Вдовствующая герцогиня замка Оргарон. Надежда Соколова

Оглавление

• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ГЛАВА 19
• ГЛАВА 20
• ГЛАВА 21
• ГЛАВА 22
• ГЛАВА 23
• ГЛАВА 24
• ГЛАВА 25
• ГЛАВА 26
• ГЛАВА 27
• ГЛАВА 28
• ГЛАВА 29
• ГЛАВА 30
• ГЛАВА 31
• ГЛАВА 32
• ГЛАВА 33
• ГЛАВА 34
• ГЛАВА 35
• ГЛАВА 36
• ГЛАВА 37
• ГЛАВА 38
• ГЛАВА 39
• ГЛАВА 40
• ГЛАВА 41
• ГЛАВА 42
• ГЛАВА 43
• ГЛАВА 44
• ГЛАВА 45
• ГЛАВА 46
• ГЛАВА 47
• ГЛАВА 48
• ГЛАВА 49
• ЭПИЛОГ

ГЛАВА 1

   - Дождей бы поменьше нам, а так все в порядке, пока справляемся, сажаем и рожь, и пшено, и яску , - докладывал мой управляющий, высокий широкоплечий детина по имени Дирк.

   Одетый в холщовые штаны, заправленные в грубые кожаные сапоги, потемневшие от времени и грязи, и простую рубаху из небеленого полотна, перепоясанную выцветшим синим кушаком, он смотрел прямо и спокойно, как всегда, когда речь шла о делах. Голос его, низкий и хрипловатый, напоминал скрип тележных колес по сухой дороге. На его ладони, лежавшей на краю стола, я заметила засохшую каплю смолы, липкую и темно-янтарную – наверное, утром чинил забор у овчарни. Его лицо, загорелое от солнца и обветренное, выдавало многолетний труд на земле: кожа на скулах шелушилась мелкими чешуйками, а в углах губ застыли белые следы от соли, выступившей с потом. В глубине его карих глаз, похожих на спелые каштаны, под густыми, выгоревшими на солнце бровями, читалась уверенность, которую я всегда ценила. Дирк работал на меня, а до этого и на моего мужа, уже почти двенадцать лет, знал все проблемы этого края и умел плодотворно решать их.

   – Вы, вашсиятельство, не извольте беспокоиться. Соберем по осени и зерно, и фрукты с овощами. Да и дичь с рыбой будут. Перезимуем, – продолжал он, уверенно поднимая руку, на которой вздулись жилы, как корни старого дуба.

   Ладонь его, широкая и сильная, на мгновение замерла в воздухе, и я успела разглядеть мозоли, похожие на толстые монеты, желтоватые и затвердевшие. Я знала, что его оптимизм не был безосновательным: он всегда находил выход из сложных ситуаций, будь то засуха или нашествие вредителей, проявляя смекалку и упорство.

   Я покивала, показывая, что услышала его слова. Мы с ним вдвоем сидели в уютной гостиной на первом этаже, где мягкий свет проникал сквозь большие окна, обрамленные тяжелыми шторами из зеленого бархата с вытертыми местами по краям. Солнечный луч дрожал на медном подсвечнике, отполированном до золотистого блеска, оставляя блики на гладких полированных дубовых половицах. Здесь, поближе к кухне, откуда доносился стук котлов и густой запах жареного лука, смешанный с ароматом хлеба, я обычно принимала старших слуг: управляющего, экономку, дворецкого, садовника. Именно они помогали мне решать ту или иную проблему, и я всегда ценила их мнение и опыт. Вокруг нас стояли полки с книгами в потрепанных кожаных переплетах, пахнущими пылью и стариной, а на столе лежали свежие цветы – розовые пионы с каплями росы на лепестках, которые сегодня утром принес садовник.

   Дирк, «старший из старших», как я шутила про себя, служил в имении дольше всех. Он жил в ближайшей деревне, в добротном каменном доме под черепичной крышей, что могли себе позволить далеко не все крестьяне. Его семья была большой: он растил семерых детей – троих сыновей и четырех дочерей. Свадьбы старшим дочерям собирался играть уже на следующий год, давая за ними, за каждой, богатое приданое – корову, сундук с бельем и утварью, что было делом чести и предметом его гордости.

   Как и остальные слуги, Дирк был под магической клятвой верности. Эта клятва, наложенная на него в день, когда он впервые переступил порог нашего имения, ощущавшаяся как легкий холодок в момент заклинания, делала его преданным и надежным. И ему я могла доверять целиком и полностью. Даже при желании он не имел возможности навредить ни имению, ни мне, его хозяйке.

      - Что с остальным? Кузни, мельница, конюшня, овчарня, орудия труда, мои и крестьян? - уточнила я, стараясь не упустить ни одной детали, мой взгляд скользнул по лежащему передо мной списку владений. – Нужны какие-то вложения? Покупки?

   Дирк прикрыл глаза, будто мысленно обходил хозяйство, двор за двором, постройку за постройкой. Его рука, грубая от работы, с потрескавшимися ногтями, потянулась к глиняному кувшину с прохладной ключевой водой на столе, но так и не коснулась его, опустившись обратно на колено.

   – Дык, как сказать. Вроде бы и не особо нужны, – задумчиво произнес он, потирая подбородок, где щетина серебрилась, как иней на скошенной траве. – И плуг ваш, и соха-яловка, и борона зубчатая, да и остальное, вроде, в рабочем состоянии. – Он провел ладонью по воздуху, словно гладил упряжь, чувствуя под пальцами воображаемую кожу и железо. – У вас. У крестьян, в зависимости от подворья. За всех не скажу. Но в основном рабочее.

   Он сделал паузу, как будто собирался с мыслями, и продолжил, глядя куда-то в пространство над моим плечом.

   – Мельник трудится исправно, камни точит. У него всегда есть свежая мука, мелкого и крупного помола, – Дирк кивнул в сторону, будто за стенами действительно грохотали жернова, перемалывающие зерно. – Кузнецы только, все трое, и замковый, и оба деревенских, просят новые молоты, тяжеленные. Старые, вишь, треснули по наковальням. Конюх твердит, что лошади здоровы, гривы расчесаны, копыта чисты. Карета тоже готова к поездкам, оси смазаны. С овчарней разве только… Овцы чем-то болеют, лекарь им нужен, срочно. Шерсть клочьями лезет, глаза мутные, стоят понуро. Вчера двоих забили, чтобы не мучились и других не заражали.

   Я снова кивнула, осознавая тяжесть положения – лекарь действительно нужен немедленно. Единственный лекарь в округе, трудившийся в замке, был человеком с редким даром: он мог одной рукой зашить глубокую рану солдату, а другой – наложить повязку на рассеченное копыто лошади. Его звали Стивом. Он был сыном мелкопоместного дворянина, давно разорившегося, и разбирался как в человеческих лихорадках и нарывах, так и в хворях животных – от мыта у коней до чесотки у овец. Его знания, смесь травознайства и практического опыта, были бесценны для нашего хозяйства. Вот его-то я и собиралась отправить к овцам при первой же возможности. Нехорошо скотину терять, особенно в такие трудные времена, когда каждая овца на счету. Ведь из их шерсти – теплая пряжа, из пряжи – варежки и носки для деревенских детей, а из мяса – солонина в дубовых бочках, что спасает нас долгими зимними днями от голода.

   Вообще, конечно, и смех и грех. Кому рассказать из старых знакомых с Земли – не поверят. Я, Виктория Аристархова, топ-менеджер крупной земной фирмы по разработке ПО, миловидная брюнетка тридцати семи лет, любящая тепличные условия кондиционированных офисов и всегда отдыхавшая в пятизвездочных отелях по типу все включено с бассейнами и спа, сижу в жестком резном кресле в холодноватом каменном замке, в магическом мире, и рассуждаю вместе со своим управляющим-крестьянином на вполне приземленные темы вроде треснувших молотов и больных овец. Дожилась ты, Викочка, до переноса в другой мир. Еще и в чужое тело попала. Супер вообще, угу. Прямо сказка, только без хеппи-энда пока.

   Там, на Земле, остались и богатые влиятельные родители – мама с её неизменными бриллиантовыми сережками «на выход», папа с часами дороже моей иномарки, отсчитывающими время совещаний и дедлайнов. И «трешка» в хорошем ЖК с видом на парк, где консьержки улыбались только при виде щедрых чаевых. И новенькая иномарка, пахнущая кожей и пластиком, в которой я так и не успела доехать до моря, вечно застревая в пробках. И скорый отпуск на Мальдивах – билеты куплены, дорогой купальник с кружевами ждал в шкафу, а смартфон был забит гигабайтами ненужной теперь информации. И мужчина, называвшийся моим женихом – красивый, как актер из рекламы дорогого парфюма, но забывавший мой день рождения и считавший романтикой ужин в дорогом ресторане раз в месяц.

   А тут что? Замок со скрипучими дубовыми лестницами, где каждый шаг отзывается эхом в высоких сводчатых потолках, портреты чужих суровых предков в золоченых рамах, которые следят за мной жёлтыми маслеными глазами из полумрака, словно незримо оценивают, достойна ли я их наследия и не растрачу ли его. Имение, где вместо вай-фай – почта в виде магических посланников, а вместо кофеварки – самовар. Статус молодой вдовы и титул герцогини, которые, казалось бы, должны приносить уважение и почет, на деле обернулись лишь дополнительной нагрузкой, кучей бумаг с печатями и необходимостью постоянно держать марку. Детей нет, а вот жадной до моих денег родни – полно, как воронья на поле после жатвы. Попробуй их всех отвадь вежливо, но твердо, когда каждый из них, от двоюродного дядюшки до дальней тетушки, считает, что я, как неопытная вдова, просто обязана делиться своим состоянием, как будто это их священное право по крови.

   Впрочем, лучше не бурчать про себя, не злить местных могущественных богов, чьи алтари дымятся в рощах. А то мало ли, завтра-послезавтра проснусь в теле забитой крестьянки в деревне на краю света, где последние новости – это приезд сборщика податей. В избушке с дырявой соломенной крышей, где мыши грызут последнюю краюху черного хлеба, а вместо ванны – деревянное корыто во дворе под открытым небом. И попробуй выжить в таких адовых условиях, когда даже спички – роскошь, а ледяную воду таскают ведрами из колодца за полверсты по грязи и снегу.

   Нет уж, увольте. Я лучше здесь побуду, в теле Арисы, двадцатичетырехлетней вдовицы с удивительно гладкой кожей и густыми волосами, которой недавно скончавшийся пожилой, но добрый муж оставил очень приличное состояние – сундуки, туго набитые золотыми монетами и серебряными слитками, погреба, полные солений, копченостей и зерна, и ларцы с фамильными украшениями, тяжелое ожерелье из которых сейчас давит холодом на мою шею, напоминая о новой, непривычной ответственности.

ГЛАВА 2

   Ариса горт Лортайская, герцогиня форн Оргарон, являлась симпатичной худощавой брюнеткой с аристократической бледностью кожи, оттенённой лёгким румянцем на высоких скулах. Её стан, напоминавший молодую иву – гибкий, но с округлыми бёдрами, о которых шептались придворные дамы за веером, – был предметом зависти многих знатных особ. Карие глаза, будто подёрнутые дымкой осеннего леса, с густыми ресницами, казалось, меняли оттенок в зависимости от освещения: от тёплого янтаря при свечах до почти чёрного в сумерках. Тёмно-каштановые волосы, отливающие медью на солнце, были заплетены в сложную косу с вплетёнными серебряными нитями – символом её вдовьего статуса. Тонкие, но выразительные брови придавали лицу лёгкую надменность, а алые губы и едва заметная горбинка на носу добавляли образу характерности.

   Аристократка в энном поколении, она, в отличие от настоящей меня, могла похвастаться утончёнными манерами, отточенными с детства: например, умела пить игристое из хрустального бокала, лишь слегка касаясь его кончиками перламутровых ногтей, или сидеть часами с идеально прямой спиной, будто проглотив аршин. Её чувство стиля проявлялось во всём – платья из тончайшего шелка и бархата, всегда сшитые по последней столичной моде, источали лёгкий аромат лаванды и имели потайные кармашки для записок, спрятанные в складках юбки.

   После её таинственного исчезновения остались только дневники – стопка потрёпанных тетрадей в переплётах из мягкой сафьяновой кожи, удивительно похожих на земные. Все они, больше десятка, были исписаны бисерным почерком Арисы чернилами, которые со временем побурели. Страницы хранили следы её жизни: пятно от игристого здесь, засохший лепесток розы там. Читая их, я узнала, как в пять лет она упала с пони по кличке Звёздочка, сломав при этом ключицу, как в пятнадцать впервые надушила платок маслом розмарина для юного барона, как в двадцать два стояла под балдахином с герцогом, чьё лицо напоминало печёное яблоко.

   Благодаря этим записям я научилась поддерживать видимость: знала, что экономку нужно хвалить за пироги с вишней, посыпанные сахарной пудрой, а дворецкого лучше не беспокоить, когда у него ноет клык – в такие дни он ходит с тряпицей, смоченной в можжевеловой настойке. Я выучила язык вееров и цветов: синий шёлк при дворе означал траур по дальнему родственнику, а зелёный привлекал духов предков, потому носить его следовало с осторожностью.

