Одержимость зверя. Выкуп у смерти. Алия Шакирова

Оглавление

• ПРОЛОГ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ЭПИЛОГ

ПРОЛОГ

   Таксист сбросил скорость, повинуясь свежевыставленным знакам, не разрешавшим ехать быстрее сорока километров в час.

   Местах в шести на шоссе велись дорожные работы. Асфальт вскрыли, обнажив щербатую землю, в очередной раз вырвав с корнями редкую траву, отважившуюся поспорить с прогрессом и пробиться сквозь твердокаменное покрытие.

   Ремонтники честно суетились вокруг, с мини–бульдозерами, катками, грузовиками, привезшими черную дымящуюся кашицу для нового настила.

   Эйсфера тяжко вздохнула. Она так спешила в Аннарис, а вот теперь придется невесть сколько километров плестись, словно черепаха. Шофер поддержал пассажирку не менее глубоким вздохом.

    – Ладно уж, – ободряюще улыбнулся в зеркало заднего вида лысеющий мужчина лет сорока пяти. – Я остановлю счетчик. Не знал, что тут такое–е… Иначе поехал бы по окружной, все быстрее. Да и машин там сейчас раз–два и обчелся. С тех пор как два года назад сверхи заключили договор с людьми, трасса мимо лесов канов стала уж больно популярной.

   Он все о деньгах! Разве это главное?

   Эйсфера ответила водителю грустной улыбкой, расправляя складки длинной хлопковой юбки – ярко–голубой, в тон блузы и жилетки. Наряд должен выглядеть прилично, эффектно, но не слишком вычурно… Женщина направлялась на собеседование к новому работодателю – на фабрику модельной одежды «Королева Марго».

   Оттрубив десять лет не по профилю, вечерами посещая все дизайнерские курсы, какие можно было найти и оплатить при ее плотном графике и весьма среднем доходе, Эйсфера наконец–то приблизилась к давней мечте.

   Мечте устроиться модельером на крупном предприятии женской одежды, а не прозябать заштатным менеджером по закупкам, посвящая трудодни цифрам, наименованиям товара, подсчетам прибыли.

   Эйсфера упорно год за годом отсылала всем изготовителям одежды свои эскизы, которые раз от раза становились все интересней, все оригинальней, все изысканней. И, наконец, повезло!

   «Королева Марго» прослыла одной из популярнейших фабрик по эту сторону моря. На президенте, парламентариях, большинстве других высших чиновников зачастую красовались вещи с ее брендом – изящной женской головкой в короне–диадеме. Вот почему, едва завидев сообщение с фабрики в папке «Входящие», Эйсфера поначалу не поверила глазам.

   На следующее утро позвонила в приемную директора «Королевы Марго» – самой стильной женщины континента, если верить бульварной прессе. Дрожащим голосом попросила уточнить: действительно ли ее пригласили работать одним из одиннадцати дизайнеров фабрики, или же это недоразумение. На том конце провода девушка с приятным, даже немного заискивающим голосом, видимо, положила трубку на рабочий стол –щекочущий нервы звонкий стук навел на подобные мысли.

   Некоторое время Эйсфера с замиранием сердца ожидала ответа, теребя мышку и машинально нажимая «принять почту», «принять почту», «принять почту».

   Не прошло и пяти минут, как на том конце провода снова послышался мелодичный голос секретарши:

   – Давайте еще раз уточним. Вы Эйсфера Мелльен?

   – Да–а–а, – кажется, шумный выдох был слышен даже в телефон.

   – Отлично! Директор подтвердила, что мы ждем вас. И если контракт устроит обе стороны, обещала принять на трехмесячный испытательный срок. Еще вопросы? – медоточиво закончила секретарша.

   – Нет, благодарю, – Эйсфера трясущейся рукой нажала кнопку сброса, со звоном даже не положила, скорее, уронила трубку на аппарат.

   После чего несколько минут глупо пялилась в компьютер, по ее требованию продолжавший и продолжавший принимать электронную почту.

   Наконец, словно бы поверив в свалившееся на голову счастье, вскочила и запрыгала, как ребенок, повторяя:

   – Меня возьмут! Меня возьмут! Меня возь–му–ут!

   Единственное, что омрачало радость Эйсферы – ей абсолютно не с кем было поделиться чудесными новостями.

   Подругам звонить опасалась – вдруг сглазят, начнут завидовать. Большинство из них вместе с Эйсферой посещали дизайнерские курсы, и даже резюме отсылали всей компанией.

   Родители погибли несколько лет назад в ужасной автомобильной катастрофе. Казалось, нынешняя удача – нечто вроде реванша за пережитое горе, от которого Эйсфера оправилась далеко не сразу. Да, можно сказать, и не оправилась. Сердце до сих пор щемило при мысли, что вот они были, жили в соседнем районе, приезжали в гости, приглашали к себе на праздники и просто так, повидаться… И… все исчезло, погубленное неловким лихачом–шофером, не справившимся с управлением и протаранившим три машины подряд. Почти все, кто в них путешествовал, умерли на месте. Оставшиеся раненые скончались в больнице в течение суток, впрочем, как и сам «виновник торжества». Так что даже предъявить претензию некому.

   Нет больше ни мамы, с ее лучистыми серыми глазами и губами, которыми восхищались все мужчины района, ни отца, с его теплой улыбкой, всегда освещавшей немного усталое веснушчатое лицо. Больше не доведется Эйсфере расчесывать мамины непокорные светлые кудряшки, обрамляющие лицо наподобие нимба, осторожно выщипывать брови, разлетавшиеся высоко от переносицы. Никогда больше не придется выехать с отцом на рыбалку и часами болтать ни о чем, а затем коптить свой нехитрый улов на углях пыхтящего костра.

   Эйсфера тряхнула головой, стараясь вынырнуть из тяжелых мыслей…

   Дорога медленно, но верно уходила под машину. Аннарис, хоть и со скоростью сорок километров в час, но неизменно приближался, маня новыми горизонтами.

   Раннее утро дышало свежестью, листва деревьев, плотно обступивших трассу, покрытая капельками ночного дождя, сверкала в лучах солнца. Зрелище напоминало мириады причудливых украшений, на которые щедрый ювелир не пожалел бриллиантов чистейшей воды. Из таких бы костюмы средневековым дамам пошить…

   Из леса пахнуло хвоей, еще не прогретой знойным августовским солнцем, но хорошенько промокшей под недавним ливнем.

   Эйсфера вдохнула бодрящий запах, откинулась на сиденье машины, бросила взгляд на наручные часы. Полседьмого. До Аннариса на такой скорости ехать еще час или чуть больше. Черт! Опоздать на собеседование, которого ждала столько лет, вот что значит не везет и как с ним бороться!

   Эйсфера испустила еще один тяжелый вздох. Бесконечно долгие годы она отказывала себе во всем – в лишнем часике шопинга с подругами, в свиданиях, в результате чего так и не устроила личную жизнь. Лишь бы научиться, лишь бы добиться такого мастерства, чтобы специалисты знаменитых фабрик ахнули и пригласили на работу. Эйсфера уже забыла, когда ее руки не были испачканы в краске, в мелках, испещрены мелкими противными порезами от острых краев бумаги. Когда дома то тут, то там не валялись огромные и поменьше акварельные листы с бесконечными эскизами. Когда графическая программа на компьютере закрывалась хотя бы на ночь.

   И вот теперь… теперь она опоздает и… пиши пропало. Зачем известной фабрике, куда стремятся попасть на работу лучшие дизайнеры по эту сторону моря, брать нахалку, которая не в состоянии встать пораньше и вовремя явиться хотя бы на собеседование?

   Эйсфера испустила очередной уже тяжкий вздох.

   Что ж… мечта – она и есть мечта… В конце концов, если бы все добредали до горизонта, кто стремился бы путешествовать? Эйсфера успокаивала себя тем, что получила приглашения на собеседование еще от нескольких фабрик по пошиву одежды, масштабом поменьше. Начнет с малого, а там… кто знает…

   Внезапно женщина услышала неприятный скрежет гнущегося металла, приправленный не менее мерзким шкрябаньем чего–то острого по поверхности машины… Эйсферу аж передернуло, на руках выступила гусиная кожа.

   Не успела разобраться, что к чему, как мир опрокинулся и… закрутился. На чистых инстинктах судорожно хваталась то за заднее сиденье, то за ручку чуть повыше окна, то за водительское кресло, стараясь не убиться обо что–нибудь внутри салона.

   Похоже, машина катилась кубарем, вращаясь все быстрее, еще быстрее… К горлу подступила тошнота, перед глазами все плыло, отплясывало дикий танец сбитого с толку вестибулярного аппарата. Эйсфера зажмурилась, вцепившись в кресло и ручку, упершись длинными ногами в боковины авто. Благо машина была небольшой, что поначалу даже расстроило женщину. Не слишком–то презентабельно добираться в подобной таратайке до знаменитой фабрики. Теперь же оставалось лишь благодарить богов за подарок судьбы. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

   Эйсфера закричала, истошно, надрывно, когда машина ухнула вниз, на обочину, и снова покатилась, замедляясь. Внизу захрустели ветки, хвоя, затрещали ломающиеся шишки…

   Во время падения женщина почти выпустила ручку и едва не врезалась лбом в стекло. Но умудрилась схватиться заново, выбросив вперед ладонь, словно бы отодвигая окно от себя.

   Наконец авто остановилось… Покачнулось раза два, будто бы решая – двигаться дальше или же нет… И замерло.

   То, что происходило после, Эйсфера запомнила как ужасный фильм – кадр за кадром.

   Гигантская оранжевая кошка – полутигр–полупантера – одним ударом лапы выбила водительскую дверцу. Шофер попытался уклониться от клацающих челюстей кана, но… не вышло. Оборотень схватил мужчину прямо за голову и одним рывком выволок наружу, окропляя машину кровавым дождем.

   Эйсфера потом долго слышала во сне крик водителя – нечеловеческий крик существа, убитого нечеловеком.

   Она вжалась в сиденье, наблюдая, как людоед навалился на шофера всем телом. Бедняга, с полусодранным скальпом, забился, замолотил по кошачьим бокам, попытался выдрать клочки шерсти, опять зашелся в истошном вопле. Без толку. Зверь одним укусом вырвал человеческую глотку, затрепетавшую на ветру, словно диковинный алый цветок. Мгновение или около того водитель захлебывался клокочущей в горле кровью, алая струя, повинуясь бешеному биению сердца, ударяла по влажной хвое.

   Только теперь Эйсфера сообразила, что оборотень ловко закатил машину в лес, каким–то чудом умудрившись ни разу не долбануть ее о близкорастущие деревья.

   Теперь никто не увидит, никто не поможет его незаконным жертвам. Минуло уже несколько лет с тех пор, как людоедам запретили охотиться на «двуногую дичь» – так они именовали людей. Однако… законы благополучно забывались, когда дикие инстинкты брали верх. Эйсфера слышала об этом, но не думала, что подобное случится именно с ней. Как всегда нам кажется, что самое страшное – удел кого угодно, только не наш.

   Эйсфера зажмурилась, слушая хруст костей, пробирающий до мурашек треск рвущейся плоти, понимая, что с шофером все кончено. Резкий запах железа заставил несколько раз чихнуть.

   Сотовый! Конечно!

   Трясущимися руками Эйсфера откопала в коричневой дамской сумочке мобильник, боясь даже чуть приотрыть веки. На ощупь нажала первую кнопку вызова полиции сверхов… Слава богу, она числилась на быстром дозвоне! Но тут…

   Руку обожгла боль. В первый момент она казалась терпимой, но затем захотелось заорать благим матом, лишь бы облегчить муки. Женщину вытащили из машины – это она чувствовала, не разлепляя век.

   – Открой глаза, человеческая сучка! – это был не рык – приказ низким, утробным голосом.

   Эйсфера в ужасе повиновалась. Стоило расклеить опухшие веки, сверху навалилось тяжелое тело мужчины. Сколько в нем? Сто килограмм? Нет, не меньше ста пятидесяти…

   Бронзовая кожа, зеленые глаза, лицо – точно с картинки из учебника про древних людей. Низкие надбровные дуги, очерченные рыжими полосками бровей.

   С торжествующим рыком кан прижал Эйсферу к земле. Женщина задергалась, начала извиваться под массивной тушей оборотня, не прекращая визжать, кричать что есть мочи.

   Но… все было напрасно. Казалось, ее пришмякнуло к почве неподъемным грузом… и сколько ни старайся выкарабкаться, плющит сильнее и сильнее.

   Видимо, кан хорошенько закатил машину в лес, чтобы вопли пострадавших не услышали редкие водители на шоссе. Как назло, дорожные работы разогнали большинство машин, вынудив свернуть на окружную.

   Господи! Неужели ее съедят! Вот прямо сейчас разорвут на части живьем, как несчастного таксиста?

   Эйсфера зажмурилась вновь, но в следующую секунду ощутила, что кан возбужден, и очень сильно. Мерзавец зарычал вновь, железной хваткой пятерни сорвал с жертвы белье, умудряясь по–прежнему вдавливать в землю своим непомерно грузным телом… и…

   Эйсфера почувствовала дикую боль внизу живота. Кан толкался, рычал, вращал бедрами, и боль разрасталась, достреливая до стоп, ударяя по вискам сумасшедшим биением сердца. Женщина зарыдала в голос, забилась с утроенной силой, задрыгала ногами, но, кажется, это лишь подогрело людоедскую мразь. Оборотень довольно ухмыльнулся, впечатал жертву в почву так, что казалось еще немного – и она не сможет дышать, грубо ударил ее плечи о землю, пригвозив пятернями, накрывшими заодно и горло. Издал утробный рык, запрокинув голову, весь затрясся, дрожь удовольствия прошла по его мышцам, и горячая влага оросила Эйсферу изнутри. Она захлебнулась в рыданиях, надеясь, что уже все – мучения закончены. Но зверь толкнулся снова, дубася по внутренностям, порождая один каскад боли за другим…

   Женщина закричала опять, замычала, ощутив жгучую резь в горле…

   Сколько длилась эта пытка, Эйсфера не помнила.

   Огненный кан снова и снова брал «человеческую сучку», с каждым разом все сильнее, все болезненней, все беспощадней…

   Эйсфера плохо осознавала происходящее, когда ее нашли на обочине сотрудники полиции сверхов. Подняли с земли трясущийся, бьющийся в слезах комочек…

   Затем была палата: большая, просторная, но до невозможности одинокая. Подругам Эйсфера о своем горе не поведала – было стыдно, больно, страшно. А родители… если бы только пришла мама. Погладила по голове, как в детстве, когда что–то болело. Или отец принес леденцы, яблоки, мандарины, принялся рассказывать новости со службы, чтобы отвлечь от страданий!

   Если бы…

   Они не придут… Больше никогда.

   Остается лишь справляться самой, в одиночку.

   Помощь психолога Эйсфера категорически отвергла. Была у подобных врачей не раз и не два после гибели родителей. Пила таблетки, от которых отключалась и просыпалась по часам, оставалась холодна, когда другие восторгались, спокойна, когда плакали. Но стоило курсу завершиться, боль догоняла снова, точно ждала своего часа, чтобы добить.

   Поэтому Эйсфера выдержала тест на адекватность, на психологическую устойчивость и подписала добровольный отказ от курса реабилитации.

   …

   – Вы действительно хотите оставить ребенка? – врач фабрики «Королева Марго» пораженно смотрел на главного дизайнера, Эйсферу Мелльен, сложившую тонкие руки на округлившемся животике. – Вы же понимаете, что ребенок может родиться каном? – на его лице мелькало то ли сочувствие, то ли брезгливость.

   Эйсфера прислушалась к себе и, ощутив легкий толчок изнутри, совершенно успокоилась.

   – Нет, – ответила умиротворенно. – Моя дочка, моя кроха будет человеком! Я это знаю наверняка! И не стану убивать ее только за то, что ее отец… мразь… и ублюдок, – выплюнула, ощутив, как тошнота подкатывает к горлу.

   Нет, токсикоза у Эйсферы не было – спасибо маминым генам. Просто одна мысль о том происшествии на дороге в Аннарис неизменно заставляла желудок скручиваться узлом, выталкивая к горлу противные спазмы.

