношения.

   Это падал с неба ещё один неудачник, проигравший свой бой.

   – Далеко, – сказала мать.

   Эна вздрогнула, обернулась. Она не слышала, как мать подошла. Впрочем, та умела быть незаметной, когда хотела. Давало о себе знать военное прошлое.

   – Слишком далеко, – мать сложила на груди руки, подпёрла спиной каменную стену. – В Степи…

   Эна поняла, о чём она. В Степи жило злобное племя, неоднократно получавшее от Лесных Братьев по хвостам, а от Отца и матери – по мозгам. Но степняки не собирались сдаваться. Иной раз оттуда, с заката, доносилась их жадная ярость: навалиться ордой, подчинить себе, поглотить. Эне с самого детства пришлось учиться приёмам ментальной защиты. Учёбу она отчаянно ненавидела, потому что во время занятий нарушалась целостность сознания, а мать не умела обучать правильно.

   – Я не учитель, – говорила она не раз. – У меня нет педагогического образования. Но ты у меня будешь жить, дочь. Несмотря ни на что и вопреки всему. Понимаю твою боль. Но – надо. Надо уметь давать ментальным атакам Степи отпор. Ты научишься. Выживешь. Таков твой Долг…

   Про Долг Эна с самого начала осознанного восприятия себя как личности, – как носителя разума, – понимала очень хорошо. Долг перед памятью предков. И перед будущим потомков. Хотя какие у неё могли бы здесь быть дети? Не от брата же…

   Но временами она всё-таки задумывалась. Жить в месте, лишённом будущего, – отменно неприятная вещь. Возможные дети, пусть даже запретным путём, давали смысл. Хотя представить себе, как это будет происходить в деталях, Эна не могла. Она ещё не дошла до того предела отчаяния, за которым подобное становилось возможным.

   – Может быть, всё-таки… – начала было она, и умолкла.

   Расстояние. Даже если убрать каким-то образом – каким? – из Степи всех врагов, преодолеть расстояние от родной пещеры до предполагаемого места падения звездолёта удастся не за один день и даже не за два. Ах, транспортник долетел бы за два-три часа! Пешком или верхом на топотуне будет не меньше пятидесяти дней. Но, скорее всего, даже больше. В дороге ведь надо что-то есть, как-то спать, умываться, охотиться для того, чтобы было что есть… Еду же с собой на такой долгий поход не понесёшь, она неизбежно испортится!

   – Не выживет, – подытожила мать судьбу чужого пилота. – Но зато останется маяк.

   – Маяк, – повторила Эна будоражащее душу слово.

   На любом звездолёте, а на истребителях военных в особенности, всегда устанавливаются сигнальные маяки. Именно с тем, чтобы поисковые службы могли принять их волну и отправиться на поиски. Маяки встраиваются так и имеют такую защиту, что повредить их почти невозможно. При катастрофе, во всяком случае. Хотя происходит всякое.

   Корабль Отца сгорел ещё в атмосфере, под ударами врагов. Его маяк существовал теперь в виде кварковой пыли разве что.

   А мать уничтожила свой маяк намеренно. Тогда, на тот момент, она не хотела, чтобы её нашли.

   – Были причины, – криво усмехаясь, пояснила она в ответ на вопрос зачем. – Не думаю, что тебе нужно о них сейчас знать, дочь.

   Так и не рассказала. А Эна больше не спрашивала. Гордость мешала её приставать с расспросами и канючить, хотя хотелось, очень хотелось. История матери вызывала жгучее любопытство, от которого иной раз становилось плохо до тошноты. Но гордость побеждала. Нет, Эна не будет умолять и плакать. Она уже не ребёнок, чтобы так поступать!

   – Теперь у нас на Планете есть маяк, – повторила мать. – Что ж, будем ждать…

   – Ты как будто не рада…

   – Если прилетят ваши, радости там будет немного, – хмуро буркнула мать.

   – А если твои?

   Эна знала о войне между народом Отца и народом матери, Человечеством. Возможно, война шла между звёзд и до сих пор. И кто бы ни прилетел на Планету, обитатели пещеры для них тут же разделятся на своих и чужих.

   Поисковики не станут лично проводить фильтрацию. Вывезут на перевалочную базу. А вот уже там…

   Эна не питала иллюзий насчёт своего народа. С врагами поступают так, как и должно поступать с врагами, на том мир стоит. Мать, похоже, думала точно так же и о Человечестве…

   Но лучше плен и все, связанные с ним, унижения, чем сидеть вот здесь, безо всякой надежды, и думать о том, как родить детей от собственного брата! Первое на контрасте не казалось такой уж мерзостью, как второе.

   – Если наши, – медленно выговорила мать, – то там обязательно будут телепаты высоких рангов. Они найдут нас быстро. А если ваши… В любом случае, они не оставят планету – где один маяк, там, возможно, есть и другие, возможно, в нерабочем состоянии. Они не успокоятся, пока не обследуют этот мир полностью. Нас они найдут.

   – А… потом?

   Мать пожала плечами и не ответила.

   Глухой раскат грома заставил вздрогнуть: шла вторая грозовая волна. Ближе, чем Эна думала. Небо уже затягивало быстро несущимися тучами.

   – Не стой долго под дождём, – сказала мать прежде, чем исчезнуть за пологом. – Промокнешь.

   Она не добавила неизбежное: сушить одежду потом… В пещере не особенно мокрое высушишь, приходится носить в соседние залы, и там оно висит на плетённых из гибких прутьев верёвках днями. Но там хотя бы есть сквозняк… Зимой, правда, замерзает всё насмерть. Однажды Эна по глупости дёрнула примёрзшую к пруту ткань и та лопнула с лёгким звоном. Одно покрывало разделилось на два… Досадно. Потом вязать это всё из шерсти Лесных Братьев – кому…

   Гроза приближалась. Уже можно было различить шум идущего к Нижнему Лесу ливня. А Эна всё стояла и смотрела в сторону Степи, где горела и никак не могла догореть поздняя заря.

***

Брат занялся новым делом: таскал наверх камни, иногда здоровые. А потом сидел с ними в обнимку, что-то на них выцарапывал. Для своих камней он облюбовал одну из верхних площадок, севернее и выше Места Памяти. Туда вела крутая тропа, по которой и без тяжести в руках подняться – подвиг совершить. Как брату удавалось пройти здесь с тяжёлым камнем, причём не один раз?

   Наверху обнаружилось небольшое каменистое плато, заросшее жёсткой синеватой травой. Эна внимательно осмотрелась, выискивая чужие цветочницы. Прожорливое создание, обожает сидеть в засаде, выставив наружу симпатичные бутоны. Наступишь – надолго запомнишь. Если выживешь. Лесные Братья состояли в союзе с четырьмя такими. Они не жрали своих, в обмен на долю в добыче. Справедливый обмен, что там! Но чужие подобной добротой не страдали. Сожрут, переварят и удалят из организма раньше, чем успеешь пискнуть.

   Впрочем, камни эти твари не любили, а здесь полно было россыпей, мелких и не очень. Известняк да песчаник, с редкими выходами базальтового гранита...

    Плато постепенно повышалось к северо-западу, и завершалось громадным обрывом, в духе «костей не соберёшь». Нижний Лес с такой высоты казался игрушечным. Солнце окрашивало блестящую ленту Большой Реки в багровые тона. Как будто кровь текла… живая, не успевшая ещё остыть кровь…

   Эна встряхнула головой. За рекой начиналась Степь, бескрайние равнины до самого горизонта, и даже смотреть в ту сторону не хотелось: сразу начинало ныть в висках глухой болью. Там, в Степи, стояли чужие низкие города из кровавого песчаника (этот рыхлый красный камень водился в изобилии и здесь), там жили те, кто ненавидел Лес и желал ему погибели. Всем Лесным Братьям, включая странных чужаков, взявших под покровительство лесное племя.

   Ветер нёс сухую пыль, запахи цветущих трав и монотонные скребущие звуки.

   Брат сидел рядом с одним из притащенным им самим камней и старательно выдалбливал на его поверхности какой-то узор. От гнутых линий внезапно заболела голова, почти так же, как от Степи. Эна оглянулась.

   Камни лежали вокруг не в хаотичном порядке, как ей показалось поначалу. В их расположении явно намечалась какая-то система. Просто… их было мало. Пока ещё мало.

    – Бестолочь, – сказала девушка. – Нашёл, чем заниматься.

   Брат поднял голову и посмотрел на неё. Эна даже отступила на шаг под его взглядом: прежняя бессмысленность ушла, теперь брат смотрел прямо, с отчётливым недобром.

   – Лучше бы воду качать помог! – зло бросила Эна. – Кому твои каменюки нужны? Их можно есть? Их можно пить? В резервуаре воды – цветочек нагадил. Матери тяжело, я тоже не робот.

   Брат сжал ладонь. Зубило внезапно раскрошилось под его пальцами. Он очень удивился, долго стряхивал обломки. Кажется, поранился – показалась кровь.

   – Сила есть – ума не надо, – съязвила Эна, не в состоянии удержаться. – Ну, и сиди здесь до тех пор, пока не засохнешь на корню.

   От избытка чувств она пнула камень с неоконченным рисунком. Но того, что случилось дальше, девушка не ожидала настолько, что не успела ни отреагировать вовремя, ни даже осознать – а что же, собственно, произошло?

   Камень от пинка завалился на бок, перекатился и – соскользнул вниз! Летел он долго и канул в зелёном море деревьев совершенно без звука. Теперь обратно его так просто не поднимешь. Мало спуститься! Надо ещё обойти скалы, выйти точно к месту падения, найти… и не факт ещё, целым. После соприкосновения с землёй – или с чьим-нибудь черепом! – камень мог и расколоться в брызги...

   Видно, те же самые мысли пришли в голову и брату. Эна не успела позлорадствовать как следует: братовы клешни сомкнулись у неё на горле. В ту же секунду ноги девушки повисли над пропастью. И даже завизжать не вышло, потому что глотку пережало на совесть.

   Всё.

   Неужели – всё?..

   Мир начал меркнуть: мозгу без кислорода становилось худо. Может, и хорошо. Ведь если потерять сознание сейчас, то уже не почувствуешь фатального удара о ветви и землю потом…

   … Она очнулась от жуткой боли в горле. Захрипела, втягивая в себя воздух, по-прежнему сухой и пыльный. Какое-то время просто наслаждалась тем, что жива. Страшная пропасть и заранее уже пережитая смерть от соприкосновения с землёй отодвигались, уходили в прошлое, растворялись в памяти как нечто отменно жуткое, но – не свершившиеся.

   Эна увидела прямо перед носом босые ноги брата. Скотина! Бешеная злость вздёрнула с земли. Но полноценно встать не удалось: Эна утвердилась на четвереньках, и её жестоко стошнило. Брат подождал, пока не прекратятся спазмы, потом постучал пальцем ей по лбу. Эна злобно вскинула голову. И ей указали на выведенную в пыли фразу.

   «Не лезь».

   Это-то Эна прочесть смогла, ментасикхр, единый язык Народа, любой ребёнок получает базовые знания о нём ещё в самый первый каскад пробуждения наследственной памяти. А у брата таких каскадов было три, даже четыре, если приплюсовать сюда самый первый. Что-то да задержалось в его пустой голове, как видно.

   Не лезь.

   – Да пошёл ты, – сипло прохрипела Эна, перекатываясь на пятки и держась за шею. – Урод.

   Брату было уже всё равно. Повернулся спиной – ну, не дурак ли? – и занялся другим камнем. Эна стиснула пальцы на рукояти отцовского ножа. Пережитый ужас не отпускал её, и к нему добавлялась злость на генетически неполноценного придурка, не способного воспринять на себя Взрослое Имя.

   Он едва не убил. Едва не убил… а ведь даже смотреть не имеет права без особого дозволения!

   Кара здесь могла быть всего одна, и при том незамедлительная.

   – В спину? Молодец.

   Эна вздрогнула и обернулась. В голосе матери прозвучало безграничное презрение. И к привычному «как она посмела презирать меня!» добавилось чувство отменной неловкости. В спину бьют только трусы, это-то Эна понимала хорошо.

   – Он едва не убил меня! – яростно выплюнула девушка.

   Получилось так себе: горло болело, голос прозвучал хриплым карканьем. Но ярость подавила боль.

   Эна вспомнила, как болтались ноги над страшной пропастью, вспомнила в тонких частностях, как угасало лишённое всякой возможности сделать вдох сознание. Страх отдался болью в затылке, но вместе со страхом пришли и злость, и ярость. Как он посмел!.

   Мать молчала. Она умела внимать с убийственным тщанием. Ей достаточно было услышать что-либо, чтобы оно прозвучало глупо.

   – Он хотел меня убить, – повторила Эна.

   Мать медленно скрестила на груди руки, всем своим видом показывая «я тебя внимательно слушаю».

   – Ну, да, я пнула один из его дурацких камней, – закипая, прошипела Эна. – И что, надо следом меня выбрасывать?! Это же просто камень!

   Молчание. Кто только придумал видеть в тишине, лишённой ответов, какое-то там согласие?! Сейчас. Уже. Согласием от матери даже не пахло. А вот осуждением и нестерпимым выводом «сама дура виновата» – сколько угодно.

   И ещё давил мерзким чувством прочитанный в пыли приказ.

   Не лезь.

   Что брат вообще о себе возомнил?!!

   – Надоело жить, Эна, – медленно выговорила мать, – так прыгни вниз головой с обрыва. Но брата в свои проблемы не впутывай, пожалуйста. Ему твоя кровь на руках ни к чему.

   – Вот как! – восхитилась девушка, растирая пострадавшее горло. – И ты не остановишь?!

   – Зачем мне останавливать труса? – пожала она плечами. – Низкую и подлую душонку, готовую ударить в спину?

   Эна задохнулась от возмущения и ярости. Низкая? Подлая?!

   – Эн, – позвала мать брата, и тот поднялся, развернулся к ней всем телом.

   Гибкое и одновременно грозное вышло движение. Предки брата были воинами, и передавшееся от них наследие не могло пропасть без следа даже при укушенном беспамятностью разуме.

   Они ушли. Какое-то время Эна смотрела им вслед. Искусала губы в кровь и не заметила этого. Не чувствовала противного солоноватого привкуса во рту, не ощущала боли. Всё – ему, всё – ему, неполноценному! А мне?

   Эна не понимала, что с ней происходит, почему её так задевает отношение матери. Казалось бы, не всё ли равно? Мать – человек. Так зачем наследнице древнего рода внимание человека? Но, видно, нужно было зачем-то. Так нужно, что… хоть головой вниз с обрыва, действительно.

   Эна подошла к краю. Села, поджав ноги, совсем рядом со страшным краем. Далеко внизу путались в кронах деревьев низкие облака. Кажется, в лесу пошёл дождь. А здесь всё ещё светило солнце, косо пробиваясь из-под стены ползущих с юга тёмных туч. Кажется, вечером будет гроза. А может, и не будет.

   Так просто. Одно движение, и короткий полёт. И всё закончится. Пещера эта проклятая. Тоска по звёздам, утраченным ещё до рождения. Дурной брат, которому Взрослое Имя не вложишь, как ни старайся, а пройти по тонкому мостику между безумием и Памятью он не в состоянии. Некому отправить в Путь. Некому сопроводить. Некому встретить. Отец брата никогда не ступал на эту планету. Может, и к лучшему. Может, он помер где-нибудь среди проклятых звезд. Люди убили. И вот уж за кого мстить даже в голову не приходило.

   Детей зачинать нужно во имя Долга. Или ради Любви. А не вот так, просто потому, что захотелось, и возможность была.

   Уродство порождает только уродство. И ничего, кроме.

   Шаги. Эна узнала мать, и не обернулась. Обида точила её, но показывать свои чувства – себя не уважать. Чувства нужно держать в железном кулаке! Иначе они разрушат разум. Человечество может позволить себе жить безумием эмоций, но детям Народа не пристало нарушать логику бытия низшими вибрациями…

   Мать села рядом. Свесила босые ноги в пропасть. Так сидеть могла только она. Не напрягаясь.