   Супруг Арисы, Дитор горт Лортайский, на портрете в бальном зале напоминал высохшего журавля: длинная шея, стянутая тугим воротником, острый подбородок с редкой седой бородкой, пальцы, усыпанные перстнями с фамильными печатями, впившимися в дряблую кожу. Он провёл лучшие годы в столице, где его кабинет в министерстве магических законов был обит дубовыми панелями, а имя регулярно мелькало в придворных хрониках. Но к шестидесяти годам усталость от бесконечных интриг и ядовитых улыбок за спиной заставила его удалиться в родовое поместье, где он и встретил юную Арису на охотничьем пикнике у маркиза де Врея.

   Их свадьба в роскошном алтарном зале стала событием сезона: арки из белых роз, золотая карета, запряжённая шестёркой вороных. В дневниках Ариса лишь мельком упоминала о холодных ночах в отдельной спальне с гобеленами на стенах, где она слышала только тиканье напольных часов да вой ветра в трубах. Слуги перешёптывались, что старый герцог либо не мог, либо не хотел исполнять супружеский долг – в спальне его чаще видели с кипой документов, чем с молодой женой.

   Теперь всё это наследство – от фамильных драгоценностей в ларце с секретным замком до обязательств перед десятками вассалов – лежало на моих плечах. Я осторожно входила в эту роль, как в новое платье, которое пока жмёт в плечах. Каждое утро я просыпалась под балдахином с вышитыми гербами, чувствуя вес серебряного сервиза в буфете и взгляды портретов в длинной галерее, будто спрашивающих: "А справишься ли ты, чужая?"

   Я чувствовала, как на меня давит наследие, которое Ариса не успела оценить по достоинству. В её дневниках я находила не только описания светских мероприятий и модных нарядов, но и её страхи, сомнения и мечты о том, как она хотела бы изменить свою жизнь.

   Я пока не делала никаких резких телодвижений, не спешила ничего менять, присматривалась к окружающим, обдумывала ситуацию и надеялась, что судьба-злодейка не подкинет мне в ближайшем будущем неприятные сюрпризы.

   Разговор с управляющим длился часа два, не меньше. Я сидела, подперев ладонью подбородок, и внимательно слушала, пока за окнами медленно гас закат, окрашивая стены кабинета в багровые тона. Выслушав все новости — от состояния озимых до жалоб мельника на засилье крыс в амбарах, — я дала осторожные указания, с деланно-умным видом подчеркивая свою вовлеченность в дела поместья. Приходилось отделываться расплывчатыми фразами вроде "нужно разобраться" или "я подумаю над этим", ведь моих скудных познаний в сельском хозяйстве едва хватало, чтобы отличить рожь от пшеницы, не то что указывать на недочеты. Впрочем, судя по спокойной уверенности Дирка, поместье и без моих советов работало, как хорошо смазанные часы — крестьяне пахали, кузнецы ковали, мельник молол, и все шестеренки этого механизма четко входили в зацепление.

   После разговора я направилась в обеденный зал, шурша юбками по каменным плитам коридора. Высокие дубовые двери с коваными петлями со скрипом распахнулись передо мной, открывая длинный стол из темного дерева, способный усадить три десятка гостей. Но сегодня его полированная поверхность сияла пустотой, отражая мерцание свечей. На стенах старинные гобелены с охотничьими сценами поблекли от времени — некогда яркие краски выцвели до бледных пятен, где псы сливались в рыжие разводы, а ветвистые рога оленей напоминали сухие деревья зимой. Канделябры из черненого железа, похожие на застывшие ветви, бросали дрожащие тени на потолок с трещиной, что змеилась от угла к центральной балке — будто само время оставило здесь свой автограф.

   Я опустилась в массивное кресло во главе стола, обитое бархатом цвета спелой вишни. Резные ножки в виде львиных лап скрежетнули по дубовым половицам, когда я придвинулась к столу. "Почувствуй себя важной птицей", — едко подумала я, окидывая взглядом строй пустых стульев по бокам. Даже эхо моих шагов звучало здесь неестественно гулко, будто старый замок тихонько насмехался над моим одиночеством.

   Слуги в синих ливреях с гербом Лортаев стояли вдоль стен, застыв в почтительных позах. Только дрожание пламени в их подсвечниках выдавало, что это живые люди, а не часть интерьера. Один из них, веснушчатый мальчишка лет четырнадцати, едва сдерживал зевоту — его ресницы трепетали, как крылья мотылька, а пальцы нервно перебирали швы на ливрее. Видимо, бедняга стоял на посту уже несколько часов, мечтая о своей соломенной постели на чердаке.

   На белоснежной скатерти, расшитой серебряными нитями в виде виноградных лоз, уже стояли фаянсовые блюда с ужином: прозрачный бульон с плавающими веточками укропа, запеченная утка с румяными яблоками, картофельное пюре, украшенное кудрявой петрушкой. В центре стола красовался расписной глиняный кувшин с сидром — его сладковатый аромат смешивался с запахом свежеиспеченного хлеба. Живи здесь кто-то из мужчин, на столе непременно стояло бы что-то покрепче — можжевеловая настойка или терпкое игристое из южных провинций. Но я, земная трезвенница, предпочитала слабый сидр, который здесь больше напоминал яблочный компот, хотя от первого же глотка щипало язык и горло.

   И все это великолепие — для меня одной. Слуги молча наблюдали, как я ковыряю серебряной вилкой в утке, отделяя куски мяса, которые тут же покрывались белесой пленкой остывшего жира. Нет, я прекрасно понимала — недоеденное достанется прислуге. Повариха Анна, краснолицая и вечно вспотевшая, позже соберет объедки в глиняный горшок, чтобы накормить кухонных мальчишек, чьи впалые животы урчали громче старинных часов в бальном зале. Но от этого зрелище одинокого пиршества казалось еще более нелепым — как каприз ребенка, требующего целый торт, чтобы потом откусить один кусочек.

   Я ела механически, почти не ощущая вкуса. Утка казалась безвкусной ватой, бульон — просто теплой водой. Лишь петрушка хрустела на зубах, напоминая, что это не сон. Вскоре я поднялась из-за стола, оставив почти полную тарелку. Поднимаясь по винтовой лестнице в спальню, я вызвала служанку — рыжеволосую Марису, полноватую девушку с бледной кожей и родинкой над губой, которая всегда молчала, будто дала обет молчания.

   Сон настиг меня мгновенно, едва голова коснулась пуховой подушки. И, как обычно, мне снилась Земля. Только теперь я была там призраком — пыталась взять свой телефон с офисного стола, но пальцы проходили сквозь стеклянный экран, а коллеги, смеясь, обсуждали мое "внезапное увольнение" за кем-то спиной. Просыпалась я всегда с тягостным чувством, будто забыла что-то очень важное. Что именно — оставалось загадкой. Может, ключи от квартиры? Или пароль от банковского приложения? А может, и вовсе — саму себя...

ГЛАВА 3

      Утро началось с нежданных гостей. Едва я успела закончить утренний туалет и принять чашку ароматного чая с мятой в будуаре, как дворецкий почтительно доложил о приезде двоюродной тетушки - Жаррасы горт Оларийской, супруги малоземельного баронета Партанаса горт Орарийского. Она ворвалась в замок подобно осеннему шквалу - в платье из поношенного шелка с выцветшими розами на подоле и шалью из дешевого кашемира, которая лишь подчеркивала потертости на рукавах. Её волосы, седеющие у висков неравномерными прядями, были стянуты в тугой узел на затылке - эта прическа, скорее, напоминала попытку скрыть бедность, чем следование моде.

   Тетушка привезла с собой целый ворох семейных проблем. Пятеро детей, среди которых три дочери на выданье, требовали приданого, без которого в нашем обществе девушки могли рассчитывать разве что на место компаньонки у богатой вдовы. Даже скромные дары вроде дюжины вышитых простынь или пары фарфоровых сервизов с гербом рода уже делали невесту привлекательной для разорившихся дворян. Бесприданницы же обречены были влачить жалкое существование приживалок - стирать чужие кружева или нянчить чужих наследников. Жарраса, не желавшая такой участи своим дочерям, превратилась в вечного просителя, разъезжающего от одного родственника к другому с постоянными напоминаниями о "кровных узах" и "семейном долге". Особенно ее беспокоила старшая - Валери, которой уже стукнуло двадцать два, возраст в наших краях почти безнадежный для замужества.

   Лично я не испытывала к тетушке особых теплых чувств, но правила приличия требовали демонстрации радушия. Я приказала подать чай из лучшего сервиза - тонкого фарфора с позолотой, который обычно доставали лишь для визитов высокопоставленных особ. Слуги подали к чаю свежеиспеченное песочное печенье с миндальной стружкой, аккуратно разложенное на серебряном подносе.

   - Валери моя девушка умная, - вздохнула Жарраса, жадно прихлебывая ароматный чай с жасмином, - да вот только красотой ее боги обделили. - Её пальцы, украшенные дешевыми серебряными кольцами с потускневшими аметистами, нервно барабанили по краю блюдца, оставляя на позолоте жирные отпечатки. - Нос длинноват, зубы кривоваты. Я ей обычно советую улыбаться одними губами, чтобы женихов не распугать.

   Я лишь вежливо кивнула, вспоминая записи в дневниках Арисы. Дочери тетушки, увы, унаследовали внешность отца - высокого, угловатого мужчины с тяжелым подбородком и вечно насупленными бровями. Ни покладистого характера (Валери славилась своими истериками, когда могла швырнуть остывший чайник в стену), ни приятных манер (все сестры говорили громко и перебивали друг друга) у них не было. Женихи в их убогом поместье с облупившейся штукатуркой появлялись реже, чем кометы на небосклоне.

   Сама Жарраса, если верить портрету в столовой, в юности была прелестной пухленькой брюнеткой с васильковыми глазами. Теперь же её некогда миловидное лицо обвисло, как перебродившее тесто, а второй подбородок дрожал при каждом движении, напоминая индюшачий зоб. Пять тяжелых родов искривили некогда стройную спину - теперь она сутулилась, будто несла на плечах невидимую ношу. Густой слой пудры, которым она пыталась скрыть возраст, застревал в глубоких морщинах вокруг рта, создавая эффект потрескавшейся фрески.

   - Я слышала, к графу Эрнанскому родственники из столицы приехали, в том числе и молодые племянники, - произнесла я просто чтобы заполнить тягучую паузу, пока мои пальцы нервно скручивали уголок льняной салфетки в тугой валик.

   Граф Эрнанский действительно считался самым влиятельным после меня землевладельцем в округе. Его имение, видневшееся на соседнем холме за дубовой рощей, поражало воображение: белоснежные мраморные колонны парадного входа, террасные сады с бьющими фонтанами, конюшни на пятьдесят кровных скакунов. И конечно, ни один из его столичных племянников даже не повернул бы голову в сторону дочерей тетушки Жаррасы. Она понимала это прекрасно - ее губы скривились в гримасе, а рука с недопитым чаем бессильно опустилась на колени.

   - Карету нам поменять бы, - вдруг сменила тему тетушка, откусывая кусочек печенья так, что крошки осыпались на ее пышную грудь. - Наша совсем рассохлась, скрипит, как ведьма на костре. В прошлый раз, когда ехали к кузине Ферре, заднее колесо чуть не отвалилось на мосту через Черную речку.

   Я отчетливо представила их семейную карету: потрескавшееся дерево кузова с облупившейся краской, обивку сидений, изъеденную молью до дыр, запах плесени и конского пота, въевшийся в потрепанный бархат.

   В этом мире способы передвижения четко отражали социальный статус. Самые богатые - вроде меня или графа Эрнанского - пользовались переносными порталами: изящными серебряными перстнями с синими кристаллами, которые вспыхивали ослепительным светом, перенося владельца за мгновение в любую точку империи. Бедняки же брели пешком даже в проливной дождь, обматывая ноги обрывками мешковины. А такие, как тетушка, ютились посередине - их старые кареты с выцветшими гербами медленно тащились по дорогам, скрипя и поскрипывая.

   - Управляющий говорил, в деревне у Каменного моста новые каретные мастера поселились, - соврала я, заметив, как за дверью служанка Лора прячет зевок в кружевной манжет. - Говорят, работы делают недорого...

   Тетушка фыркнула, перебивая меня, и ее двойной подбородок затрясся от возмущения:

   - Эти жулики цены ломят! Да у нас после прошлогоднего неурожая ячменя и медного гроша за душой нет.

   Ее рука потянулась за последним печеньем, но ощутила только крошки - тарелка опустела. В глазах тетушки читалась смесь обиды и немого ожидания, будто она надеялась, что я сама предложу оплатить ремонт их разваливающегося экипажа.

   Но единственное, что я могла предложить - это взять младшую дочь Миру в приживалки. Однако мы уже обсуждали это в прошлый визит - девушка, унаследовавшая отцовскую гордость, скорее, согласилась бы работать прачкой, чем принимать милостыню в виде места компаньонки.

   Да и не было у меня ни малейшего желания сажать себе на шею физически здоровых, но ленивых родственничков, чьи руки привыкли, скорее, к позолоченным кубкам, чем к настоящей работе. Два сына тетушки - крепкие, широкоплечие парни с загорелыми шеями и холеными ногтями - могли бы запросто пойти на службу к графу Эрнанскому в замковую гвардию. Граф лично предлагал им места, когда они достигли совершеннолетия, и, как шептались в кухне служанки, даже обещал свое покровительство. Со временем один из них вполне мог бы дослужиться до начальника стражи, а то и получить какой-нибудь почетный титул. Но нет - для "благородных господ" это было слишком низко. Они предпочитали годами донашивать один и тот же бархатный камзол с заплатками на локтях, попивая дешевую настойку и жалуясь на несправедливость судьбы в полупустом семейном зале.