   – Может, провести тесты? Взять пуповинную кровь? – предложил немолодой уже врач с грустными карими глазами.

   – Нет, я уверена в моей Марго, – выдохнула Эйсфера, не желая соглашаться на опасные для ребенка манипуляции. – Скажите лучше, анализы в порядке?

   Медик внимательно вгляделся в десятки цифр на семи листах, которые минутой раньше принесла из лаборатории молоденькая медсестра. Некоторое время Эйсфера с замиранием сердца ждала… Комок в горле рассосался, но спазм в животе так и не отпускал. Женщина принялась спокойно дышать – вдох–выдох, вдох–выдох, вдох–выдох.

   С такой нервотрепкой и до выкидыша недолго. Эйсфера любила ребенка и никак не соотносила его с насильником, который зверски надругался над ней на территории канов. Малышка не виновата, она будет только маминой дочкой, единственным существом, ради которого теперь стоит жить!

   – Эйсфера? – медик поднял голову с коротко стриженными темно–русыми волосами от бумаг, разложенных на столе.

   Женщина застыла, вглядываясь в его усталое лицо с сетью гусиных лапок вокруг потемневших глаз.

   – Все хорошо, ребенок в порядке и вы тоже, – заверил доктор. – Но вы точно не пожалеете? – в его взгляде было больше сочувствия, нежели понимания.

   – Нет! Не пожалею! – выпалила Эйсфера, осторожно встала и засеменила прочь из кабинета.

   У нее будет дочка! Малышка, ради которой стоит жить!

   Эйсфера не мечтала об этом, не планировала заводить детей, не выйдя замуж, хотя бы не заведя серьезных отношений. Однако судьба распорядилась иначе.

   Полиция сверхов до сих пор разыскивала того огненного кана. Что он делал на территории ночных собратьев? Как попал туда? Все это осталось под покровом тайны. Клочки шерсти, наверное, выдранные водителем в пылу самозащиты, были отданы на экспертизу. Но чтобы узнать личность насильника, пришлось бы проверять всех огненных канов по эту сторону Аннариса. Учитывая же, что людоед охотился на чужой территории, он мог приехать издалека и развлекаться, например, по дороге домой или в гости к дружественному поселению. Одним словом, надежды на то, что насильника и убийцу найдут, накажут, почти не оставалось.

   Эйсфера не хотела об этом думать. Она мечтала зажить новой жизнью со своей дочуркой.

   Расскажет ли ей когда–нибудь об отце? Наверное. Только сначала окружит такой любовью и заботой, чтобы эти кошмарные сведения не стали для девочки роковым ударом, а лишь закалили характер.

   Эйсфера мечтала о том, что ее кроха вырастет стройной, как тростинка, веселой и неунывающей, как бабушка, которая никогда не увидит внучку.

   Что любой удар судьбы дочка воспримет куда лучше мамы, сумеет пронести сквозь любые невзгоды веру в лучшее и завоюет такое счастье, какое никогда уже не встретить Эйсфере.

   Потому что ни один мужчина, будь то смертный или сверх, даже великолепный красавец гент, каких с десяток работало на фабрике, не коснется ее тела. Ни один самец больше не осквернит его. А, значит, у Эйсферы никогда не будет ни мужа, ни любовника.

   Но разве это главное условие счастья?

   Женщина не знала. Лишь надеялась, что со временем утихнет боль, перестанет отдаваться где–то под ложечкой ужасной резью, заставлять сердце отбивать дикую чечетку неровного пульса. А любовь к дочери заслонит все ненастья прошлых лет, позволит жить ради малышки…

ГЛАВА 1

Сильное лекарство

   (Ната)

   Сколько раз мне доводилось очнуться в спецбольнице полиции сверхов? Столько раз обычный человек к терапевту с простудой не ходил. Разве только какой–нибудь хроник…

   Открыла глаза – и вуаля! До боли знакомая обстановка! Почти как домой зашвырнуло! Не приведи бог!

   Бело–голубые стены, щадящие неяркие лампы, зеленоватый свет которых заполнял все вокруг… Матово–серые жалюзи на окнах строго охраняли его от вмешательства неугомонного солнца. Однако закатное светило нет–нет да и просовывало между пухлыми лентами золотистые спицы лучей. Лет сорок назад нам крупно не пофартило. Какой–то нобелевский умник на четырехстах страницах диссертации доказал, будто подобное освещение умиротворяет, способствует выздоровлению. Его бы на всю жизнь в эту тоскливую зелень! Глядишь, в следующей диссертации воспевал бы желтый цвет или, на крайний случай, голубой.

   Да, Ната, угодила ты в переделку…

   Последнее, что помнила, как пыталась эвакуировать раненых из ресторана «Лев», а громыхнувшийся на ногу медведь сломал все планы, вкупе с ногой. Не впервой. Так что ощущения знакомей некуда. Куда деваться, работаю с монстрюгами, для которых человека голыми руками в мелкий винегрет покрошить, что мне – разломить сухую ветку.

   Первая волна боли, осатанело вгрызшейся в икроножную мышцу почище иного оборотня, показалась терпимой. Особенно если игнорировать собственный зубовный скрежет, от которого аж передергивало. Я попыталась высвободить ногу из–под недюжинной туши вербера. Расчет был простой – догрести к выходу по–пластунски, а там уж как карта ляжет. Но выяснилось, мой организм имел собственные планы на вечер. Дикая резь ударила по ноге с такой силой, что я зашлась в крике, выпустив несчастных, ценой стольких усилий уже протащенных половину расстояния до спасительных дверей.

   Черт! Черт! Черт! Ната! У мужиков и без того головы изрядно помяты! А ты решила придать их черепам еще больше своеобразия!

   Увы! Самоирония больше не выручала. От непрекращающейся боли, казалось, режущей икру на тысячи кусков и обильно сыплющей туда осколки стекла – так, для пущего наслаждения – руки затряслись… Тело охватила дичайшая судорога. Я дернулась вперед в последнем усилии и… глаза заволокла мгла.

   Ну а зеленый свет, прямо как на дороге, дал передохнувшему в отключке сознанию знак: мол, хватит лодырничать, нас ждут великие дела. По крайней мере, одно великое и ужасное дело, благодаря которому я, собственно, тут и прохлаждалась.

   Я чуть отодвинула шерстяное одеяло, привстала, осторожно подтянув ватные ноги. Найду своего врача и… скажу все, что думаю.

   Ведь знал, что творит! Дураков и лодырей, купивших диплом ради понта или козырного места, уже насиженного родителями, тут не держат! Не того уровня заведение! На каждого служащего полиции сверхов заведена специальная карта, где подробно расписано особое действие гентского зелья. Так сказать, побочные эффекты жуткого пойла. В моем случае – спинальная анестезия отходит вдвое медленней. Нельзя было укол сделать, что ли? Да чувствую я гипс на ноге! Без вас, умников в зеленых халатах, доперла, что кость не выдержала многотонного вербера, надумавшего отлежаться на моей бедной конечности до лучших времен!

   Подтянув нижнюю часть тела на себя еще раз, села в мягкой постели, едва не уронив массивный пульт, громоздившийся на полочке возле правой руки. Десятки разноцветных кнопочек, как всегда, обольщали недужного массой функций. Хочешь – лежи, хочешь – сиди, хочешь – вообще стоящее положение прими. Так сказать, ощути себя снова прямоходящим, а то, глядишь, пока выкарабкаешься, забудешь, что это такое.

   Тут один умелец из соседнего подразделения на моих глазах носом шуровал на пульте с такой скоростью – ледяные бы устыдились собственной медлительности.

   Выхода у бедолаги не было. Угодил в аварию во время погони за очередной нечистью. Сколько костей в теле, столько у него и переломов было. Так что мне еще грех жаловаться. Всего–то один гипс.

   – А я вам говорю, это не выход! – послышался за непрозрачной пластиковой дверью палаты грубоватый мужской голос.

   – Да, в конце концов, я так тысячу раз делал! – возмутился еще громче оппонента… Альпин.

   Альпи–и–ин? Я мысленно заметалась, понимая, что физически могу максимум уморительно попрыгать вправо–влево на лежанке, по примеру детишек, участвующих в веселых стартах. Мне так хотелось его увидеть! И та–ак не хотелось!

   Женская логика, куда ж без нее!

   С одной стороны, было неизмеримо приятно, что Альпин здесь, беспокоится, заботится. Приехал ко мне, какие уж тут сомнения. Моррох во врачах не нуждается уже невесть сколько тысяч лет. Разве только в нескольких литрах их кровушки… на посошок. Хотя с его связями и влиянием при желании мог бы тут годы пролежать, не будучи ни сотрудником полиции сверхов, ни «лицом, работающим с ней по контракту». Так ласково обозначались судмедэксперты.

   С другой – ну вот какой Альпин запомнит меня после сегодняшнего рандеву? Предпочитаю, чтобы брит, вызывая в памяти мой светлый образ, представлял, как шикарная грудь вздымается над тисками корсета. И уж совершенно не то, как полупарализованная кикимора уморительно дергается, стремясь поправить под одеялом ватные ноги.

   Ко всем этим изыскам женской логики примешивались очередные аргументы в обе стороны. В груди скорбно ныло от мысли, что некому даже справиться обо мне. Разве Марго заедет… Смеху было бы, конечно! Уверена, медсестры и уборщицы до сих пор помнят ее триумфальные набеги два года назад. Девушка умеет навести шороху… По каждой полке, по каждому углу палаты Марго водила пальцем и тыкала под нос персоналу, если находила хотя бы пылинку. Я развлекалась, как никогда! Но все–таки… не то это… А тут появилось существо, обсуждающее мое лечение, не успела и глаза открыть.

   Хотелось кричать от ощущения беспомощности и осознания собственного отвратительного вида сейчас. К зеркалу не ходи: волосы колтунами, цвет лица – а–ля свежайшие огурцы. Вдобавок эти противные лампы, способные даже лягушке придать нездоровый зеленый оттенок. В общем, Баба–Яга… нога костяная и та при мне – в гипсе. От такой красоты впору еще на тысячу лет отшельником заделаться!

   – Я категорически против подобных методов лечения! – голос за дверью громыхал так, что становилось ясно – спорщики в шаге от палаты.

   – Не припомню закона, воспрещающего травмированному самому решать – приемлет он подобное или нет, – парировал Альпин. – Да прекратите уже лицемерить! По лицу вижу – боитесь последствий из–за гентского зелья! Так я уже проконсультировался с отцом! Он уверяет – одно другому не мешает. Тем более я предложил щадящий вариант! Не скоростной – за часы, а растянутый аж на несколько дней!

   Ненадолго за дверью воцарилось беззвучие. Так и слышала зубодробительный скрежет шестеренок в голове врача, переваривавшего прозорливость собеседника. Вот вам! Знайте наших!

   Ната! Какие там наши?! Ихние! Забыла, кто такой Альпин? Но почему–то все мое нутро противилось увещеваниям, что Ледлей чужой. Быстро же вампирюга изловчился влезть к тебе в душу, Велес! Попробуй теперь выковыряй! Что–то подсказывает, операция выдастся кровавой, болезненной и не оправдает усилий. Впервые за многие годы посторонний мужчина, с которым и на тройку–четверку свиданий не сходила, ощущался настолько близким, почти родным.

   Родной человек звучит. Родной ледяной, родной вампир… Дикость–то какая!

   – Ната! Мы к тебе с вопросом! – я дернулась в усилии прикрыть одеялом светло–зеленое больничное рубище, громко именуемое «ночной рубашкой». Ну да, рубашка… Генрих четвертый для покаянных процессий по Парижу и то краше рядился.

   В палату ворвался ураган–Альпин. Вот как этому гаду удается неизменно выглядеть, словно неделю отсыпался по десять часов, сходил в спортзал раз пять, не меньше, в косметологическом салоне и спа вообще прописался.

   Разве только расовая особенность – бледность – не красила Ледлея. Серые глаза отливали голубым, белая рубаха с кружевными манжетами и воротом здорово подчеркивала мускулистую грудь, преотлично заметную в вырезе. Черные кожаные штаны и высокие сапоги дополняли облик благородного разбойника, от одного взгляда которого женщины падали и сами собой укладывались в штабеля.

   Врач, соседствующий с ним, выглядел ну совсем невзрачненьким. Крепко сбитый, почти без животика, нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза – ни дать ни взять индюк рядом с соколом. Впечатление дополнял низкий рост эскулапа, едва достававшего Альпину до плеча, и небольшая сутулость рядом с шикарной осанкой Ледлея – короли обзавидуются. Разве что смуглая, румяная кожа врача давала фору бледной вампирской. Пыщущему здоровьем лицу эскулапа не придавал болезненности даже зеленый халат, из–под которого торчал до невозможности накрахмаленный ворот белоснежной рубашки. Казалось, согни его посильнее – с хрустом сломается, подобно сухому печенью.

   – Госпожа Велес, я ваш лечащий врач – Грорген Цен, – представился спутник Ледлея. Ага! Значит, в родне с лисами. Такие имена, вызывавшие заворот языка, намекавшие на деньги, драгоценности и прочие финансовые блага, давали только отпрыскам рыжиков и смертных. Недоделанным оборотням, как обозначают их в моем ведомстве. Мужики! Устоять не могут перед хрупкостью и такой ластящейся, с хитрецой лисичкиной красотой… Рыжики и волки – это вам не громилы–верберы и потрошители–каны. Пары с людьми создают нечасто, но относятся к этому философски. Мол, чего только в этом мире смертных не случается. Тут даже людоеды одежду носят.

   Не прошло пары десятков лет, как и обыватели свыклись с подобными союзами.

   И вот тут–то вскрылась одна проблемка. В браках между двусущими разных видов ребенок всегда получался в отца. Если папаня кан – к гадалке не ходи, дитятко будет жрать людей… ну, клонов, клонов – мы ж официально так считаем. Если вербер – клыки и буйные поросли волос по всему телу малому гарантированы. И во дворе нейтральной территории – обиталище всех «неформатов», включая супругов из разных племен – лучше такого за версту обходить. Хочет игрушку – отдал и бежать. Просит взаймы – бросаешь кошелек, и только тебя видели. Не ровен час, силушку не рассчитает, на одну руку положит, другой прихлопнет. Объясняй потом всю жизнь, что квадратная голова, а вместо носа лепешка у тебя не потому, что мутант очередного невиданного племени.

   Однако стоило оборотням польстится на человеческую женщину – сверх–ДНК прощай. Чаще всего дети рождались смертными… и крайне редко нелюдями. Мой лечащий врач удачно пополнял статистику.

   – Я вас слушаю, – обратилась к нему, не сводя глаз с Альпина, взявшего за руку и примостившегося на краю постели.

   Снова теплые мурашки хлынули в ту часть тела, которая еще хоть что–то ощущала. В груди екнуло, сжалось, затрепетало… Будьте вы неладны, женские сопливые романы, ведь правы – есть они, эти треклятые мотыльки в животе.

   – Ты как? – опередил Ледлей эскулапа, открывшего было рот для дальнейших излияний.

   – Как видишь, – выдохнула я, пряча глаза. Черт меня подери! После такого зрелища мужик импотентом станет!

   – Ната, – бархатистый голос брита щекотал нервы. – Ты прекрасна сейчас, как никогда, – вот уже не подумала бы, что Альпин умеет говорить так проникновенно, ласково. Даром, что душегуб, каких свет не видывал – вампирюги иными не бывают.

   Да уж, прекрасна… как же. Но слова Ледлея удивительным образом настраивали на позитив, абсолютно неуместный в моем положении и глупый.

   – Простите, что вмешиваюсь, – прокашлялся Грорген. – Но вы должны решить один вопрос. Ваш… хм… жених…

   Я бросила на Альпина вопросительный взгляд. На лице брита мгновенно нарисовалось выражение: «Ну, дорогая, не смущайся, я уже все рассказал». Широкой улыбке позавидовали бы наследники американской культуры с их дурной привычкой скалиться до спазмов щек при любом нормальном общении.

   – Солнышко, – голос Ледлея сочился медом. – Я открыл тайну нашего грядущего супружества, все равно уже скоро… – он подмигнул, спровоцировав у «невесты» нервный тик.

   На пару секунд я застыла, мысленно обмусоливая свалившиеся новости о собственной личной жизни. А–а–а! Дошло! В больницу не родственникам допуск закрыт. А Ледлей молодец вообще–то, лихо разрулил проблему!