   – Там что-то есть, – сказала мать. – Правда?

   Эна посмотрела вниз. Облака потихоньку толстели, но некоторые особо высокие деревья всё ещё пробивали своими кронами сырую серость. Пахло надвигающейся грозой. Стена непогоды придвинулась ближе, в ней иногда вспыхивал мертвенный свет. Да, гроза придёт.

   – Я туда тоже смотрю иногда, – призналась вдруг мать. – Когда голова болит особенно сильно. Но, знаешь, о чём думаю почти сразу?

   Эна выжидательно молчала. Иногда мать говорила что-нибудь такое, вот как сейчас, от чего потом в сознании долго стоял звон: мир переворачивался в другую координату. Неприятно, но мозги на место вставляло практически всегда: уходила эмоциональная нестабильность, на её место возвращалась стройная логика разума.

   – О том, что это будет дезертирством. Дезертирством с поля боя под названием «жизнь». Знаешь, как у нас отправляют в последний путь дезертиров? Сначала лишают наград. Уже неважно, что он сделал в своей жизни когда-то. Кого спас. Какой подвиг совершил. Важно только то, что умер как дерьмо и последний трус. А трусу – достойные труса похороны. В тишине и забвении. И – пепел по ветру…

   Эна молчала. Трусость… Хуже предательства, пожалуй. Впрочем, предательство и трусость – близнецы-братья, одной поляны дети.

   – Мне почему-то важно, как я умру, – продолжила мать. – Даже если об этом никто не узнает из разумных, а помнить будут только эти скалы и этот ветер. Хотя, казалось бы, не всё ли равно. После смерти-то.

   – Нет, мать, – тихо сказала Эна. – Мне тоже… Тоже не всё равно.

   Мать вздохнула. Осторожно коснулась пальцами запястья Эны. И девушка ткнулась вдруг лбом в плечо матери, и замерла так, безуспешно пытаясь обуздать охватившую её яростную тоску.

   Родная ладонь прошлась по голове, по плечам. Живое исцеляющее тепло, единственное, чем, кроме самой жизни, могла поделиться с дочерью мать.

   «Неужели нас никогда не найдут? – в бессильном отчаянии думала Эна. – Неужели мы останемся здесь навсегда?!»

ГЛАВА 2

– Степняки в небе сдохли, – язвительно выговорила Эна. – В штабеля трупяки свои сами уложили! Никак ты с охоты вернулся, братик?

   Брат дёрнул плечом и не ответил. В руке он держал приличную связку рыбы. Наловил в Большой реке, где же ещё-то. Такие здоровенные пузаны водились только там. Рядом с ним сидела, обвив длинный голый хвост вокруг себя одна из Лесных сестёр. Парни у этого народа были сплошь слепы, и полагались в жизни на телепатическую интуицию, а вот у девушек глазки были. Небольшие, синие, почти полностью скрытые серыми лохмами. Эне показалась в этих гляделках-бусинках чистое, как слеза, восхищение.

   Ха! Кажется, тут кто-то в кого-то влюбился. Зря. Но глупо портить девице жизнь ненужными объяснениями. Со временем сама поймёт.

   Сама Эна быстро дала понять всему лесному воинству, что к ней лично лучше не свататься, предъявив в качестве аргумента сломанные конечности и разбитые носы у особо ретивых. Она очень хорошо помнила, как после смерти Отца, буквально на третий день, к матери заявился местный вождь, имея в виду подгрести под себя осиротевшее без мужчины семейство пришлых чужаков с небес.

   Мать убила его.

   Без раздумий. Одним прикосновением. Вынесла труп и бросила к собравшейся толпе.

    – Вы зовёте меня Дарующей Жизнь, – сказала она тогда. – Но тот, кто умеет исцелять, с той же лёгкостью способен и убить. Мой мужчина покинул меня. Но другому рядом со мной не бывать. Даже не пытайтесь: любой, кто посягнёт – умрёт.

   И они больше не подходили к матери, но почему бы не присвоить дочь, когда та подрастёт? Здесь их ждал тот же самый сюрприз. Самого сильного и наглого тоже пришлось убить. Не паранормальным даром, не было его у девушки пока что, не проснулся ещё. Ножом. В личном поединке, подарившем лютые шрамы от клыков на левом плече, зато поставившем последнюю точку в споре.

   С тех пор Лесные братья выказывали Эне почтение исключительно на дистанции и спешили убраться с её дороги загодя, особенно если чуяли, что она не в духе, а не в духе девушка в последнее время была почти всегда. К брату же мохнатые девицы иногда приходили, пытаясь втянуть в любовные отношения. Он их ожидаемо не понимал. И сейчас ничего нового не произойдёт, можете быть уверены. Серая покрутится рядом, покрутится, пострадает немного, да и найдёт себе парня своего же биологического вида. А брат опять ничего не поймёт.

   И к лучшему.

   А вот рыба – это было хорошо. Очистить, выпотрошить, засыпать солью. Часть приготовить в углях. Кишки и прочую дрянь вынести вниз, на прокорм цветочницам. Как раз сегодня болталась рядом одна из них. Полезные твари, когда свои. И очень, очень опасны – пришлые. Чужих иногда приходилось гонять безжалостно: огнём из плазмогана. Аккумулятор потом сутками лежал на солнце, заряжался. Но что поделаешь, если эти ползающие желудки понимали только запредельную силу, обычной их было не пронять.

   …Середина лета нравилась Эне больше всего. Сезон гроз уже закончился, до осени ещё немало дней. И – тепло. Можно не закутываться по самые брови, даже снять бессменную безрукавку. И сушить косу на солнце, а не под мрачными каменными сводами пещеры…

   Серебряное озеро отражало мир как самое настоящее гигантское зеркало. Сине-зелёные кроны, бледно-голубое, без единого облачка, небо, край бурого солнца, мелких Лесных братьев, затеявших весёлую возню на противоположном крае.

   Эна дёрнула плетёнку, распуская косу. Хитрый узел держал крепко, его невозможно было зацепить и развалить случайно. Но если потянуть особым образом за кончик, прочное плетение распадалось за мгновение. Девушка пропустила сквозь пальцы гладкую ленту. Сама плела из гибкой весенней лозы, сама обрабатывала соком из набухших почек, чтобы получить устойчивый цвет и защиту от растрескивания. Вышло красиво. Не так, как полагалось бы по всем правилам, но в целом – красиво. Приглушённый зелёный неплохо смотрелся на оранжевых прядях.

   Эна встряхнула головой. Волосы рассыпались по плечам, спине, часть кончиков попала в воду. Да что там, день сегодня не просто тёплый, а даже, можно сказать, и жарки… Эна подалась назад и легла затылком на гладь озера. Волосы разошлись по воде оранжевым облаком, голову обняло приятной прохладой.

   Солнце сползло с неба, светило теперь сквозь кроны, наверху осталась лишь чистая бледная синь. Эна долго всматривалась в зенит, пытаясь увидеть яркие звёзды, светившие даже в полдень – там, дома, на родной планете Отца.

   Ахр-кранаури-даин, Мир Света.

   Могучие кроны родовых деревьев вздымаются выше облаков, солнце – крохотная ослепительная капелька над горизонтом, крупные звёзды, не исчезающие даже днём, а ночью небо заткано их светом так, что не остается ни малейшего пятнышка темноты. Только навигационные туманности – синие, фиолетовые, алые…

   Чья-то могучая лапища выдернула из грезы, такой яркой, такой живой и настоящей. Эна задохнулась и закашлялась, носом пошла вода – с кровью.

   Влага на щеках, на вороте… «Я что, утонула?!!»

   Рядом стоял на коленях брат. Надо же, вытащил. Счастье, что мимо шёл.

   Девушка отёрла лицо тыльной стороной ладони. Ну, да, кровь… И дышится не так свободно, как надо бы. Утонула.

   «Зачем»?

   Язык жестов, которым брат пользовался вместо нормальной речи, Эна знала плоховато. В её роду не было никого, кто знал жестовую речь, пришлось учиться с нуля, вместе с матерью. Но в целом понять простые фразы могла.

   – Низачем, – буркнула она, восстанавливая дыхание. – Случайно вышло!

   «Не делай так больше».

   Пришёл в себя. Разговаривает. Никак с разумом подружился, наконец-то. А надолго ли? Хороший вопрос…

   Рядом с братом бесшумно выросла серая тень. Глупую Лесную Сестру было где-то даже и жаль. Таскается хвостиком за своей любовью, дурёха. Ещё не дошло.

   Брат уселся напротив. Вынул из-за пазухи доску и положил перед собой. Высыпал горсть камешков, тщательно отобранных по цвету: одни были тёмными, другие светлыми, третьи – красными...

   – Хочешь, чтобы я с тобой сыграла в онри-ко? – не поверила Эна. – Никак ты разжился мозгами, дружок? Ты же продуешь!

   Игра разноцветными камешками на расчерченной косыми треугольниками доске – онрие-коум – требовала изрядной смекалки. Наследственная память здесь не помощник, разве что какие-то базовые правила могли передаться. Соображать требовалось строго самостоятельно. Эне надоело еще несколько лет назад: мать не могла оказать достойного сопротивления, а брат не интересовался. Ни до второго каскада, ни до третьего. А сейчас вдруг что-то в нём проснулось.

   Вообще всё у брата шло не так, как раньше, если присмотреться, только Эна не обращала внимания: не привыкла. Для неё брат всегда был чем-то меньшим, чем даже Лесные братья, местные зверолюди, стоявшие в самом начале эволюционного пути.

   – Вон её лучше поучи, – кивнула Эна на серую. – Я пока волосы высушу…

   Она сушила волосы и смотрела, как брат играет с Лесной Сестрой – уморительнейшее зрелище. Лапы местных зверолюдей не очень-то были приспособлены к тонкой моторике. Но камни метать вполне годились… и вычёсывать друг друга от колтунов и паразитов… и, при должной дисциплине, пользоваться самыми разнообразными палками, как для охоты, так и для выкапывания съедобных личинок и клубней из серой лесной земли. Что ж, пришёл черёд сложной тактической игры.

   Любопытно, кто проиграет? У брата мозгов не так, чтобы очень, но ведь и у серой в головёшке тоже не суперинтеллект!

***

Летние сумерки длятся долго. Небо выцветает, наливается бурой зарёй, потом долго остывает, уступая ночи на пару часов, не больше. И даже в тёмные часы у горизонта серебрится мягкое неяркое сияние, готовое вскорости разгореться новым днём. В такие светлые, сухие и тёплые ночи нет никакой охоты сидеть в мрачной пещере. Она спасает в холодное время, бережёт в непогоду, но летом в ней царит суровый сырой полумрак.

   Даже смотреть на вход не хочется, не то, что заходить внутрь.

   У матери видно были те же мысли. Она держала планку на каменном козырьке перед входом. Лицом вниз, тело вытянуто в струну, кулаки и пальцы ног упираются в камень. В такой позе мать могла находится долго. Переплюнуть её удавалось разве что брату, когда на него вдруг находило такое же желание поиздеваться над собственным телом.

   Эна вздохнула, откинула влажную косу на спину и встала в планку рядом. Физической подготовкой в этом мире лучше не пренебрегать. Пресс упражнение тренировало хорошо.

   – Мать, – сказала Эна через время, – я вот думаю… Зачем брату Взрослое Имя? Может быть, с него уже хватит?

   Мать прервала упражнение и села. И Эна немедленно села тоже. Камень отдавал накопленное за день тепло, сидеть было комфортно. Лето! Ах, если бы оно длилось вечно, вот бы оставалось с ними здесь всегда…

   – Поясни, – потребовала мать, вытирая вспотевшее лицо ладонью.

   Для неё лето уже не было таким прекрасным. Судя по тому, как она потела почти весь сезон и сколько воды в это время на себя тратила, жара её мучила серьёзно.

   – Он играл в онри-ко, – сказала Эна. – Сначала с Лесной Сестрой, и выигрывал. Потом со мной. И я ему едва не проиграла. Мать, если он снова на пару лет превратится в овощ после очередного взбрыка его битых генов, я этого уже не переживу! Останови это, когда оно начнётся снова!

   – Хорошее предложение, – кивнула мать. – А как? Есть идеи?

   – Какие у меня могут быть идеи? – не поняла Эна. – Это ты – человек!

   – И? – мать усмехнулась, и её усмешка девушке очень не понравилась.

   – Люди – все телепаты! – выпалила она.

   – У меня для тебя плохие новости, – сообщила мать, опираясь спиной на камень. – Не все.

   – Но ты же была в этой вашей инфосфере, ты же сама рассказывала!

   – Была… Пятая ступень третьего ранга, то есть, ни о чём. И эта часть моего сознания давно отмерла

   – Но ты же взаимодействуешь с Лесными Братьями! – возмутилась Эна. – Значит, что-то всё-таки есть. Значит, можешь! Прикажи ему не принимать наследственную память! Ментально прикажи. Она всё равно у него фрагментарная и неполноценная. Вот и запрети!

   Мать отёрла лоб, завела за ухо выбившуюся из косы прядь.

   – Будь это так просто, – сказала она медленно, – я бы давно сделала. Но я не могу.

   – Не можешь или не хочешь? – бросила Эна зло.

   Мать медленно скрестила руки на груди. Ах, какой взгляд знакомый: давай, говори свои глупости, я внимательно тебя слушаю. Да как же до неё донести, что никакие не глупости, а важное, очень важное!

   – В последний раз он пробыл овощем почти два года, – заявила Эна. – Два года впустую. Зачем ему Взрослое Имя? Он его не примет никогда. Не сможет. Вот и запрети! Пусть останется таким, какой он есть сейчас. Пусть играет в онри-ко со своей мохнатой девицей и носится с её приятелями по лесам. И про охоту не забывает! А то жрёт в три горла…

   Молчание растекалось вокруг тёмной вязкой тишиной. Протяни руку и нащупаешь пальцами некую упругую субстанцию… Кажется, даже ветер стих, решив обогнуть спорящих стороной – так, на всякий случай.

   – Что не так? – обозлилась Эна. – Объясни!

   – У меня нет наследственной памяти, – медленно выговорила мать. – Я знаю лишь то, чему меня учили, что изучала я сама. А такие запреты, как ты говоришь, – это уровень первого ранга. Дело даже не в том, что инфосфера Земной Федерации оберегает свои секреты. Просто телепатические искусства – отдельная дисциплина, весьма обширная. Её изучают… тесты, психодинамические тренинги… и – ранжирование в том числе. Нестабильное сознание никогда не получит допуск к тому, что не сможет контролировать. В твоём предложении есть рациональное зерно, разумеется. Но я не способна его реализовать. Невыполнимая задача.

   – Ты – целитель-паранормал, – не сдавалась Эна. – Я же видела, как ты лесных лечишь. И меня тоже! И эту бестолочь, когда он себе что-нибудь устраивал, по бессознанке. Так проведи эксперимент!

   – Главная и непреложная заповедь любого целителя – не навреди.

   – Человеческое соплежуйство! – фыркнула Эна. – Что ты теряешь?! Что он потеряет? А если – приобретёт? Ну не молчи же ты так, проклятье!

    В воздухе похолодало. Может, от того, что ночь окончательно вступила в свои права, выполоскав зарю на горизонте до грязно-бурого тусклого цвета. А, может быть, и ещё от чего-нибудь. Эна обхватила себя ладонями за плечи, стараясь унять некстати пронзившую всё тело дрожь. Безрукавку внизу оставила, вот же досада! В одной рубашке на голое тело – некомфортно до неприличного стука зубов…

   – Ты его стыдишься, – сказала мать.

   Спокойно, устало, никак не показывая своего раздражения, а ведь оно было наверняка. Мать – человек, ей непросто сдерживать эмоции. Но Эна оценила эту её попытку в спокойный разум.