   Тетушка покинула мой замок с пустыми руками уже через полтора часа после приезда. Попила чай из дорогого сервиза, поработала языком - и хватит с нее. Я проводила ее до крыльца, наблюдая, как ее древняя карета, скрипя всеми своими деревянными суставами, медленно трогается с места, подпрыгивая на неровностях дороги. Глубоко вдохнув воздух, напоенный ароматами свежевспаханной земли и угольного дыма из кузницы, я ощутила облегчение. Погода стояла прекрасная - прохладная, безветренная, с чистым голубым небом, по которому не плыло ни единого облачка. Яркое солнце заливало светом поля, где крестьяне, согнувшись в три погибели, методично бросали зерно в борозды. Идеальные условия для посевной. Если такая погода продержится еще неделю, все успеют засеять. А дальше - как говорили местные, скрещивая пальцы в жесте, отгоняющем нечисть, - "все в руках богов и воле небес".

   Я, выросшая на Земле в семье убежденных атеистов, в богов не верила. Но это свое мировоззрение тщательно скрывала, заучив имена и атрибуты местных божеств, как актриса заучивает роль. Главный пантеон здесь состоял из пяти богов: Арона - владыки мироздания, чей лик изображали в виде солнца с человеческими чертами; Дирис - богини с пышными формами, покровительницы семейного очага; Ортаса - двуликого бога войны и торговли; Эриты - юной богини природы с венком из полевых цветов в волосах; и мрачного Щартака - владыки жизни и смерти, чей символ, черный жук-скарабей, наводил ужас на суеверных крестьян. Именно этим пяти возносили молитвы во всех важных случаях жизни. Остальные божества - вроде вечно пьяного покровителя виноделов или капризной богини утренней росы - почитались куда меньше, как дальние родственники, о которых вспоминают лишь по большим праздникам.

   Мои размышления прервал клубящийся вдали столб пыли. Всадник? Интересно, кого это небеса ко мне занесли? Карета не могла двигаться так быстро, а портал открылся бы прямо перед крыльцом. Значит, действительно всадник.

   Фигура постепенно обретала четкие очертания, и я заметила, что всадник движется с уверенностью человека, знающего точный маршрут. Любопытно, кому я могла понадобиться именно сейчас, в разгар посевной страды? Конь под незнакомцем был не крестьянской клячей, а статным гнедым жеребцом с высоко поднятой головой - признак знатного происхождения хозяина. Солнце сверкало на металлических деталях упряжи, а плащ всадника развевался за его спиной, как крыло большой птицы. Похоже, визит предстоял не из приятных - важные персоны редко появлялись без предупреждения с добрыми намерениями.

ГЛАВА 4

      Через несколько минут всадник приблизился и, подняв целое облако пыли, резко остановился у самого крыльца. Прекрасные манеры, нечего сказать. Теперь эта мелкая коричневая взвесь осела у меня в носу, на ресницах и даже, кажется, проникла под воротник платья. Я закашлялась, закрывая рот кружевным платком, который моментально покрылся сероватым налетом.

   Всадник же, явно привыкший к подобным эффектным появлениям, даже не моргнул. Ловко спрыгнув с коня, он предстал передо мной во всей красе. Его черный жеребец, мощный, как сама ночь, стоял так близко, что я чувствовала его горячее дыхание на своем лице. Ноздри раздувались, как кузнечные меха, а по блестящей шее струились белые дорожки засохшей соли. Грива, спутанная ветром, была влажной от пены.

   Когда пыль, наконец, осела, я смогла разглядеть гонца. Высокий, на голову выше меня, с плечами, которые не стыдно было бы показать на рыцарском турнире. Лет тридцати, не больше. Загорелое лицо с резкими скулами украшалось бледной полосой от шлема на лбу. Форма из плотного сукна темно-зеленого цвета, с медными пуговицами, доведенными до самого кадыка, сидела на нем как влитая - ни морщинки, ни складки. Каждое движение выдавало в нем человека, привыкшего к военной дисциплине. На широком кожаном поясе болтался короткий меч в потертых ножнах - явно не для красоты.

   - Добрый день. Мне нужно увидеть ее сиятельство Арису горт Лортайскую, герцогиню форн Оргарон, - произнес он приятным баритоном, сделав точный, выверенный поклон, какой делают при императорском дворе.

   Так, значит, все же ко мне. Внутри зашевелилось любопытство, смешанное с легкой тревогой.

   - Добрый день, - кивнула я, стараясь сохранить невозмутимость. - Это я. С кем имею честь?..

   - Гонец от его величества. Вам письмо, ваше сиятельство.

   Он протянул мне аккуратно свернутый свиток, перевязанный грубой бечевкой и запечатанный сургучом с оттиском императорской печати - величественный лев, охраняющий корону, был выполнен с такой тщательностью, что я различала каждую складочку на его морде.

   Не дожидаясь ответа, гонец поклонился еще раз, ловко вскочил в седло и умчался, оставив за собой новый шлейф пыли. Я снова закашлялась.

   Чтоб вас! Неужели нельзя было потратиться на портативный кристалл? Помахав свитком перед лицом, я попыталась развеять стойкий запах лошади. От столицы до нас - добрых семь дней верхом. Но этот парень не пах потом - значит, телепортировались на стационарный портал в губернском городе, а оттуда уже добрался галопом сюда.

   Развернув письмо, я сначала тщательно осмотрела печать - не подделка. Лев скалился одинаково четко с обеих сторон, а сургуч при нажатии издавал характерный треск. Ну и что понадобилось императору от провинциальной вдовы?

   Император Лортас Мудрый не отличался многословием. Всего десяток строк, выведенных мелким, но четким почерком канцелярии. Я вчиталась, потом перечитала еще раз, чтобы убедиться, что не ослышалась, затем мысленно выругалась. Сволочи! Ну настоящие сволочи!

   Что значит это сухое: "Повелеваю выбрать нового супруга"? Зачем мне, вдове, еще один муж?!

   Несколько минут я просто стояла на крыльце, вдыхая воздух, теперь пахнущий пылью и конским потом. Пальцы так впились в свиток, что сургуч оставил на ладони красный отпечаток львиной морды. Внизу, за воротами, крестьяне перекликались, таская мешки с зерном - их голоса звучали приглушенно, будто доносились из другого измерения. Собравшись с мыслями, я резко развернулась и шагнула в прохладную тень замкового холла.   

   – Вызови ко мне законника. Пусть подходит к гостиной рядом с моей спальней, – бросила я служанке, которая металась по коридору, прижимая к груди ворох свежевыглаженного белья.

   Девушка, высокая, тонкая как тростинка, шарахнулась в сторону, и уголок простыни с вышитыми инициалами Арисы зацепился за резную дверную ручку. Глаза служанки, круглые от испуга, мелькнули перед тем, как она рванула в противоположный конец замка, оставив за собой шлейф запаха лавандового мыла. Её босые ноги шлепали по отполированному мрамору, а эхо шагов разносилось по сводчатым потолкам. Я же направилась к себе, сжимая в руке злополучный свиток. В голове мелькали обрывки законов, вычитанных в дневниках Арисы: "В случае отсутствия наследника мужского пола...", "Герцогиня обязана вступить в повторный брак в течение..." Тогда эти строчки казались далекими и не имеющими ко мне отношения.

   Я не собиралась открыто идти против воли императора, но, возможно, существовали какие-то лазейки - может быть, можно было затянуть процесс выбора или найти самого непутевого кандидата, который, не приведи боги, мог бы отдать концы вскоре после свадьбы. Сама я в юридических тонкостях не разбиралась. Но мне это и не требовалось. В замке уже тридцать лет жил законник моего покойного мужа - Арнольд Энтерский, человек, знавший каждую запятую в имперском законодательстве. Он, как и вся замковая челядь, был связан магической клятвой верности, а значит, не мог мне навредить даже при всем желании.

   Поднявшись по лестнице на второй этаж, я вошла в небольшую гостиную, залитую серым светом из высоких окон. Удобно усевшись в глубокое кресло с высокой спинкой и гобеленовой обивкой, я сжала подлокотники, оставив на темном дереве следы от влажных ладоней. Замуж, блин! Я только-только начала привыкать к этому миру! Еще даже не разобралась толком в местных порядках, а меня уже выдают замуж!

   За окном внезапно хлынул дождь - типичный для этих мест, стремительный и неожиданный. Крупные капли били в стекла, как горох, а я сжала кулаки, представляя, как придется целовать какого-нибудь прыщавого графчика, который, возможно, скончается от пневмонии через неделю после свадьбы. Фу, мерзость!

   В дверь постучали трижды - четко и почтительно.

   – Войдите! – отрывисто крикнула я, не скрывая раздражения.

   Дверь отворилась беззвучно, и на пороге появился Арнольд Энтерский. Высокий, сухопарый шатен с проседью на висках, бастард местного аристократа, так и не удостоившийся отцовского признания. Его коричневый камзол был безупречно выглажен, а на длинных пальцах поблескивали чернильные пятна - вечные спутники его профессии. В дневниках Арисы отмечалось, что по магическому договору, заключенному между моим покойным мужем и Арнольдом, последнему ежемесячно доставляли из столицы все новые юридические трактаты, политические обозрения и судебные хроники. За мой счет, разумеется. Так что на осведомленность Арнольда можно было положиться без тени сомнения.

ГЛАВА 5

   - Добрый день, ваше сиятельство, - почтительно поклонился Арнольд, переступив порог гостиной. Его сапоги из мягкой кожи почти не шумели по дубовому паркету. - Служанка сообщила, что вы меня вызывали?

   Я жестом указала на кресло напротив:

   - Добрый день, нисс Арнольд. Проходите, присаживайтесь. Мне требуется ваша консультация.

   Законник опустился в кресло с изяществом, которого не ожидаешь от человека его возраста. Я заметила, как его длинные пальцы с аккуратными ногтями поправили манжеты белоснежной рубашки перед тем, как он поднял на меня внимательный взгляд серых глаз.

   - Мне нужен полный свод законов, защищающих права вдовы, - сказала я, стараясь сохранить ровный тон. - Все статьи, указы и даже отдельные распоряжения императоров, которые могут защитить мои вдовьи права.

   С этими словами я протянула Арнольду злополучный свиток с императорской печатью. Он принял его с той почтительной осторожностью, с какой священник берет священные реликвии.

   Его глаза быстро пробежали по строчкам, брови слегка сдвинулись, образовав между ними вертикальную морщинку. Через мгновение он поднял взгляд и произнес размеренно:

   - Я понял ситуацию, ваше сиятельство. Прямо сейчас могу констатировать, что его величество действует в рамках своих полномочий. Вы принадлежите к высшей аристократии, к одной из самых влиятельных и богатых фамилий империи. Следовательно, вопрос престолонаследия имеет государственное значение. Однако, - он сделал едва заметную паузу, - у вас есть определенное время на подготовку. Все юридические нюансы я изложу завтра утром, после тщательного изучения соответствующих разделов имперского кодекса.

   Внутри у меня все сжалось. Значит, мне предстоит этот цирк - выходить замуж снова и снова, пока не выполню свою "государственную обязанность"? Прекрасная перспектива!

   Но вслух я ничего не сказала, лишь кивнула, сжав губы в тонкую линию. Арнольд, уловив мое настроение, слегка склонил голову - этот жест всегда предварял его осторожные возражения. Но на этот раз он лишь поднялся, аккуратно сложил письмо и вышел, оставив за собой легкий шлейф запаха пергамента и чернил.

   Я осталась одна в просторной гостиной, где даже шелест дождя за окнами казался приглушенным. Роскошная мебель, дорогие гобелены, серебряные подсвечники - все это вдруг обрело какую-то зыбкую, ненастоящую сущность. Будто я сидела не в своем доме, а в искусно сделанной декорации.

      Я сжала кулаки до боли, чувствуя, как заостренные ногти впиваются в нежную кожу ладоней. Не то чтобы я была категорически против самого института брака. Но... Всю свою земную жизнь я мечтала о браке по любви - о том волшебном моменте, когда двое, искренне любя друг друга, решают связать свои судьбы. Я представляла себе свадьбу на Земле: воздушное белое платье, дрожащие руки с букетом, теплый взгляд любимого человека. Браки по расчету, по принуждению - все это вызывало у меня отторжение. А теперь мне предстояло не просто выбрать жениха из возможного списка, но и родить от него наследника.

   Никаких генетических анализов, никаких тестов на совместимость – просто: "Должен быть наследник". Точка.

   - Чтоб вас всех, - прошептала я, устало проводя ладонями по лицу, оставляя на коже следы от слез, которых я даже не заметила. - С вашими дурацкими средневековыми порядками. Весь этот патриархальный ад...

   Поднявшись с кресла, я подошла к высокому арочному окну, прижав горячий лоб к прохладному стеклу. В саду буйствовали розы - алые, как капли крови, белоснежные, как свадебное платье, и солнечно-желтые. Их терпкий аромат проникал сквозь щели старых рам, смешиваясь с медовым запахом горящих восковых свечей. Ветер играл с резными кленовыми листьями, будто перешептывался с ними на тайном языке. А я стояла, ощущая, как жесткие косточки корсета впиваются в ребра, а в ушах звенит от гнетущей тишины.