   – Так я могу продолжать? – потеряв терпение во время нашего с Альпином молчаливого диалога, встрял эскулап.

   – Конечно–конечно! – заверил Ледлей. – Как раз все и выясним.

   Та–ак! Вот это уже ничего хорошего не сулит! Спокойно, Ната, обождем очередной порции сбивающих с ног новостей. Все равно я сижу, пасть ниже, чем представ перед Альпином в качестве зеленолицей образины, уже не могу… Опасения долой! После известия о новоявленном статусе невесты меня мало чем удивишь… Разве только новостью, якобы успела родить и вырастить пятерых Ледлеев, забеременев от вампира, что, насколько знаю, еще никому не удавалось.

   – Госпожа Велес, – вежливость Гроргена набила оскомину. – Ваш жених предлагает добавить в лекарство своей крови. Будучи в клане Ледлеев (спасибо за объяснение, вероятно, он думает, я выхожу замуж – и не в курсе, за кого… Бабы иногда редкие дуры, но не настолько же!), он обладает особенной кровью, ускоряющей регенерацию куда сильнее, нежели обычная вампирская… (Ну вот… пошла научная лекция о крови ледяных! Слезь с трибуны, эскулап! Я уже и так догадалась, о чем речь!)

   – Понятно, – остановила врача, намеревавшегося продолжить ликбез. – И что? Вы против? Каковы будут результаты?

   – Давайте, я, как носитель искомого лекарства в венах. – Альпин обезоруживающе улыбнулся эскулапу и повернулся ко мне. – Если добавлять небольшие дозы моей крови в твои лекарства, перелом зарастет за несколько дней, максимум, неделю. Иначе – месяцы.

   – Однако! Неизвестно, как подействует этот… хм… биопрепарат (о как!) на человека, получившего гентскую магию с зельем, – встрял Грорген.

   – Я спрашивал отца, – перебил его Ледлей.

   – А я спрашивал своего наставника, доктора медицинских наук, – возразил недолис.

   – Слушайте! Я еще тут! – возмутилась я, поерзав на кровати. Хотелось вскочить и топнуть ногой. Жаль, анестезия сковала. Грохот удара гипса о больничный паркет и последующие мои истошные визги от боли – отличный способ привлечь внимание. По счастью, этого не понадобилось.

   Мужчины развернулись ко мне.

   – Так! Голосую за вариант Альпина! – Грорген набрал в легкие побольше воздуха, чтобы продолжить наукообразные излияния, окончательно добив мои бедные мозги и нервную систему. Пришлось использовать единственное, чисто женское, но абсолютно безотказное оружие – истерику.

   Я завизжала, всплеснула руками, изобразила рыдания, зарывшись лицом в ладони и притворно всхлипывая.

   – Ладно, как скажете! – ни секунды не медля, согласился эскулап и пулей вылетел из палаты.

   Сработало–о–о!

   Отняв кисти от лица, взглядом наткнулась на беззвучно хихикающего Альпина… Ледлея аж колотило.

   – Ну, ты даешь! – выдавил он, смахивая слезы с глаз. – Да по тебе сцена плачет.

   – Не хочу я месяцы в койке отлеживаться! – выпалила на эмоциях.

   – И правильно! – Альпин наклонился и, не дав ответить, накрыл губы ртом. На несколько секунд абсолютно лишил меня кислорода, ласкал, вторгался, чуть размыкал поцелуй и снова впивался с утроенной силой.

   – Прости, – выдохнул Ледлей, оторвавшись наконец и позволив мне, болезной, глотнуть немного кислорода. А заодно избавиться от непрошенной теплой пульсации в том месте, которое еще несколько минут назад ровным счетом ничего не чувствовало. – Я не успел помочь.

   Ах, вот он о чем! Думала, просит прощения за то, что без меня меня выдал замуж… Но, похоже, для Альпина это пустяки, не стоящие обсуждения.

   – Слу–ушай! А чем драка–то закончилась? – ко мне явно возвращалось природное любопытство, требующее первым делом все наиподробнейше изучить. Желательно с уликами и доказательствами.

   Стало быть, первый шок от новых ощущений наконец–то понемногу отпускал. Быстро! Впечатления бурлили в душе, как обычно, выплескиваясь неуместной раздражительностью. Еще никогда раньше так не желала присутствия кого–то в моменты недомогания. Скорее наоборот, чуралась этого. Не дай бог, прослыву слабой! Чужаки заметят мою несостоятельность! Пусть даже временную! Для лейтенанта полиции сверхов это все равно что первый шаг к инвалидному креслу или к отставке. Ни то, ни другое не прельщало. Невзирая на внушительную пенсию, которую, подобно кости собаке, швыряли коллегам, вынужденным безвременно уйти на «заслуженный отдых» по решению высшего руководства либо из–за увечия. Так чинуши откупались от неугодных, слишком много знающих или серьезно пострадавших на службе.

   Между тем Альпин мягко улыбнулся, поправил матрас с подушкой и бодро выдал:

   – О–о–о! Это длинная история! Ты поешь сначала, я принесу, – по его подмигиванию догадалась, что первая доза «биоматериала» уже на подходе.

ГЛАВА 2

Удостоверение для альфа–самки

   (Огни)

   Ультрамариновое одеяло ночного неба с градинками мерцающих белесых звезд накрыло полицейское авто уже в дороге. Когда мы с Тетом покинули коттедж Тарелла, занимались сиреневые сумерки, к цвету которых я наконец–то привыкала. Равно как и к тому, что, в отличие от территории канов, в Аннарисе они были совершенно иного оттенка – темно–синие, уходящие в черноту. Поначалу это не укладывалось в голове. Когда небо, рассветы, закаты плавно меняют цвет от одной широты к другой, это понятно. Хотя, признаться, география не мой конек. Но когда подобное случается резко, в соседних населенных пунктах… Остается лишь разводить руками и диву даваться.

   За границу поселения нас провожал кусочек закатного солнца у горизонта, выплескивая желтоватые всполохи лучей, золотистой пыльцой рассыпающиеся в потемках.

   Теперь же мрак вступал в свои права.

   Второй раз в жизни решила воспользоваться способностью, которую применяла только к маме…

   Получится ли? Тарелл не родственник… В нас не течет общая кровь… Интуиция кричала – удастся. Значит, попробовать стоит. Иного шанса побороть, а то и вовсе истребить бьющийся под ложечкой узел страха не видела. В участок лучше прибыть спокойной, уверенной в себе. Довольно переживаний, касающихся моей «неудостоверяемой» документами личности.

   Чуть прикрыла глаза, выпрямилась, чтобы потоки энергий текли как можно ровнее, четче. Сконцентрировалась на струе, бьющей из живота…

   Тарелл… Где ты? Как ты?

   Один удар сердца, и я почувствовала, что его аура, а затем и тело ответили на призыв. Альфа канов сидел в каком–то большом помещении, нарочито приняв расслабленную позу, но в любую секунду готовый к прыжку. Ощутив мою энергопуповину, чуть дернулся... Аура вспыхнула несколькими цветами, и мне жгуче захотелось спрятать глаза. Словно – вот он, совсем рядом, только руку протяни.

   Тарелл не думал, не задавался вопросом – откуда что взялось. Просто шестым чувством осязал меня, наслаждаясь процессом энергетического слияния до такой степени, что даже тело его медленно, но верно напрягалось в ответ. Я же маниакально сканировала ауру кана, плоть на предмет травм, ран, повреждений. Что–то незначительное заживало на бедре и возле плеча. Но ничего, угрожающего здоровью, с Тареллом не стряслось. Фуф! Слава богу!

   Облегчение разом ослабило контроль над пуповиной, она утолщилась, крепче связав нас, с головой окунув в переживания кана. Он чуть подался вперед, точно стремился приблизиться, едва заметно двинул бедрами, будто ища удобное положение. Тарелл весь горел, полыхал… желанием. Но не это было главным. Аура его мерцала бледно–фиалковым… цветом любовной привязанности, родственных уз. Пережив острый приступ неловкости от того, что заглянула в святая святых – чувства кана, которые имел право раскрыть лишь он сам, по желанию – обрубила канал. Пуповина дернулась на меня, хлестнув по животу горячим душем.

   Ощущения напоминали спинальный наркоз: еще недавно ты полностью чувствовала ноги, каждый палец, каждый миллиметр кожи, и бац – ничего.

   Память некстати вернула мгновения, незадолго до смерти мамы… Тогда меня отключили аджагары, боясь, что сгину сама, отдав слишком много жизненной силы, забрав яд энергии болезни.

   Острое переживание пустоты там, где еще недавно ощущала близкое существо, ноющей болью отозвалось в груди, булавками впилось в пальцы.

   Но впервые за последние годы мне удалось быстро, почти без потерь укротить ее, отодвинуть, загнать на задворки сознания.

   Боль ушла, повинуясь моей воле.

   Я расслабилась, мысленно ликуя от ненароком вытянутой из Тарелла правды.

   Откуда внутри родилась и разрасталась убежденность – вот он, моя судьба, мой мужчина… тот, кто нужен? Ведь знала грозного альфу канов от силы несколько дней. Первое впечатление было на грани ужаса и восторга. На рубеже инстинктивного животного доверия, притяжения и отторжения разумом, ограниченным тисками цивилизованности. Сейчас… сейчас ощущала пыл, от которого холод внутри расступался, сердце радостно заходилось, а потом неожиданно замирало, пропуская удар.

   Никогда, ни один мужчина не заставлял чувствовать себя так.

   Еще вчера, до того как Тарелл уехал на встречу, внутри червоточила неуверенность – смогу ли связать жизнь с существом, когда–то рвавшим людей на части? Что–то подсказывало – были в истории вождя канов зверские эпизоды. Не один, не два и даже не десять. Но стоило альфе задержаться на несколько часов, наповал сразило ощущение – если только вернется, если только с ним ничего не стрясется, я его, его женщина, его альфа–самка, его пара. Я вся его, без остатка.

   Главное, чтобы это не встало на пути к моей цели… А если встанет? Об этом думать не хотелось… Выбирать между тем, что было смыслом жизни в прошлом, и тем, что может стать им в будущем… Невозможно. В конце концов, нечестно!

   Мы въехали в Аннарис по знакомой трассе, по обочинам которой острыми пиками угрожал незваному путнику колючий кустарник. Оставили позади Сад мира, на долю секунды впрыснувший в машину десятки неповторимых ароматов, от которых хотелось как можно сильнее глотнуть воздух и задержать дыхание одновременно. В носу свербило, еле поборола желание расчихаться. Казалось, мы заглянули в парфюмерный салон в день распродажи, когда посетительницы маниакально пшикают тысячами флакончиков, выливая на себя все ароматы, какие можно и какие нельзя. Даже «протрезвляющая» нотка кофе уже бы не выручила.

   Возмущенно жужжа, пересекла наш путь упитанная стрекоза с шестью парами крыльев, размером не меньше ладони Беарна.

   В считанные минуты полицейский джип разогнался до такой скорости, какую развивала только машина Ала. Даже микроавтобус Тарелла мчался по трассе чуть медленней. Мы юрко лавировали по улицам неспящего города, и окружающие машины неизменно уступали дорогу. Чудно! Мигалок на джипе не заметила, сирена не била по ушам. Похоже, автомобилисты реагировали на эмблемы людозверя, украшавшие каждую дверцу.

   Цвет фонарей менялся от улицы к улице в зависимости от того, заведения каких рас превалировали. Медвежий проспект – брат того, где мы обедали с Беарном и Алом – освещали голубые продолговатые лампочки, благодаря уносившим их в небо стеллам–ногам, представлявшиеся новым техносозвездием.

   На волчьих кренились к земле бутоны желтых светильников, высотой не больше пяти человеческих ростов.

   На улицах смертных рассеивали мглу почти до дневного света белесые фонари, напоминающие три елочных шара, подвешенных на вершине новогоднего дерева.

   Витрины магазинов, ночных клубов, торговых центров поражали воображение изысками причудливых узоров, напоминавших то арабскую вязь, то египетские иероглифы, то восточные ковры.

   Мелькали вывески–статуи – то полуголых девиц самых разных пропорций, в зависимости от расы, то изображений дымящейся еды или напитков, от которых текли слюнки, жажда скрежетала в горле.

   Джип резко развернулся, пронесся вдоль короткой человеческой улицы, крутанулся еще раз и затормозил так, что покрышки жалобно заскрежетали.

   Я еще никогда не была в полицейском участке. Ни у себя дома, ни тут. Как говорится, лиха беда начало. Не дай бог, конечно. В мозгу засвербило – а что, если все–таки попросят удостоверить собственную личность? У меня же ни единого документа!

   Спокойно, Огни! Сейчас главное – выручить Тарелла, убедиться, что Ал с Беарном целы и… воспользовавшись случаем, познакомиться с Моррохом.

   Откуда я поняла, что он тут? Только слепой полукровка не заметил бы следы ауры нишати, такого мощного, с каким еще не доводилось сталкиваться. Ауры, рождающей одновременно желание пить энергию без остатка и улепетывать куда глаза глядят. Даже энергетика Святейшества, чье противостояние с моей стойко ассоциировалось со встречей двух скал, рядом не стояла.

   Здание, выстроенное из крупных каменных плит малахитово–травяного оттенка, напоминало древние особняки и современные постройки одновременно. Вторые, потому что архитектура подкачала – по форме трехэтажка мало отличалась от обычных коробок… Разве что вывеска под козырьком «Полиция сверхов» и полузвериная–получеловеческая морда под ней придавали оригинальности.

   – Следуйте за нами, – сержант Эрлиф, до ужаса нескладный, долговязый волк, явно скандинавского происхождения, сделал приглашающий жест и даже дверь приоткрыл.

   Вдохнула поглубже, точно собиралась нырять, расправила плечи, непроизвольно ощутив трепетание парусов–крыльев за спиной, и шагнула в разинутую пасть здания служителей порядка.

   Следом за мной шествовал Тет, замыкал процессию лейтенант Сарев – очень крепкий для человека, чуть ниже напарника.

   На входе не было ожидаемой вертушки или шлагбаума. Хмурый охранник с усталым лицом человека, не первый час работающего в ночную смену, кивнул, завидев наших провожатых.

   Участок встретил узкими коридорами с множеством дверей. Возле некоторых толпились вынужденные посетители: от женщин древнейшей профессии, судя по одежде и боевому раскрасу, до субъектов, не вызывающих ничего, кроме желания держаться подальше. И те, и другие представляли почти все обитающие в новом мире племена. Разве что гентов не приметила.

   Мы поднялись на два этажа по лестнице, хотя внизу с гулом ездила туда–сюда кабинка лифта. Когда Сарев рванул к одной из дверей, меня с ног до головы окатило фоном сильнейших аур. Впечатление напоминало струю воды из нескольких брандспойтов, хлещущую в малышку лет пяти. Не помогло даже суматошное отключение чтения оболочек. Никакие заслоны, никакие воображаемые стекла–преграды, зеркала не спасали от сбивавших с ног потоков энергии, исходящих от аур одних из самых могущественных существ чужого мира.

   Тарелл… Ощущение его оболочки умиротворяло, заставляло почувствовать волны тепла, устремлявшиеся к спине, ногам, в живот. Грудь наполнилась кислородом, хотелось дышать и дышать, наслаждаться жизнью и близостью альфы канов. Я едва сдержалась от того, чтобы окликнуть его.

   Нахлынули воспоминания… Тарелл обнимает ненавязчиво, ласково… поглаживает спину… Моя голова на его плече, взгляд невольно задерживается на груди альфы, похожей на два гигантских бронзовых щита, то предельно выдвигающихся вперед, то втягивающихся назад…

   Его слова перед уходом…

   «Сейчас даже лесные мстители выглядят привлекательней…» Мурлыкающие нотки в голосе – чистые, звонкие, ласкающие слух.

   – Заходите! – вторгся в мои грезы резковатый голос Сарева, резким движением отворившего дверь.

   Комната напоминала скорее конференц–зал, нежели допросную, какими я воображала их по фильмам.

   Здесь… ждали почти все уже знакомые мне лица… И… Моррох. Взгляд метался от него к Тареллу. Альфа канов занимал короткую сторону прямоугольного стола, где хватило бы места для четырех–пяти человек средней комплекции.