   – Стыдишься, не любишь, он тебя бесит, и всё потому, что он – не родня тебе по крови и не ровня по вашему наследственному статусу и ментальные проблемы у него ещё до полной коробочки. А для меня он ребёнок, Эна. Такой же, как и ты. Больной ребёнок. Я никогда… – мать дёрнула ворот, как будто ей не хватало воздуха, – никогда не стану вести над ним безответственные эксперименты!

   – Даже если есть шанс сохранить ему разум? – яростно спросила Эна.

   – Полпроцента из сотни? Не тот это шанс, за который держаться можно.

   – Но ты же постоянно с ним, – прорвало девушку. – Всё время! Эн то, Эн – сё. Ты на него столько ресурса тратишь… а отдачи никакой же нет, и не будет! Он снова станет овощем в очередной раз, и ты что, не заметила, что с каждым разом период беспамятства становится дольше? Раза так в два. Придёт день, когда ты останешься с пускающим слюни идиотом навсегда.

   – Он не просил меня о жизни...

   – Я не просила тоже!

   – Но он родился. И ты родилась. Я не могу затолкать вас обоих обратно, извини.

   – Надо отправить его к предкам, пока не поздно! Раз вылечить невозможно.

   – Верно. Ножом в спину. Или – горло перерезать во сне. Если ты это сделаешь, Эна, ты умрёшь.

   – Ты убьёшь меня? – девушка не поверила своим ушам. – А как же – «ты родилась, и – ты моя дочь»?

   – Я не подниму на тебя руку, – медленно, тяжело сказала мать. – Но ты умрёшь для меня навсегда. Как личность и как мой ребёнок. Я уйду отсюда… да куда угодно, хоть в Степь! Лишь бы в глаза не видеть братоубийцу.

   Эна с досады стукнула кулаком в камень. Надо же было так вывернуть, ведь вовсе не об этом же шла речь! Совсем о другом. И вот. Стена. Не прошибить ничем.

   – Человеческое…

   – Соплежуйство, я знаю, – спокойно прервала её мать. – Но именно поэтому Человечество победит однажды твой Народ. Мы – сильнее.

   – Как бы не так! – запальчиво начала было Эна, но мать подняла ладонь, и она замолчала.

   – Сострадание, дочь, кажется слабостью лишь на первый взгляд. Те из вас, кто поумнее, уже начали что-то подозревать. Поймёшь и ты когда-нибудь.

   Одним слитным движением мать поднялась на ноги.

   – Пойду вниз, – сказала она. – Ополоснусь в озере… жарко. Можешь пойти со мной. А можешь остаться. Как хочешь.

   Эна сунула озябшие ладони подмышки и упрямо промолчала. Почему? Почему каждый раз не хватает слов объяснить матери, как та неправа?! А ведь неправа же! Ну, неправа полностью! Нельзя позволять чувствам настолько подминать под себя разум!

   Мой ребёнок… Больной ребёнок…

   Так потому и надо принять тяжёлое решение, что – болен неизлечимо, и надежды нет!

   Сострадание… Человечество победит… уйду в Степь

   Вот это мать может сделать. Легко. Уйти в Степь и принять там последний бой. А до того в её глазах Эна станет чем-то меньшим, чем пыль под ногами. Страшно даже представить…

   Стать пылью в глазах матери. В глазах человека!

   Невыносимо!

***

Летний лес дышит теплом и тем особенным уютом, какого не встретишь в другие времена года. Зимой слишком холодно, осенью слишком сыро, весной – лихорадочно и снова холодно. Летом же – совсем другой разговор.

   Эна вместе с прибившейся к ней подругой брата вышла к Большой реке, и теперь они двигались по берегу, стараясь не обозначать своё присутствие наблюдателям с той стороны.

   Наблюдателей было не видно и не слышно, но Степь есть Степь, от неё следовало ожидать любой пакости. Прошли изрядно, до места, где лес расступался перед белыми скалами, а из-под скал, сквозь обширный каменный ход, несла воды Красная река, впадая в Большую. Красной её прозвали из-за особого мха, в изобилии покрывавшего подводные камни. И, хоть уровень воды был невысок, ходить следовало очень осторожно. Проклятый мох выделял особо скользкую слизь, и сломать ногу или вот хоть лапу на таком расстоянии от матери, способной перелом исцелить – радости мало.

   Зато среди красных камней водились клешезубы. С ними тоже следовало обращаться со всем почтением, но в запечённом на углях виде они отлично радовали желудок. Жаль, к родной пещере их не донесёшь, пропадут. Разве что живыми, но как тогда привести сюда, по крутым спускам и камням, топотуна? Слишком уж большой и неповоротливый зверь, легко может в здешних каменных дебрях не то, что ногу, шею свернуть. Мясо, конечно, дело хорошее, вот только прирученных топотунов тоже следовало беречь. Не так уж их и много у лесного племени…

   Наполненный же водой мех на горбу далеко не утянешь, слишком тяжёлый. Затея набрать мальков и развести в озёрах рядом с домом провалилась с треском: не прижились. Чего-то им там не хватало катастрофически, может, этого окаянного мха, как знать. Тащить к себе ещё и мох Эна не хотела. А вдруг расплодится бесконтрольно, и что с ним тогда делать? Спотыкаться на нём и падать до полного посинения, что же ещё-то. Так себе перспектива.

   Девушка организовала костерок, позаботившись, чтобы дым не заметили те, кому не надо бы его замечать. Особым образом разложенные камни, нехитрая наука, вошедшая в инстинкты на уровне дыхания: дым стелился по низу, не поднимаясь наверх. И обязательно позаботиться о том, чтобы ветер не уносил запахи в сторону жадных степных носов…

   Серая сожрала свою долю клешезубов в сыром виде, и теперь сидела на валуне, чутко прислушиваясь к ментальным отзвукам из-за Большой реки. Лесная Сестра всяко могла уловить больше, чем лишённая врождённой телепатической восприимчивости Эна. Пока беспокоиться было не о чём. Что радовало.

   Серую беспокоили не степняки. Она мялась, не решаясь задать вопрос самой Эне. А девушка, занятая спёкшимися клешнезубами, не сразу поняла, в чём дело.

   – Говори, – разрешила она, тщательно очищая руки от жира.

   Разговор с Лесными Братьями, в целом, сложно назвать собственно разговором. Это всегда сочетание ментальных образов и присущего им полурыка-полулая. Если бы Эна не привыкла к такому с самого детства, то сейчас ей пришлось бы очень непросто. Как ни противно признавать правду, но наладить общение с местными могли бы только ксенологи-телепаты из Земной Федерации. Все остальные сочли бы их зверьми. Со всеми вытекающими.

   Лесная спрашивала о брате. Мол, они вместе уже сколько дней, а у него никакого мужского интереса нет. Что не так? Как быть? Эна по-новому взглянула на просьбу взять с собой в дозор и на охоту: девицу мучили серьёзные вопросы, и хотелось их обсудить с сестрой своего никчёмного возлюбленного. С кем же ещё. Не с матерью же! Мать вызывала у лесных благоговение и правильную дрожь, как и полагается Старшей.

    – Никак, – честно ответила Эна на вопрос. – Он ещё ребёнок.

   Недоверие. Недоумение. Как же так-то?!

   – Да вот так, – фыркнула девушка. – Мы – другие. Взрослеем иначе.

   – И ты ребёнок?

   Рассказать ей о Взрослом Имени? Которого если нет, то ты не взрослый, как ни крути… Не поймёт. Примитивный разум лесных не способен вместить такое знание.

   – Я – уже нет.

   – Тогда почему у тебя нет мужчины?

   – Не хочу.

   – Так не бывает!

   Да уж, трудновато ей поверить, они тут по весне практически все с ума сходят от гормонов и зова природы…

   – Никто не нравится.

   – Почему?

   Снова – как объяснить? Про статус, про наследие Отца, про разные биологические виды… Почти всю речь не поймёт же.

   – Детей не будет, – выбрала Эна самое простое объяснение. – И у тебя от моего брата детей не будет никогда.

   Лесная поникла. Она догадывалась, конечно же, но, наверное, надеялась на чудо. Они ведь не раз видели чудеса, какие творит мать – исцеляет страшные раны, помогает в родах. Вот так и здесь надежда сохранялась до последнего.

   – Ты выбрала сама, – безжалостно заявила Эна.

   Лесная Сестра уныло положила морду на камень. От неё исходила вполне живая боль, и Эна где-то даже понимала, почему. У самой абсолютно никаких перспектив в этом мире. Нет здесь никого и не будет. Так и придётся всю жизнь прожить без детей, без будущего и без смысла. Под конец кто-нибудь сожрёт, здесь все жрут всех, всегда.

   О, как Эна ненавидела мир, в котором ей довелось родиться! Именно за безжалостность эту звериную, за безнадёгу, за горевшее в душе яростное отчаяние.

   – Выход есть вообще-то, – задумчиво выговорила Эна.

   А почему бы и нет, в конце-то концов?

   Серая подняла голову, ожидая совета.

   – Отправься куда-нибудь подальше. К горным там. Куда на топотуне – десять дней пути в один конец. Найди охотника, крепкого, сильного, храброго… Вернёшься, скажешь всем, что дети от моего брата. Брат не поймёт ничего и будет рад возиться, а остальные поверят.

   Серая села, обернула себя длинным, тонким и гибким, как хлыст, голым хвостом.

   – Обман…

   – Обман, – кивнула Эна, заваливая прогоревшие угли каменной крошкой. – А иначе останешься без детей. И – без женского счастья.

   – Счастье можно и подождать, – с достоинством возразила лесная. – Твой брат повзрослеет…

   – Да ты состаришься раньше, чем он повзрослеет! – с досадой высказалась Эна. – Впрочем, поступай, как знаешь. Мне-то что. Ты спросила, я ответила.

   Внезапно лесная поставила торчком уши. Эна сразу, без рассуждений, пригнулась, укрываясь за камнями. Опасность исходила от воды… воды…

   Растереть мысли. Стать частью природы. Впустить в себя тёплый летний полдень, стать деревом, ветром, красным мхом, клешнезубом…

   И тогда выбирающиеся из пещеры напротив враги не заметят тебя…

   Степь.

   Ветру не страшно. Камню не страшно. Солнцу в небе – тем более дела нет до злых крупных степных самцов, плывущих по подводному туннелю…

   Здешние горы пронизаны сетью карстовых пещер. В одной из таких жила сама Эна вместе с братом и матерью. Где-то как-то степные нашли безопасный ход, позволивший им переправиться через Большую реку незамеченными.

   Понять бы, это весь отряд или только передовые, разведчики… Пятеро… шестеро… много!

   Решение пришло внезапно, ударом молнии. Сколько бы незваных гостей ни явилось из-под земли, а справиться с ними можно было единственным способом.

   Эна дёрнула плазмоган, висящий у бедра на самодельном ремне. Активация на максимум! Залп.

   Вода вскипела, заволакивая всё вокруг адским жаром.

   Прощайте клешнезубы, вы были вкусные и теперь расплодитесь ещё очень нескоро. До свидания, красный мох. Уж тебе-то до звезды, к осени заполонишь тут всё снова. А степнякам – конец.

   Нечего потому что!

   Короткий взрык Лесной Сестры – опасность! Опасность! Эна резко развернулась.

   Прямо перед нею стоял уцелевший степняк, громадный даже по меркам своих собратьев. Глухо рычал, морща заросшую короткой шерстью морду, хлестал себя по бокам длинным голым хвостом, скрёб каменистую землю когтями мощных задних лап, готовясь к прыжку.

   Эна отбросила бесполезный плазмоган. Заряда в нём хватало всего на один нормальный залп, после чего посаженный аккумулятор сутками лежал на солнцепёке, вбирая в себя скудную энергию местного светила.

   Спасти девушку мог теперь только отцовский нож и собственный острый разум.

    – Хочешь отомстить за приятелей? – усмехнулась Эна, оценив здоровущие жёлтые клыки в ощеренной пасти. – Давай!

   Страх ушёл. Осталась лишь ледяная расчётливая ярость, а глаза словно перестроились – на туше степняка словно бы подсветило лазером все, уязвимые для удара ножом, точки.

   Вот когда пожалеешь, что не родилась мужчиной с огромной физической силой! Как брат. На некоторые, особенно «вкусные» задачи попросту не хватит сил.

   Сил в любом случае не хватит.

   Удар может быть только один.

   Только один.

   Наповал.

   Враг бросился, и Эна взвилась свечкой в рвущем все жилы прыжке. Степняк в мыслях своих уже расплющил противника о камни, вырвал горло и теперь довольно отчищал от морды кровь, и очень сильно удивился, что кровь на разбитом носу – его собственная. «Ничего, дружок, – вспомнились Эне слова матери, сказанные однажды в похожем случае, – земля – круглая!» С разгону да рылом о камень – неприятно, чего уж там.

   Но слишком опытен оказался степной воин, не по Эниным зубам. Он не стал бросаться второй раз, медленно пошёл по кругу, плавными, скользящими шагами, как будто под лапами у него был зимний лёд, а не каменная крошка. Эна напряжённо следила за ним, нож плясал в её пальцах – не угадаешь, откуда и куда ударит. Сейчас враг бросится… сейчас… и получит!

   Так бы она и пропала ни за что ни про что. Спасла Лесная Сестра. Она сбила Эну с ног, а вот сама увернуться уже не успела: нож степного вошёл ей под лопатку.

   Боль серой ударила как своя собственная, и Эна с ужасом поняла, что произошло. Степь всегда была сильна менталистами, и враг оказался как раз из таких. Эна не заметила, как реальность боя превратилась в реальность ментальной иллюзии, и пока она следила за наведённым мороком, ожидая нападения, степняк уже нападал!

   Лесная Сестра сбила ему атаку, но скрываться уже не имело никакого смысла: свирепая щёлкающая пасть нависла над Эной. Не пощадит! Девушка не рассуждая затолкала кулак твари в глотку, – приём всплыл откуда-то из глубин родовой памяти, минуя сознание, – и воткнула нож, куда пришлось. Выдернула и воткнула снова. И ещё раз. И ещё.

   Удушающая злоба степняка навалилась лавиной: да, сдохну, но не один! Эна закричала в ответ, обрушивая на разум твари всю свою боль, весь гнев и отчаяние, и ярость за рану Лесной Сестры, и бешеную ненависть к этому проклятому миру, где так некстати угораздило родиться.

   Пришёл незваным! Убийца! Сдохни! Сдохните все! Все… все… все… все!

   Сквозь тело словно пошёл разряд гигантской молнии. Ярость выплеснулась мощной грозовой волной, сметающей всё на своём пути. И она всё длилась и длилась, выворачивая всё тело жестокой судорогой, а потом вдруг закончилась, будто её выключили.

   Эна потеряла сознание, не успев даже понять, что с ней происходит.

   Она очнулась не сразу. Лицом вниз. Мелкие камни давили в лоб, из уголка тянулась кровавая, судя по вкусу на языке, слюна. От тяжёлого запаха пролитой крови живот скрутило в жестоких спазмах, и все, съеденные незадолго до боя, клешезубы обрели свободу.

   Эна не смогла освободить застрявшую в глотке мёртвого степняка руку, как ни старалась, а встать на ноги с этакой тушей нечего было и мечтать. Если сейчас здесь появятся приятели проклятого ублюдка…

   Девушка не додумала эту мысль, стало слишком уж страшно.

   Ей в бедро ткнулся нос Лесной Сестры. Она ещё жила, как ни странно. Степь умела обращаться с железом, в отличие от Леса, но торчавшая из-под лопатки Сестры рукоять ударила памятью, вызвав очередную волну спазмов.

   Нож не принадлежал Степи. Его отобрали у свалившегося с небес чужака, причём не просто кого-то там, а одного из родичей брата. Клан Шокквальми! Выжженная на торце рукояти звезда-тойвальрем не оставляла никаких других вариантов. На эти тойвальремы Эна насмотрелась с детства: брат их рисовал, вырезал, выбивал везде, где только мог, особенно в периоды, когда на него находило беспамятство.