   Где-то за окном залилась трелью птица - веселая, насмешливая. Даже природа здесь, кажется, была против меня. Или просто равнодушна к человеческим страданиям.

   Внезапный стук в дверь вырвал меня из мрачных раздумий.

   - Кто там? - резко спросила я, не скрывая раздражения в голосе.

   Дверь бесшумно открылась, и на пороге появилась запыхавшаяся служанка. Ее рыжие кудри, выбившиеся из-под белоснежного чепца, образовали огненный ореол вокруг веснушчатого лица. Грудь быстро вздымалась, а в зеленых глазах читалось необычное возбуждение.

   - Ваше сиятельство, к вам прибыли гости, - с почтительным поклоном доложила она, слегка запнувшись.

   Видеть гостей в моем нынешнем состоянии было последним, чего мне хотелось. Но долг превыше личных переживаний. Я едва заметно кивнула:

   - Сейчас спущусь.

   Служанка склонилась еще ниже и поспешно ретировалась. Я еще несколько мгновений оставалась у окна, наблюдая, как ветер кружит опавшие лепестки роз по садовым дорожкам, затем глубоко вздохнула и направилась к выходу. Нужно было собраться, отвлечься от тягостных мыслей. Без юридической консультации Арнольда я все равно не могла принять решение. О предстоящем замужестве я подумаю завтра. А сегодня - только обязанности герцогини, только холодная вежливость и безупречные манеры.

   В этом краю существовала давняя традиция, уходящая корнями в крестьянские обычаи - соседи победнее регулярно навещали более состоятельных землевладельцев. Это был не просто обычай, а целый социальный ритуал, отточенный поколениями. Богатые демонстрировали щедрость, бедные - почтение, и все вместе поддерживали видимость соседской гармонии. Как герцогиня, я была обязана соблюдать эти неписаные правила, хотя моей земной натуре они претили.

   Сегодня моими незваными гостями оказалось многочисленное семейство барона Дартоса горт Хенайского. Десять человек ввалились в парадную залу, словно цыганский табор - шумные, пестрые, пахнущие дешевым парфюмом и конской сбруей.

   Во главе процессии шествовал сам барон - дородный мужчина с бочкообразной грудью, утопающей в кружевном жабо, и пышными усами, напоминающими щетки для чистки бутылок. Его супруга, пухленькая дама с кукольным личиком, семенила рядом, то и дело поправляя свои искусно уложенные локоны, которые, несмотря на дорогу, сохраняли безупречную форму - видимо, благодаря килограммам воска, намазанного сверху.

   За ними плелась незамужняя сестра баронессы - высохшая, как осенний лист, старушка в очках с толстыми линзами, отчего ее глаза казались неестественно увеличенными. Ее вечное выражение растерянности наводило на мысли о легком помешательстве.

   Но главное "богатство" семьи составляли семеро детей - разновозрастная орда, от угловатого подростка до карапуза, еще не научившегося толком ходить. Они врывались в комнаты, как ураган - тихий мечтатель задумчиво трогал дорогие безделушки, озорной проказник уже норовил что-нибудь стащить, а младшие ревели в три горла.

   За столом это мирное сборище преображалось в стаю голодных волков. Пироги с лесными ягодами, жареная дичь под травами, сладкие бисквиты - все исчезало в их ненасытных ртах с пугающей быстротой. Они ели методично, без разговоров, словно боялись, что еду отнимут. А насытившись, так же внезапно собирались и исчезали, оставляя после себя лишь крошки на скатерти и легкий запах лука в воздухе.

   Барон приходился мне каким-то невероятно дальним родственником - то ли восьмиюродным дядей, то ли девятиюродным кузеном. В наших краях все аристократы были друг другу родней, но Дартос особенно гордился этим сомнительным родством. Он неизменно упоминал о нем при каждом удобном случае, с важным видом поглаживая свои ухоженные усы. Казалось, он искренне верил, что капля герцогской крови в его жилах делает его особенной персоной.

ГЛАВА 6

      Я спустилась в просторный холл, где высокие сводчатые потолки отражали каждый звук. Приветливо улыбнувшись гостям, собравшимся у массивных дубовых дверей, я сделала широкий жест рукой:

   - Добрый день. Рада видеть вас в стенах моего замка. Прошу, разделите со мной сегодняшнюю трапезу.

   При словах о совместной трапезе в глазах вечно голодного семейства вспыхнул настоящий огонь аппетита. Казалось, они уже мысленно пожирали взглядом воображаемые яства.

   Мы проследовали в обеденный зал, где солнечный свет, проникая сквозь высокие стрельчатые окна, играл на картинах, изображавших охотничьи сцены и живописные виды окрестных земель. Я заняла свое место во главе длинного дубового стола, барон с важным видом устроился по мою правую руку, а его пухленькая супруга - по левую.

   Старая дева с очками, похожими на дно бутылки, уселась с краю, нервно поправляя свои тощие плечики. Старшие дети, уже успевшие обменяться шепотом рассказами о любимых блюдах, заняли места посередине. А шумная малышня рассаживалась на дальнем конце, их жадные взгляды так и норовили пронзить серебряные крышки блюд.

   Поскольку визит был неожиданным, меню оказалось скромным, но сытным:

   Густой рыбный суп с шафраном, источающий аромат свежевыловленной речной рыбы.

   Запеченный гарлик (местный аналог рябчика) с румяной картошкой.

   Перловая каша, приправленная душистыми травами.

   Салат из только что собранных овощей - алых помидоров и хрустящих огурцов.

   Сырная тарелка с тремя сортами местного сыра.

   Морс из лесных ягод с мятой.

   На десерт - пирог с консервированными персиками, покрытый золотистой корочкой.

   Пока подавали первое, в зале стояла почти монастырская тишина. Я наблюдала, как младшие дети, лет пяти-семи, украдкой поглядывают на блюдо с дичью, их глазенки блестят от предвкушения. Они перешептывались, споря, кто первым получит заветный кусочек. Но, как я уже знала по опыту, мясо обычно доставалось старшим - более шустрым и наглым.

   Когда супники опустели, слуги бесшумно унесли их, и началась основная трапеза. По местному этикету, именно сейчас можно было завести беседу.

   - Ох уж эти проклятые дожди, - проворчал барон, потирая свой двойной подбородок. На его обветренном лице читалась искренняя тревога. - Еще неделю такой погоды - и можно прощаться с урожаем. Чем зимой кормить семью будем? Вода ведь все посевы смоет...

   Я кивнула с деланным сочувствием, хотя внутренне улыбалась. Мои земли были надежно защищены дорогими магическими амулетами, развешанными по периметру полей. Они отводили и засуху, и наводнения, и даже нашествия саранчи. Пусть бедняки вроде барона переживают - у меня таких проблем не было.

   Барон продолжал жаловаться, его толстые пальцы нервно перебирали край скатерти:

   - В этом году яска даже не взошла - семена сгнили в земле. Уже думал перейти на скотоводство, но цены на оборудование... - он тяжело вздохнул, и его пышные усы затрепетали. - Одни только доильные аппараты подорожали вдвое!

   Я кивнула с деланным сочувствием, в то время как в голове уже составляла список вопросов для Дирка. Мои коровы должны были отелиться еще на прошлой неделе. Да и овцы, если верить отчетам, скоро принесут приплод.

   - Нисса Ариса, вы слышали последние новости? - внезапно встряла в разговор Шанира, резко раскрыв веер с пошловатыми пасторальными сценками.

   Я прикрыла рот кружевным платком, изображая шок. В памяти всплыл образ Гортензии - гордой, как павлин, дамы, чьи бальные платья всегда были усыпаны вышитыми гербами предков. А теперь - купец?

   - С ее-то положением и связями! - Шанира с размаху шлепнула ладонью по столу, отчего серебряные приборы звякнули, а чашка с морсом едва не опрокинулась. - Это же полное падение!

   - Да Зарая и сама ни ума, ни красоты не имеет, - фыркнула Наира. Её очки сползли на кончик носа, обнажая узкие, как щелочки, глазки. Она потянулась за солью, но вместо солонки схватила льняную салфетку. – Пусть радуется, что хоть кто-то на ней женится.

   Я согласно закивала, соблюдая светские приличия. Все эти родовитые семьи слишком уж кичились своими генеалогическими древами, забывая, что сами-то ничего собой не представляют. О Зарае ходили легенды - говорили, девушка глупее сапога. Её выходки на балах стали притчей во языцех: то в фонтан упадет, гоняясь за мотыльком, то перепутает герцога с лакеем.

   Мой взгляд скользнул к младшему сыну барона, который увлеченно засовывал ложку себе за воротник. Ох уж эти аристократы... Я отчетливо вспомнила, как Зарая на последнем балу у графа пыталась доказать всем, что луна сделана из сыра.

   Двадцать два года - по местным меркам это был уже "перестарок". Я понимала отчаяние графини: дочь, на которую никто не смотрит. Даже внушительное приданое не могло компенсировать отсутствия ума и обаяния. Хоть за купца - лишь бы с рук сбыть!

   - А что это за купец? - поинтересовалась я, вертя в пальцах вилку с гербом нашего рода.

   Шанира презрительно сморщила нос, бросая жадный взгляд на остатки гарлика:

   - Из Серебряного Града, говорят. Торгует какими-то... - она брезгливо поморщилась, - восточными специями. От него за версту разит корицей и кардамоном.

   Наира хрипло рассмеялась, вытирая запотевшие очки уголком скатерти:

   - Бьюсь об заклад, он просто мечтает прицепить дворянский герб к вывеске своей лавки. А Зарая... - Она фыркнула, вспоминая. - На прошлой неделе она всерьез спрашивала, почему луна круглая, а облака не падают на землю!

   За окном каркнула ворона, будто вторила этим насмешкам. Я представила Зарую - долговязую, сутулую девушку с вечно растерянным выражением лица. Её жених, вероятно, пахнет смесью перца и тмина, мечтая о титуле "поставщика двора его величества".

   - Да хранят их боги, - пробормотала я, отхлебывая морс.

   Ирония ситуации была очевидна - этим беднякам, сидящим за моим столом, и в страшном сне не снилось приданое Зараи. За спиной злословят, а в лицо готовы лебезить. Гордые, но нищие - вот они, истинные аристократы наших дней.

ГЛАВА 7

      Семья барона задержалась в моем замке дольше обычного - добрых два с половиной часа. Пока уничтожали блюдо за блюдом, пока перемывали косточки всем знакомым аристократам, время текло неспешно, как густой мед. Я наблюдала за этим пиршеством, где аппетит соседствовал с лицемерием: они с жадностью набрасывались на жареного гарлика, при этом с презрением обсуждая тех, кто не мог позволить себе подобную роскошь. Воздух пропитался ароматами подрумяненного мяса, свежеиспеченного хлеба и сладкого фруктового пирога, пока на столе не остались лишь пустые серебряные блюда с засохшими подливами.

   Наконец, убедившись, что последняя крошка съедена, а последняя капля морса выпита, гости стали собираться. Я с облегчением мысленно помахала им вслед воображаемым платочком. Мысленно, потому что в этом мире подобные сентиментальные жесты не практиковались - прощание было сухим поклоном, формальностью без тени искренности.

   Едва карета барона скрылась за воротами, я немедленно вызвала экономку. Время поджимало - требовалось прояснить несколько насущных вопросов.

   Наша беседа состоялась в небольшой гостиной на первом этаже - мрачноватой комнате с тяжелыми бархатными портьерами, поглощавшими солнечный свет, и массивной дубовой мебелью, видевшей еще прадеда моего покойного мужа. Именно здесь я обычно проводила "воспитательные беседы" с провинившейся прислугой. Но сейчас предстоял деловой разговор.

   Нисса Эмма, как полагалось ее величать, была старой девой из купеческого рода. Определить ее возраст было невозможно - то ли тридцать пять с тщательно сохраняемой молодостью, то ли пятьдесят с удивительной сохранностью. Ее лицо, лишенное морщин, обрамляли тугие каштановые локоны, аккуратно уложенные под белоснежный кружевной чепец. Я всегда поражалась, как ей удается сохранять безупречную опрятность среди постоянной кухонной суеты.

   Что привело купеческую дочь на должность экономки в аристократическом замке - загадка. Но служила она здесь уже двенадцать лет, и, судя по записям Арисы, никогда не вызывала нареканий. Как и Дирк, она была связана магической клятвой верности, что делало ее абсолютно надежной. Поэтому я доверяла ей безгранично.

   Невысокая, пышнотелая женщина в сером практичном платье и безукоризненно белом переднике олицетворяла собой саму идею домашнего уюта. Ее знания о замковом хозяйстве были энциклопедическими: она точно знала, сколько фунтов муки уходит на месячный запас хлеба; сколько комплектов постельного белья требует еженедельной стирки; какие запасы необходимо заготовить в подвалах, чтобы пережить любую, даже самую суровую зиму. Каждая крупинка соли, каждая свеча в замке находились под ее неусыпным контролем.

      Я собиралась в ближайшие дни отправиться в город - конечно же, через портал, чтобы не тратить время на дорогу. Хотя подобные закупки обычно входили в обязанности управляющего, мне нравилось самой бродить по рынкам и лавкам, выбирать товары, подслушивать городские сплетни. В эти моменты я почти ощущала себя снова на Земле - среди привычной суеты и торгового гомона.