   Откинулся на спинку стула, по–йоговски водрузив правую ногу на бедро левой так, что стопа упиралась в живот. Я не уставала поражаться гибкости, ловкости, бесшумности, какие невозможно ожидать от столь крепко сбитого мужчины. Губы еле сдерживала от улыбки. Глубокие синие глаза Тарелла засияли, встретившись с моими, уголки рта приподнялись, как обычно, придав лицу знакомое выражение довольного кота.

   Полицейским удалось одеть альфу канов – на нем красовалось бесформенное синее трико, скорее напоминавшее шаровары, приспущенные до лобка. Несколько черных кудряшек непристойно торчали над резинкой.

   По правую руку Тарелла, за длинной стороной стола сидели Ал и Беарн. Медведь, как и людоед, наверняка перевоплощавшийся для битвы, облачился полностью – в мешковатую футболку и такие же треники. Одежда Ала изрядно пострадала – джинсы были исполосованы так, словно десятки кошек, ополоумев, скатывались по ткани, зацепившись когтями. Рукав майки – оторван с мясом, захватив кусок ткани с переда, приоткрыв грудную мышцу. Цвет зеленой футболки угадывался исключительно по тонкой полоске на вороте, не окрашенной в буро–алые разводы. Основная ее часть напоминала кусок холста, на который ребенок случайно уронил краски, как следует потоптался для пущего удовольствия и еще руками поелозил.

   Ледяной нахмурился, искоса наблюдая за нашими гляделками с Тареллом.

   Моррох… Таким я его и запомнила, когда подглядывала этот мир под суровым руководством Святейшества. Не человек. О чем явно свидетельствовали черты лица: низкий лоб, выпирающая, как у обезьяны, челюсть, куцый нос, массивные надбровные дуги. Сложенные на столе руки неандертальца поражали длиной, пальцы же, напротив, выглядели обрубленными, мясистыми. Непомерно вытянутое тело, короткие ноги, едва достающие до пола на стандартном стуле – неполный список особенностей внешности Морроха…

   Впрочем, зачем она мне? Мне нужна его кровь.

   К тому же для меня, нишати, самым потрясающим в Моррохе была его… аура.

   У таких, как я, энергооболочка напоминает полусложенные крылья всех цветов радуги. Со стороны очень красиво. У неандертальца таких крыльев было… четыре. Причем внутренние казались еще больше внешних. Чудилось: раскинь он их, обрати энергию в материю – и добрая половина стен просторного зала превратится в руины. Оттенки, переливами растекавшиеся по энергетическим крыльям неандертальца, под силу оценить, наверное, только живописцу. Я и половину назвать затруднялась.

   Тарелл кивнул, заметив мое внимание к Морроху. Складывалось впечатление, что мы знакомы бог знает сколько лет и понимаем друг друга без слов.

   Совершенно не хотелось смотреть на гентов, примостившихся напротив ледяного и медведя.

   Уорл… внутри закипало желание ногтями драть мраморную кожу гента, выцарапать ясные голубые глаза, повыдергать сказочно–золотистые кудри, рассыпавшиеся по плечам в роскошном беспорядке. Я с наслаждением заметила, в какие лохмотья превратились его белая рубашка из нежнейшего шелка и черные брюки из той же ткани. С какой–то злобной радостью оценила, что у его соседей, еще двоих гентов, с костюмами не лучше. Ближайший к Уорлу изумлял пронзительными зелеными глазами, какие не встретишь у людей, румяными, округлыми юношескими щеками, не вязавшимися с выражением лица, и взглядом древнего существа.

   Остальные особо не выделялись. Теперь, когда я вдоволь нагляделась на гентов, эти образчики журнальных мачо, даже после драки годные для демонстрации одежды дорогущих брендов, уже не привлекали внимание.

   Казалось, миновало как минимум минут двадцать. Я бросила взгляд на странные часы, подпиравшие потолок допросной – треугольные, со стрелками, завитыми, точно рога горного марала. Каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что с момента нашего с Тетом появления в комнате прошло минуты две.

   Вот почему полицейские не торопили, не возмущались заминке!

   – Вы первые, кто прибыл на удостоверение личности, – начал Эрлиф. – Прошу публично представиться! За какого из свидетелей хотите поручиться?

   – Хотелось бы поручиться за Тарелла, вождя канов, Ала, ой, Альвилля Камула и Беарна, если это возможно, – не успел Тет открыть рот, встряла я, игнорируя требование служителя порядка назваться.

   – Возможно, поручителей нужно двое. Так что вы, как один из гарантов, сойдете. Только представьтесь…

   Не прокатило! Вот и конец тебе, Огни! Сейчас попросят предъявить документы – и пиши пропало. За саму ручаться придется...

   Ледяная судорога прострелила от затылка до поясницы. Ладони жутко хотелось вытереть о брюки, ступни увлажнились. Слава богу, мозоли зажили, сразу после санобработки языком Тарелла. Не то сейчас взвыла бы от боли. Пульс зачастил, тарахтя в ушах.

   – Огни, но документов у меня при себе нет, – промямлила еле слышно.

   – Я лично видел, как у Огни отняли документы, – подмигнул мне Беарн. – Пользуясь случаем, прошу в присутствии трех свидетелей, – обвел рукой себя, Ала и Тарелла, – удостоверить ее личность и выдать удостоверение.

   – О как! – Сарев неприятно улыбнулся. – Ну и как же ее звать?

   – Огни…

   – В ее племени нет фамилий, – вмешался альфа канов, подавшись вперед, – как и у нас, собственно.

   – Что за племя? – заинтересовался Эрлиф…

   Ну все, вот теперь мне точно конец! Сердце остановилось, замерло, предельно сжавшись. Боль рванула в лопатку, дострелив до ключицы, резью отозвавшись в плече, руке, пальцах. Я вытянулась в струнку, отчего мышцы предательски заныли.

   – Племя, состоящее из двух существ, племя нишати, – я едва разобрала фразу, произнесенную визгливым, неприятным голосом.

   Моррох? С чего вдруг ему–то в моей судьбе участвовать? Мысли закружились в голове, точно снежинки, подхваченные неистовой метелью.

   Он знает, кто я? Хочет поиздеваться? Догадался о чем–то?

   Из–за нервотрепки только сейчас дошло – между мной и Моррохом так и не протянулся телепатический канал! Его мысли не приходили ко мне, как случалось с нишати на родной Земле. Ясное дело, в первые дни моей эмиграции аура и мозг подстраивались под новое пространство. Из–за сгустков магической энергии, окружавших планету, процесс ощутимо замедлился. Но сегодня, когда наши энергооболочки фактически схлестнулись, мысли неизбежно должны были начать перетекать от неандертальца ко мне и обратно.

   Стрелой пронзило нехорошее подозрение. А что, если канал–то существует, но работает в одну сторону? Тогда дело плохо! Отрезать связь, не чувствуя ее, невозможно. Если опасения не лгут, Моррох способен в любое время «читать» меня, по крайней мере, часть мыслей – полное погружение в чужой мозг доступно лишь аджагарам.

   Пульс выдал новый виток ускорения. Все еще не в силах двинуться с места, оцепенело наблюдала, как главный ледяной планеты неспешно поднялся, отодвинул стул и закончил:

   – Огни моя сестра по линии нишати. В нашем племени и правда нет фамилий. Я также являюсь гарантом ее личности. Еще вопросы есть?

   Странно, но стоило вступиться этому нелепому существу, выглядящему как комиксный злодей или шут, говорящему так, словно набрал в рот воды, камней и еще, для полного краха речи, вывихнул челюсть, полицейские разом сникли.

   – Я немедленно закажу удостоверение, – взял под козырек Сарев и скрылся за дверью.

   – Я как второй свидетель удостоверяю личность Тарелла, – воспользовавшись затишьем, подал голос Тет. – Надеюсь, меня все знают?

   Все, а именно Эрлиф, кивнул.

   – Хотелось бы только понять – кем приходится Огни Тареллу. Удостоверять можно только ближайших родственников, – от хитрого прищура волка опять стало не по себе.

   Я встретила чистый взгляд синих глаз альфы канов, его лицо просветлело, губы чуть заметно дрогнули. Казалось, еще секунда – и он скажет: мол, не переживай, я приму любое твое решение.

   – Я женщина Тарелла, альфа–самка его племени! – была не была, выбирать так выбирать.

   Кан поднялся… По обыкновению бесшумно прыгнул… секунда – и длиннющий стол остался позади него. Ничего себе! Похоже, мне предстоит еще не раз поразиться возможностям людоеда.

   Не успела подумать об этом, как Тарелл уже высился рядом со мной, касаясь виска жарким плечом. Его рука мягко легла на талию, притянула, с силой вжав в массивное тело… Знакомый, любимый жар принял в объятия. Хотелось закутаться в него, зарыться с головой и никогда не выныривать в холод внешнего мира. Горячий шепот коснулся уха.

   – Огни! Моя… пара! Не пожалеешь, слово вождя канов!

   Ал дернулся, чтобы встать, но Беарн удержал его за плечо. Водрузи медведь ручищу на меня, наверное, пригвоздил бы к месту одним ее весом.

   – Мы можем идти? – уточнил Тет, ухмыляясь во весь рот.

   – Конечно! Удостоверение для Огни прибудет вечером на вашу территорию, – заверил Эрлиф, чьи глаза неприятно выпучились, а рот приоткрылся от удивления. Ауру не читай – полицейского ошарашили свалившиеся на него новости.

   – Ах да! – спохватился Тет. – Скоро к вам прибудет Фрасс, для урегулирования участия Тарелла в последующих допросах.

   Жаль, что юрист племени не приехал сейчас. Я так на это надеялась! Судя по ауре Тета, он тоже.

   Ну да мы и сами с усами! Слава богу, выкрутились.

   – Если все еще чего–то хочешь от меня, – мне в спину, медленно, почти по слогам произнес Моррох. И правильно! Я с огромным трудом разбирала его слова. – Приходи. Обсудим. Вместе с Тареллом. Нам есть что порешать.

   Я медленно развернулась, встретившись глазами с неандертальцем – бледно–серые радужки, точно бы выцветшие от времени, гипнотизировали. Сомнений не оставалось! Телепатический канал между нами заработал на полную катушку. То ли так на меня действовала близость Тарелла, то ли упрямство, унаследованное от мамы, наконец–то проявило себя, но захватил небывалый азарт, мгновенно избавивший от растерянности. Что ж! Я пробьюсь к тебе, Моррох!

   Используешь дополнительные измерения? Святейшество тоже пробовал. Однако мы отыскали лазейку.

   Мысль принесла воодушевление, какого не испытывала давно. С тех пор, как под бесконечное нудение куратора начала изучать способности вида.

   На долю секунды наша троица замешкалась у двери в ожидании завершения тирады неандертальца. Стоило ему замолчать, мы дружно вышли в коридор. Сзади послышался щелчок – Тет плотно затворил дверь.

   Мелькнула запоздалая, неприятная мысль: а ведь они не спросили, кем прихожусь Алу, Беарну… Приняли заявленное поручительство без лишней бюрократии… Неужели вопрос о наших с Тареллом отношениях был скорее проверкой, тестом? Или у кого–то взыграло любопытство?

   Ладно! Подумаю об этом позже. Сейчас на повестке дня и без того много важного, сложного.

   Я согласилась на роль альфа–самки! Назад пути нет! Почти вступила в племя канов. Моррох… прежде чем отправиться на очередную встречу, нужно во что бы то ни стало просочиться в его мысли. Неандерталец явно что–то задумал, раз «есть что порешать». Стоит зацепить хотя бы кусочек его намерений, а после запломбировать канал, пока сородич честно не озвучит желание общаться телепатически.

   Лишь одна новость не омрачалась абсолютно ничем. Я легализуюсь в этом мире!

   Наконец! О счастье! И буду всякому любопытному полицейскому совать под нос удостоверение личности!

   «Мультипаспорт!» – хихикнула, вспоминая «Пятый элемент».

   Живем!

   – Ты пройдешь обряд соединения пары? Или еще не до конца уверена? – Тарелл поравнялся со мной, придерживая за талию, притягивая поближе.

   В нем живет такая чуткость? Я ошарашенно воззрилась на кана, застопорив движение, отчего Тету пришлось боком обогнуть нас в узком коридоре.

   – Думаешь, ничего не понимаю? – в голосе Тарелла звучало сочувствие с примесью печали и какой–то звериной нежности… Огонь рассыпался по телу ласковыми мурашками.

   – Я… не хотела тебя обидеть. Я… была бы твоей прямо сейчас, если бы…

   – Не то, зачем сюда пришла? – мурлыкающие нотки в голосе кана рождали новые каскады мурашек… пышущее огнем тело, близко–близко, вновь заставляло ежеминутно наслаждаться теплом, как нежащаяся на солнце ящерка. Ладонь Тарелла по–кошачьи ласково скользила по спине. – Я понимаю, Огни. Сделаю все возможное… и невозможное. Нынче получил и так намного больше, чем ожидал, – последние слова он произнес одними губами.

ГЛАВА 3

Да здравствует счастье, пускай его жизнь – только миг!

   Мы вышли из участка в синеву ночи Аннариса, из которой фонари высекали широкие конусы яркого света.

   Серая, матовая плитка человеческого квартала была выложена настолько плотно, что стыки едва улавливались глазом. Ровное, гладкое полотно под ногами ассоциировалось у меня с груботканной простынью.

   Вне здания полицейского участка сразу задышалось легче.

   Микроавтобус канов… Откуда он тут? Взгляд неминуемо цеплялся за эту громоздкую машину, выделявшуюся даже на фоне внушительных полицейских джипов, выстроившихся возле участка в два стройных ряда.

   – Маклой! Спасибо! – махнул рукой Тет, приветствуя высунувшегося из окна водительского места очень скуластого кана, провожавшего нас из поселения.

   Людоед мгновенно изобразил позу подчинения и скрылся в кабине.

   Тарелл распахнул тяжелую дверь и помог мне вскарабкаться по высоким ступеням. После пережитого ноги с трудом ворочались.

   Я устроилась на мягком сиденье, вождь канов опустился так близко, что наши бедра не просто соприкасались, вдавливались друг в друга. Тет заглянул в автобус, посмотрел на меня, на Тарелла, еще раз на меня, на Тарелла – и скрылся, запахнув дверь снаружи. Через долю секунды курчавая голова брата альфы появилась на месте рядом с водительским.

   Непрозрачная серая перегородка бесшумно доехала до потолка, отделив нас от двух других канов.

   Смущение при мысли о том, что они намеренно оставили меня и Тарелла вдвоем, заставило обхватить себя руками. На щеках разгорался пожар, взгляд уперся в пол, мышцы свело от напряжения. Ладонь кана накрыла мою коленку, медленно двинулась вверх, но застыла в миллиметрах от низа живота, чуть–чуть удержавшись от непристойности.

   Другая рука Тарелла подняла мою голову за подбородок.

   – Огни, успокойся. Просто расслабься и ни о чем не думай.

   Жар его тела опять окутывал, пленял, совершенно разнеживал. Никогда еще мне так не хотелось прижаться к мужчине, отдаться ему целиком… и будь что будет.

   Скажи мне кто–нибудь еще тройку недель назад, что соглашусь заняться любовью в микроавтобусе, пусть даже на мягких полудиванных сидениях, засмеяла бы в пух и прах. Но теперь… Мне было все равно.

   Он рядом… Он со мной. Я его не потеряла. Я больше никогда не хочу терять тех, кем дорожу!

   Наши взгляды пересеклись. Его черные глаза ясно говорили – кан воспринимал мои чувства, желания и отвечал им быстрее, чем успела бы высказать.

   Не говоря ни слова, альфа едва заметно приподнялся и… его брюки улетели в угол автобуса. Впрочем, я понимала – если Тарелл выйдет нагой в поселении, людоеды не найдут в этом ничего примечательного.

   Язык неприкрытого одеждой тела на их территории смущал только меня.