    – Ненавижу… – сквозь зубы прошептала Эна, бессильно утыкаясь лицом в землю.

   Ей удалось сдвинуться в сторону от собственной блевотины, но и только. Стоявшие в воздухе тяжёлые запахи крови, смерти, рвоты никуда не делись.

   Адреналин схлынул, пришла боль, от которой хоть камень грызи. Болело всё! Рука, раны от когтей на теле – сразу даже не сообразить, где именно, но хуже всего – горевшая в разуме смертная мука: Лесная Сестра умирала. Со сталью под лопаткой долго не проживёшь, такие дела.

   – Живи, слышишь? – Эне казалось, будто она кричит, на самом деле с губ срывался лишь еле различимый стон. – Живи, серая! Брат без тебя с ума сойдёт! Живи!

   «Наши знают, – откликнулся в её сознании слабеющий ментальный посыл. – Они идут…»

   Телепатия – отличная штука. Она мгновенна. Если кто-то попадает в беду, всё сообщество об этом узнает практически сразу. Но… Ближайший патруль доберётся до места схватки нескоро. Лапы и ноги не умеют перемещаться мгновенно по бездорожью, буеракам да косогорам.

   А ведь надо ещё как-то вернуться в пещеру, там мать, она поможет, обязательно поможет. Она умеет, её хорошо учили.

   И если рядом поблизости бродят ещё степняки…

   Они ведь тоже телепаты, так-то.

   Эна всхлипнула. Ей показалось, или шелковистый мех под свободной рукой начал остывать?

   – Живи, чтоб тебя! Живи!

   Отклик пришёл. Слабый, на грани осознания, но пришёл. Лесная Сестра боролась за жизнь отчаянно. Её народ в принципе не признавал поражений: сдаться и улечься умирать – не про них. До последнего будут огрызаться и тянуть себя из смертоносной тьмы. Серая – дождётся помощи. Обязательно! Раз уж не погибла сразу.

   А вот в себе Эна сейчас уже не была настолько уверена.

   Когда жизнь вытекает из тела вместе с болью, время тянется бесконечно. Кажется, что пытка не закончится никогда. Так и будешь лежать, без сил, сходить с ума и ждать смерти уже как избавления от муки. И можно плакать – всё равно никто не увидит. Что там плакать, рыдать, обливаясь слезами, как в детстве, когда ушибла коленку по обидной глупости и первая серьёзная боль в жизни кажется нестерпимой! Впрочем, вбитый в тело рефлекс не давал рыдать в голос: а вдруг всё же рядом степные или какие-нибудь другие звери. Услышат, придут, сожрут…

   Больше всего на свете Эна боялась, что её, ещё живую, начнут поедать, не позаботившись о милосердии в виде вспоротого клыками или вот хоть ножом горла. А уж кому этим заняться, здесь всегда найдётся. Такая планета.

   Как глупо, как по-дурацки всё! Родилась глупо, не там, не тогда и не у тех. И умираешь сейчас тоже глупо. Глупо и страшно, в крови, в дерьме, в рвоте.

   Ярость клокотала внутри, не находя выхода. Проклятая Степь!

   Ненавижу.

   Ненавижу!

   Ненавижу!!!

   Сознание то пропадало, то включалось вновь, и в какой-то момент Эна поняла, что её уже нет. Тело ещё дышит, а разума, осознания себя как разумной единицы, практически уже нет. Длящееся страдание и страстное ожидание конца, каким бы ни был тот конец. Надо было испугаться, но страх так и не пришёл. Вместо него родилось на губах древнее, как сама Вселенная, и неистребимое никакими попытками загнать чувства в отведённое им место-клетку:

    – Мама…

    Золотое тепло, такое знакомое и родное, пролилось как долгожданный дождь на высушенную летним зноем землю. Боль уходила, кристаллизуясь в памяти пережитым опытом. Ещё мгновение, и она ушла совсем.

   Последнее, что Эна запомнила, – сосредоточенное лицо матери и золотое сияние вокруг, источник веры, надежды и спасения.

   Пришла! Успела!

   – Помоги… ей… – язык не слушался, но мать лишь кивнула.

   Она знала, о ком просила дочь. И не собиралась отказывать в спасении. И Эна позволила себе потерять сознание окончательно.

***

Через какое-то время по Большой реке в большом количестве поплыли трупы отборных степных воинов, прятавшихся выше по течению. Их убило эхом отчаянного сражения Эны с одним из командиров, потерявшим свой отряд. На планете, где практически все живые существа в той или иной мере наделены телепатической восприимчивостью, не существовало никакой защиты от вошедшего в дисбаланс разума высшего порядка. Через смерть одного критически пострадали все, объединённые в общую ментальную локаль, сознания. А до распределённых информационных каверн, практикуемых среди телепатов космодесанта Земной Федерации, местный народ додумается ещё очень не скоро.

   Тщательно спланированное Степью масштабное вторжение закончилось, толком не начавшись.

***

Сквозь полудрёму пришло ощущение чего-то шелковистого рядом. Шерсть… Длинный влажный язык прошёлся по виску, и боль, терзавшая голову, начала утихать. Не сразу, но Эна вспомнила всё. Клешнезубов и врагов, пробирающихся по подводному туннелю. Залп плазмогана и нож под лопаткой у Лесной Сестры. Свой отчаянный бой.

   Проигранный бой, чего уж там…

   Если бы мать задержалась чуть дольше, то финал был бы предсказуем. Если бы у матери не было навыков в паранормальном исцелении, если бы она вообще не владела такой полезной в первобытных условиях паранормой, финал был бы тем же, только через несколько мучительных дней. О нём не хотелось даже думать! Смерть пугала, всегда представая в мыслях чёрной пустотой, в которой не мерцают даже звёзды. Рухнуть туда, не успев передать потомкам самое драгоценное, что во вселенной есть – память Отца, память рода, свою память, наконец, – что может быть хуже?

   Гад степной! Видно, хорошо порвал, раз до сих пор тело как влажная бесформенная тряпка. Не шевельнуться, такая слабость страшная. Ну, хоть боли нет, она превратилась в свершённое-пережитое, в опыт прошлого, в то, что уже ушло, из тела и из разума.

   Эна выдохнула и с усилием приоткрыла глаза. Первое, что она увидела – опостылевший неровный каменный свод, с мерцающими пятнами мха, влажными подтёками, с корнями верхних деревьев, пробившихся сюда в отчаянных поисках влаги...

   Рядом лежала серая подружка брата, именно её мех оставлял по телу приятное шелковистое чувство. Выжила, хорошо… И теперь вылизывала горячим влажным языком сестру своего приятеля. Как будто та была её щенком, простите предки.

   – Хватит, – сказала Эна слабым голосом. – Хватит уже лизаться! Не лижись!

   Лесная Сестра с достоинством села, обвила себя хвостом. Судя по всему, она уже поправилась… Или ещё нет?

   Матери рядом не ощущалось. То есть, и в пещере её не было, ушла куда-то. У чувства была повелительная уверенность точного знания. Эна не удивилась. Она с самого детства всегда отлично понимала, близко мать или не очень. Сейчас – второй случай. Её нет в пещере, но она жива. Не умерла, не ранена, не погибает в смертельной схватке, как недавно сама Эна. Всё хорошо.

   «А мать бы в ловушку не попалась, – с досадой подумала девушка. – Степной гад помер бы раньше…»

   Слабое утешение можно было найти лишь в том, что сама Эна не служила в космодесанте, как мать. И паранормой не обладала. С паранормой вообще всё оставалось зыбко и неясно: то ли проснётся, то ли нет. Хорошо бы пришла! Чтоб гвоздить врагов на расстоянии, не подпуская к себе слишком близко. Тогда, глядишь, и умирать больше не доведётся.

   Какая мерзкая слабость! Какая отвратительная беспомощность! Ни встать, ни сесть. «Никогда больше, – яростно пообещала Эна самой себе. – Ни за что! Никогда не буду больше позволять себя убивать!»

   Она попыталась сесть, и сильные руки поддержали её, помогли опереться спиной о высокую спинку ложа. Брат.

   В его взгляде давно уже не осталось ни капли прежнего беспамятного безумия. Но и кое-что новенькое появилось: тяжёлый мрачный огонёк затаившего месть.

   Брат достал светлую деревянную дощечку. И написал на ней угольком:

   «Они сдохнут!»

   Уголь раскрошился в его пальцах на последней идеограмме, и по доске пошла трещина. Брат всегда терял самоконтроль, когда испытывал слишком уж сильные эмоции. Любопытно, за кого ему было обиднее всего? За подругу или за сестру?

   – Ты про Степь? – уточнила Эна на всякий случай.

   Брат сложил руки утверждающим жестом.

   – Хорошо бы, – девушка вспомнила здоровущего степняка, и невольно поёжилась. – Только вот как…

   Жестов брата она не поняла толком. Вроде бы он думал над возможностью, и даже кое-что интересное в его бедную голову пришло, но надо просчитать всё ещё раз. Чем он и занимался сейчас.

   – Блажен, кто верует, – скептически повторила Эна слова, услышанные от матери когда-то.

    Степь вечна. Мечтать о том, чтобы сокрушить её силами лесных кланов, – ну, можно, конечно же. Однако воплотить в реальность – совсем уже другое дело. Разве что явится кто-нибудь наконец уже с неба – неважно, родичи Отца или родичи матери! – и распечатает степнякам контейнер звездюлей с термоядерными боеголовками.

   Она прикрыла глаза. Слабость буквально впечатывала тело в жёсткое ложе. «Ничего, – яростно думала девушка. – Если я не умерла, значит, я приду в себя. Окрепну. Слабость – это ненадолго. Она уйдёт. Не может не уйти!»

   Мать вернулась поздно. Полог по случаю летней погоды был свёрнут и закреплён сверху. Из неровного проёма сочились синие сумерки с терпким запахом цветущего кайшеннерема. Когда-то давно кто-то из Народа подарил матери семена растения, издавна считавшегося символом семейного очага. Мать не рассказывала, кто и когда сделал ей такой удивительный подарок. Выпытать из неё эту историю оказалось не легче, чем добыть звезду с неба, и примерно с тем же успехом.

   Но семечко принялось, куст разросся, свешивал теперь вниз длинные стебли цветов, мерцающих в темноте таинственным розовым светом. Далеко внизу поднимались его потомки, в охотку заселявшие любое, мало-мальски пригодное для жизни место. Корни уходили глубоко, морозы схватывали только верхнюю часть, а по весне кусты поднимались снова. И в середине лета радовали глаз длинными прядями соцветий и нежным ароматом.

   Эна любила в середине короткой ночи выходить на каменный козырёк перед входом в пещеру и смотреть вниз, на сияющие огоньки. Они светлой рябью шли по тёмным озёрам памяти, и в такие моменты девушка чувствовала, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и наследие предков раскроется в ней так же, как один из цветов. Придёт Взрослое Имя. Придёт осознание, кто она и что, и для чего живёт во вселенной…

   Мать села рядом. Протянула деревянную кружку. Жидкость в кружке пахла лесными травами; Эна выпила без звука. Не маленькая уже! Если мать велит пить горькую гадость, значит, надо пить. Это поможет побыстрее встать с постели. Всего один день влёжку – при ясном сознании! – и как уже надоело безделье!

   Фитиль в плошке с рыбьим жиром давал сколько-то света. Эна увидела, что мать принесла и клинок, вынутый из тела Лесной Сестры. Неприятным алым бликом уколол глаз выгравированный на торце ножа тойвальрем.

   – Не планета, а проходной двор, – сообщила мать, заметив интерес Эны.

   – Ты смогла прочитать Имя?

   – Нет. Знаки стёрлись…не могу угадать по очертаниям... Может быть, увидишь ты?

   Но Эна не смогла, как ни старалась.

   – Скорее всего, использовалась фиксированная запись, – сказала она наконец. – Если нож пробудет вдали от владельца больше нескольких суток, его Имя исчезает. Если кто-то выпустил из рук оружие и не нашёл его сразу, значит, он не достоин боевого клинка.

   – Милый обычай, – хмыкнула мать.

   Эна оттолкнула от себя клинок. Сил не было держать его в руках, ни физических, ни моральных.

   – Отдай брату. Этим ножом владел его родич, вот ему и отдай. У меня есть свой.

   Боевой клинок Отца с идеограммой клана Иларийонов. Эна не расставалась с ним никогда. Ножны и сейчас лежали рядом: мать понимала суть привязанности к наследственному оружию и не возражала. Её собственный боевой нож точно так же невозможно было увидеть где-нибудь далеко от неё.

   Союз с Лесными Братьями позволял относительно спокойно спать по ночам. Но в этом мире расслабляться поистине не стоило никогда. Оглянуться не успеешь, как сожрут и не поморщатся.

   – Отдай сама, – велела мать, поднимаясь.

   – Почему?

   Мать пожала плечами:

    – Твой трофей.

   Она ушла к очагу, и Эна слышала, как мать ворошит угли. Под углями запекалась, судя по запаху, рыба. Как раз к утру дойдёт, будет завтрак…

   Брат взял из её рук нож своего давно погибшего в Степи родича с хорошо знакомым Эне выражением на лице. Благоговение и почтение… да… пожалуй, так. Девушка запоздало подумала, что боевой клинок может сдвинуть и без того нестойкий баланс между разумом и наследственной памятью, которая всё никак не могла прорваться из небытия по причине генетических искажений. Но беды не случилось. Нож занял своё законное место, в самодельных ножнах у бедра. Он, конечно же, оказал какое-то влияние на разум брата, но толкнуть в бездну безумия не смог.

   А там Эна, благодаря искусству матери, поднялась наконец-то на ноги, и перестала забивать себе голову несбывшимся.

ГЛАВА 3

Лето пошло на убыль. Вершины деревьев начали уже понемногу клониться к земле. Вскоре они лягут на землю почти полностью и метели укроют их толстым слоем белого снега. Лес превратится в белую пустошь, и прямо от входа в родную пещеру можно будет увидеть далёкую ровную нить Большой реки.

   До этого, впрочем, было ещё очень нескоро. Остаток лета и добрая половина осени. Ну а пока надо собирать синие, с отливом в черноту, ягоды -отвар из них, высушенных, придаст бодрости долгими зимними вечерами. Эна не могла думать о предстоящей зиме без отвращения. Снова – вынужденное затворничество под каменными сводами, бесконечное вязание – когда ещё вязать, если не зимой! – тщательный и бережливый расход припасов, холод, холод, холод, холод… Всё остальное – ещё не так, главное – холод. Невозможно согреться, сколько вязаных покрывал на себя ни накидывай. А очаг – хворост и дрова тоже расходовать надо без фанатизма.

   Где возьмёшь ещё, если вдруг закончатся, а весна ещё не начнётся и за пологом будет реветь метельный буран?

   Эна укладывала в очаг камни, потом выбирала их, горячие, оттуда, укутывала старой рваниной и грелась, сколько могла, отчаянно завидуя брату и матери. Их-то холод донимал не так сильно...

   Зимы здесь долгие, мрачные, бессолнечные, с короткими ледяными днями, заполненными яростной непогодой. И тянутся они невыносимо долго. Намного дольше благодатного лета.

   Тугие ягоды поднялись вровень с краями плетёного из гибкой весенней лозы короба, Эна сама и сплела когда-то. И позаботилась о широких кожаных лямках, чтобы руки оставались свободными, когда возвращаешься обратно. Руки должны оставаться свободными всегда, если хочешь жить. Каким бы безопасным ни казался исхоженный вдоль, поперёк и крест-накрест родной, с детства знакомый Лес.

   Подруга брата вняла совету.