   Нисса Эмма появилась в гостиной через несколько минут после вызова, ее легкие шаги почти не слышно ступали по дубовому паркету. Она совершила почтительный поклон и, получив разрешение, опустилась в кресло напротив меня. Я заметила, как ее пухлые пальцы машинально поправили складки безупречно чистого передника, а спина выпрямилась, принимая деловую позу.

   - Нисса Эмма, как у нас обстоят дела с провизией? - начала я разговор, перебирая кружевную кайму своего платья. - Хватит ли запасов до первого урожая? Или нужно делать дополнительные закупки?

   Экономка задумалась на мгновение, и я увидела, как между ее аккуратно подведенных бровей появилась легкая морщинка.

   - Как сказать, ваше сиятельство, - ответила она, слегка наклонив голову. - Муки осталось в обрез. Соленья подходят к концу. А колбасные и сырные запасы уже почти истощились.

   Я кивнула, мысленно прикидывая возможные расходы, затем отдала распоряжение:

   - Составьте подробный список всего необходимого - продукты, кухонная утварь, постельное белье, все что нужно. В ближайшие дни я отправлюсь в город. Обойду и рынок, и хорошие лавки.

   - Слушаюсь, ваше сиятельство, - экономка склонила голову, и я заметила, как солнечный луч выхватил из ее прически несколько седых волос, тщательно спрятанных среди каштановых локонов. - Все будет готово.

   После ее ухода я поднялась в свою спальню. Дубовая дверь с резными панелями мягко закрылась за мной. Опустившись на шелковый диван у окна, я наблюдала, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисуют на полированном полу причудливые золотистые узоры. Здесь я провела остаток дня - погруженная в тягостные размышления.

   Даже ужин - простая ячневая каша с тушеными овощами и тонкий ломтик запеченной телятины - я принимала в одиночестве. Еда, обычно такая вкусная, сегодня казалась безвкусной массой. Я ела механически, словно выполняя неприятную обязанность.

   Мысли о предстоящем браке терзали меня, как стая голодных ворон. Императорский указ обрушился на мою голову, как удар молнии среди ясного неба. Перспектива выйти замуж за незнакомца, жить без любви - все это вызывало во мне глухое отчаяние. Я смотрела в окно, где первые звезды уже зажигались на потемневшем небе, и чувствовала, как тяжелый камень тоски появляется в моей груди.

   Я легла спать непривычно рано, сразу после ужина, будто надеялась укрыться от проблем в объятиях местного Морфея. Усталость навалилась такой тяжестью, что едва голова коснулась шелковой подушки, как я провалилась в беспокойный сон. Но вместо покоя меня ждал настоящий кошмар.

   Во сне передо мной предстала вереница женихов — словно на каком-то извращенном смотре невест. Они осаждали мой замок, ломились в ворота, клялись в вечной любви, но их глаза постоянно скользили в сторону сокровищницы. Я видела их лица — одни самодовольные и наглые, другие отчаянные и жалкие, но все одинаково настойчивые. Их голоса сливались в оглушительный гул:

   — Ваше сиятельство, мой род восходит к самому...

   — У меня три поместья на юге...

   — Я буду самым покорным супругом...

   Я зажала уши руками, но их навязчивые голоса проникали прямо в мозг. Вдруг один — высокий брюнет с масленой улыбкой — шагнул вперед:

   — Я готов отдать жизнь за вашу руку!

   В этот момент стены замка затрещали, заколебались под напором этой жадной толпы. Я вскочила и закричала:

   — Убирайтесь прочь! Я не хочу никого из вас!

   В ответ раздался хор издевательского смеха, от которого похолодела спина.

   — Дурдом какой-то, — прошептала я, просыпаясь в поту. Утреннее солнце уже заливало комнату золотистым светом, а за окном слышались привычные звуки пробуждающегося имения — крики петухов, скрип телег, бодрые голоса слуг.

   С трудом выбравшись из постели, я подошла к окну и распахнула его. Поток свежего воздуха, напоенного ароматом цветущего жасмина, ворвался в спальню. Я глубоко вдохнула, стараясь прогнать остатки кошмара.

   Вызвав служанку, я отправилась в уборную. Ледяная вода из кувшина обожгла кожу, но зато окончательно прогнала дурные мысли. Переодевшись в простое льняное платье песочного цвета - удобное, не стесняющее движений, - я почувствовала себя немного лучше.

   Завтрак подали скромный - свежий хлеб с хрустящей корочкой, сливочное масло в фарфоровой розетке и чашка ароматного чая с мятой. Я ела медленно, сосредоточившись на каждом кусочке, стараясь не думать о грядущих испытаниях.

   Сегодняшняя встреча с законником была моей последней надеждой. Может быть, он найдет лазейку в законах? Или хотя бы подскажет, как сделать этот вынужденный брак менее невыносимым. Я машинально провела пальцами по краю стола, оставляя следы на отполированном дереве. Оставалось только ждать.

ГЛАВА 8

   Наша встреча с Арнольдом состоялась в солнечной гостиной на втором этаже, куда я специально приказала подать чай с мятой и медовые пряники. Лучи утреннего солнца, проникая сквозь кружевные занавески, рисовали на дубовом полу причудливые узоры. Я устроилась в глубоком кресле с гобеленовой обивкой, в то время как Арнольд аккуратно разложил перед собой несколько пожелтевших пергаментов, бережно расправляя их уголки.

   - Ваше сиятельство, - начал он, поправив серебряные очки на переносице, - как я и предполагал, император действует в рамках закона. Согласно "Уложению о престолонаследии", все знатные рода обязаны обеспечить продолжение фамилии. Ваш брак с покойным герцогом автоматически включил вас в этот список.

   Я почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Мысль о новом браке вызывала во мне бурю эмоций - от гнева до отчаяния. Мне казалось несправедливым, что моя судьба решается без моего согласия.

   Но тут Арнольд взял в руки тонкий пергамент с аккуратными строчками:

   - Однако закон Аринта Прекрасного, принятый двести сорок пять лет назад, - его голос приобрел торжественные нотки, - дает вам право самостоятельного выбора супруга. Даже император не может его отменить.

   В моей груди вспыхнула крошечная искра надежды. Возможно, не все еще потеряно?

   - Главное условие, - продолжил законник, переходя к следующему документу, - чтобы ваш избранник мог унаследовать родовые владения. А согласно указу Горальда Достопочтимого... - его пальцы бережно развернули еще один свиток, - у вас есть ровно полгода на выбор кандидата и организацию свадьбы.

   Полгода. Срок, одновременно и обнадеживающий, и пугающий. Достаточно, чтобы все обдумать, но слишком мало, чтобы найти того единственного.

   - Есть ли подводные камни? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

   Арнольд нахмурился, доставая самый древний из свитков:

   - Вот этот документ... - его пальцы осторожно скользнули по потрескавшейся коже, - требует, чтобы ваш избранник имел титул не ниже графского и владел как минимум десятью деревнями.

   Великолепно! Теперь мне предстояло не просто искать человека по душе, но и проверять его геральдику и налоговые декларации.

   - Этот закон редко применяется, - добавил Арнольд, не замечая моего раздражения, - но императорские юристы могут о нем вспомнить. В таком случае ваш брак рискует быть аннулированным.

   Какая прелесть! Ну спасибо, ваше величество, вы мне отличную свинью подложили.

   Я сжала губы, чувствуя, как нарастает гнев. Теперь моя и без того сложная задача превратилась в настоящую головоломку - найти достойного человека среди ограниченного круга "подходящих" кандидатов.

   Я выслушала последние уточнения Арнольда, механически кивая в такт его размеренной речи. Его пальцы, покрытые чернильными пятнами, аккуратно сложили пергаменты в кожаную папку, которую он затем передал мне вместе с кратким конспектом - аккуратно переписанными на тонкий пергамент основными тезисами. После формальных прощаний я направилась в книгохранилище, жажду отвлечься от юридических тонкостей и погрузиться в мир литературы.

   Библиотека замка представляла собой настоящее чудо - плод многовековых усилий десятков поколений моих предшественников. Проходя через массивные дубовые двери с бронзовыми совами вместо ручек, я в очередной раз замерла в восхищении.

   Западная башня целиком отдана под хранилище знаний. Высоченные своды, расписанные фресками с мудрыми совами, парящими среди звезд, создавали ощущение, будто находишься в древнем храме. Солнечные лучи, проникая сквозь витражи с рунами познания, рисовали на каменном полу постоянно меняющиеся узоры из синих, золотых и багряных пятен.

   Ряды дубовых стеллажей, почерневших от времени, уходили ввысь на три яруса. Их заполняли фолианты в потертых кожаных переплетах с поблекшим золотым тиснением, аккуратные кодексы в парчовых обложках и свитки, перевязанные шелковыми шнурами. В центре зала стояли массивные читальные столы из черного дерева, над которыми на бронзовых цепях покачивались зеленые стеклянные лампы - их призрачный свет дрожал на страницах раскрытых томов.

   Воздух был насыщен ароматами старинного пергамента, пчелиного воска и едва уловимой горчинки - возможно, следов древних алхимических эссенций. По углам вились узкие винтовые лестницы с облупившейся позолотой, ведущие на галереи с трактатами по магии и алхимии.

   Особую атмосферу создавала тишина - не гнетущая, а умиротворяющая, словно само помещение дышало знанием. Даже мои шаги по персидскому ковру с вытканными рунами мудрости звучали приглушенно, будто библиотека шептала: "Тс-с, здесь размышляют".

   В дальнем углу, устроенном для комфортного чтения, стояли два кресла с высокими спинками, обитые бархатом с вышитыми полевыми цветами. Между ними располагался небольшой столик из полированного ореха с резными ножками в виде совиных лап. Я провела рукой по его гладкой поверхности, ощущая под пальцами прохладу дерева и едва заметные следы от чернил - свидетельства множества часов, проведенных здесь за чтением.

   Я медленно прошлась вдоль дубовых стеллажей, пальцы скользили по корешкам фолиантов, ощущая подушечками фактуру кожи и пергамента. Каждый том был уникальным произведением искусства - одни украшены затейливым золотым тиснением с растительными орнаментами, другие инкрустированы полудрагоценными камнями, третьи заключены в серебряные оклады с эмалевыми вставками.

   Мой взгляд привлек недавно переплетенный трактат в бордовом сафьяне с четким золотым тиснением. Я бережно извлекла его с полки, ощутив под пальцами бархатистую поверхность обложки и уловив тонкий аромат дубильных веществ.

   Устроившись в глубоком кресле у резного столика из орехового дерева, я раскрыла книгу. Страницы, отливающие легкой желтизной, оказались плотными и приятными на ощупь. Каждый раздел начинался с изящной буквицы, украшенной виноградными лозами и колосьями.

   Иллюстрации поражали детализацией: здесь были изображены террасные поля, орошаемые магическими каналами; сады, где плоды зрели под присмотром древесных духов; даже домашние духи-помощники, похожие на пушистых ежей, помогающие собирать урожай. Особенно меня заинтересовала гравюра, изображающая ритуал благословения посевов - жрецы в белых одеждах рассыпали по полю светящиеся зерна, а крестьяне с благоговением наблюдали за процессом.

   Текст, написанный четким каллиграфическим почерком, подробно описывал не только традиционные методы земледелия, но и магические практики: как с помощью простых заклинаний увеличить урожайность, какие амулеты защищают от вредителей, какие лунные фазы наиболее благоприятны для посадки разных культур. На полях встречались аккуратные пометки предыдущих читателей - возможно, моих предшественников, которые тоже изучали это руководство.

ГЛАВА 9

   Книга, которую я выбрала, называлась «Плодородие земли: алхимия, духи и заклинания». На развороте первой страницы красовалась детальная схема магического поля, разделенного на геометрические сектора с аккуратными подписями. Каждый участок был прорисован тончайшими линиями тушью, с мельчайшими деталями - даже травинки казались живыми под кистью иллюстратора.

   Сектор огня изображался как квадрат с алой каймой. В пояснении говорилось, что здесь следует закапывать обсидиановые кристаллы, добытые на склонах вулкана Драконья Пасть. Эти черные, переливающиеся на свету камни сохраняли тепло даже в лютые морозы. Автор рекомендовал окружить этот участок грядками с розмарином, тимьяном и шалфеем - их аромат в летний зной смешивался с минеральным запахом камней, создавая целебную атмосферу.

   Круг воды был выполнен синими чернилами с серебряными бликами. В центре изображался колодец с причудливыми рунами, вырезанными на дубовых плахах. В тексте подробно описывался ритуал: на рассвете, держа в руках ветку ивы, нужно трижды обойти колодец, нашептывая древние слова. К полудню небо затягивалось тучами, а к вечеру начинался мягкий, благодатный дождь.

   Самый загадочный - треугольник земли - был заштрихован коричневыми тонами. Здесь изображались миниатюрные алтари из необожженной глины. Автор скрупулезно перечислял подношения: первый сноп нового урожая, липовый мед в глиняной плошке, три капли крови (обязательно из безымянного пальца). Взамен духи-кормильцы охраняли поля от кротов-оборотней, чьи норы на иллюстрации светились зловещим ядовито-зеленым свечением.

   Особенно увлекательной была глава, посвященная зерновым элементалям. Маг-агроном Виллард горт Терранский с почти поэтическим вдохновением описывал этих невидимых существ: "Когда ветер колышет колосья, это не ветер - это они перешептываются". Ритуал задабривания включал оставление в последний день жатвы дубового кувшина с ячменным пивом и самой крупной тыквы с вырезанной улыбкой. На полях книги чья-то старая рука сделала пометку: "Проверено - урожай 1247 года превзошел все ожидания!"