   Рука Тарелла, застывшая на моей ноге, скользнула выше. Горячие мурашки рассыпались от каждого места, которого она касалась. Выше, еще выше… Пока, прикрыв глаза, смаковала ощущения, альфа приподнял меня и одним движением руки снял штаны с сапогами вместе. Вот как ему это удается? Я натягивала «костюмы для стоп» несколько минут! Тарелл управился за считанные мгновения. Хотя–я–я… сдергивать не надевать…

   Верх скинула сама, опасаясь, что его постигнет участь предыдущего, порванного альфой канов в порыве страсти. Тарелл криво усмехнулся.

   Аура животного, первобытного влечения заполнила автобус так, что, казалось, оседала на моем лице, на обнаженном теле, пропитывала насквозь.

   Прямо как тогда, когда кан спас из лап Уорла.

   Я улыбнулась, наконец–то набралась смелости и прислонилась к груди Тарелла. Он принялся жадно глотать воздух, помогая моим рукам обвиться вокруг массивного торса.

   Не успела пискнуть, как очутилась верхом на кане, чувствуя, что сжавшиеся от томления мышцы внизу живота стремительно раздвинулись. Череда новых рваных вздохов Тарелла – и он дернулся ближе, предельно прильнув ко мне, замерев, весь дрожа.

   Желание разрасталось из теплого спазма внизу, скручивающегося почти до боли и вдруг отпускающего, выплескивая в живот волны удовольствия.

   Кан притянул сильнее, по привычке впечатывая наши тела друг в друга. Горячий шелк его языка прошелся по шее, щеке. Бронзовые щиты грудных мышц, заходившие вперед–назад с невиданной скоростью, с напором выталкивали на мою кожу огонь дыхания людоеда.

   Я упивалась его теплом, воскресала в его руках, как зачахшая в тесном цветочном горшке пальма, вдруг высаженная в знойном южном городе. Лучи жаркого солнца наполнили поникшее растение энергией жизни, теплый ливень дал корням впитать в себя всю мощь земли. И… оно рвануло к небесам, расправляя крылья–листья, распуская венцы цветов, источая сладко–пряные ароматы зреющих плодов.

   Именно так чувствовала себя и я. Казалось, я создана для этого мужчины, только для него, единственного и неповторимого. Мы – две части прекрасного целого, мгновенно блекнущие друг без друга.

   Руки кана алчно сжали мои бедра, с уверенностью хозяина завладели грудью, и мышечный узел внизу живота стиснулся изо всех сил, будто стремясь задержать его внутри.

   Ур–р–р… Ур–р–р… Знакомое урчание приятной вибрацией отдавалось в теле. Жар, быстрые толчки, невероятно нежный язык кана во рту, его мягкие губы, прильнувшие к моим… все это смешивалось в мелодию счастья, удовольствия, какого не знала прежде. Я выгнулась, полоснула ногтями по спине Тарелла, задрожавшего в ответ…

   Ур–р–р… Ур–р–р…

   Тело людоеда опаляло, сливаясь с моим. Заставляло пережить упоительный восторг. Сравнимый, должно быть, только с тем, что чувствует неделями скованное льдом насекомое, заснувшее под корой дерева, чтобы пережить беспощадность зимней стужи, и разбуженное теплой волной разогретого весенним солнцем воздуха.

   «Нишати – по сути своей астральные оборотни» …мелькнуло на задворках сознания. Значит, и у нас может быть только одна пара?

   Тарелл. Мой альфа–супруг.

   Дикая музыка его урчания доводила до исступления, заставляла льнуть и льнуть к людоеду. Тарелл двигался с невиданной скоростью, жадно, ненасытно упиваясь нашим слиянием. Точно не знал женщины сотни лет, изнывая от желания. Кан буквально вонзался в меня и, словно не в силах утолить жажду плоти, раза два толкался до упора, заставляя трястись от хлынувших в живот пылающих струй. Все внутри стягивалось, трепетало, горело.

   Не в силах отступить, Тарелл делал еще один, два отчаянных рывка, не переставая дрожать и урчать.

   С шумным выдохом оторвавшись от губ, выписывал языком узоры на моей коже. Прикосновения, ласковей которых не ощущала, теплее которых не встречала, знакомили с новыми гранями радости.

   Я сильнее выгнулась, запустила руки в волосы кана, играла прядями, скользила пальцами по горячим плечам.

   Ритм нашего сумасшедшего танца страсти все ускорялся. Казалось, людоед не может остановиться, не в силах замедлиться даже на секунду. Его руки перекочевали на мои ягодицы, с какой–то неукротимой первобытной мощью вжимая меня в тело кана. Тарелл не просто вторгался, он дергал меня на себя… но встреча была настолько долгожданной, настолько желанной, страстной, а столкновение – мягким, что вместо боли низ живота взрывался от наслаждения.

   Ур–р–р… Ур–р–р… Как же потрясающе, что каждая клетка вибрацией отвечает на его урчание.

   Насколько здорово!

   Я рванула вперед, чувствуя, как по телу разливается полная расслабленность, счастье переполняет душу. Хочется восторженно закричать, испытывая силу легких, и, взмахнув крыльями, взмыть в небеса.

   Тарелл издал утробный рык, несколько раз передернулся и замер…

   Его черные зрачки медленно синели. Но кан не спешил расставаться с моим телом, продолжая стискивать ягодицы, втягивая в себя.

   Наконец рывком усадил рядом. Я принялась маниакально выискивать глазами одежду, но кан остановил.

   – Да брось ты! К нам же едешь! Никто не заметит! Тряпки на теле у нас куда более вызывающе смотрятся, – он хихикнул.

   Улыбка сама просилась на губы.

   – Тарелл…

   – Знаю, – кивнул людоед. – Мы одно целое, Огни. Для тебя, ради тебя я весь. Помни это. Но решение за тобой. Ты не кан, чувствуешь не так… – в его голосе мелькнула досада. – Ладно уж, на, – тон изменился на шутливый. Тарелл нагнулся, достал из–под скамьи штаны и кардиган, протянул мне. Да–а–а! Ловко же он от них избавился! Сама бы долго искала.

   Быстро нырнув в одежду, почувствовала себя уверенней. Сапоги Тарелл надел мне самолично, проинспектировав стопы и удовлетворенно улыбнувшись:

   – Вот видишь, никаких мозолей. И больше эту жесткую гадость даже на секунду не одевай. Я тебе еще шесть штук заказал. Завтра будут.

   – Тарелл? Я все хотела спросить? – исконно женское любопытство взыграло во мне после пережитого наслаждения. Почему–то на ум пришли Стелла и Беарн… В глубине души зрели дурные предчувствия, что у них серьезные неприятности. И даже убежденность в том, что, получив порцию моей энергии, девушка начнет поправляться не по дням, а по часам, в прямом смысле слова, не прогоняла этих коршунов прочь.

   – Спрашивай, – кан притянул меня, положив голову себе на плечо. – Отдыхай и спрашивай.

   Тело и впрямь полностью разнежилось. Но слабости не было и в помине. Тепло кана наполняло мышцы тонусом, энергией. Кажется, мне не хватало его всю прошлую жизнь!

   – Ты сказал Беарну, что Стелла не вернется в племя… А ее к верберам возьмут? – спросила, чувствуя, что ответ не принесет облегчения.

   Брови кана соединились на переносице, лицо посерьезнело.

   – Я думаю, нет, – резкий выдох ознаменовал эмоции Тарелла по поводу затронутой темы. – Я не имею права принять ее назад в племя по законам канов. Ни одну, ни с медведем. Насколько знаю верберов, они тоже. Видишь ли… если бы все было так просто… Беарн давно бы забрал Стеллу, и все дела. А я притворился бы, что она сбежала однажды ночью в неизвестном направлении. Тетис, – лукавый взгляд альфы метнулся к перегородке, – в лицо врал бы мне, что Стелла затерялась на охоте, и там ее спас от лабиринта исконно наших лесов Беарн… Где они мгновенно влюбились. А я бы верил, – людоед рассмеялся, но тотчас снова посуровел. – У Беарна выхода только два. Либо он берет Стеллу, и они одиночками селятся на ничейной территории по законам людей, либо бросает ее на волю такой судьбы навсегда.

   – А что плохого стать одиночкой, если селишься в ничейном квартале? – я приподнялась с плеча кана, заглянув в его потемневшее лицо. Тарелл вздохнул.

   – Я научу тебя разбираться в нашем мире. Если… ты от меня не сбежишь, – еще раз шумно выпустил из груди воздух и продолжил, хмурясь, опустив ладонь мне на бедро. Я начинала привыкать к тому, как тело принимало его жар… Как упивалось им, словно зачахший в углу подвала росток, неожиданно обнаруживший дыру в крыше, без устали пьющий энергию солнца. – Если бы в нашем мире действовали только законы людей, ничего страшного в этом бы не было… Но… они работают лишь на ничейной территории. Стоит кану, верберу, рыжику, лесному корольку или тому же Морроху пересечь границы этой самой ничейной территории, он попадает под юрисдикцию – как любят выражаться смертные – того племени, на чьей территории находится. Добро бы этим и заканчивалось. Одиночки могли бы путешествовать, ездить по делам, а частенько междугородние трассы пролегают по нашим исконным землям… да ты сама уже с этим столкнулась, ведь так? – я кивнула, усиленно вникая в то, что пытался втолковать кан, – Так вот, если бы каждое племя руководствовалось только своими законами… еще куда ни шло. Например. Одиночкам–канам приспичило выехать в медцентр Орикс – там и только там лучшие спецы по приему родов от других рас… в сложных случаях… В общем, они могли бы пересечь территорию верберов, затем проехать парк гентов, с миром–карманом невидимых корольков, после чего оставалось бы совсем чуть–чуть пути по охотничьей земле лис – и они на месте. Однако для любого племени такой оборотень – гамма. Каждый встречный имеет законное право его убить, изнасиловать, покалечить. И за это ему ничего, понимаешь, ничего не будет! Даже по человеческим законам!

   Поэтому, даже если он ни разу не встретится с сородичем, добраться до желанного места невредимым… шансов крайне мало. Ну а уж в случае встречи с соплеменником… – Тарелл качнул головой и замолк, буравя меня взглядом.

   – Ужас, – выдавила я из пересохшего горла, – бедные Беарн и Стелла… А как другие расы узнают, что они одиночки? На них же не написано?

   Кан выпустил воздух из груди в очередной раз:

   – Написано. Запахом. У любого, обитающего в стае, особый запах. Мы незаметно «метим» друг друга, чтобы чужаки понимали, с кем связываются. Каждый встречный сверх узнает кана моего племени по такому особому маркеру. И отличит от любого другого людоеда. У одиночек маркеров нет. Лесные корольки, говорят, вычисляют их еще и по ауре. Видят ее, осязают даже, если верить молве. Вот, кстати, к ним в лапы угодить – хуже всего. Уж лучше к себе подобным. Хотя бы какая–то мизерная возможность остаться в живых. Эти захватят и разберут на запчасти для своих знаменитых зелий. И поминай как звали.

   Тарелл замолчал, продолжая хмуриться, словно давал мне время привыкнуть к суровой действительности новой земли. И после недолгой паузы добил.

   – Есть еще один момент. На ничейной территории обращаться нельзя. Застукают – все, тюрьма на долгие годы. Люди трясутся, что кинемся и начнем рвать, жрать, кусать, или что там они еще напридумывали, поскольку превратимся в дикое зверье, – кан недобро оскалился, но меня больше пугали его пояснения, нежели выражение лица. – Для оборотня вторая ипостась как ноги или руки для человека. Можно под страхом смертной казни принудить не ходить. Но, в конце концов, человек вскочит – и только вы его и видели… То же самое в случае двусущих и их звериной половины. Мало того, однажды такой оборотень рискует перейти во вторую ипостась, даже не заметив. Слишком долгий контроль над животной частью сотрет границы, и инстинкты возобладают. Не инстинкты жрать людей, как думают те, кто заперся в своих кабинетах и трясется, думая о нашей второй половине, а инстинкты быть целым, то есть и человеком, и зверем. Ты поймешь это позже.

   Сама порой, даже не просекая, задействуешь своего дракона. Может, другие не отлавливают. Но я–то вижу, как меняешься. В глазах мелькает едва уловимое золотое пламя, спина предельно выпрямляется, будто там и вправду крылья, ты становишься уверенней, сильнее, резче… Двигаешься легко–легко, словно взаправду идешь, не касаясь ногами земли…

   Ого! Я ненадолго полностью отрешилась от темы нашего разговора. Точно мозг пользовался малейшим поводом, чтобы забыть, не думать, избавиться от правды, многотонным грузом свалившейся на плечи, придавливавшей к земле. Почти не отслеживая, вытянула спину, расправила грудь, вторя словам Тарелла. Не ожидала, что он настолько меня понимает, практически чувствует. Кан озвучил то, что подсказывало шестое чувство, но еще не разложил по полочкам разум.

   Однако Тарелл вернул с небес на землю. – Перед теми, кто в племени, но по какой–то причине обитает в ничейной зоне, проблема не стоит. Например, у Фрасса, когда ведет много дел сразу, времени на разъезды туда–обратно нет. Как сейчас, кстати. Так вот, у нас есть лазейка. Каждое поселение имеет на ничейной территории частичку своей земли. Мы так выражаемся. Это организации, заведения, фабрики, заводы, принадлежащие данному племени. Например, у нас есть завод по изготовлению вязаной одежды, – лицо Тарелла расслабилось, мелькнула улыбка. – Каны линяют дважды в год и, как выяснилось, наша шерсть лучше всего подходит северным людям для зимних вещиц. Мягче, чем у медведей и волков, теплее, чем у рыжиков. И вроде бы даже здоровье улучшает при длительной носке. Так вот на заводе наши могут обращаться сколько душе угодно. Пришел человек, даже полицейский, засек – не страшно. Он на нашей территории.

   Есть у нас парочка кафешек для канов… Правда, туда ходит много туристов, – Тарелл еще раз улыбнулся – как–то светло, по–ребячески. – Интересуются нашими блюдами… Там тоже обращайся не хочу. Никто слова не скажет. У одиночек таких мест нет, – мгновения не прошло, лицо кана потемнело, брови снова встретились на переносице. – Мы сломали Стелле кости в таких местах, чтобы в момент обращения ныло. – Тарелл ненадолго замолчал, буравя внимательным взглядом. Мне и впрямь было не по себе. Перед внутренним взором мелькнула израненная девушка, комочек боли на руках Беарна… Жуткая экзекуция, которую старалась держать на отшибе памяти. Картинки вернулись с убийственной яркостью, заставив съежиться, дрогнуть. Осторожно, точно боялся, что оттолкну, Тарелл обнял за талию и притянул поближе, медленно водя руками по плечам, спине. Его движения, его огонь расслабляли даже помимо воли. – Нужно, чтобы, когда инстинкты оборотня возьмут верх – на ничейной территории или у верберов, если случится чудо и племя примет ее, неважно – Стелла засекла процесс и остановила. Увы! Другого способа нет. Кстати! Если обратится в нейтралке – полбеды. У верберов – ее могут загрызть за минуту. Даже пикнуть не успеет.

   Я начала понимать оборотную сторону законов людоедов. Не только зверские привычки управляли ими, не только беспощадность, впитанная с молоком матери – необходимость, продиктованная законами выживания. Безжалостная практичность, призванная выручать в самых суровых обстоятельствах.

   Лучиком света в непроглядной тьме мелькнула мысль: значит, Тарелл надеялся, что Стеллу удастся спасти от смертельного наказания? Раз готовил ее к будущей жизни с Беарном.

   – Как вы тут вообще существуете? – я новыми глазами смотрела на жестокие обычаи новой планеты.

   – Да нормально живем, – заулыбался канн. – Вот у меня сегодня праздник, – скользнул ладонью к моей талии, вжав в себя так, что дышать стало трудно… – Настоящий праздник. Счастливей себя не чувствовал, даже победив главу третьего племени в совете вождей и заняв его место. Пожалуй, и тогда было больше долга, чем счастья… – улыбка Тарелла расширилась, он медленно пропустил между пальцами мои волосы. – Огни… законы на то и законы, чтобы их не нарушать. Вот у вас с Моррохом теперь преференция всюду. Каждый из вас – как целое племя. Самих себя уж точняк не изгоните…

   – Разве мы не вдвоем целое племя? – испуганно уточнила я.