   Логика, впрочем, здесь присутствовала в полной мере: если ребёнок по какой-то причине оставался без поддержки стаи, то он мог развиваться как самостоятельная мыслящая единица. Как человек. Другое дело, что одиночке без семьи невозможно было выжить…

   … Больше всего ягод росло у болота. Ветви гнулись к земле под их тяжестью, хотя их клонило к земле и ожидание будущих холодов тоже. Надо будет вернуться сюда завтра, сегодня уже не успеть – пока дойдёшь обратно, начнёт смеркаться. Световой день уже заметно уменьшился.

   Внимание Эны привлёк яркий блик. Она мгновенно насторожилась, – что бы это ни было, добра от него на всякий случай лучше не ждать. Положила ладонь на рукоять ножа. Вслушалась в окружающий мир.

   Слабое дуновение ветра, шелестящего среди листьев. Тихие «бва-бва» болотных пиявок. Пиявками в строгом смысле эти странные создания не являлись, но их так называла мать. Эна навсегда запомнила, как протянула руку потрогать одну такую, и какой болью закончилось. Шрама не осталось: целительская паранорма матери затянула ранку в тот же миг. Но память отметила раз и навсегда: буроватую, с красными «ушками» на псевдоголове, тварь лучше лишний раз не тревожить. А ещё лучше смотреть, куда ставишь ноги, чтоб не дотянулись. Сожрать, конечно, не сожрут, это вам не цветочницы, но крови попьют изрядно.

   Бла-бла. Бла-бвлак-бла. Хрусть…

   Эна мгновенно насторожилась. Хрустнуть могла только сухая ветка и только под чьей-то лапой. От любого из Лесных Братьев давно уже пришёл бы ментальный пароль-отклик, топотуна ещё издали услышишь, как и семирога, злоскот всегда атакует сверху на открытых пространствах и не водится на болотах, чужих цветочниц в Лесу давным-давно не видели, а от своих, опять же, пришёл бы отклик. А зверьё помельче само обходит Эну десятой дорогой, из правильного опасения послужить обедом или гарниром.

   Хрусть.

   На пределе слышимости, уже слева-сзади и – ближе. Тот, кто снова пропустил сухую ветку из-за собственного раздолбайства – или от того, что не был знаком со здешними местами? – не хотел показывать себя. Но и мимо идти не желал. А значит, его интерес дружелюбным считать нельзя. Украдкой в гости не ходят.

   – А ну, покажись, сволочь! – яростно потребовала Эна. – Кто ты и чего тебе надо?

   Тишина.

   Даже пиявки блаблакать прекратили.

   Хрусть… Ближе, снова позади. Сознание хлестнуло памятью об одном из уроков матери:

    – Когда жертва слишком сильна физически или есть сомнения в том, что стопроцентно можно одолеть её в схватке один на один, то, при условии наличия телепатической паранормы, жертву необходимо обмануть. Вынудить повернуться спиной. Куда так удобно что-нибудь вонзить: клыки, когти, нож… А это значит, что атакующий будет находиться напротив угрозы, на которую реагирует жертва, как раз у той за спиной. Тут нет инфосферных телепатов Федерации, до многомерных ментальных иллюзий местным как до соседней звезды раком. Так что бить нужно – по прямой! Без колебаний.

   Лучший бой – тот, который ты выигрываешь. Потому что главный приз в любой здешней схватке – не восхваление благородства, а твоё собственное тело. Либо ты продолжаешь им распоряжаться дальше, либо его безо всяких затей жрут. Сырым.

   Эна дёрнула из кобуры плазмоган. Выстрел – не в сторону источника подозрительно звука, а в противоположную от него! Широкополосный, ради большей площади поражения. Мощность меньше, конечно же, но важнее было попасть. Если нет брони или паранормальной защиты, то какой конкретно температуры плазма поджарит врага, уже не важно. Всё равно это плазма. Сожжёт с гарантией.

   Вой, полный боли и ярости, резанул по ушам. Перед Эной, в очень опасной близости, корчился, подыхая, степняк. Поменьше того, который едва не отправил к предкам не так уж давно. Но тоже не маленький! Судя по скверно поджившим ожогам на боку, он был из того отряда, бесславно сгинувшего во владениях клешнезубов. Как он выживал среди враждебного ему Леса столько дней, загадка. Наверное, его выручали телепатические способности, не иначе.

   Он уходил от погони, скрывался от патрулей, охотился, стараясь не оставлять следов. Возможно, наблюдал – и, самое неприятное, если ментальное связь со Степью сохранялась, передавал сведения о Лесе своим. Вероятно, собирался вскоре потихоньку переправиться через Большую реку и скрыться…

    Но когда почуял Эну, подарившую его приятелям страшную смерть в огне и вскипевшей воде, не совладал с собой. Захотел отомстить. Ну, и вот результат. Закономерный.

    – И почему я не удивлена, – медленно выговорила Эна, копируя материнские интонации.

   Выстрел опалил степняку половину морды. Выжить с таким ранением на дикой планете крайне сложно, чтобы не сказать, невозможно вообще. И он это понимал прекрасно. Но не сдаваться же на милость врага? Кто и когда ту милость видел…

   Умрёшь.

   Ударом беззвучного грома пошла ментальная атака. Не запугать, не подчинить, не спрятаться – уничтожить. Жажда убийства исходила от умирающего душной кольцевой волной.

   – Ментальные поединки – искусство особого рода, – говорила мать. -Главное в них, пожалуй, сила духа. Это битва духа прежде всего. Если ты дрогнешь, дашь слабину, попытаешься спастись бегством – ты проиграешь. Невозможно убежать в поле ментальной иллюзии. Никуда ты там не убежишь, от себя никак не скрыться. А твои страх и паника послужат проводником воли противника. Но и телепатическому удару ты противостоять лоб в лоб никак не сможешь. Не те у тебя знания, опыт и способности. Как выжить в такой ситуации? Есть приёмы…

   … на нулевом уровне – через эмоции, здешним обитателям его хватает с головой.

   Использовать чувства как оружие? Эна помнила, как ей это сразу понравилось. Бесполезное, нарушающее стройную логику разума состояние могло послужить оружием, принести пользу, спасти!

   И на ярость и боль степняка она ответила уже своей яростью и болью. Отчаянием запертого пределами дикого мира сознания и ненавистью к выходцам из распроклятой Степи, которые отменно отравляли и без того тяжёлую жизнь.

   Ярость на ярость. Ненависть на ненависть. Злоба на злобу.

   Они сшиблись, как семироги по весне, во время споров за самку. Никто не хотел уступать, каждому хотелось жить, пусть недолго, но с чётким осознанием, что враг отправился за грань, к предкам. Что его жизнь оборвётся раньше. Только это и имело сейчас значение. Только это одно!

   А добрый совет про воду Эна хоть и вспомнила, но не воспользовалась, самонадеянно посчитав, что справится и так.

   Она поняла, что ошиблась, только тогда, когда в мыслях начала разливаться страшная, хорошо узнаваемая, чернота смерти. Невозможно прожить столько лет в первобытных условиях без того, чтобы не прогуляться по грани хотя один раз. Случается всякое. Обычно Эне везло, и мать успевала добраться до неё прежде, чем процесс становился необратимым. Но рассчитывать на везение бесконечно – плохая идея, и на будущее – если будущее всё-таки наступит, – следовало бы это запомнить…

   Как будто тонешь в чёрной воде. Падаешь вниз, а далеко над головой – пятно солнечного дня, и оно отдаляется, отдаляется, отдаляется… Эна тонула однажды, чудом выбралась – помогли Лесные Братья, но запомнила навсегда, каково это, когда воздуха не хватает, а разум уже смирился с неизбежным.

   Ни страха, ни воли, ни мысли, – ничего…

   А потом вспышкой пришла память.

   Она стояла в рубке управления флагмана, и на огромных стенах-экранах плыла в чёрном океане космоса мятежная планета, и рядом отображались столбцы диаграм и цифр – объёмно. Характеристики, потенциалы, возможности, что-то ещё.

   Ярость с орбиты и ярость снизу сшиблись вместе, порождая море кипящего, запредельного для всего живого и частью неживого тоже огня…

   Эна очнулась резко, рывком. Оторвала щеку от влажной земли. Всхлипнула, отёрла тыльной стороной ладони лицо – кровь. Кажется, из носа. Да, оттуда…

   Сплюнула, не помогло. Во рту поселился на редкость гадкий привкус. Крови, и чего-то ещё, отменно противного.

   Степняк умер. Судя по взрытой когтями на лапах земле, умирал он долго и неприятно.

   «А я? – в ужасе подумала Эна. – Я-то сколько тут пролежала?!»

   Взгляд наверх. Бурое солнце ушло на закат, и положение теней внятно показывало – уже вечер. Не то, чтобы совсем уж поздний. Но, скажем так, давно уже не день.

   Девушка поднялась. Сначала на одно колено, потом – рывком – встала на ноги. Отыскала сосуд с водой, жадно выпила. Ничего, по дороге к родной пещере есть родники, можно будет и напиться и умыться. Сейчас главное убраться отсюда побыстрее. Вдруг у гада есть приятели?

   Впрочем, если бы они были, то всё давно уже было закончено.

   В кустах что-то зашевелилось, и Эна схватилась за нож, поскольку от плазмогана не было никакого толку: с трудом накопленного за несколько дней заряда хватало на один нормальный залп, после чего – только разве что костёр разжечь, не больше.

   Но из кустов показались бутоны, яркие, желтовато-алые, с полосой по центру каждого лепестка. И от них пришёл слабый вопрошающий отклик. Эна расслабилась. Цветочница была «своя», и она имела в виду тело дохлого степняка. В самом деле, что оно тут даром пропадает!

   – Ешь, можно, – разрешила Эна, и отвернулась.

   Смотреть на то, как питаются цветочницы, было выше её сил. Но они прекрасно избавляли Лес от лишних трупов, выполняя неблагодарную роль санитаров природы. И защищали владения Лесных Братьев от чужих таких же ненасытных желудков с бутонами, насколько могли. Во всех отношениях полезные твари.

   Девушка подцепила на плечи короб с ягодой, никак не пострадавший во время схватки, и пошла домой.

***

К Серебряному озеру Эна вышла в синих сумерках. Под ногами стелился вечерний туман, хватал призрачными щупальцами за щиколотки. Ветра не было, в тихом, неподвижном воздухе далеко разносились щенячьи вопли лесных детей, затеявших любимую игру в «поймай-догони-повали-укуси». На особо безбашенную парочку, подкатившуюся к самым ногам, пришлось даже зашипеть. Они мгновенно порскнули в стороны, испугавшись получить по ушам за непочтение к высшему.

   У озера сидели мать и брат, и рядом с братом – застывшая серым истуканом его лесная подруга. Она уже хорошо раздалась в талии, скажем так. Скоро родит…

   Мать показывала брату что-то на пальцах. Какой же язык жестов противный! Он не пришёл с первым каскадом наследственной памяти, потому что семья Отца никогда не имела дела с семьёй отца брата. А учить с нуля чужой язык – занятие не из приятных, особенно когда носитель этого языка сам не знает, как объяснить тебе так, чтобы ты понимала.

   Эна подошла ближе, спустила с плеч короб с ягодой. Надо будет не забыть разложить добычу на камнях для просушки, иначе скиснет к утру…

   Мать сжала кулак, и вокруг её кулака соткалось призрачное пламя паранормы. Брат подумал немного, но сжал кулак точно так же, таким же жестом. И вокруг его кисти вспыхнул алый огонь!

   Эна раскрыла рот от изумления. Вот так, значит! Унаследовал от матери её страшный дар? Или она научила? Паранормальной активности можно научить, оказывается. И какое же это было бы огромное преимущество в Лесу, где всякая тварь хочет тебя сожрать! А в схватках со степняками! Вот так издалека долбануть шаром огня, и пусть горят!

    Мать развела пальцы, и брат тоже. У матери пламя осталось, у брата пропало. Резкий жест: начинаем сначала. И снова – кулак, огонь.

   – А я? – громко возмутилась Эна, не замечая, что у неё снова носом пошла кровь. – А мне?

   – Ну-ка, сядь, – мать кивнула на каменный бортик озера. – Скверно выглядишь. Что случилось?

   – Что случилось? – сердито выговорила Эна, свирепо утираясь. – Да ничего особенного! Просто снова едва не прикончили! Всего-то лишь!

   – Дай посмотрю. Не вертись. Сиди смирно! Сказала не вертеться, значит, не вертись. Не маленькая.

   Пальцы матери прошлись по лицу, оставляя раздражающий холодок. Вечер и так не образец тепла, ещё и это… Эна стиснула зубы и терпела, понимая, что её лечат.

   Большой удачей оказались целительские способности матери. Как подумаешь, что бы они все без них тут делали, так и озноб по позвоночнику. Крупный. Любая травма серьёзнее царапины – и вот уже тебя жрут с потрохами. Не зубастые твари, так микроорганизмы. Съешь что-нибудь не то – привет, жесточайшее отравление. Драка насмерть, и вот ты не можешь выдернуть руку из пасти чудовища, лежишь рядом с его дохлой тушей и ждёшь других голодающих, которым всё едино: мясо примитивного дикаря или плоть высшего разума.

   Как же всё отвратительно, как жестоко всё! В доме родной семьи Эна знать не знала бы, что такое нож и кровавые схватки. Её холили бы и лелеяли… чесали бы волосы, вплетая в них побеги ароматных трав, нарочно выращенных именно для этого. И носила бы она не самодельную одежду, а изысканнейшие наряды из нежнейших тканей. Простое желание помыться, когда хочется, не натыкалось бы на сложные бытовые кульбиты: подними водув резервуар, перелей вёдрами воду в купальню, разведи огонь… А потом суши мокрые волосы, помирая от холода.

   Согреться Эна могла лишь очень короткое время в году. В середине лета. Все остальные дни бесконечный стук зубами ей был обеспечен с гарантией. Ни помыться без проблем, ни выспаться.

   И если ещё мать не владела бы паранормой и знаниями целительского дела…

   … Правда, Отца она всё равно не спасла…

   Может, не хотела?

   Когда-то, будучи поменьше и поглупее, Эна думала именно так. В конце концов, мать – человек, Отец был ей врагом до того, как они познакомились здесь. Да и здесь – какое-то время тоже. Но потом в своей оценке Эна усомнилась. Прежде всего, потому, что такие мысли вызывали несоразмерный эмоциональный отклик. А где эмоции, там и ошибки, порой фатальные.

   А потом Эна увидела в первый раз, как мать горюет возле памятного Камня. Ни слезинки, конечно же, ни словечка, ещё не хватало. Но поза, сложенные на коленях руки, взгляд, обращённый в прошлое, произвели такое мощное впечатление, что детский поганый язык сам прилип к нёбу и больше почти не шлёпал…

   Не то, чтобы Эне стало совсем уж стыдно тогда за своё поведение. Но чувство точило, и она не умела с ним справиться. А рассказать, что в таком случае нужно делать, было некому. Девушка часто задумывалась, как люди с этим живут. Ведь живут же как-то, не исчезают под грузом придавивших чувств. Люди – в смысле, Человечество как биологический вид. Вот же противный у них язык, название своего вида и разумного существа у них слито в одном слове!

   Кстати, именно поэтому мать так относится к Лесным Братьям. Для неё они – люди, потому что разумные. Но где Человечество, а где они?! Разница колоссальная.

   – Я тоже хочу! – яростно потребовала Эна. – Чтоб этих сволочей с расстояния плющить! Чтобы они даже близко… – она задохнулась от ярости, дёрнула ворот, шнурок запутался, пришлось разорвать, потому что воздуха не хватало. – Ты его учишь, меня тоже научи! Только не говори мне, что это невозможно!

   – Это невозможно, Эна, – с сочувствием выговорила мать.

   Именно сочувствие и добило. Категорический отказ, и тот не смог бы ранить больше. В конце концов, мать – Старшая, хоть и человек, ей виднее. Но чтобы так!

   Эна соскочила с бортика, упёрла руки в бока.

   – Почему?! Почему ему – можно, а мне нельзя? Чем он лучше меня?