   Отдельная глава книги была посвящена алхимическим удобрениям, ее страницы украшали замысловатые схемы перегонных аппаратов и точные пропорции ингредиентов.

   Зелье "Корень силы" описывалось с особой тщательностью:

   •   Пепел феникса (добываемый раз в семь лет из гнезд на вершинах огненных гор)

   •   Кора тысячелетнего дуба (только северная сторона, собранная в день зимнего солнцестояния)

   •   Роса с паутин лесных ткачей (собираемая в серебряный сосуд до восхода солнца)

   Иллюстрация показывала, как зеленоватый дым от этого зелья, вылитого в борозды, обвивает стебли растений, заставляя их тянуться к небу.

   Порошок лунной пыли изготавливался путем выпаривания воды, заряженной в хрустальных чашах под полной луной. На полях книги чья-то старая рука сделала пометку: "Проверено на каменистых склонах Хенарских холмов - всхожесть 9 из 10 семян!" Эта идея зажгла во мне искру вдохновения - я уже представляла, как разбиваю террасный сад у южной стены замка.

   Но книга строго предупреждала: "Земля дает лишь тем, кто дает ей взамен". На иллюстрации рядом был изображен крестьянин, нарушивший баланс - его поле превратилось в зловонное болото, где среди тины гнили заплесневелые колосья.

   Как выяснилось позже, Дирк следовал этим заповедям неукоснительно. На полях стояли гранитные стелы с высеченными рунами - каждая была аккуратно покрыта жертвенной кровью в дни равноденствий. А в углу амбара висел холщовый мешок с костями лесных стражей - их неестественно белый цвет и странная форма отпугивали грызунов лучше дюжины котов.

   Я погрузилась в чтение так глубоко, что не заметила, как солнечные пятна на полу сменились лунными бликами. Простые, ясные объяснения, подробные иллюстрации и практические советы завораживали. Я могла бы провести здесь дни напролет, изучая каждую деталь этих древних знаний. Когда часы в башне пробили восемь, я лишь машинально потерла затекшую шею - обед давно прошел, а ужин... Что ужин, когда на кону столько удивительных открытий!

   Внезапный скрип дубовой двери вырвал меня из мира магической агрономии. Дверь читального уголка бесшумно приоткрылась, и в проеме показалась служанка Лира - та самая, что всегда краснела, когда я на нее смотрела. Она совершила низкий поклон, и ее тонкие пальцы нервно перебирали край передника.

   - Госпожа, - прошептала она, опуская глаза, - к вам прибыли ваши родители. Они ожидают в голубой гостиной.

   Я вздрогнула, будто очнувшись ото сна. В голове мелькнула мысль - неделю назад мы расстались в самых лучших отношениях, и матушка клятвенно заверяла, что едет к моей старшей сестре в дальние владения. Три дня пути в одну сторону, не меньше. Что за чертовщина?

   С сожалением я провела ладонью по бархатистой обложке трактата, оставляя книгу раскрытой на странице с рецептом лунного удобрения. Мягко хлопнув крышкой, я поднялась с кресла, ощущая, как затекшие ноги пронзают иголки. Солнечные лучи уже сменились вечерними сумерками, а я и не заметила, как пролетел день.

   Поправив складки платья и встряхнув головой, чтобы окончательно вернуться в реальность, я направилась к выходу. Мои шаги эхом отдавались в тишине библиотеки, а за спиной оставались горы бесценных знаний, которые придется отложить до лучших времен.

   Отношения Арисы с родителями напоминали хрупкое перемирие между враждующими сторонами. Леди Марта, ее мать, всегда появлялась в платьях с костяными пластинами в корсете, так туго зашнурованных, что казалось - она дышит только наполовину. Ее высокие воротники, унизанные жемчужинами размером с горошину, подпирали подбородок, придавая виду неестественную строгость. На пальцах - фамильные перстни с геральдическими символами, которые звенели при каждом движении. Веер из страусиных перьев в ее руках хлопал, как крылья пойманной птицы.

   Лорд Элрик, отец Арисы, напоминал старую гравюру - его выцветший камзол когда-то блистал золотым шитьем, а теперь лишь тускло поблескивал на сгибах. Седая борода, подстриженная клинышком, скрывала шрам, тянущийся от левой скулы до подбородка - напоминание о дуэли молодости. Его львиноголовая трость с выщербленными зубами зверя отбивала нервную дробь по паркету.

   Их карета - массивная, с потускневшей позолотой - всегда вкатывалась во двор с грохотом, будто возвещая начало осады. Три серебряных волка на дверцах скалились в алом поле. Кучер в потертой ливрее гнал лошадей так, что пена летела с их морд.

   Марта врывалась в холл, словно ураган, размахивая пачкой писем с печатями "несчастных родственников". Ее голос, резкий и высокий, резал воздух:

   - Дочь! Ты даже не представляешь, что творят эти негодяи с нашим именем!

   Они требовали от Арисы того, чего сами никогда не придерживались - слепого послушания, смирения и покорности. Каждый визит превращался в битву - первые две встречи после моего "пробуждения" в этом мире заканчивались хлопаньем дверей и разбитой посудой, третья прошла относительно мирно. Четвертая, судя по учащенному стуку трости лорда Элрика в прихожей, обещала быть не лучше первых двух. Ни одна из сторон не собиралась отступать.

    Я так и не смогла понять истинных причин этих навязчивых визитов. Родительский замок, если верить дневникам Арисы, представлял собой вполне комфортабельное жилище - массивное строение с четырьмя угловыми башнями, чьи узкие бойницы напоминали прищуренные глаза. Стены столовой украшали ряды портретов угрюмых предков в дубовых рамах, а в подвалах ржавели замки на дверях, за которыми десятилетиями пылились сервизы из фамильного серебра. Несмотря на это, родители постоянно требовали денег, словно Ариса была их личной казной.

   Плюс многочисленные отпрыски: племянники, кузины и другая родня, к которой матушка постоянно ездила. Что ж им понадобилось от Арисы? По первым встречам у меня создалось впечатление, что властная мать хочет постоянно контролировать своих детей, включая тех, кто уже обзавёлся семьями. А то вдруг (не дай боги!) дети вспомнят, что им уже не по три года и они могут самостоятельно принимать те или иные решения.

   При этом мать дважды в приказном тоне требовала от Арисы (ну а теперь и от меня) денег на содержание другой родни: на свадьбу племянника, на лечение тётушки-ипохондрички, на новый гербовый плащ для кузена-картёжника. Всё – в бархатных словах, приправленных укорами: «Ты же единственная, у кого есть такое большое состояние», «Предки содрогнулись бы от твоей жадности». Да и вообще, все эти чужие мне люди, они же дяди/тети/племянники/кузины. Их просто обязательно нужно одеть/обуть/накормить/обогреть. И все – исключительно по доброте душевной. Я не могла сдержать усмешки при этих словах; мне казалось абсурдным требовать помощи от тех, кто сам мог бы позаботиться о себе.

   В ответ я предлагала нуждавшимся поработать на меня — пусть даже побыть приживалками или помочь с хозяйством. Это предложение вызывало у них оскорблённую невинность: «Как ты можешь так говорить? Мы же семья!» Но я была непреклонна; нет — так нет! Я отказывалась помогать просто так без какой-либо отдачи.

   Родители обижались. Я игнорировала их обиды. Так и жили.

   Вот и теперь, выйдя из книгохранилища и направляясь на первый этаж, в холл, я не ждала от встречи с дражайшими родителями ничего хорошего.

ГЛАВА 10

      Родители расположились в парадной гостиной, как настоящие владетельные особы. Они восседали в массивных креслах из черненого дуба с гобеленовой обивкой темно-голубого цвета, чьи высокие спинки были украшены резными гербами нашего рода. Их позы - неестественно прямые, с подчеркнутой важностью - выдавали привычку к церемониям. Между креслами стоял столик из полированного красного дерева с инкрустацией в виде виноградных лоз, на котором служанки уже успели подать серебряный чайный сервиз с фамильными монограммами. Мать методично крошила миндальное печенье своими короткими пальцами, украшенными перстнями с сапфирами.

   Леди Марта, несмотря на свои скромные габариты (она едва достигала мне до плеча), заполняла комнату присутствием. Ее темно-синее платье с высоким воротником, туго зашнурованное в корсет, шелестело шелком при каждом движении. Голубые глаза, холодные как зимнее небо, с оценивающим блеском скользили по интерьеру - от портретов предков в золоченых рамах до массивных бронзовых часов на камине, подаренных моему покойному мужу императором.

   Рядом, сгорбившись в кресле, сидел лорд Элрик. Его длинные ноги в поношенных сапогах из мягкой кожи неловко торчали вперед. Седые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб с глубокой складкой между бровей. Черные глаза, уставшие и печальные, смотрели куда-то в пространство перед собой. Его пальцы с желтоватыми от табака ногтями нервно барабанили по львиной голове трости - подарку от полкового товарища.

   Тридцать пять лет брака оставили на этой паре свой отпечаток. Леди Марта говорила резко и много, лорд Элрик молчал и курил трубку в своем кабинете. Она устраивала сцены, он уезжал на охоту. Они жили как два острова в одном архипелаге - близко, но разделенные бурными водами. И тем не менее, каким-то чудом сохраняли видимость супружества, хотя я не раз ловила на лице отца выражение человека, мечтающего о тихом монастыре где-нибудь на окраине империи.

   - Ариса! – едва моя нога коснулась порога, мать резко повернула голову, заставив поблёскивать жемчужные серьги. Её тёмно-синее платье с кружевными манжетами и высоким воротником-стойкой делало её похожей скорее на строгую гувернантку, чем на мать семейства. – Наконец-то! Мы с отцом уже начали думать, что ты намеренно избегаешь нас!

    «Да век бы вас не видеть, обоих», - проворчала я про себя и растянула губы в искусственной улыбке.

   - Как вы могли подумать, матушка. Я всегда рада вашему визиту. Просто полагала, что вы сейчас у Доротеи... – я сделала многозначительную паузу, давая понять, что помню об их заявленных планах.

   - У неё дети заболели, все пятеро, – мать небрежно махнула рукой, и свет от канделябров заиграл на её перстнях. – То ли ветрянка, то ли скарлатина. Мы решили не рисковать.

   Конечно же. Если не к старшей дочери, значит, должны нагрянуть к младшей. Ведь у меня-то нет детей, которые могли бы заболеть и стать удобным предлогом для визита.

   - Мы проголодались в дороге, – глухо пробасил отец, постукивая костяшками пальцев по столу. Его трость с львиным набалдашником прислонилась к резной ножке стула.

   Я кивнула, притворяясь радушной хозяйкой:

   - Сейчас распоряжусь подать ужин, батюшка.

   Втайне я надеялась, что они наедятся до отвала и поскорее отправятся в гостевые покои, избавив меня от дальнейшего общения. Хотя, зная мою удачу, этого точно не случится.

   Трапеза проходила в натянутой атмосфере. Хотя я и не испытывала голода после сытного завтрака и незаметно съеденного в библиотеке обеда, этикет требовал моего присутствия. Я заняла место во главе стола, стараясь сохранять вежливое выражение лица, в то время как родители набрасывались на еду с волчьим аппетитом.

   Супница из фамильного серебра источала аромат баранины с лавровым листом и тмином. Мать ела быстро и аккуратно, её жемчужные серьги покачивались в такт движениям ложки. Отец же методично пережёвывал каждый кусок, уставившись в свою тарелку, будто надеялся найти в мясном бульоне ответы на все мучившие его вопросы. Его седая борода шевелилась при каждом движении челюстей, а пальцы с желтоватыми ногтями крепко сжимали столовые приборы.

   Когда подали второе блюдо - перепелок, томлёных в глиняных горшочках с лесными травами, - я лишь отодвинула крышку, выпуская ароматный пар. Мясо действительно выглядело нежным, но я лишь вяло ковыряла вилкой в гарнире из моркови, залитой медовым соусом. Моё внимание было приковано к матери, которая с изяществом вытирала губы салфеткой с вышитым золотом фамильным вензелем.

   – Ариса, – начала она, ломая хлебную корочку своими короткими пальцами с тщательно отполированными ногтями, – скоро Дарташ, праздник весны. – Крошки упали на скатерть, но служанка мгновенно их убрала серебряной щёточкой. – Герцогиня Жатарская устраивает званый ужин. К ней из столицы приедет сын... – тут она сделала многозначительную паузу, – всё ещё холостой, заметь. Ты обязана там быть.

   В душе у меня всё перевернулось. Сводница. Наглая, бесцеремонная сводница, не лучше императора. Мой траур ещё не закончился - всего три месяца как я стала вдовой, а меня уже тащат на смотрины. "Герцог из столицы" - эти слова звучали как насмешка. Я уже представляла этого столичного щёголя - пухлого, с лицом, напоминающим переспевшую дыню, в камзоле, туго перетянутом, чтобы скрыть брюшко. Наверняка ещё и с привычкой громко чмокать губами за столом.

   - Обязательно, матушка, - ответила я, ощущая, как уголки губ неестественно напрягаются от этой вымученной улыбки. Щёки сразу же заныли от непривычного напряжения. – Только мне нужно знать точную дату, чтобы подготовиться должным образом.