   – Не–а… Моррох, как ни крути, ледяной. Даже если и нишати при этом. Название–то какое интересное – ни–ша–ти, – он словно бы дегустировал имя моей расы. – А ты чистокровка. Так что каждый из вас сам по себе. Захочешь уйти от нас, никто тебя не тронет. Сама себе племя, – кан чуть наклонился, всматриваясь в глаза, еле заметно прищурился. – Я это к тому, чтобы не боялась… бросить меня, – договорил одними губами и прервал зрительный контакт, уставившись в пол.

   – Тарелл? – позвала я, чтобы снова встретить взгляд его потрясающих темно–синих глаз. Повидав за последние дни немало людоедов, убедилась – этот цвет среди них не такой уж и распространенный. Чаще всего радужка канов имела стальной оттенок, иногда – желто–зеленый, серо–зеленый… Тех, у кого она, как у Тарелла, отливала глубоким синим, можно было по пальцам одной руки пересчитать, даже включая альфу и его брата.

   Тарелл откликнулся на зов, подняв на меня взгляд.

    – Я ничего этого не представляла, когда соглашалась остаться с тобой, – поспешила заверить его.

   – Знаю… – брови кана никак не хотели расставаться друг с другом, широкой полосой зависнув над переносицей. – Но теперь, когда знаешь, меньше всего хотел бы, чтобы решала из страха или безысходности. Хотя–я–я… Не поверишь… Еще день назад думал, что и так сойдет. Ты меня разбаловала… Жажду, чтобы осталась со мной не из страха, не потому, что могу защитить и не потому, что… согрею… как никто другой… А потому, что желаешь только меня… как пару…

   Я едва справилась с порывом сейчас же погладить его, приласкать… «Могучий Тарелл, третий среди вождей» – завертелись в голове слова Уорла… Было до жути приятно, даже не знаю, как выразить… Вот он – сильный, властный альфа племени, совсем близко и хочет от меня столь малого за все, что дает и делает.

   Не помню, когда после смерти мамы было так хорошо, так светло на душе… Я успела привыкнуть к мрачным тучам, вечно нависавшим над любым позитивным событием в судьбе. Спутникам горя, напоминавшим о том, что самое дорогое, самое любимое существо больше никогда не разделит со мной радость. Обесценивающим все щедрые дары фортуны.

   И вдруг сейчас эти предвестники грозы расступились, давая путь ливню солнечных лучей счастья, восторга.

   Не ушли, не пропали совсем, но наконец–то позволили вздохнуть полной грудью, не стиснутой канатом тоски. На время освободили от горечи, неизменно отбрасывающей к пережитой потере…

   Я собралась было ответить Тареллу, но автобус затормозил, и улыбающийся Тет распахнул дверь.

   Сиреневатая тьма поселка канов, непривычная моему глазу, едва рассеивалась россыпью неверных световых пятен в окнах некоторых домов, еще не захлопнувших ставни.

   Здесь ночь казалась не такой, как в городе. Естественной, живой, настоящей.

   Тет ухмылялся с таким видом, что я невольно оценила себя с ног до головы. Вроде бы одежда в порядке. Да и Тарелл выглядел вполне себе прилично… даже для нагого… Но через долю секунды дошло! Тет узнал о нашей страсти по запаху. Я с огромным трудом справилась с порывом немедленно свернуться клубочком в углу автобуса, спрятать глаза и не выходить.

   Удушливый жар бросился в лицо, еще недавно прохладное.

   Краем глаза заметила, как Тарелл проследил за мной, за моими руками, против воли обнявшими себя… взглядом, упершимся в пол… повернулся к Тету. Лицо брата альфы мгновенно поменяло выражение. Он посерьезнел, даже будто бы немного расстроился, наклонился, замерев в позе подчинения. Тарелл мягко подтолкнул меня к двери автобуса. Я сделала несколько робких шагов и… только потом ошеломило понимание…

   Тет, Индира, невесть как нарисовавшаяся в ночи, и еще добрых тридцать–сорок канов, приветствовавших наше прибытие, демонстрировали позу подчинения… не Тареллу… мне…

   Приступ неловкости поначалу вынудил замереть у ступенек автобуса. Но стоило ощутить жаркое тело альфы канов, прислонившееся к спине, я словно посмотрела на все другими глазами. Плечи сами собой расправились, грудь выпятилась вперед, подбородок вздернулся, я без толики смущения встретила десятки взглядов, исполненных уважения… повиновения.

   Не то чтобы знала, кожей чувствовала – прикажи им сейчас проглотить жабу, наступить соседу на ногу, откусить палец, да сделать что угодно страшное, угрожающее жизни или, напротив, потешное, людоеды выполнили бы мгновенно. Без единого вопроса, без единого возражения, без удивления и непонимания – зачем вообще этот бред нужен.

   Тарелл не торопил меня с выходом в племя. Просто ждал, наполняя энергией, уверенностью в себе.

   – Прошу прощения за неуместный смех, – вдруг произнес Тет.

   Не зная, что ответить, выпрыгнула из автобуса. Толпа предсказуемо расступилась, освобождая дорогу к коттеджу Тарелла. Альфа поравнялся со мной, поддерживая за талию.

   Но едва мы очутились у порога, под строгим наблюдением гигантских мраморных кошек, без единого усилия развернул обоих к племени.

   – Я бы хотел предельной ясности, – стоило вожаку заговорить, каны, принявшиеся шушукаться, умолкли. Завладевшая поселением тишина потрясала. Я слышала даже жужжание какого–то ночного насекомого, дальнее уханье совы, шелест деревьев в лесу, обступившем жилища людоедов плотной живой изгородью. Выждав пару мгновений, Тарелл закончил: – Огни сама объявит решение о том, состоится ли ритуал соединения пары. Хотел бы пояснить. Вопрос в самом ритуале… сочтет ли она его приемлемым для представителя своей расы в принципе… а также в том, что у Огни есть серьезные причины сомневаться в возможности пути альфа–самки.

   Легкий раздосадованный шелест пробежал по рядам канов. Тарелл нахмурился, почти прорычал:

   – Обсуждать ее решение и предпочтения мы будем только между собой! Остальным придется либо принять Огни в качестве альфа–самки, либо – ее решение уйти, и меня как вожака–одиночку.

   Последняя фраза вызвала суеверный ужас на лицах слушателей. Не представляла, что каны, эти уверенные в себе, в собственной мощи, жесткие и на редкость уравновешенные сверхи, могут так пугаться чего–либо.

   Тарелл даже бровью не повел. Развернулся к дому и, открыв дверь, жестом пригласил меня зайти внутрь.

   Стоило нам остаться наедине, бесята заплясали в его чернеющих глазах.

   – Отдохни, – немного сипло произнес альфа. – Помойся, перекуси – Индира принесет. Выспись. Нам всем предстоят испытания…

   Я заглянула в лицо Тарелла – ноздри раздуваются, радужки сверкают, черные–черные, как два куска гематита.

   – Огни, я очень прост в своих рефлексах, – ухмыльнулся кан. Схватил мою руку и положил на горячее, пульсирующее, твердеющее…

   Хорошо, что в коттедже все еще господствовала тьма, иначе мои пылающие щеки наверняка затмили бы цветом окружающую спартанскую обстановку пастельных оттенков. Не знаю, смогу ли привыкнуть к тому, насколько спокойно и естественно воспринимали людоеды такие реакции плоти. Не видели в них ничего зазорного, смущавшего, запретного. Помнится, Тарелл ничуть не стушевался, когда подобное случилось с ним на глазах у Беарна и Ала.

   – А тебе лучше отдохнуть, – прохрипел меж тем людоед, отпуская мою ладонь и прокашливаясь. – Поэтому ступай в комнату, пока я не захотел большего, чем в автобусе…

   – Можно вопрос? – не могла уйти, не узнав…

   – Давай, – кивнул Тарелл.

   – Что значит вожак–одиночка?

   – О волках–одиночках слышала? – что–то очень опасное мелькнуло в знакомых, таких родных чертах кана. Мелькнуло и исчезло в тот же миг.

   – Вроде да, – протянула я.

   – Это еще хуже. Пока ты рядом, гормоны не мешают мне мыслить. Как бы сильно не хотел тебя, как бы сильно не… наслаждался близостью. А если уйдешь, они периодически будут ударять в голову. О гоне слонов слышала, когда крушат все подряд и сходят с ума?

   Еще раз кивнула, почти осязаемо воспринимая его боль при мысли о возможности похожего исхода.

   – Со мной будет то же. Не всегда. Временами, когда тоска по тебе совсем лишит рассудка.

   Я застыла на полушаге, приоткрыв рот, не в силах вымолвить ни слова, не зная, что предпринять…

   – Не бери в голову, – мягкая ладонь Тарелла коснулась спины, обвив талию, – Я мужчина, и все подобные проблемы – только мои. Просто считаю нечестным скрывать сведения, которыми владеют абсолютно все – каны, люди, верберы, чтобы ты одна не оставалась в неведении. Но это ислючительно мои трудности. Тебя касается лишь одно. Сделать выбор, добиваться того, о чем мечтала, зачем сюда шла, если это главная цель. Даже на секунду задумавшись обо мне в подобном ключе и решая с оглядкой на это, ты не только меня не утешишь, скорее оскорбишь. Запомни! – кан притянул меня к себе, но не вдавил, как раньше. – Я мужчина в нашей паре, если она сложится. Я должен решать твои проблемы, заботиться о тебе и оберегать. Не наоборот! Исключение будет, лишь если заболею или меня тяжело ранят. Мы на этом договорились? – посиневшие глаза сверлили.

   – Почему так… настаиваешь? – уточнила, не в силах выйти из ступора.

   – Потому что… – Тарелл невесело улыбнулся. – Ты среди людей росла и думаешь как человек. У людей мужчины перестали быть мужчинами. В большинстве своей массы превратившись в нечто среднее между ребенком и женщиной. И это совсем не то, что принято здесь. Иди уже, – его радужки снова начали чернеть, рука подтолкнула меня в нужную сторону.

   Я крутанулась и поспешила в свою комнату, подгоняемая рваным дыханием Тарелла.

   Только нырнув в дверь и плотно захлопнув ее, скорее по привычке, чем ограждаясь от незваных гостей, ощутила, что энергетическая пуповина, которую протягивала к альфе канов, восстановилась сама.

   Когда? Как? В момент нашего интима? Слышала, якобы эмоциональная и физическая близость иногда связывает ауры почище родной крови… Но проверить возможности не представлялось… Или раньше? Духовное родство тоже способно на такое…

   Я села на кровать, обратившись к энергетическому каналу. Пуповина дрогнула, засияла. Я прошла по ней до людоеда, как умеют только нишати… Буквально вонзилась в его напряженное тело под холодными струями душа. Тарелл дернулся, точно так же, как в допросной, двинул бедрами вперед, издал глубокий вздох. Аура кана выбросила такие мощные протуберанцы эмоций, что мне предсказуемо захотелось спрятать глаза.

   Вместо этого отключилась от канала, развела руки в стороны и плюхнулась на кровать. Сон… вот что мне сейчас нужно. Поленившись несколько минут, из последних сил привстала, скинула обувку, одежду, забралась под одеяло и… унеслась в царство Морфея.

   Плевать, что неумытая, что не чищены зубы. Я просто хотела от души выспаться. Остальное – завтра.

ГЛАВА 4

Затишье перед бурей

   (Ната)

   Когда Альпин начал рассказ о событиях, лицезреть которые мне не довелось, благодаря «вовремя» сломанной ноге, сгущавшиеся сумерки еще прореживали лучи закатного солнца. Когда Ледлей замолчал, позволяя мне проникнуться эпичностью случившегося, ночь завладела миром. Слепяще–белые шары фонарей за окном как бы невзначай напоминали всем пациентам больницы, что мы – на территории смертных.

   Девятиэтажный стационар на потеху демонам высился аккуратно на перекрестке между улицами верберов, гентов, волков и людей.

   Будь наши чинуши умнее, сыграли бы на этом: дескать, полиция сверхов усиленно помогает местным расам не перегрызться, а больница и подавно – символизирует дружбу народов одним своим расположением.

   Тем более, насколько мне известно, это чистое везение. Пустовавшее много лет место идеально подходило под нужды медиков. Добраться сюда из любой точки города – легче легкого. Все широкие магистрали неизменно миновали перекрестье. Предприятия, выпускающие медоборудование – под боком, даже пешему смертному добраться раз плюнуть.

   В общем, городским властям крупно повезло. Но чиновники, как это у них водится, даже свежераспустившиеся розы заставят пахнуть тухлятиной.

   И вот их стараниями под окнами стационара висели эти круглые намеки на то, что полиция сверхов и все подведомственные учреждения, вроде больницы для пострадавших служивых, – территория людей и курируется ими.

   И нечего всяким там верберам, волкам, лисам, а хотя бы и гентам, угодившим на койку, воображать, что они тут главные.

   Понятное дело, местным эскулапам без магии лесных королей, без талантов и суперспособностей других сверхов никуда. Но должны же люди хоть как–то выпендриться? В противном случае верхушка человеческого государства за проваленную пропаганду доминирования собственной расы мелких чиновников здравоохранения по головке не погладит…

   Не беда, что никакого доминирования нет и в помине. Не беда, что все в полиции сверхов откровенно высмеивали пиар–методы наших бюрократов… Те продолжали из кожи вон лезть, чтобы придумать очередной аргумент в пользу главенства людей на нейтральной зоне и в учреждениях вроде нашего, занимающихся взаимодействием рас.

   Ну а потом с чистой совестью шли кланяться в ноги главам поселений верберов, лис, волков и гентов, униженно прося не лишать врачей данного заведения помощи из–за вызывающего рекламного хода.

   Что–то я далеко ушла.

   Альпин, как выяснилось, – знатный летописец. Зря историком не стал. Тем более, что многие эпохи, о которых ученые рассуждают исключительно благодаря своей неугомонной фантазии, отраженной в кривом зеркале политической корректировки событий, Ледлей видел воочию. Да и кто возразил бы сыну главного ледяного мира, если бы он откровенно поведал о причинах войн, голода, экономических катастроф, эпидемий, падения государств и валют? Пусть даже те абсолютно не вязались с красиво упакованной ложью, скармливаемой простому люду главами страны со всех телеэкранов, из интернета, радиоэфиров и даже со страниц школьных учебников. Ребятню жальче всего. Мы хотя бы можем игнорировать горе–пропаганду. Школьники же вынуждены сначала заучивать ее, а только потом снимать с ушей лапшу.

   В общем, дело было так.

   Камулы почти проиграли бой гентам. Еще немного – и полуслепые, израненные ледяные пали бы жертвой магии лесных королей, потому что из–за сильной потери крови едва держались на ногах. Да, с вампирюгами все–таки случается подобная оказия. Хотя они и стремятся укрепить в народе образ великих и неутомимых во всем бессмертных, умные люди понимают, что вечных двигателей не существует даже среди вечно живущих. Слава богу, подобное невозможно. Это ясно даже мне, неизменно сдававшей физику на твердую тройку… Да и то исключительно благодаря своей двойке в шикарном декольте. По счастью, математику и физику мне ни разу не преподавали женщины.

   Что касается Тарелла с его тремя воинами, Беарна с командой поддержки из двух соплеменников, то у них с гентами на тот момент была ничья. Минус один вербер, минус полтора десятка гентов, один слабо раненый кан. Особого перевеса Альпин не заметил. Однако попытайся оборотни помочь ледяным, с которыми пришли на встречу, – им бы мало не показалось.

   Моррох в одиночку изменил ход истории… ой, битвы, битвы. Хотя за историю не поручусь. Гентов, нападавших на Камулов, уложил в кому почти сразу же. Когда перелом заставил мой организм наконец–то отдохнуть, после всех бессонных ночей и бесконечных дежурств, он как раз добивал мальчиков–одуванчиков.

   После такого поворота событий, заметив, что и Альпина никакие зелья–яды не берут, прочие лесные корольки немного сникли. Уорл с Коэгардом, изрядно потрепанные Тареллом – покусанные и расцарапанные с ног до головы – поняли, что дело дрянь. Пока они соображали – отступить, сбежать или еще чего, Моррох, явно уязвленный попыткой гентов подставить его клан, перешел в наступление.

   Без особых усилий они с Альпином вырубили и обездвижили оставшихся гентов, добравшись, наконец, до мятежных королей.