   Брат с интересом уставился на скандалящую сестру. В его синих гляделках разума, конечно же, стало больше. Но когда он смотрел вот так, с наивным любопытством младенца, дорвавшегося до игрушки, его хотелось треснуть. Причём посильнее. Прямо в лоб!

   – Долго объяснять, – устало выговорила мать, отирая со лба пот, ей, как всегда летом, было жарко при относительной прохладе. – Паранорме не учат просто так, Эна.

   – Но его-то ты учишь просто так! – девушка ткнула пальцем в сторону брата.

   – Не просто так, – покачала мать головой. – В том-то и дело. Ну-ка, сядь. Сядь, сядь. Попытаюсь объяснить. А если ты будешь скакать и вопить, как подстреленная, то ничего не поймёшь, и половину даже не услышишь.

   – Вот как ты обо мне думаешь?

   – Я, – сказала мать, – думаю о том, что я – не учитель с лицензией на преподавательскую деятельность и объяснять сложные теории особо не умею. Поэтому так важно, чтобы ты слушала и слышала. Сядь! Постараюсь быть краткой.

   Эна села на каменный бортик, поджала ноги, показывая, что готова к лекции.

   – Ну, смотри. Когда-то давно, ещё в докосмическую эпоху Старой Терры, начали рождаться дети с паранормальными способностями в большом количестве. Всё это пытались как-то купировать, случались всякие гнусности и тому подобное… Таких детей изучали. Генные инженеры смогли выделить комплекс, ответственный за инициацию той или иной паранормы: телепатии или психокинеза. Опытным путём было выведено число таких рождений, оно меняется, оно не постоянное, но генная модификация позволяет взять его на себя. Понимаешь? Тогда ребёнок развивается предсказуемо. И можно взять под контроль пробуждение паранормы. В отличие от диких, спонтанных случаев, которые всегда непредсказуемы и очень опасны.

   Обычно генная модификация передаётся по наследству. Есть такие моды, где родителям категорически запрещены естественные зачатия, они идут к биоинженерам, когда хотят ребёнка. Чтобы исключить всякий негатив вроде врождённых уродств или прогерий. Вот на эти пакости психокинетическая паранорма особенно хороша. На уродства и особенно на прогерии: ребёнок стремительно стареет, иногда даже не выходя на пубертат. И умирает от старческих недугов.

   При спонтанном пробуждении, без биоинженерного довеска в геноме, паранорма обычно не наследуется. Но ребёнок такого человека в зоне повышенного риска, за ним тщательно наблюдают. На всякий случай. Вероятность включения паранормы у него очень низка, но всё же такое случается. Очень редко, но бывает.

   Пока всё понятно? Вот. Я – натуральнорождённая. И моя паранорма – следствие безответственного эксперимента одного из учёных клана Шокквальми. Он хотел сделать её наследственной, но для этого не эмбрионы собирал по определённой схеме, а коверкал личностную матрицу уже рождённых детей. Эну паранорма передалась, и я взялась его учить потому, что мне удалось перехватить момент активации вовремя. Теперь его жизненно важно научить контролю, дороги назад нет, паранорма активировалась. Не в худшем варианте ещё; нам повезло.

   – А у меня она проснётся? – жадно спросила Эна. – Когда? Раз опыт удался, и у брата всё передалось от тебя по наследству!

   Мать покачала головой.

   – Но почему?!

   – Потому, что манифестация паранормы может начаться с прогерии, Эна. Вот такая интересная и любопытная вещь. Никаких паранормальных плюшек нет и не предвидится, а прогерия есть. Я начинала работать с прогериями до того, как ушла в космодесант. Разбирала самые разные случаи по учёбе, многое ещё помню, удивительно. Очень интересная, но – крайне сложная тема. И если ты думаешь, что я смогу тебя вытянуть из этой задницы без команды целителей высшей категории, то вспомни Отца. Я тоже хотела спасти его. И тоже не смогла.

   – Но у него-то была не прогерия! – запальчиво выговорила Эна.

   – Онкология, – кивнула мать. – Вообще не мой профиль, никогда не работала с онко. Я сделала всё, что могла, но… Результат тебе известен.

   – Роды-то у лесных ты принимаешь! Вряд ли ты с родами тоже работала когда раньше.

   – Принимаю. Но вспомни хорошенько, всех ли я смогла спасти?

   Эна прикусила язык. Не всех, это верно.

   – Так что же делать? – спросила девушка.

   – Ждать. И молиться.

   – Чему молиться-то?!

   Смысл молитв от неё всегда ускользал. Молитва – это область чистого чувства, а она неподвластна логике любого разума. Как и кому молиться, небу, что ли? Там нет никого. Кроме спасательных служб, но поисковики слышат не молитвы, они идут на сигналы маяков. Маяков же поблизости нет нигде.

   Кроме того, что остался на том истребителе, упавшем в Степи…

   – Молись, чтобы пронесло тебя мимо прогерии, Эна, – объяснила мать. – Вряд ли эта дрянь тебе понравится. А пока ходи с плазмоганом. И не слишком далеко.

   Брат, до того игравшийся с огненным шариком на ладони, внезапно шарахнулся с каменного бортика озерной чаши и свалился наземь. Над его рукой вспухал, грозно гудя, огромный яростный плазменный шар. Мать протянула ладони, и шар сдулся, исчез, оставив после себя сильный запах озона.

   – Контроль, бестолочь, – потребовала мать. – Ещё раз!

   Эна мысленно плюнула и пошла наверх.

   Долго стояла на каменном выступе перед входом в пещеру. Войти бы внутрь, разворошить угли в очаге, согреться. Смотреть, как мечутся по потолку тени, ёжиться под накинутым на плечи вязаным покрывалом, вспоминать, как едва не сдохла в очередной раз, – развлечение высшего порядка. А других сюда не завезли.

   «Что ж вы не летите-то?! – с тоской думала девушка, разглядывая безмятежное небо. – Вот же есть же для вас маяк! В Степи! Почему вы не летите?!»

   Риторический вопрос, понятно же. Космос огромен. Поисковые службы не могут разорваться на все направления. Ясно же, что этот проклятый мир у них не в приоритете. Вот и обходят стороной.

   И ещё опасность прогерии над головой… Эна совсем замёрзла, обхватила себя ладонями за плечи. Мать никогда не играла словами, если что-то говорила, то говорила прямо. И её беспокойство воспринялось хорошо. Почему же она ушла из медицины в десант?

   Эна никогда не задавалась таким вопросом, а вот сейчас её начало теребить несостыковками. Эксперимент… работа в медицине… служба в армии… и, как итог, здешняя пещера и двое детей, один из которых – беспамятная бестолочь.

   Как же вырваться отсюда? Как?!

   «Может, у меня проснётся телепатическая паранорма? – подумалось вдруг Эне. – Тогда меня услышат телепаты Галактики. Земная Федерация… зубная боль, но – услышат же. И заберут отсюда! А там уже – как-нибудь…»

   Позор плена у давних врагов Народа казался уже не настолько страшным, как дальнейшее прозябание в диком мире без перспектив и надежды.

***

Серая подруга брата родила в начале осени. Рожала тяжело, дети оказались слишком крупными, несмотря на то, что роды начались преждевременно. Да и шли хвостом вперёд. Мать сумела спасти только двоих. Третий не выжил, и, по сути, оказался уродцем со странно деформированной головой.

   – Наверное, там нет мозга, – предположила Эна, разглядывая трупик.

   Она всегда помогала матери принимать роды. Мать не возражала, более того, учила. И между двумя женщинами, взрослой и юной, в такие моменты висели невысказанные мысли: рано или поздно матери не станет, и помогать тогда Лесным Братьям – кому?

   Лесные как-нибудь обойдутся без странных богов, свалившихся на них с неба. В конце концов, жили же они поколениями раньше. И дальше проживут, не переведутся. А вот богам без союза с местным сильным племенем – гроб с гарантией. То есть, даже не гроб, а просто и без затей сожрут, причём даже костей не оставят.

   – Да, анацефалия, – подтвердила мать. – Редкая аномалия, по-настоящему редкая. У лесных встречаю в первый раз.

   – А живые тоже не такие, – отметила Эна. – Посмотри!

   Малыши пищали и копошились, но даже в тусклом свете фитилька из плошки можно было разглядеть оттенок их шёрстки: не тёмно-серый, как у матери, и не белесоватый, как если бы отцом их был кто-нибудь из дружественно клана Снежных, обитающих к северо-востоку отсюда.

   Тёмный, почти чёрный цвет, с переходом в синеватые подпалины на животе.

   – Как любопытно, – выговорила мать, и задумалась.

   – Что?

   – Давай отнесём их к вчерашней роженице, – предложила мать. – Вряд ли у матери появится молоко, с такими-то проблемами в родах. А детям нужно кормиться. Большая удача, что вчера родились дети у другой Сестры!

   К детям лесные относились не в пример мягче, чем иные цивилизованные разумные. Принять, и выкормить осиротевшего малыша было для них естественным, почти инстинктивным поведением. Случалось, подбирали даже степнячат, и они росли как часть Леса, не имея никакой связи с биологической роднёй по ту сторону Большой реки.

   Включение в телепатическое сообщество взрослой общины происходило не раньше подросткового возраста, поэтому и риска никакого не существовало в такой помощи. Чтобы воздействовать на чей-то разум ментально, местным необходимо было выйти в зону прямой видимости. Ну и как Степь увидит ребёнка, о котором даже не знает, что тот выжил?

   Мать положила ладонь на голову подруги брата:

    – Отдыхай. Дети будут у Капельки. С ними всё хорошо. Капелька о них позаботится.

   Лесная благодарно прикрыла веки. И уснула. Она верила матери. Ещё бы. Мать была для всего лесного народа богиней. Дарующей Жизнь, как они все её здесь называли. Богиня жизни не может причинить зла. Так они все здесь верили…

   Далёкую войну среди звёзд и службу в космодесанте они воспринимали как зимние байки, которые рассказывают долгими вечерами, чтобы отвлечься от тяжёлых первобытных будней. Кто те звёзды видел, не говоря уже о том, чтобы нестись среди них, изрыгая смертоносный огонь? Боги тоже могут заливать, как охотники, хвастающиеся своей добычей, почему бы и нет! И пускай, лишь бы занятно было.

   Брат ждал у входа в логово. Сразу поднялся, и на его обычно невозмутимом лице проступило отчаянное беспокойство. Переживает за подругу, понятно. И за детей, которых считал своими. Правда, хоть бы немного головой подумал, как у него получились дети от существа другого биологического вида… Ну, беспамятная бестолочь, что с него взять!

   Мать осторожно отвернула край покрывала. Блеснула в тусклом вечернем свете необычная шёрстка малышей. И Эна прикрыла рот ладонью во внезапном испуге.

   Тёмно-синий, почти чёрный, с редкими светло-голубыми подпалинами… Да это же цвет волос брата! Сходство просто фатальное, стоит только посмотреть повнимательнее.

   – Телепатический импринтинг, – кивнула мать, ничуть не удивляясь увиденному.

   – Что? – переспросила Эна, термин был ей незнаком.

   – Иди к ней, – велела мать Эну. – А мы пойдём отнесём детей к кормилице.

   Капелька приняла малышей благосклонно, несмотря на своих четверых. Где четверо, там ещё двое… Максимальное количество новорождённых, способное выжить без острой нехватки материнских сосков, составляло двенадцать голов. Но местные женщины редко рожали больше десяти, обычно на каждый роды приходилось от трёх до семи малышей…

   Разумно, если вдуматься. Всегда есть возможность поднять приёмышей, если те вдруг остаются без матери или у матери пропадает молоко.

    В пещере мать выкопала из углей ужин – запечённое мясо семирога. Запасы на зиму пополнялись активно, почему бы и не порадовать себя свежаниной. Доля брата осталась нетронутой. У семирогов нежное мясо, важно лишь правильно его протомить в почти прогоревших углях. Жёсткую корочку можно срезать, но Эна ела и её. Пещерная жизнь без благ цивилизации приучила её к тому, что еда, особенно свежая и вкусная, лучше всего сохраняется в собственном животе.

   – Что такое телепатический импринтинг, мать? – спросила девушка, наливая в деревянную кружку отвар из ягод.

   Возможно, из той партии, которую сама же собирала на болоте, где едва не пала жертвой одиночного заблудившегося степняка. Наверное, можно было как-то это узнать, но Эне было лень. Ещё не хватало тратить умственные усилия на этакие пустяки!

   – А, всё просто. Твой ребёнок, рождённый от другого мужчины, повторяет черты не биологического отца, а твоего любимого. С генетикой всё в порядке, она от биологического отца. А вот внешность… Это ты послала серую к другому мужчине?

   Вопрос безо всякого перехода застал Эну врасплох. Она ничего не придумала, кроме как ответить правду:

   – Я.

   – Зачем?

   – Она сама спрашивала, как ей родить от брата. Что я ей сказать могла? Так и сказала: никак. Но можно найти кого-нибудь где-нибудь подальше отсюда…

   – Понятно, почему тогда такие роды и третий ребёнок – нежизнеспособный калека.

   – Почему?

   – Чувства оказались слишком сильны, – объяснила мать. – Лесные дамы, по всей видимости, рожать здоровое потомство могут только от любимого из-за своей телепатической восприимчивости. Самовнушение, самогипноз, психосоматика и вот это всё. Поэтому у них и не в чести договорные браки. Пары сами выбирают друг друга, и выбирает чаще всего именно женщина. Если охотник раскидал всех соперников, но девицу от него тошнит, то так он и будет ходить холостым и печальным. Пока его другая не подберёт. Так что ты среди них свои оллирейнские идеи насчёт Долга не толкай, дочь. Не будет добра.

   – Будут рождаться уроды, это хочешь сказать?

   – Именно. А что больных уродов ждёт в этом мире, не мне тебе рассказывать.

    Эна мрачно кивнула. Что-что. Сожрут! Что же ещё-то. Степь и сожрёт…

   – Я её пожалела, – сказала она в своё оправдание.

   – Твоя жалость едва не стоила ей жизни. И уж совершенно точно унесла за грань третьего сына. Соизмеряй.

   – А паранорма им передалась?

   Брат уже освоился с огнём настолько, что даже перестал развлекаться, поджигая в округе всё, что могло гореть. Теперь он часто ходи в патруль на берег Большой Реки. И не было от него спасения степнякам, не устававшим прощупывать уязвимые места Леса…

   Оттуда, с заката, порой доходили волны лютой ненависти, настолько мощные, что воспринимала даже Эна, с её-то низкой чувствительностью, и металась потом в кошмарах. Из ужасных снов её выдёргивала лишь прохладная ладонь матери на лбу. Остальные держались потому, что их сознания никогда не оставались в одиночестве, спасала информационная локаль общины… Но дети под ментальными ударами степняков иногда погибали. И это рождало ответную ярость: доколе?!

   Рано или поздно Степь придётся зачищать. До лысого места! Чтобы жить и растить детей спокойно.

    – Поглядим, – ответила мать на вопрос о паранорме новорождённых. – Может, и передалась. Пока они маленькие, но наблюдать, конечно, стоит. Активация паранормы может пойти как угодно…

   – Всплеск разрушений или прогерия, я помню, – ответила Эна. – Но почему прогерия?

   – Всё просто. Прогерия – это ведь тоже всплеск разрушения. Только направленное на себя.

   – А иначе паранорма проснуться не может?

   – Генномодифицированных учат. А таких, как ты и Эн, как эти дети – научить невозможно. Остаётся только ждать…

   Эна медленно сжала кулак. О, как бы она хотела научиться вызывать огонь по собственному желанию! Сколько проблем отпало бы после этого!

   Она пропускала мимо ушей предостережения матери, весь её скепсис по поводу могущества паранормы психокинетического спектра. В самом деле, неприятное можно ведь и не слышать! И оно тогда не сбудется.

   Эна не понимала, что такие наивные мысли характеризуют её как ребёнка, ещё не готового принять Взрослое Имя.