   - Не беспокойся, не пропустишь, - небрежно отмахнулась от моих слов мать, поправляя кружевной воротничок. Её пальцы с дорогими перстнями нервно постукивали по краю тарелки. – Ужин через пять дней. Отправляемся все вместе – порталом, разумеется.

   Я едва сдержала вздох. Пять дней? Значит, они планируют поселиться здесь почти что на целую неделю? Без моего согласия? Прекрасно, просто восхитительно. Теперь мне придётся выслушивать бесконечные нотации и удовлетворять их капризы. А ведь у них есть собственный прекрасный замок! Неужели им мало своих покоев?

   Сделав вид, что всё в порядке, я кивнула, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. В голове уже строились планы побега – завтрашний визит в город за покупками, послезавтра – инспекция дальних полей. Может, даже устрою внезапную проверку мельницы или кузницы. Главное – как можно меньше времени проводить в их обществе. Пять дней – не вечность. Переживу. А после званого ужина – быстренько отправлю их обратно через портал. И снова заживу своей жизнью.

   Пока родители наслаждались десертом – пирогом с инжиром и черносливом, политым медовой глазурью – мать с жаром обсуждала, какие платья нам стоит надеть на приём. Её вилка оставляла замысловатые узоры в сливочном креме на краю фарфоровой тарелки. Отец же молча ковырялся в крошках, его сгорбленная тень на стене колыхалась в такт движениям, напоминая большую усталую птицу.

   - Прошу прощения, - внезапно поднялась я, - мне нужно срочно проверить отчёты управляющего. Дела имения не терпят отлагательств.

   Не дожидаясь ответа, я поспешно ретировалась в святая святых – книгохранилище. Толстые дубовые двери с бронзовыми совами вместо ручек закрылись за мной с облегчающим глухим стуком. Здесь, среди древних фолиантов, пахнущих пылью и мудростью, я могла наконец перевести дух. Мать никогда не заходила сюда – чтение она считала пустой тратой времени, достойной лишь старых дев и скучных учёных.

ГЛАВА 11

   До заката мне удавалось успешно избегать родительского общества. Я вышла лишь к вечерней трапезе, предварительно наказав служанкам делать вид, будто меня нет в замке. К счастью, к ужину матушкина энергия иссякла - её жемчужные серьги уже не звенели так резко, а голос потерял привычную повелительную интонацию.

   Трапеза прошла в гробовом молчании. Отец методично пережёвывал каждый кусок жареной дичи, его львиная трость прислонилась к резной ножке стула. Мать лишь изредка поправляла кружевные манжеты, её взгляд блуждал где-то за окном, где сгущались сумерки. Я же, довольная временным перемирием, наслаждалась тишиной, разламывая хрустящую корочку свежего хлеба.

   После ужина я сразу удалилась в свои покои. Служанка Лира, ловко управляясь со шнуровкой моего платья, помогла облачиться в ночную рубашку из тончайшего льна с вышитыми у горловины серебряными звёздами. Её тёплые пальцы бережно распустили мои волосы, расчесав их костяным гребнем с руническими символами.

   Перед тем как погасить свечи, я ещё раз просмотрела список ниссы Эммы - аккуратно сложенный пергамент испещрённый ровными строчками. Завтрашний день обещал быть насыщенным: ранний завтрак, затем поездка в город под охраной двух стражников в синих плащах с гербом нашего рода. Служанка Мариса, известная своей расторопностью, будет сопровождать меня по лавкам. Если чего-то не найдётся в местных магазинах - всегда можно махнуть в столицу через портал.

   Последней мыслью перед сном было радостное осознание, что завтра целый день пройдёт вдали от родительских нравоучений. С этими приятными ожиданиями я утонула в пуховых подушках, пока за окном совы начинали свою ночную песнь.

   Сон охватил меня, как теплый туман, перенеся на шумный весенний праздник. Кругом мелькали пестрые одежды, смешивались ароматы медовых пряников и свежесрезанных пионов. Но постепенно веселье стало искажаться - лица танцующих теряли черты, превращаясь в безликие пятна. Я ощутила ледяной холод в груди, хотя вокруг царило летнее тепло.

   Внезапно я очутилась на узкой каменной тропе, ведущей к храму с мраморными колоннами. Их позолоченные капители слепили глаза, отражая закатное солнце. Каждый мой шаг отдавался эхом в пустой груди, сердцебиение громыхало, как барабаны перед казнью.

   У резных дверей храма стояли родители. Мать в своем синем платье с жемчужным ожерельем, отец в выцветшем парадном камзоле. Их улыбки были натянуты, как струны. В руках они держали толстую пеньковую веревку, другой конец которой тянулся прямо ко мне.

   - Иди сюда! - закричала матушка с таким энтузиазмом, что это звучало как приказ.

   Я попыталась бежать, но ноги будто увязли в смоле. Каждый шаг требовал нечеловеческих усилий, будто я шла против бурного течения. Я хрипло кричала о своем праве выбора, но слова превращались в беззвучные пузыри.

   Алтарная плита из белого мрамора слепила глаза. Перед ней стоял мой "суженый" - высокий, с безупречными чертами лица. Его ладони были раскрыты в жесте приветствия, но в глазах читалась лишь холодная расчетливость охотника, наконец загнавшего добычу в угол.

   - Ты должна быть счастлива! - прозвучало над моим ухом, и я поняла, что голоса родителей слились в один металлический гул, будто доносящийся из глубины колодца.

   Я вновь попыталась закричать: "Нет! Это не мой выбор!" - но мои слова растворялись в гуле праздничной толпы. Гости в ярких одеждах кружились в танце, бросая в мою сторону лепестки роз, не замечая, как я цепляюсь за землю окровавленными ногтями.

   С каждой минутой кошмар становился всё нелепее: мать, обычно так пекущаяся о приличиях, с силой дёргала верёвку, как погонщик вола. Отец методично подталкивал меня в спину своей львиной тростью. Их смех - высокий материнский и глухой отцовский - сливались в дисгармоничный дуэт.

   Алтарная плита теперь была в шаге от меня. Мрамор с прожилками кроваво-красного кварца отражал искажённое лицо моего "жениха". Его пальцы, холодные как мёртвая рыба, уже смыкались вокруг моего запястья, когда я в последний раз закричала:

   - Это моя жизнь! У меня есть мечты! - Но мой вопль потонул в громе фанфар.

   Я проснулась с таким резким вздохом, будто вынырнула из глубины. Сердце стучало, как пойманная птица, а ночная рубашка прилипла к спине. Лунный свет, проникая сквозь занавески, рисовал на полу дрожащие узоры. Я сжала кулаки, чувствуя под ногтями вмятины от сна - будто действительно цеплялась за землю.

   Даже осознав, что это был всего лишь кошмар, я ещё долго лежала, прислушиваясь к стуку сердца и наблюдая, как тени за окном медленно плывут по стене. Тревога, как назойливое насекомое, продолжала жужжать где-то под рёбрами, напоминая: сны иногда бывают пророческими.

   С трудом задремав под утро, я проснулась разбитой, с ощущением, будто кто-то высыпал песок мне под веки. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, резали воспаленные глаза. Нарушив все правила приличия, я осталась в спальне, когда служанка Лира робко постучала с утренней чашкой чая.

   - Скажи их сиятельствам, - прошептала я, прикрывая глаза от света, - что у меня мигрень.

   Это не было ложью. Голова раскалывалась на части, будто в черепной коробке танцевали гномы в железных башмаках. С трудом поднявшись с постели, я босиком прошлась по ворсистому ковру, где переплетались золотые и багряные драконы. Их шершавые чешуйки щекотали подошвы, когда я бродила по комнате, собираясь с силами.

   Пока замок жил своей жизнью - родители завтракали в столовой, повара суетились на кухне, а садовники подрезали розы - я устроила себе утро, полное релакса. В мыльне, за ажурной перегородкой из сандалового дерева, пахнущего медом, стоял массивный чугунный чан. Вода, которую служанки нагревали всю ночь, уже потеряла пар, но все еще сохраняла приятное тепло.

   Я погрузилась в воду с головой, ощущая, как мыло с экстрактом розмарина и горной сосны обволакивает кожу. На миг показалось, что ароматы хвои и пряных трав смывают вместе с грязью и ночные кошмары. Пена шипела в ушах, создавая успокаивающий белый шум, пока я растирала кожу мочалкой из люфы, оставляя на теле розовые полосы.

   Вытеревшись полотенцем, я вышла в спальню.

   После этого я переоделась в дорожное платье из мягкой шерсти пепельного оттенка. Его широкие рукава, стянутые у запястий кожаными шнурками, удобно облегали руки, а пояс с серебряной застежкой в виде совы плотно обхватывал талию. В потайной карман я опустила кошель из толстой бычьей кожи, туго набитый золотыми кронами, и провела пальцами по портальному кольцу - массивному золотому перстню с тусклым рубином, что когда-то принадлежал моему покойному супругу.

   Завтрак подали скромный: ржаные гренки со сливочным маслом и чай с бергамотом в тонкой фарфоровой чашке. Даже ароматный пар, поднимавшийся от напитка, не смог развеять мрачное настроение, оставшееся после ночного кошмара.

   Когда часы в башне пробили десять, я вызвала сопровождающих. Два стражника в кольчугах и синих плащах с гербовой вышивкой уже ожидали в коридоре рядом с Марисой - бойкой служанкой с острым языком и цепкой памятью на покупки.

   Сняв кольцо с пальца, я повернула рубин к свету. Камень вспыхнул тусклым багровым отсветом, и в воздухе запахло озоном. Портал развернулся перед нами сине-белой спиралью, подняв вихрь пылинок, что закружились в солнечном луче. Сделав глубокий вдох, я шагнула в мерцающий водоворот, и через мгновение мы уже стояли на брусчатке площади Лортунда, где утреннее солнце золотило купола городской ратуши.

   Город, раскинувшийся на склонах холмов, обрушился на нас какофонией звуков и ароматов. Площадь Лортунда, вымощенная вековыми булыжниками, отполированными до зеркального блеска бесчисленными подошвами, дышала историей. Старинные дома с серыми каменными стенами щеголяли резными ставнями, где среди рун защиты цвели расписные васильки и маки. С дубовых балконов свешивались ковры с геометрическими узорами, а под карнизами качались связки алых перцев и серебристого чеснока.

   С восточной стороны площади пестрели торговые ряды:

   Ткачи развернули шелка из Альтарии, переливающиеся всеми цветами радуги, и грубую домотканую ткань с характерным запахом овечьей шерсти.

   Кузнец вывесил на побелевшую от времени стену ряд подков, каждая с выбитым именем заказчика - "Гансу в добрый путь", "Милле на счастье".

   Напротив стояли лавки специй, где воздух дрожал от ароматов шафрана, корицы и сушеных белых грибов. Коренастый торговец-карлик в кожаном фартуке зазывал: "Грибы, собранные при лунном свете! В каждом - сила лесных духов!"

   Над этим оживленным миром возвышались древние городские стены. Их камни, покрытые сетью трещин, словно морщинами, прятались под ковром из темно-зеленого плюща. Каменные горгульи на углах, их крылья обросшие мхом, смотрели на город пустыми глазницами. Вдали за полем шелестел темный лес - таинственный и недружелюбный.

   Я приложила ладонь к теплой от солнца стене, ощущая под пальцами шероховатость вековых камней. Где-то за спиной зазвучала флейта - тоскливый напев одинокого музыканта.

   - Куда сначала, ваше сиятельство? - спросил рыжий Тор, поправляя рукоять меча с натертой до блеска гардой.

   - На рынок, - ответила я, направляясь к лотку, где сверкали медные котелки и глиняные кувшины с синей глазурью.

ГЛАВА 12

   Лортунд раскинулся на холмах, словно стадо каменных овец, прижавшихся друг к другу. Узкие улочки-ручьи стекали к центральной площади, образуя причудливый лабиринт. Дома здесь лепились один к другому, их черепичные крыши, поросшие мхом, образовывали неровную волну. Трубы дымили ароматами жареного лука и свежего хлеба.

   Горожане - коренастые, загорелые, с руками, привыкшими к труду - сновали по своим делам. Женщины в передниках с узлами покупок, мужчины в кожаных фартуках с инструментами за поясом. Детишки, босоногие и веснушчатые, играли прямо на мостовой.

   Особенно выделялись:

   Ремесленники - их лавки располагались в первых этажах домов. Столяры с деревянными стружками в волосах, кузнецы с закопченными лицами, гончары с глиняными пальцами.

   Торговцы - шумные, словоохотливые, в пестрых камзолах. Их лотки ломились от товаров: от восковых свечей до пучков сушеных трав.

   Приезжие крестьяне - высокие, угловатые, в грубых домотканых рубахах. Их телеги, доверху нагруженные мешками, создавали пробки на узких улицах.

   Специалистов, способных изготовить изысканную посуду или сшить нежное красивое платье, здесь не имелось. За этим надо было отправляться в столицу. Но здесь и сейчас я собиралась накупить то, что нужно было в повседневной жизни. И потому отправилась к первому же попавшемуся под руку горшечнику. Тут я хотела купить горшки, миски, тарелки, плошки, в общем, все то, чем могла пользоваться та же прислуга.

   Горшечник, широкоплечий мужчина с руками, покрытыми старыми ожогами от печи, оживился при нашем подходе. Его борода, рыжеватая от глиняной пыли, колыхалась, когда он быстро расставлял товар на прилавке из неструганых досок.