   Расстановку – шестеро на двоих – ухудшило подкрепление в лице почти полностью очухавшихся Камулов. Передохнувших и жаждущих вернуть долг мальчикам–одуванчикам, продемонстрировав, насколько возмущены их обращением с четвертым по значимости семейством ледяных.

   Еще немного – и нам пришлось бы расследовать внеочередное убийство гентов. Причем что–то подсказывает, тут мы бы уж точно концов не отыскали. А все присутствующие хором твердили бы: мол, шли себе генты по ресторану и – плюх – поскользнулись на банановой корке… Упали и… сразу насмерть. Бывает же такое невезение.

   А то, что на теле усопших укусов, ран, побоев и прочих травм без счета – так это на полу, рядом с банановой коркой валялись ножи, остатки мебели и сотни других, крайне опасных для гентов предметов. Упали они неудачно, о чем уже говорилось – и так раз пятнадцать на ножи… почему–то больше похожие на когти, остатки мебели, экстренно принявшие форму кулаков, и осколки стекла, по невероятному стечению обстоятельств в точности повторяющие изгибы клыков.

   По счастью, Альпин удосужился вызвать полицейское подкрепление, воспользовавшись бесхозно валявшейся где–то под столом рацией Этьена. Остается лишь восхититься крепостью нашего снаряжения, уцелевшего в процессе встречи на высшем уровне гентов, ледяных и оборотней, больше напоминающей четвертую мировую войну.

   Сам напарник повез меня в больницу.

   Я уже было хотела расстроиться, что Ледлею показалось важнее изображать из себя народного мстителя, чья мстя всем гентам за вампиров страшна и необузданна. Но Альпин пояснил, что сам вытащил меня из ресторана в безопасный холл, вместе с ранеными, которых я пыталась эвакуировать.

   Там они с Этьеном на пару решили, что Ледлей полезней на поле брани, поскольку он – единственный, кто в силах остановить истребление лесных королей, способное повлечь за собой «страшную мстю» их родни.

   В итоге – приехало три наряда полиции. Уорла с родственником, вдобавок еще троих очухавшихся гентов, забрали как зачинщиков драки в людном месте и виновных в гибели смертных и сверхов. Ясное дело – нашим лишь бы повод найти. Задержать мальчиков–одуванчиков на время, пока удастся предъявить обвинение еще и в убийстве Праллара. Тем самым закрыв скользкое дело. А заодно обратить народный гнев против «бесноватых гентских королей». Если верить Альпину, так и не иначе именовали их теперь в новостях по всем каналам, радио и на страницах газет. В итоге умники из самых неблагонадежных журналистов и политиков, в последние дни недвусмысленно намекавшие на то, что человеческое правительство покрывает Ледлеев, слегка поутихли.

   Тарелла, Беарна и Ала увезли в участок как свидетелей драки. Опять–таки – к гадалке не ходи – от них хотели показаний на тему гибели Праллара. Иначе почему из всех свидетелей, которые в состоянии рассказать – как началась драка – взяли именно этих троих?

   Вот только чует мое сердце, Тарелл будет молчать как рыба. Да еще и Фрасса привлечет. Тогда уж к нему точно не подступишься. Однако есть у меня одна кнопочка… Огни… та самая девушка, на которую Тарелл и Альвилль нацелились так, что это было всем заметно. Шестое чувство подсказывало – у незнакомки серьезная проблема с удостоверением личности и вообще легализацией. На этом можно сыграть.

   Если только, пока я не удел, сослуживцы не поспешили решить вопрос в пользу бывшей невесты Камула. Вот при таком раскладе – туши свет. Тарелл ни слова нам не скажет. Ал и Беарн, скорее всего, сочтут долгом чести покрывать Стеллера. В результате нам и правда большой и глубокий кирдык.

   Либо придется отдавать на расправу толпы Ледлеев, как возможных убийц. Либо повесить на грудь табличку: «Они покрывали ледяных, потому что кишка тонка сказать правду или получили кругленькие премии» – и с позором уйти со службы на бессрочную пенсию.

   Вот уж чего бы совсем не хотелось.

   Что ж… Будем думать.

   Пока Альпин повествовал, а эти невеселые мысли, беспардонно крутясь в голове, портили общение с приятным мужчиной, я умудрилась съесть тарелку гречки с двумя котлетами. Три стакана бодрящей настойки коры мееха – и мне резко полегчало. Дергающая боль, начавшая было прорываться по недавно «обесточенным» спинальным наркозом нервам, стихла… Вот уж не знала, что самый обычный напиток, давно потеснивший травяные чаи на столе большинства граждан, настолько целителен… Короче говоря, было ясно – Ледлей не преминул сдобрить его своим «биологическим материалом», к приему которого столь скептически отнесся мой лечащий врач.

   Наивный!

   На одной чаше весов стоит многомесячное пребывание в небоеспособном состоянии, при моей–то работенке, на другой же выздоровление за считанные дни, пусть даже с каким–то потенциальным побочным эффектом… Причем сам недолис не уверен, проявится этот побочный эффект или все обойдется. Ну, какая полицейская в здравом уме выберет первое?

   Заметив мое оживление, Альпин задорно подмигнул.

   Бросил взгляд на черную улицу за окном.

   – Ладно, наверняка причастных уже забрали родственники–знакомые. Вроде как за ними послали, – произнес бесцветно. Оно и понятно – Ледлея не особо волновало, как долго свидетелей продержат в полиции – сверхам бессонная ночка нипочем. Более–менее серьезно из драчунов пострадали, как я поняла, только генты, да и то не столько физически, сколько морально. Теперь будут лечить самолюбие, демонстрируя волшебные штучки тем, кто послабее. То есть людям. Скорее бы упечь их за решетку…

   – А тебе пора отдыхать, – рука Альпина легла на плечо и без усилия уложила меня в постель. Хм… Конечно, мужчина, так легко укладывающий в постель, ну если по обоюдному согласию, мечта любой нормальной женщины. Однако не настолько же буквально!

   Хотела было возмутиться, но Ледлей опередил. Как обычно прочитал меня, бессовестный детектив.

   – Ты сейчас чувствуешь себя намного лучше, благодаря моему лечению, – Альпин еще раз хитро подмигнул, чего, впрочем, не требовалось – я догадалась сама. – Но чем больше отдохнешь, тем быстрее подействует кровь. Ты же хочешь поскорее отсюда уйти? Откровенно говоря, глядя на твоего лечащего врача, понимаю почему… – он усмехнулся.

   Я тоже хихикнула. Вся напряглась, ожидая, что от сотрясения пресса боль вернется. Но этого не случилось. Я расслабилась и, повернувшись на бок, уснула.

   …

   (Стелла)

   Чудесный ультрамарин, окрашивавший небо на территории канов после захода солнца, если верить легендам, благодаря особой магии этой земли, ближе к Аннарису сменялся приглушенным, темно–синим. Вампирский же квартал прославился самыми черными сумерками в окрестностях столицы.

   От этого ночь в поселении ледяных казалась мрачнее, неприветливей, чем в родном, куда навсегда закрыта дорога.

   Отец не примет, иначе бремя отверженных коснется всей семьи, мама… маму жальче всего. Ее глаза, когда Стеллу вели на экзекуцию… Людоедка никогда не забудет этот взгляд и лицо той, что родила и вырастила…

   Хорошо, что у Горсаны трое детей… Есть кем утешиться, есть кому выплакать беду.

   Есть могучие сыновья, только что прошедшие обряд посвящения в мужчины. Они поддержат, успокоят. По счастью, у людоедов в этом плане не как у смертных. Вырос сын – и вон из гнезда, или того хуже – живет с матерью бок о бок и делает вид, что они чужие. Кан, не помогавший родителям, не подставлявший плечо в беде, не отдававший часть своего дохода, если тем недостает средств, тут же становится гаммой – презренным козлом отпущения. Да никому подобное и в голову не придет. Семья – это святое. Взять хотя бы Фрасса, который больше года не посещал родное поселение, одновременно ведя огромное количество дел на ничейной территории. По его собственным словам, популярный адвокат не то чтобы приехать в племя, выспаться и поесть не всегда успевал. Однако не забывал переводить матери с отцом деньги, присылать человеческие лакомства. Лучшие по эту сторону моря халва, пастила, шоколад у канов не особо в чести, но остального в племени Тарелла и так вдоволь. А тут – родителям приятно. Хоть сын давненько не заглядывал, но помнит, чтит. Пусть и занят круглосуточно, однако находит время прикупить сувенир. Как говорят смертные – дорог не подарок, а внимание. Тем более что посылки Фрасса неизменно тянули на кругленькую сумму.

   Стелла со вздохом перевела взгляд с темного неба на вампирский квартал, ощетинившийся зданиями самых разных форм, архитектурных направлений, этажности.

   Чужой поселок, чужие традиции, чужие нравы. Временное пристанище перед… полным изгнанием.

   Казалось, мрак нарочно сгущался, позволяя ледяным делать то, чего не могли при свете, не нарушив общемировых законов. Единственной освещенной комнатой в особняке Камулов была та, где приютили Стеллу. Еженощный сон канам не требовался. А если бы и требовался, людоедке навряд ли удалось бы сомкнуть веки. Она ждала Беарна.

   Травмы заживали на редкость стремительно даже для людоедки. Похоже, наколдовала рыжая гостья Ала, чей запах не походил ни на один аромат местных рас. Кости срослись за считанные часы, однако продолжали нещадно ныть. От обезболивающих, неизвестно где и как раздобытых Беарном – все анестетики продавались исключительно по рецептам – Стелла категорически отказалась. Тело и разум людоедки были слишком слабы, чтобы на инстинктах не обратиться, если к тому подвигнет ситуация. Нынче же дикая боль, от которой хотелось зайтись в рыданиях, забиться в истерике, остановит.

   Беарн привез людоедке несколько пар джинсов и блузок. Так что в одежде Стелла не нуждалась. Все, как она любила – достаточно облегающее, чтобы показать упругое тело, достаточно свободное, чтобы не стеснять движений.

   Перед уходом на встречу с гентами Ал оставил гостье жаркое из клонированной человечины, фруктовый салат – выздоравливающей нужны витамины – и вдоволь настойки из коры мееха. В общем, телесные нужды удовлетворены полностью.

   Иное дело – томительное ожидание худшего, клубком змей шевелившееся в душе. Что делать? Куда податься? Как жить дальше?

   Стелла не однажды задавалась этим вопросом, начав встречаться с вербером – исконным врагом своего народа. Много раз порывалась бросить его, выбрав кана себе по нутру… Тем более, великолепных самцов в племени Тарелла было пруд пруди. Но… сердцу не прикажешь. Оно, проклятое, заставляло, не помня себя, нестись на встречу, трепетало, млело от одного взгляда Беарна, от его крепких объятий, от глубокого грудного голоса.

   После каждого свидания Стелла давала себе зарок забыть, не думать, не любить. Но спустя несчастных несколько дней опять летела, откинув все запреты и разумные доводы, бросалась на шею любимому, смакуя, упиваясь его запахом, его близостью.

   Еще вчера, когда поняла, что переломы зажили сверх меры быстро, Стелла намеревалась тихо улизнуть, сбежать в нейтральную зону, подальше от Беарна. Пока ищет, поостынет… Людоедка слишком любила, чтобы позволить ему стать ее парой.

   Самой терять уже нечего. В племя не вернуться. Поселение Беарна, наверняка, не примет. Глупые надежды – удел юных девочек, верящих, что однажды каны будут жить как люди, а люди увидят, что оборотни не животные, даже в звериной ипостаси.

   Стелла понимала, знала, что верберы никогда не смирятся с ней как с самкой выходца из своего племени. Будь он даже самым простым, самым слабым… даже козлом отпущения. Нет такой силы, чтобы их убедить. Чего уж говорить о Беарне... Подобное разом лишило бы его поселение уважения, почитания среди прочих племен верберов.

   Их союз всегда подвергался бы сомнениям, гонениям, вызывал агрессию и неприятие. А заслуженное, отвоеванное кровью и ранениями вербером место беты воспринималось бы среди равных ему не иначе как грубой насмешкой, издевательством.

   Остаться с Беарном почти наверняка означало вынудить его рано или поздно покинуть родное племя. Мгновенно превратиться из облеченного властью и почестями вербера в ничтожнейшее существо, для которого нет справедливости, нет правды и нет законов, что защитят.

   Потихоньку собравшись, Стелла намеревалась покинуть особняк Камулов, отправившись в единственное место, где еще могла выжить. Но… услышала про встречу с гентами и … сила воли покинула ее.

   Людоедка не могла уйти, не убедившись, что Беарн вернется из опасного предприятия невредимым. Что не останется лежать где–то, обездвиженный проклятым ядом лесных королей, израненный и беспомощный.

   Стелла ждала его. Ждала, понимая, что отныне им обоим уготована кошмарная участь одиночек в неприветливом мире людей, страшащихся двусущих, не доверяющих им, не воспринимающих как равных. Даже в полиции сверхов, где без помощи последних никуда, оборотни ни разу не дослужились выше лейтенанта. Если бы только знать, если бы только птицей помчаться в «Лев», удостовериться, что Беарн в порядке…

   Говорят, когда–то в мире жили оборотни–орлы… Низкорослые, если верить молве, лишь немногие среди них были выше метра, слишком крепкие и нескладные, они летали среди облаков.

   Легенда гласила, что генты истребили тот народ. Вроде бы перья и кровь орлов–оборотней давали лесным королям возможность какое–то время левитировать.

   Правда это или вымысел, Стелле до жути хотелось сейчас превратиться в подобного человека–птицу…

   Людоедка вздохнула, отошла от окна, мазнув взглядом по стенам.

   Оттуда на нее оскалились морды кабанов, рысей, куниц, в общем, почти всех зверей, на которых разрешено охотиться в мире, где некоторые животные вполне могут оказаться оборотнями. Камулы любили загонять дичь и убивать по старинке – кинжалом, в схватке один на один, а не из огнестрельного оружия, схоронившись за каким–нибудь кустом. Впрочем, людоедке ли их осуждать? Стелла не понаслышке знала, каково подавлять вековые инстинкты лакомиться человечиной, встретив раненого смертного… Запах сырого мяса, его сладкий вид сводили с ума почище любых болезненных экзекуций. Камулы вот так сублимировали голод по настоящей крови, вытекающей из вены прямо в рот…

   Стелла изгоняла монстра внутри бегом. Несясь по ночному лесу, окутанная тайной охотничьей территории предков, внимая звукам природы, наполняя грудь воздухом, пропитанным ее запахами, людоедка успокаивала голод по настоящей человечине.

   Так делали многие самки.

   Самцы же добывали воинскую славу, принося в племя самолично загрызенных животных – чем крупнее, опасней зверь, тем больше почести всей семье охотника. А, значит, и больше отчислений с дохода предприятий племени.

   Тарелл поступал иначе. Но… не потому, что такой дикий или страшный, как воображал Тетис. Для альфы это скорее единственная возможность выпустить пар, сбросить каждодневное напряжение. Стелла прониклась не просто уважением, преклонением перед Тареллом, когда поняла, что он в курсе их отношений с Беарном, но делает вид, будто ничего не ведает, не замечает.

   Однажды, гуляя с вербером по лесу, людоедка засекла альфу. Слава богу, Беарн не заметил Тарелла, промелькнувшего вдалеке. Но, судя по его запаху, альфа все понял… Сердце людоедки упало. Она бродила по знакомым с детства зарослям, прижимаясь к верберу в надежде сберечь в памяти его тепло, его надежные руки, приобнимающие за плечи… Держать все это в голове, когда будет совсем невмоготу, и унести с собой в долину смерти…

   Словно бы со стороны Стелла наблюдала за Беарном, что–то рассказывающим о делах племени, о том, как скучал по ней, о том, какие последние новости будоражат жителей нейтральной зоны…

   Мысленно прощалась… с ним, с лесом предков, с ощущением жизни, счастья, которого, видимо, было слишком для такой, как людоедка, посмевшая предпочесть сородичам исконного врага племени…

   В поселение Стелла возвращалась на ватных ногах, ожидая неминуемой участи изменницы. Думала встретить толпу, собравшуюся для экзекуции, как случилось много позже, когда ее поймали в День убитого медведя.

   Сердце упало, едва билось, дышать забывала. Робко ступив на территорию канов Тарелла, Стелла не сдержала удивленного возгласа.