   Она всего лишь хотела получить преимущество перед местными формами жизни. Положенное ей по праву преимущество! Чтоб научились уважать так, как уважают мать и брата. Они же понимают только силу, так вот, и будет у Эны сила!

   Скорей бы пришла! Ждать – невыносимо. Почти так же, как спасателей. Но спасатели действительно могут не прилететь никогда. А паранорма – вот она. Она уже внутри! Надо только её пробудить…

   Только вот – как?

***

Деревья уже доставали макушками до самой земли. Ещё немного, лягут совсем. Листья с них облетели, чёрные стволы глянцевито блестели под осенним накрапывающим дождиком. Ягоды отошли, теперь пришла пора грибов. Грибами эти наросты называла мать, хотя, конечно, они мало общего имели с грибами, культивируемыми Человечеством, для плотной и здоровой пищи. Связки с плоскими оранжевыми пластинами легко сохранялись в холодных нижних пещерах. Они шли на корм рыбе в подземном озере: зимой ту рыбу можно было есть без опаски отравиться насмерть. Возможно, грибы как-то удаляли из них токсины, накапливающиеся в мясе за период безгрибной диеты.

   В общем, опять и снова. Короб на спину, и – собирать, собирать, собирать. Отвар из грибов, приправленный скромным куском мяса из запасов – отличное зимнее блюдо, когда мясо приходилось экономить, а живот требовал белковой пищи. В холод всегда хочется есть больше. Особенно когда снаружи воют бураны, и приходится сидеть внутри пещеры сутками напролёт.

   Подруга брата оправилась после родов и ходила на охоту, по грибы или в патруль, справедливо рассудив, что за детьми присмотрит приёмная мать, а ей, раз уж так получилось, негоже валяться в логове и стонать. Надо приносить пользу племени!

   Вот насчёт пользы у Лесных Братьев здорово было закручено. Ни один не сидел без дела! Даже искалеченные на охоте находили себе занятие, пусть даже пустяковое, не требующее значительных усилий, не особенно племени и нужное. Но к собственным больным и раненым лесные относились с уважением. Жрать своих считалось если не грехом, то неправедным деянием точно.

   Больше всего грибов росло у Большой реки. Здесь деревья склоняли свои макушки не на серую лесную землю, а в воду, и там, подо льдом, у них созревали крупные алые шишки с семенами. Потом семена уносило весеннее половодье, и где-то далеко вырастало новое дерево. Неплохой способ размножить себя в пространстве.

   Эна думала, какое счастье, что Большая река действительно очень широкая и большая. Дерево в зиму не может достать макушкой до противоположного берега, даже самое старое и высокое. Оно даже до середины не достаёт!

   Срединное русло реки никогда не замерзало даже в самые лютые морозы, настолько сильным было там течение. Степь получила бы отличные мосты для нападения, если бы деревья дотягивались до противоположного берега.

   Эна вспрыгнула на толстый чёрный ствол, прошлась к воде. Опасно, скользко, упадёшь – вымокнешь с головы до ног и, пока доберёшься до родной пещеры, замёрзнешь напрочь. Но добыча стоила риска: особо крупные, в руку толщиной, пластины грибов росли почти у самой воды…

   Серая подруга брата – Эна так и не удосужилась узнать её имя – села наверху, отказываясь спускаться вниз.

   – Балда, – насмешливо сказала ей девушка. – А когти на что? Это тебе не скользкие сапоги из кожи семирога!

   Серая не ответила, храня молчаливое достоинство. Эна мысленно плюнула, и осторожно проскользнула ещё ниже.

   В воздухе пахло осенней сыростью, прелой листвой, терпким тонким ароматом созревших грибов, умирающей в преддверии зимы водяной травой, заполонившей берег…

   … Эна подняла голову в самый последний миг. Случайно.

   И оказалась практически нос к носу со степняком, затаившимся среди чёрных, лежавших уже на самой воде, ветвей. Быстрое течение вскипало на сучках говорливыми бурунчиками.

   А ненавидящий взгляд врага, – ментальный, конечно же, самцы этого вида не имеют глаз, – внезапно затянул в бездну.

   Эна судорожно вздохнула, и поняла, что неудержимо падает, только тогда, когда увидела, как скользят по чёрному, скользкому от дождя, стволу пальцы. Скользят, не могут зацепиться, оставляют за собой бороздки и – срываются окончательно…

   Последнее, что Эна успела увидеть, – стоявшего на берегу брата. Он стоял неподвижно, сложив на груди руки, и ветер трепал выбившуюся из его косы тёмно-синюю прядь.

   Просто стоял.

   Просто смотрел…

   «Нет! – в панике подумала Эна. – Не может быть! Мне мерещится! Эн – беспамятная бестолочь, но уж не настолько!»

   Она не успела почувствовать, как ледяная вода принимает одеревеневшее от ужаса тело.

   Тьма поглотила её раньше.

ГЛАВА 4

Прошлое разбилось на множество мелких, острых, больно ранящих, осколков, ссыпалось куда-то вниз, в бездну, и там пропало навсегда.

   Будущее ещё не наступило. От него не следовало ждать хорошего. Что может быть хорошего в темноте небытия? В чёрной воде, отделившей жизнь от неба…

   Настоящее включалось урывками, ненадолго, и осознавалось примерно никак.

   Яростный бой, на пару с серой. Зубы против зубов, нож против клыков. Беззвучный телепатический удар, расколовший разум. И ещё один. И ещё…

   Кровь по течению. Алая.

   Тьма, которая велит. Не спрятаться, не уклониться, не рвануть зубами или отцовским клинком.

   Тьма…

   Что такое «тьма»?

   Каменистые пустоши с редкими стеблями ещё живой, ещё не поникшей на зиму травы.

   Что такое «зима»?

   Куда-то вели, куда-то несли, что-то делали… А кто, что…

   Чёрное озеро затопило все мысли, все логические построения, растворило в себе и прошлое, и настоящее, и будущее.

   Ничего не было. Ничего нет. Ничего не будет.

   Пустота.

   Что такое «пустота»?

   Даже когда долгая дорога окончилась в странном чужом городе, с низкими строениями и высокими колоннами из красного песчаника, ничто не дрогнуло в голове, ни единой мысли.

   Песок внизу. Холодное сизое небо как крышка гранитной гробницы.

   Что такое «гробница»?

   Стена напротив. Стена за спиной. Руки не скованы и ноги свободны, потому что скован и несвободен разум. Да что там, разума и нет – до приказа и после него.

   Ментальное подавление.

   Без знака вопроса, просто как факт.

   И чёрное озеро, поглотившее всё. Призрачное озеро. Озеро мыслей, точнее, их отсутствие.

   Назови своё имя.

   Требование – как тяжёлый камень, упавший на гладкую глянцевую поверхность озера, так похожего на другие озёра, и в то же время не являющегося одним из них. Камень, породивший круги…

   Назови Имя или умри.

   Без воли. Без жизни. Без памяти.

   Что такое Имя?

   Круги по воде…

   Назови или умри.

   И чёрное озеро выходит из берегов, плещет в реальность и собирается тягучей кровью в громадной чаше.

   Сверху. Кровавые струи, чёрные в тусклом предвечернем свете, стекают откуда-то сверху, по специальному желобку. И собираются в чашу. Много собралось крови, не меньше половины чаши, так много, что можно даже увидеть своё отражение на поверхности. Смазанное, колеблющееся, неузнаваемое, чисто контуры, не более. И всё-таки это – «я».

   Что такое «я»? Кто я такое?..

   Короткая лестница. Впереди идущие поднимаются сами. Два шага, поднять голову, подставляя горло под жертвенный нож. Высверк лезвия. Бегущая кровь. Вот, значит, тот самый верх, откуда…

   Головы. Головы на воздетых кольях. Много голов, длинный ряд, длинный… и именно недавние жертвы, возможно, сегодняшние. Нет черепов. Нет полуразложившихся. Все – свежие. Все погибли совсем недавно. Ни один ещё не успел остыть.

   Где тела, непонятно. Может, сброшены в яму. Здесь наверняка есть большая яма… Что такое «яма»? Но достаточно и одних голов.

   Серые и белые – лесные. Рыжие – не пойми кто. Бурые – свои же, степные, чем-либо не угодившее правящей ментальной общине. Кажется, есть и детские тоже.

   Вспышкой – безжизненное лицо своего. Кто-то из Народа попался в лапы страшным палачам. Недавно. Не так давно. И теперь шлёт свой беззвучный крик со склизкого, улитого кровью кола…

   Что такое – Народ?

   Вопрос внезапно накрывает чёрной волной. И волна, помимо спазма в лёгких, приносит с собой понимание.

    Оль Лейран Луараветаларем Неуше.

   Народ.

   Память раскручивается неудержимой воронкой – по спирали, к самым истокам. Быстрее, чем вздох. Стремительнее, чем мгновение.

   Впереди остаётся всего одна жертва. Мужчина из Народа, теперь уже можно понять и осознать разницу в одежде и внешности. Местные настолько уверены в своём ментальном превосходстве, что ничего не отобрали у пленников, даже оружие.

   К чему оружие, если нет воли его применить, даже и ради своего спасения?

    Мужчина делает последний шаг. Тяжело, будто не хочет, будто со всей ясностью понимает, что его ждёт, но не в силах противиться приказу. У него – тёмные, почти чёрные, с отливом в синеву волосы. Спутанные, грязные, висят непотребными сосульками. А профиль вполоборота – профиль брата.

   Что такое брат…

   Вспышкой – память о лесном береге, стоящий со скрещёнными на груди руками мужчина, такие же волосы, но собранные в косу, такой же взгляд... Даже не вопрос, потому что ответ пришёл раньше, чем вопрос сформулировался до конца.

   Брат есть брат. Свой. Превращать его в источник бегущей крови не надо. Нельзя.

   И чёрное озеро плещет в занесённый кривой нож вместе с ужасающим криком.

***

Темнота.

   Тишина.

   Холод.

   Кто ты?

   Кто я?

   В пустое сознание стремительно врастает наследие Отца, и – частично – матери-человека.

   Приходит Имя, стирая, подчиняя себе всё вокруг.

   И тьма, которая велит, перестаёт быть.

   Назови имя.

   Йелленкоунраав Бэйлиранен Илариа.

***

Звёзды. Первое, что увидели глаза – звёздное небо, не такое, как там, дома, над родной пещерой. Пещера вспомнилась чётко и ясно, так, будто проснулась на жёстком каменном ложе только вчера.

   … Сытные запахи от очага – в углях доходила до готовности рыба, приправленная оранжевыми пластинками грибов... В животе сразу заурчало, тело вспомнило, что уже давно не получало нормальной пищи. То, чем кормили в плену степняки, назвать едой не повернулся бы язык. И память о нём следовало отбросить и растоптать, чтобы не стошнило.

   Небо. Чёрный купол, и яркие неподвижные точки на нём, звёзды. Светлая россыпь – часть галактического рукава, видного отсюда. И – светящиеся призрачным оранжевым светом гигантские рога на горизонте.

   Рога…

   Почему их два, а не семь?

   Кажется, вопрос прозвучал в стылом воздухе вслух. Изо рта вырвался парок вместе со словами.

   – Это местный спутник. Луна. Безопасно…

   Не эсперанто. Родной язык, хоть и слегка искажённый неродным выговором. Говоривший принадлежал к другому семейному древу. То есть, не был родственником совсем.

   Странно, почему глаза увидели в нём брата. Совсем не брат. Хотя очень похож, очень. Можно спутать, если видишь впервые. Такой же разрез глаз, форма носа. Волосы кажутся совсем чёрными, как и взгляд. Родич брата?

   – Идти можете? Надо уходить.

   – Запах… – голос не слушался, пришлось напрячься. – Жареным… пахнет… надо бы поесть.

   – Это не та еда, которую есть можно, – отрезал мужчина. – Умерли не все. Выжившие ещё могут придти за нами. Пойдёмте!

   Он протянул руку, и Йеллен, подумав, вложила пальцы в его ладонь.

   Они долго шли между низких построек. Камень и глина, и покатые крыши, заросшие жёсткой степной травой. То и дело на глаза попадались трупы.

   Степной город вымер если не весь, то его значительная часть точно.

   Тьма, которая велит…

   Йеллен пробрало морозом, стоило только вспомнить. Они же все состояли в этой «тьме». Коллективное сознание Степи безжалостно подавляло любых чужаков, имевших несчастье угодить в её владения. Девушка помнила своё обессмыслившееся состояние слишком чётко и полно, чтобы не понимать, в какую беду она с размаху влетела.

   Да, сила Степи заключалась в её ментальном единстве.

   Но оно же и убило степняков с гарантией после того, как погибло само. Связь оставалась, вот в чём всё дело. Холодное понимание произошедшего продолжало анализировать, сопоставлять и делать выводы.

   Связь с пленными оставалась, пробуждение сознания в одном из них вызвало слишком пристальное внимание общины, но когда родовая память проснулась окончательно, местные оказались не готовы к её силе.

   Пришло знание о том, как не готовыми в похожей ситуации оказывались и сильные менталисты Земной Федерации. Только федералы в телепатических науках ушли очень далеко от примитивных инфолокалей местных зверолюдей. Им удавалось свести ущерб к минимуму. Если кто и погибал, то только тот, кто непосредственно завязан был на общение. А здесь погибли все, кто не успел оборвать связь.

   То есть, примерно все.

   В данном конкретном городе так уж точно.

   – Куда мы идём? – спросила Йеллен, внезапно сообразив, что просто следует за незнакомцем, не понимая толком, куда они идут и зачем.

   А кто он такой, чтобы указывать дочери Старшей ветви клана Иларийонов?!

   – Сюда, – ответ по информативности превзошёл все ожидания.

   Ещё и крепкая ладонь цепко обхватила локоть, направляя.

   – Сюда – это куда?

   – Не начинайте, пожалуйста.

   Ишь ты, не понравилось ему! Он – чужой, хоть и тоже сын Народа. Но Народ не един. Разные семейные Древа относились друг к другу по-разному. Встречались и такие, между которыми давно пролегла река вражды. Похоже, уцелевший принадлежал как раз к такому.

   В темноте невозможно было различить знаки у него на лице и на рукояти родового ножа на поясе.

   – Пока ты не объяснишь мне, куда мы идём…

   Он покачал головой. Поднял палец, мол, «внимание».

   – Слушайте.

   Йеллен склонила голову. И обмерла от глухого, отчаянного, древнего, как сам этот мир, ужаса, зародившегося глубоко внутри.

   В холодном стылом воздухе разносился многоголосый яростный вой. Уцелевшие степняки вышли на кровавую охоту.

***

– Давно вы здесь?

   – В Степи? – не поняла девушка.

   – На планете.

   – Всю жизнь. Я здесь родилась…

   – Значит, знаете, как прятаться от агрессивных телепатов, раз дожили до своего возраста.

   – Да, но… но… это же Степь!

   Девушка вспомнила, как всегда боялась Степи. Даже под защитой матери, в родной пещере. Ментальное давление, исходящее от давних непримиримых врагов пробивалось в сны и наполняло ночи отменными кошмарами. А теперь этот… этот… предлагает затаиться под самым носом у свирепых вооружённых воинов! Именно ментально затаиться, потому что физически – таиться здесь негде.

   Не прятаться же в том, что местные называли домом: норе-яме под земляной крышей! Тупик, капкан, одна на двоих могила, если крыша вдруг обрушится. Строители-то из местных зверолюдей пока ещё никакие.

   – Они слепы, – неумолимо продолжал незнакомец, никак не сбивая дыхание, несмотря на бег. – Слепы все, даже самки, несмотря на то, что у самок глаза как раз есть. Глаза – рудиментарный орган, всё равно ничего не видит, разве что реагирует на смену дня и ночи, не более того. Их главный инструмент – телепатия. Страх убегающей жертвы, запах её пота… Вы умеете останавливать потоотделение?