   - Для вашей милости - лучшие изделия! - хрипловатый голос мастера звучал гордо. Он ловко перебирал пальцами с коротко остриженными ногтями, демонстрируя:

   Горшки для зерна - толстостенные, обожжённые до терракотового оттенка, с рельефными полосками у основания для прочности.

   Миски - от крохотных, размером с ладонь (для специй), до широких, с плавными изгибами бортов. На некоторых сохранились отпечатки пальцев мастера.

   Тарелки с неровной глазурью - бирюзовые потёки на охристом фоне напоминали речные струи.

   Особенно выделялись плошки для фруктов - их округлые бока были украшены оттисками дубовых листьев. А кувшины с изящными носиками пахли сырой глиной даже после обжига.

   Выбрав целые изделия без сколов (я проверяла каждое, проводя пальцем по краю), я отсчитала деньги. Три золотых с изображением императора и пять серебряных с совой - наш фамильный знак.

   Продавец, щуря веснушчатые веки, ловко упаковал покупки в душистое сено, а под конец с хитрой ухмылкой сунул в корзину:

   - Детям на потеху, ваша милость! - две свистульки в виде птиц с дырочками в хвостах.

   Пока Тор переносил покупки в замок через портал (рубиновый отблеск мелькнул в воздухе), я осмотрела площадь. Торговец сукном уже заприметил нашу группу и торопливо раскладывал лучшие отрезы на прилавке, помахивая в нашу сторону лоскутом малинового бархата.

   Лавка торговца сукнами располагалась в двух-трех шагах от горшечника, под вывеской с изображением золотых ножниц.

   Торговец, сухопарый мужчина с лицом цвета старого пергамента, мгновенно склонился в почтительном поклоне, заметив за моей спиной стражников в гербовых плащах. Его длинные пальцы, испачканные в индиго, нервно перебирали край передника.

   Я неспешно обошла прилавки:

   Рубиново-красное сукно, плотное, с ворсинками, напоминающими язычки пламени;

   Лазурная шерсть с вытканными золотыми завитками, холодная на ощупь;

   Полуночно-синяя ткань в серебряных крапинках, как зимнее небо;

   Пастельные полосатики, мягкие, как облака.

   Шерсть для слуг оказалась колючей, с характерным запахом овечьего жира, но Тор тут же отметил:

   - Для плащей - в самый раз, ваше сиятельство. И моль не ест.

   Лён, выбеленный на солнце, напоминал просёлочную пыль - я отмерила два отрезка, наблюдая, как торговец отмеряет локтями по зазубренному краю прилавка.

   В углу, бережно завернутый в тонкую бумагу, лежал диковинный ситец. Алые маки, будто живые, танцевали на пепельном фоне.

   - Из-за моря привезли, - доверительно сообщил торговец, - последние три локтя.

   Дорого, но я кивнула - эти цветы идеально подойдут для кухонных занавесок.

   Когда сделка была заключена (шесть серебряных и одна золотая монета звонко стукнули о деревянную столешницу), я отправила Тора с тюками обратно в замок. На пороге лавки задержалась на мгновение, наблюдая, как солнечный луч играет в поднятой мною пыли, прежде чем двинуться дальше - к лавке кожевника.

   Я ходила по рынку долго, очень долго, пока солнце не начало клониться к закату, а тени от прилавков не вытянулись, будто пытаясь удержать меня за подол платья. Ноги гудели от булыжников, неровных и потёртых временем, но я не останавливалась, переступая через трещины в мостовой, где пробивалась упрямая зелёная трава. Специально подгадала свой выход в город в тот день, когда на площади собирались многочисленные продавцы, зная, что именно сейчас можно найти то, что в другие дни не попадётся на глаза.

   Нет, это была не ярмарка в полном смысле этого слова. Никаких украшенных лентами палаток, ни пестрых флагов, развевающихся над головами, ни зазывал в расшитых камзолах, объявляющих о начале торжеств. Тут не было ни торжественного открытия или закрытия, ни сезонных товаров, выставленных с особой гордостью. Вход – свободный, и толпа двигалась медленно, будто река, огибая прилавки, заваленные самым разным добром.

   Скорее, купцы пытались избавиться от товаров, которые пролежали у них на складах всю зиму и первую половину весны, покрытые тонким слоем пыли и паутиной. Надо было и место освободить, и золота поднабрать для покупки новой партии товаров, пока дороги окончательно не просохли и караваны не потянулись из дальних земель. И потому выходили они на рынок со всем тем, что имелось в закромах: от потрёпанных корзин до слегка выцветших тканей, от тусклых медных подсвечников до ящиков с сушёными травами, пахнущими летом прошлого года.

   Ну а люди, изголодавшиеся по общению и покупкам за время холодной суровой зимы, когда улицы пустели, а двери домов закрывались от пронизывающего ветра, пользовались случаем и скупали всё, что было нужно, а порой и то, без чего могли бы обойтись – просто чтобы почувствовать, что жизнь снова бурлит вокруг.

   Солнце светило ярко, и воздух наполнялся ароматами свежих овощей и фруктов, разложенных на грубых холщовых полотнах, а также запахом выпечки из близлежащих лавок – тёплого хлеба, пряных пирогов с мёдом и корицей, от которого слегка кружилась голова. Где-то звенели монеты, переходя из рук в руки, где-то спорили о цене, а кто-то просто смеялся, радуясь долгожданному теплу.

   Я ходила между рядов, присматривалась к товарам, перебирала руками грубоватые ткани, проверяла лезвия инструментов на остроту, прикидывала, сколько пряжи уйдёт на новые шторы в южную гостиную. Выбирала то, что могло пригодиться в будущем, не только ближайшем, и чувствовала, как меня постепенно отпускает напряжение, копившееся за месяцы замкнутой жизни в стенах замка.

   Я покупала продукты – мешки с мукой, бочонки солёной рыбы, связки сушёных грибов; одежду для слуг и возможных сезонных рабочих – простые рубахи, крепкие сапоги, кожаные фартуки (замок следовало отремонтировать, ту же крышу перекрыть, а для этого рук понадобится много); инструменты – топоры, пилы, молотки с потёртыми рукоятями; статуэтки – слегка потертые, но ещё крепкие, чтобы расставить их на каминных полках; и вязаные салфетки – не самые изящные, но добротные, которые не стыдно положить на стол перед нежданными гостями.

   После покупки каждого вида товаров я отправляла одного из охранников в замок, чтобы отнести купленное. Это было удобно: пока я неторопливо перебирала следующую партию товаров, приценивалась к новым лоскутам ткани или пересчитывала монеты для очередного торговца, охранник уже успевал скрыться в переулке, а затем — через портал — доставить груз прямо в замок. Товары аккуратно складывались на заднем дворе, в тени старого дуба, куда заглядывала только прислуга, да изредка пробегали кухонные мальчишки, таская в подолах яблоки из сада.

   Я не боялась, что мои родители внезапно заметят открывающийся и закрывающийся портал — они были заняты своими делами и редко обращали внимание на то, что происходит вокруг, особенно если это не касалось их лично.

   Покончив, наконец, с покупками, я вместе с прислугой — усталой, но довольной — вернулась в замок. Портал открылся в коридоре, на втором этаже, что было грубым нарушением местных правил безопасности. Рекомендовалось открывать портал возле дома, в крайнем случае — в холле, на первом этаже, где дежурила стража и где через случайно открытые врата не смогли бы проникнуть враги или недоброжелатели.

   Но в данную минуту мне было все равно. Я была, что называется, на последнем издыхании. Ноги отказывались слушаться, спина ныла, а веки налились свинцовой тяжестью. Нарушение правил? Пусть. Сегодня я готова была впустить хоть армию врагов, хоть самого короля теней, лишь бы добраться до кровати и наконец-то размять одеревеневшие конечности.

   Едва очутившись в своей спальне, я со стоном рухнула на постель, даже не сняв обувь. Матрац, набитый пухом, мягко прогнулся под моим телом, приняв форму разбитой куклы, брошенной после долгой игры. Пальцы ног дёргались, вспоминая неровные каменные мостовые, а пятки горели, будто их натёрли до крови.

   Боги, как же всё болит! Я же так не доживу до завтра!

   Каждая мышца протестовала против долгого хождения по рынку. Рубаха, некогда свежая и накрахмаленная, теперь прилипла к спине от пота, а волосы, выбившиеся из некогда аккуратной причёски, лезли в лицо назойливыми прядями. Ноги горели, будто их стегали крапивой, а в висках пульсировала тупая боль.

   Как, ну вот как тут живут те служанки, например? Городские вообще ходят за покупками едва ли не каждый день, носят тяжёлые корзины, толкают перед собой тележки с мукой и крупами. И вот как они выживают в местных условиях?! Их руки в грубых мозолях, спины гнутся под вёдрами с водой, а ступни, должно быть, давно превратились в сплошную натёртость. А я — за один-единственный день на рынке — еле жива, будто меня прогнали через все круги ада.

   Я застонала, уткнувшись лицом в подушку, и поклялась себе, что завтра не вылезу из постели даже под угрозой вторжения.

ГЛАВА 13

      Я плохо запомнила остаток дня. Он прошел как в густом тумане, сквозь который лишь смутно проступали обрывки воспоминаний. Смутно помню ахи-вздохи матушки, непонятно как оказавшейся в моей спальне — должно быть, кто-то из слуг побежал за ней, испугавшись моего вида. Ее голос звучал то близко, то далеко, будто доносился из-за тяжелой портьеры.

   Потом вроде бы вокруг меня хлопотали служанки — их быстрые руки снимали с меня запачканную пылью одежду, кто-то протирал мое лицо прохладной влажной тряпицей, пахнущей мятой. И даже, возможно, появлялся замковый лекарь — в памяти всплывал его образ, и холодные пальцы, щупавшие мой пульс. Затем я заснула, провалилась в сон, как в глубокий колодец, даже не успев толком укрыться одеялом.

   Как долго спала, понятия не имею. Но проснулась я на следующий день, утром, когда первые лучи солнца только начинали золотить край подоконника. Отдохнувшая и полная сил, будто вчерашняя прогулка по городу и вовсе не выматывала меня до изнеможения. Тело словно обновилось: мышцы гибкие, без малейшего намёка на скованность, мысли ясные, как родниковая вода. Даже шрам на лодыжке, оставшийся от детской шалости Арисы — когда они вдесятером гоняли по двору, и она споткнулась о камень, — казался бледнее, будто за ночь сгладился.

   Я встала, опираясь на резное изголовье кровати из темного дуба — ни головокружения, ни слабости, ни той свинцовой тяжести, что давила на плечи вчера. Хотелось горы свернуть, бежать в сад, нырнуть в озеро, сделать что угодно, лишь бы не лежать без дела.

   — Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — пробормотала я старую земную поговорку, с осторожностью поднимаясь с постели.

   А ну как первое ощущение обманчиво, и у меня все же болит тело? Но нет. Ни единого болевого ощущения. Все просто отлично. Я потянулась, ожидая знакомой ломоты в мышцах, но тело было лёгким, будто меня всю ночь массировали невидимые руки, разминая каждый зажатый мускул. Даже ступни, натёртые вчерашней обувью, не ныли — ни мозолей, ни покраснений, будто и не проводила я целый день на булыжниках.

   Солнечные лучи пробивались сквозь полуоткрытые ставни, золотистыми полосами ложась на вытертый ковёр у кровати. Одеяло, грубое из овечьей шерсти, сползло на пол, свернувшись в нелепый комок. Все было как обычно, так, как я привыкла. И это удивляло.

   — И кто ж меня вчера вылечил? Лекарь, что ли? А чем?

   Мироздание молчало. За окном щебетали воробьи, где-то вдалеке скрипела телега, но ответа не было. И все, что мне оставалось, — это дернуть за шнур колокольчика, вызвать служанку и попробовать узнать у нее, что же произошло вчера, после моего возвращения с рынка. Может, они влили в меня какого-то зелья? Или… или случилось что-то, о чем я даже не догадываюсь?

      На дубовой тумбочке рядом с кроватью стоял глиняный кувшин с тёмным отваром – его шероховатая поверхность была ещё влажной от конденсата, словно его недавно наполнили. Горьковатый запах полыни смешивался с тонким ароматом лаванды, рассыпанной в углах комнаты для отпугивания моли. Рядом валялась смятая льняная салфетка с бурыми пятнами, её края были неровно оборваны – будто кто-то торопился. Я поднесла её к носу – пахло мёдом и железом, как после контакта с кровью, но, проведя рукой по рукам и лицу, я не обнаружила ни единой царапины.

   Дверь приоткрылась с тихим скрипом, и в комнату вошла Лина, невысокая полная служанка с густыми рыжими кудрями, которые, несмотря на все усилия, постоянно выбивались из-под белого накрахмаленного чепца. В руках она несла поднос с дымящейся чашкой чая – тёмно-янтарного, с плавающими на поверхности лепестками ромашки – и несколькими ломтиками ржаного хлеба, посыпанного тмином. Её фартук был испачкан зелёными разводами – похоже, травяной мазью, которая пахла мятой и чем-то горьковатым.

   – Доброе утро, ваше сиятельство, – произнесла она, ставя поднос на стол так, чтобы не задеть кувшин с отваром. – Лекарь велел передать: пить отвар три раза в день. – Она кивнула на кувшин, затем достала из кармана крошечный пузырёк с мутной жидкостью, напоминавшей болотную воду. – И это… для силы.

   Пузырёк был холодным, будто только