   Йеллен прикусила губу. Мать учила, она помнила. Но знания, полученные в детстве от матери, переплетались со знаниями, пришедшими из глубин родовой памяти, и внезапно оказалось очень сложно расцепить их, разъединить, понять, где какое, и выбрать наиболее правильно.

   – Если не умеете, придётся вас бросить. Не обессудьте.

   – Что?– возмутилась девушка. – Как вы смеете! Вы не можете меня бросить просто так!

   – Я не собираюсь погибать просто так.

   – Я тоже жить хочу! – возмущённо выкрикнула Йеллен.

   – Все, – последовал ответ, – хотят жить. Но не все выживают.

   Йеллен потеряла дар речи, и только хватала ртом холодный воздух, при этом не забывая бежать следом за невозможным типом.

   – Сюда.

   По крутому склону они ссыпались вниз. Блеснула в призрачном свете с небес тонкая полоса воды. Здесь бежала крохотная вонючая речка. Слив нечистот, скорее всего. Запах был… Волосы сами свернулись колечками, но Йеллен внезапно поняла замысел своего спутника.

   Дивные ароматы дерьма напрочь отобьют нюх у тех, кто доверял не только телепатии, но и обонянию тоже.

   Йеллен задохнулась от бешеного гнева.

   Незнакомец знал путь к спасению – через поток нечистот, способный отбить любой запах даже от того, кто не умеет останавливать потоотделение или умеет делать это скверно. Никто не собирался никого бросать. Просто захотелось показать, кто тут главный. Принудить к подчинению – через страх за собственную жизнь. Реальный такой, отменно жуткий ужас перед поганой гибелью на клыках обозлённых степняков. Слишком уж нечистая смерть, чтобы отмахнуться от неё с презрением. Живьём же разорвут! Тёплую ещё сожрут!

   Мерзавец!

   – Тихо! Мысли в прах!

   Йеллен вжалась в склизкий, пропахшей всё тем же дерьмом, склон. Первый ментальный урок от матери, весьма действенный, если надо прятаться на планете, заселённой телепатами, причём прятаться качественно.

   Размазать, растереть все мысли, все чувства, вплоть до утраты собственного «я»…

   Ночь. Льющийся сверху небесный свет. Нечистый ручеёк… пустота.

   Пустота

   И визгливая толпа убийц с воем и лаем проносится мимо. Несутся с одного берега на другой взмыленные упитанные тела – сплошные литые мышцы. Клыки взблескивают в ночном свете, летит из пастей клочковатая пена, мощные когти взрывают землю и комья летят назад… назад…

   Что чувствует кусок фекалий, когда плывёт вниз по течению? Ничего.

   – Я не кусок дерьма, – злобно высказалась Йеллен.

   – Стой! Стоять, кому сказал!

   Но она уже шагнула вперёд, не обращая внимания на холодную грязь, противно хлюпнувшую под ногами.

   Ненавижу! Шелудивые твари! Как вы посмели начать загонную охоту на дочь Старшей ветви великого родового Древа Иланрао?!

   Преследователям понадобилось время, чтобы с разгону остановиться и развернуться на добычу. Их вой взвился до небес, торжествующий, бешеный.

   Поймать. Разорвать. Сожрать живьём! Тьма, которая велит, собиралась мстить за отрубленный у древнего капища хвост.

   Йеллен упёрла руки в бока. Ярость переполняла её, ни с чем не сравнимая, до этого момента никогда ещё не виданная.

   В голову ударило давнее воспоминание из наследственной памяти. Как она – её старший предок по прямой линии! – стояла на мостике флагмана…

   Орбитальная бомбардировка. Приказ «девять-одиннадцать-сто»!

   И бело-сине-зелёный, разводами, бок планеты вспух грибами бесчисленных разрывов.

   Одновременно же она видела ту же самую атаку с поверхности. Кто-то из прямых предков находился там… и ему как-то удалось спасти, иначе его память не оживала бы сейчас с такой яростью в правнучке.

   Море огня, будто солнце сошло с неба и начало пожирать земную твердь…

   Победный вой оборвался, сменившись тоскливым скулежом подыхающих в корчах врагов. Всё живое Планеты в той или иной степени обладало телепатической восприимчивостью, и наиболее развита она была в зверолюдях, стоявших на первой ступени лестницы разума.

   Ментальное единство, позволявшее им выживать среди таких же, как они, примитивных менталистов, из преимущества превратилось в их погибель.

   Йеллен не сомневалась в том, что увидит, когда всё закончится: вздутые от жестоких ожогов мёртвые тела. Телепатия и психосоматика, никаких чудес. Девушка видела подобное не раз. Наука родителей, неоднократно спасавшихся именно таким способом от жестоких клыков, пошла впрок.

   Вот только никогда ещё ярость не изливалась вовне с такой ужасающей силой! И остановиться бы, но Йеллен не могла. Наверное, именно так чувствует себя камень, когда сквозь него проходит разряд молнии. Вот только молния ударила и умерла, а здесь ярость хлестала, хлестала и хлестала, словно источник её мог похвастаться бесконечностью.

   Хлёсткая пощёчина оборвала запредельно долгий крик.

   – Ты меня ударил?!! – в разум не вместилось.

   Как это?! Как посмел? За такое рубят поганую руку на месте… С одним маленьким нюансом: здесь некому оказалось рубить.

   – Уймитесь сейчас же, – угрюмо посоветовали ей. – Иначе сам задушу.

   Йеллен прикусила губу и ощутила, как из уголка рта стекает влага. И надо бы почувствовать мерзкий привкус крови во рту, как обычно и бывает в таких случаях, но девушка не ощутила ничего.

   Зато она услышала. Опять. Снова.

   Далёкий – пока ещё далёкий – вой новых мстителей, и звучавшую в нём лютую злобу.

   – Их слишком много, – сказал незнакомец. – Не справимся. Уходим!

   Йеллен затрясло. Ярость ушла, оставив после себя дикую дрожь в пальцах и сильный холод. А ведь надо было как-то убираться отсюда. Нельзя, чтобы степняки застали их в своём мёртвом городе – одних…

   Сточная канава вывела беглецов за пределы города, к громадному обрыву. Глубоко внизу блестела широкая водная гладь равнинной реки, а на том берегу начинался невысокий лесок. Ночной полумрак не давал разглядеть, что там были за деревья, похожие на те, среди которых росла Йеллен, или не похожие. Высота кружила голову, чистый – после поганой речки! – воздух пьянил.

   Вой за спиной неумолимо приближался, намекая на то, что на краю обрыва беглецам делать нечего.

   – Я туда не полезу! Ты хочешь, чтобы я шею свернула себе в таком глубоком провале?!

   – Оставайтесь, – пожал плечами мужчина. – Тогда шею вам свернут они.

   Только проведённое среди скал детство не позволило Йеллен на самом деле свернуть себе шею, спускаясь вниз с такой запредельной высоты. Здесь уже дул ветер, брызгая бегущей из сточной канавы жидкостью прямо на головы спасающимся, что не добавляло счастья. Вдобавок начала сказываться усталость. Нельзя убегать бесконечно. Нельзя сражаться бесконечно. Тело достигает предела и начинает жаловаться. Казнить болью. И подводить.

   Йеллен стискивала зубы, стискивала пальцы, цепляясь за трещины, выступы, выемки, ветви. Старательно растирала и растирала злобные мысли в пыль, подавляя клокотавшую в душе ярость.. Поганая Степь! Она ещё ответит за всё своё дерьмо! Начиная от бесячих набегов и кровавого капища заканчивая вот этим вот гигиеническим (нет!) душем.

   Не время для ярости. Не время! Не сейчас, когда так слаба, так беспомощна. Не всегда сражаться грудь в грудь разумно. Бывает и так, когда нужно спрятаться и переждать. Мысли в прах!

   Запахи надёжно скрывали следы потоотделения, которое Йеллен так и не научилась толком контролировать, несмотря на все уроки матери. Понятно, космодесант учат и не такому, но она-то – совсем не боец! Сражаться должны солдаты, вроде этого невыносимого ублюдка рядом. Её дело – отдавать приказы…

   Растереть мысли. Спрятать гнев. Не время ещё. Они ещё не спасены.

   Спасли деревья. Они не успели уложиться на зиму полностью. По их гнутым стволам удалось добраться до земли почти без потерь. Синяки, шишки, ссадины, царапины – не в счёт. Сквозь кроны, не до конца ещё облетевшие, усеянные оранжевыми пластинками грибов. Здесь грибы вырастали до поистине чудовищных размеров – длиннее руки. Но прочности в них не было точно так же, как и у тех, что росли у Большой реки.

   Новый знакомец провалился, невесть с чего решив, что пластина гриба его удержит. К счастью, спуск уже закончился, разбиться насмерть ему не удалось. Зато облило тягучей, флуоресцирующей красноватым тревожным огнём жидкостью из повреждённого гриба.

   Йеллен не вынесла очередной газовой атаки, чихнула, потом чихнула снова, после чего её стошнило. Грибы пахли не намного лучше канализации степного города.

   Беглецы долгое время продирались через чащобу, оставляя на ветвях клочья одежды и собственной кожи. Потом удача всё же улыбнулась им разверстым зевом пещеры и звоном бегущего со скал небольшого водопада.

   Кроны деревьев надёжно защищали от недоброго взгляда сверху. Йеллен подозревала, что деревья каким-то образом гасили эмоциональный фон своих обитателей, иначе беглецов давным-давно уже обнаружили. Они ведь устали уже скрывать свои мысли, настолько их вымотал безумный, на пределе сил, марш-бросок сквозь ночной незнакомый лес…

   Йеллен упала возле стремительного потока, кое-как отмыла от несусветной грязи лицо и ладони, после чего жадно пила, не в силах оторваться. Вода слегка отдавала привкусом ржачвины, видно, где-то здесь был выход железной руды. Неважно, всё неважно, главное – пить, пить, пить, пить… Напиться вволю, смыть мерзкий вкус дерьма и крови с языка, утолить жестокую жажду. Когда девушка поняла, что скоро лопнет от выпитого объема, она отползла в сторону, привалилась плечом и спиной к каменной тверди и долго сидела так, не в силах пошевельнуться.

   Пережитый ужас стал возвращаться к ней толчками ужасной памяти. О днях телепатического плена – нет, больше никогда в жизни, не хочу, не хочу! Об ужасной чаше древнего капища, заполненной густой, чёрной в неверном вечернем свете кровью. Скольких же они зарезали там! А сколько дней собирали?

   Во что они верили? Кому поклонялись? Почему их боги требовали от них непременно именно такой жертвы? Разгадка плавала на грани сознания, не выходя, впрочем, из темноты.

   Примитивные культы всегда требуют подношений, часто – кровавых. В логике бытия Степи никаких противоречий не существовало. Кругом враги. Врагов следовало хватать в плен и резать им глотки в центральном святилище. Чтобы с гарантией завлечь удачу на следующий поход за головами… Чудовище, пожирающее само себя, рождающее само себя, – без конца.

   Проклятая планета. Проклятая степь. Борись или сдохни, третьего не дано, и так всю жизнь, всю проклятую жизнь, до самой смерти на чьих-нибудь клыках.

   Ненавижу.

   Новый знакомец между тем стянул с себя одежду и встал под воду, отмываясь от грязи. Мылся остервенело, и как же его можно было понять! Были бы силы, Йеллен сделала бы то же самое, не медля. Но сил не осталось ни капельки, и поэтому она сидела, то и дело роняла чугунную голову на грудь, забываясь в нехорошем беспамятстве, то вновь вскидывалась, вслушиваясь в ночную тишину. А вдруг снова раздастся вокруг вой и визг степной толпы?! Вот сейчас. Вот прямо сейчас, на расстоянии протянутой руки. Вот-вот.

   Но вокруг всё так же стояла торжественная тишина, её нарушал только плеск – водопада и незнакомца, оттирающего с себя грязь. И Йеллен рассматривала его, пытаясь понять, кто же он, всё-таки, такой.

   Длинные, ниже лопаток, волосы. Их неудобно было разгребать пальцами, но гребня не было и не предвиделось. Широкая спина, рука с неестественно вывернутой кистью. Скверно сросшийся перелом? Пальцы, впрочем, действовали. Плоховато, но всё же. Надо вернуться домой, в Лес. Мать исцелит…

   Рваный, скверного вида, шрам на бедре, вроде как от когтей и, возможно, зубов тоже. Заражения нет, иначе бы мужчина хромал, или уж тоже свалился бы от усталости и болезни. Вздутые, чёрное в неверном ночном сиянии полосы выглядели жутковато. Кто ж его так… неужели степные?

   Йеллен припомнила строение передней лапоруки степняка, и поняла, что нет, шрамы от кого-то другого, покрупнее и позубастее. Что ж, здесь наверняка водились свои голодающие, не известные в родном Лесу.

   Девушка приложилась лбом к холодному камню. Голова болела, и решительно ничего невозможно было с этим поделать. У неё и раньше бывали приступы такой боли – мигрени, как говорила мать. Но мать умела снимать их, касаясь ладонью разгорячённого лба. Здесь матери не было.

   Боль разрослась и погребла под собой всё.

***

Очнувшись, она не сразу поняла, где находится и что происходит. Каменный свод, такой знакомый и не знакомый одновременно… пещера? Запах прогоревших углей, и восхитительно аппетитный запах томившегося над теми углями мяса, свежанины, а не из запасов…

   Вчера удалась охота?

   Йеллен оторвала голову от камня, хотела позвать мать, ведь это она возится с едой, кто же ещё… В тот же миг в сознание вломилось очевидное: пещера, хоть и похожая, зато совсем другая, а мясо на костре жарит вчерашний знакомец.

   Сквозь щель наверху в пещеру проникал дневной свет, а вместо камней пол устилал светлый, слабо мерцающий в полумраке песок. И воздух не сочился промозглой сыростью. Наоборот, как-то даже было тепло. Теплее, чем ночью, однозначно.

   Йеллен поёжилась, вспоминая. И ментальный плен и побег и дикую ярость, едва не стоившую ей жизни… Девушка обхватила себя руками за плечи, и ладони тут же наткнулись на странную, сухую и гладкую на ощупь ткань.

   Куртка. Чёрная куртка с алой вышивкой по вороту, отличающейся от той, какую подсказывала девушке родовая память. Да, другое совсем семейное Древо. Шокквальми! Такое же, как у брата. То-то глаза тогда, на алтаре, так обманулись!

   Ведь вправду похож. Цвет волос, форма носа. Разве что – жёсткая складка возле губ, и зеркальная прядь у виска. Он – старше брата… вдвое, не меньше.

   Из одежды на нём остались лишь брюки. Быстросохнущую куртку он отдал Йеллен, рубашку же надевать не стал, чтобы не испачкать в жиру, она осталась на камне, очень удачно лежавшем прямо под щелью. Дневной свет изливался на неё, прогревая теплом, нетипичным для привычной осени.

   Но тогда Йеллен не обратила внимание на несостыковки в восприятии сезона. Она попала в плен осенью, логично рассудила, что осень ещё не закончилась, и выбросила из головы как несущественное, даже не догадываясь, какие её ждут вскоре сюрпризы.

    Гораздо важнее оказалось разобраться в себе, причём как можно быстрее. Странное чувство затеняло разум: хотелось смотреть и смотреть на этого парня – бесконечно.

   На его руки, например. Бугры мышц, алую вязь татуировки на запястье – какая-то памятка о каком-то поражении или победе, сложно прочитать сходу. Надо будет спросить потом. А он расскажет? Хороший вопрос.

   А ведь, в сущности, чем он, кроме возраста и шрамов, отличается от брата? Одной же крови с Эном, возможно, даже одной и той же ветви. Что такого в нём нового можно увидеть, чего Йеллен ещё не видала у брата? Широкие плечи, тёмные волосы, синие глаза, профиль – ну один в один же братов, не зря зрение так обманулось тогда, на том проклятом кровавом