   Поселение жило своей обыденной жизнью. Женщины готовили мясо на огне. Тот деловито швырялся во все стороны искрами, потрескивал, наглаживая закопченные бока котлов.

   Мужчины сновали по делам. Кто–то чинил ограду, кто–то занимался обустройством жилья – в собственном доме работа не заканчивается никогда. Даже у таких непритязательных в плане удобств существ, как каны.

   Индира приветственно кивнула, заметив возвращение Стеллы. Так, словно ничего не случилось. И убежала по делам. Шутка ли! Следить за бытом целого племени!

   Людоедка нашла глазами Тарелла. Вождь давал указания Тетису, отправлявшемуся на ничейную территорию за продуктами и мелочами для ведения хозяйства. Крепчавший к ночи ветер доносил до Стеллы редкие фразы… Тарелл поручил брату заодно наведаться на фабрику племени, забрать бухгалтерские отчетности и привезти на инспекцию. Альфа, прослывший среди людей недалеким громилой, разбирался в хитросплетениях цифр, как никто другой. Любые неточности, ошибки выявлял за минуты, потому обманывать его не решался ни один из десяти бухгалтеров, половина которых были смертными. А из оставшейся половины трое – лисами, чей народ снискал противоречивую славу лучших экономистов, но и жуликов, каких свет не видывал.

   Доходы от предприятия получали все без исключения семьи поселения. Кто–то больше, кто–то меньше. Увечные и старики имели «пенсии», как любят выражаться люди, куда весомей, нежели простые воины, не заслужившие почета. Впрочем, об этом умалчивалось – слишком уж по–разному относились в совете вождей к поддержке слабых. Кто–то считал это проявлением силы, милости, развития. Кто–то – признаком деградации.

   Тарелл не рисковал.

   Стелла замерла, прислонившись к ограде ближайшего к коттеджу альфы дома, выжидая. Не верила, страшилась поверить, что он не накажет, не свершит правосудие по обычаям предков. Может, Тарелл не заметил их с Беарном?

   В конце концов, вербер тоже не засек присутствие лютого врага…

   Тяжелый взгляд альфы коснулся Стеллы. Тарелл жестом отпустил Тетиса и подозвал людоедку. Нет, теперь все кончено. Медленно, запинаясь на ослабевших ногах, спотыкаясь на несуществующих кочках, Стелла подошла к вождю, ожидая, что он созовет мужчин племени и свершится экзекуция.

   Глядя снизу вверх на Тарелла, она понимала, что обречена. Утешали лишь воспоминания о теплых руках Беарна, о его рваном дыхании, путающимся в волосах во время жарких объятий, о его поцелуях, заставляющих млеть, словно насытившаяся кошка. Людоедка приготовилась к худшему.

   – Стелла, – низкий, грудной голос Тарелла звучал настолько тихо, что даже людоедка, с ее невероятным слухом, едва улавливала слова альфы. – Ты должна быть осторожней, – последнее он произнес одними губами, сверкнув глазами в сторону семенящих мимо соплеменников. – Советую выбрать для… прогулок другое место.

   Стелла окаменела, точно кошки возле коттеджа вожака, не веря своим ушам. Он не накажет? Не объявит о ее падении публично? Возможно ли?..

   Тарелл вздохнул, покачал головой и… скрылся в своем коттедже, плотно затворив дверь, тем самым давая понять, что его нельзя беспокоить.

   Несколько минут ошарашенная Стелла топталась возле жилища альфы, не в силах осознать произошедшее. Озиралась, глядя на спокойно отправляющихся по делам соплеменников.

   Лишь спустя некоторое время ей удалось вытолкнуть застрявший в груди воздух, жадно глотнув новую порцию.

   Захотелось обернуться и понестись по лесу предков, упиваясь тем, что все еще живехонька, что страшное наказание не предвидится.

   С тех пор людоедка почитала Тарелла, поклонялась ему, почти как богу.

   Альфа неизменно отпускал ее на свидания к верберу, разыгрывая перед братом и сородичами гениальное представление, словно твердо убежден в лживом поводе отлучки соплеменницы.

   Людоедка точно знала – пожелай Тарелл забрать ее тогда, когда Беарн принес возлюбленную едва живую в дом Камулов, никакой шантаж не подействовал бы. Она кожей чувствовала – альфе остро нужен повод, чтобы уйти восвояси.

   Спасибо тебе, Тарелл. Может, тебе повезет с парой, и альфа–самка немного смягчит обычаи племени? Уж это–то в совете вождей примут без ненужных сомнений и оговорок. Может, отыщется женщина, которая за внешностью жестокого, беспощадного альфы дикарей увидит, какой ты… Умеющий сопереживать, понять, умудряющийся выручать сородичей, и даже чужих канов при необходимости. Никогда и никого из «своих» не давший в обиду даже человеческим властям.

   Увы… правду о тебе знают лишь в родном племени. А там… там ты не нашел самку себе под стать.

   Стелла дотронулась до клыка огромной кабаньей морды.

   Казалось, чучело сочувственно посмотрело на нее.

   Не в силах унять бешеное биение сердца, справиться с нервным перевозбуждением в ожидании вестей от любимого, Стелла вернулась к окну.

   Шум проезжающего грузовика заставил почти высунуться наружу, держась за узкий, резной подоконник ногами, руками – за ставни. Может, наконец–то он? Мотылек рванул подальше от людоедки, спугнутый с окна ее мускулистым телом.

   Грузовик затормозил? Остановился? Сердце пропустило удар, Стелла бросилась к двери… Но… Машина прибавила газу, грохот железной махины начал удаляться. Выдох до боли опустошил грудь.

   Ну где же ты, Беарн?

   Непрошеная слеза покатилась по щеке. Стелла недовольно смахнула ее. Нынче, как никогда, она должна быть стойкой, твердой, сильной.

   Если он придет со щитом – готовиться предстать перед всеми презренной людоедкой, соблазнившей вербера, поддержать любое его решение относительно их пары. Если на щите – собрать волю в кулак, лечить, помогать, ухаживать так, как никто другой.

   От неловкой позы на окне кости снова заныли, вынудив обхватить себя руками, несколько минут переживать каскады боли.

   Ножами она врезалась в тело, иглами расползлась по мускулам, на каждый малейший рывок отвечая новым ударом по нервам. Стеллу передернуло от собственной немощи, слабости, от того, что ничего не в силах поделать с этой напастью. Собственно, как и с ужасной бедой, грозящей ей и Беарну за наглость любить того, кто приятен сердцу.

   Скрючившись на широком стуле, людоедка тряслась, пытаясь совладать с болью.

   М–м–м… мычала, стараясь отвлечься. Первая волна мучений схлынула… все тело ныло и ломало, словно пробежала невесть сколько километров, перепрыгнула невесть сколько верберов, доведя мышцы до изнеможения.

   Ох–х–х… облегченный выдох разорвал тишину.

   Где–то вдалеке наперебой загалдели птицы, спугнутые с дерева компанией ледяных, отправившихся на прогулку. Значит, вышли куда–то легально. В противном случае, двигались бы так бесшумно, что и острый слух людоедки с трудом уловил бы.

   Живность в вампирском квартале разнообразием не радовала. Ни тебе единоличников–котов, дальних родственников канов, ни свор бродячих псов, временами оккупировавших ночные кварталы ничейной зоны. Самых ярых ежемесячно усыпляла и увозила на скотобойню человеческая служба отлова бродячих животных. Дружелюбных не трогала, а сердобольные владельцы кафе и ресторанов прикармливали пушистых соседей остатками еды.

   Говорят, четырехногие инстинктивно боялись ледяных, хотя те не могли питаться кровью зверья, да и сверхов тоже. А вот крылатых соседей у вампиров было хоть отбавляй: на деревьях, на крышах, на заборах – казалось, они повсюду. Да и разнообразие било все мыслимые и немыслимые рекорды. Стелла обнаружила тут куда больше видов птиц, чем на территориях канов и верберов, вместе взятых. Чем пернатые стаи привлекало это проклятое место, оставалось теряться в догадках. Разве что их манила относительная безопасность – ни кот не заберется по ветке, вонзив острые когти, ни собака не поймает на лету, сломав хрупкие крылья.

   Побеспокоенные вампирами птицы еще немного повозмущались в черноте ночи и вернулись к насиженным местам.

   Ну где же ты? Беарн, приезжай уже!

   Стелла выпрямилась, смахивая со лба испарину борьбы с резью, слабостью.

   Взгляд опять метнулся к окну. Ничего.

   Что может быть хуже ожидания неведомого?

   Новостей, которые способны пронзить сердце кинжалом боли от мысли, что дорогому существу плохо, что ему грозит опасность… или заставить порхать от счастья, повторяя безумный танец бабочки–однодневки от понимания, что он жив и здоров.

   Вот для чего люди придумали сотовые телефоны… У Беарна такой был, но брать его на встречу, способную перерасти в драку, недальновидно. Потеряется, унеся с собой сотни нужных для работы бетой номеров. А вербер всегда славился умом и проницательностью.

   Немного поерзав на стуле, людоедка вплотную подошла к окну, осторожно прислонившись спиной к стене.

   Сердце продолжало колотиться. Хотелось бежать, бежать, куда глаза глядят, чтобы не думать, не переживать, не беспокоиться… Сбросить в движении тревогу, мешающую сделать нормальный вздох, застрявшую в горле болезненным комком. Отрешиться от всего, что тяготило, забыть про ужасное будущее, что ожидает… Просто дышать, жить, двигаться…

   Тяжелый грузовик опять приближался к коттеджу. Наверняка, снова обманка. Стелла вздохнула, отпуская боль в синеву ночного воздуха. Грохот железной махины усиливался.

   Не веря своим ушам, Стелла узнавала знакомые отзвуки. Вот тут немного скрипит резина – недавно меняли колесо. Вот здесь скрежещет в багажнике –Беарн никак не выложит двери, купленные для поселения еще позавчера. Гул мотора, взятого от другого грузовика, диссонирует со звуками работы остальных механизмов…

   Беарн? Не верится. Нет, ночь снова играет в жестокую игру, подзуживая истосковавшуюся по надежде душу. Опять не он! Наверняка.

   Стелла робко выглянула в окно, заметив, что красная махина въехала во двор. Он… Замерла, выжидая… Момент истины.

   Дверца со стороны водительского кресла открылась, и Беарн легко выпрыгнул на примятую колесами траву. Задрал голову… Жив, здоров.

   Стелла выдохнула, едва заметно вскрикнула… В груди счастливо забилось, ноги сами собой сорвались с места, понесли вниз, вниз, на первый этаж… во двор…

   Не останавливаясь, людоедка прыгнула на шею к Беарну, заметив, как отпрянул в сторону улыбающийся Ал. Прильнула к груди, закрывшей бы двух, а то и трех таких, как она, растаяла, растворилась в ощущении, что вон он – рядом, невредим, кровью, ранами не пахнет.

   Вербер сгреб Стеллу в охапку, стиснул, втянул, запечатал ручищами.

   И на некоторое время страшное грядущее, исполненное тревог, опасностей, рискованных встреч, осталось где–то там, в небытии. Для людоедки существовало только здесь и сейчас. Только он и она, живые, в безопасности и вместе…

   Вот только надолго ли…

ГЛАВА 5

Встретиться с неведомым, принять судьбу

   (Огни)

   Думала, до полудня меня и пушкой не разбудишь. Нервотрепка, потрясения налили веки свинцом, к тому же я полночи разъезжала туда–сюда по делам канов. Не говоря уже о приятном бонусе в автобусе, стоившем немало дополнительных сил.

   Однако распахнув веки, обнаружила, что рассвет только–только начал рассеивать сиреневую полумглу за незакрытыми ставнями. В комнату ворвался упоительный аромат костра. Погашенные на ночь угли опять разожгли для кулинарных нужд.

   Надо будет улучить момент и спросить – почему людоеды не используют плиты, духовки, печи–гриль, микроволновки, наконец… Все удобней, чем закопченные котлы на открытом огне. Хотя запах костра хотелось смаковать и втягивать, подобно собаке, учуявшей лакомый кусочек мяса.

   То ли из–за того, что во мне все больше просыпался астральный оборотень, то ли из–за окружения, но в голову все чаще приходили подобные сравнения.

   – Проснулась? – в комнату стремительно влетела Индира с подносом еды. Тарелка жаркого, огромное блюдо с фруктами, половину которых я видела впервые, гигантская кружка настойки перекочевали на прикроватный столик из белого дерева, поселившийся в апартаментах в мое отсутствие.

   Со своей обычной бесцеремонностью, которую я воспринимала уже как нечто само собой разумеющееся, людоедка присела на край моей постели.

   – Огни… это не мое дело, и Тарелл накажет, если узнает, что затронула тему, – Индира замолчала, чуть склонив голову вбок – в эдакой недопозе подчинения. На некоторое время в комнате воцарилось напряженное молчание. Только ветер легонько хлопал ставнями по стене, да птицы завели перекличку на разные голоса, разряжая наэлектризованную атмосферу.

   Лишь спустя несколько минут я смекнула: Индира ждет разрешения альфа–самки задать тревожащий вопрос. Как все изменилось! Еще недавно она вызнавала, говорила, поясняла без спросу.

   Я кивнула – если девушку что–то настолько обеспокоило, она заслуживает получить ответы.

   – Почему Тарелл сказал, что ты не до конца решила выбрать путь альфа–самки? – последние слова Индира произнесла одними губами. Видимо, опасалась чуткого слуха брата. Людоедка прищурилась, изучала мое лицо, не меняя позы, не поднимая головы.

   Я же искала способ объяснить то, для понимания чего ей остро недоставало информации. Посвящать кого–то еще в причину своего визита в чужой мир не хотелось. Слишком многое поставлено на карту, слишком многие уже в курсе. Но оставлять Индиру совсем без ответа казалось еще менее удачным выходом. В конце концов, у меня для нее тоже припасено несколько вопросов. А откровенность рождается лишь взамен откровенности. И никакая власть, никакое звание альфа–самки этого не изменит.

   Заметив мое замешательство, людоедка затараторила:

   – Если он сделал тебе больно в первый секс, клянусь, это случайно. Просто тебе не понять, как сводит с ума оборотня желание, которое подавляет изо дня в день. Находясь так близко от женщины, к которой стремится тело и нутро…прикасаясь… Клянусь, Тарелл отличный любовник… Если хочешь, я приведу тебе десять, пятнадцать самок, которые это подтвердят! Не веришь женщинам племени, считаешь их пристрастными, кликну огненных! Быстро не придут, но в течение одного–двух дней… Просто дай Тареллу еще шанс…

   Ах, вот она о чем!   

   Даже странно… Я поймала себя на мысли, что больше не испытывала ни малейшего проблеска стыдливости, еще несколько часов назад буквально залившего бы лицо огнем при первых же словах Индиры.

   Мало того! Меня абсолютно не взволновала ее ремарка о пятнадцати самках, явно занимавшихся с Тареллом сексом! Ко всему прочему уроженок не только его собственного племени, но и каких–то других, возможно, не двух и не трех!

   Услышь я в своем мире эмоциональную тираду, вроде той, что выдала Индира, крепко призадумалась бы – стоит ли строить отношения с бабником, чьи постельные достижения испытали на себе больше дюжины женщин с разных концов света. Нынче же я ни минуты не усомнилась, что то было лишь удовлетворение требований плоти, которое никогда не повторится, если останусь с Тареллом.

   Это случилось до нашего знакомства, тогда какая разница? И когда это стала так ко всему относиться? Каны изменили меня – стремительно, почти до неузнаваемости, но незаметно…

   От этих мыслей, от ощущения себя новой, другой, улыбка сама собой растянула губы.

   – Он отличный любовник! Все было потрясающе! – я даже не стала заморачиваться тем, что не только Тет, но и его сестра, а, скорее всего, и остальное поселение уже знали, чем мы с Тареллом занимались в автобусе.

   А, возможно, догадались и о моем способе предохранения, с помощью ауры.

   Это ведь каны! Есть, пить, мыться и заниматься любовью для них почти равноценные вещи.

   Мне же не придет в голову скрывать, что поужинала или, например, приняла душ.

   – Тогда я ничего не понимаю, – вздохнула Индира, плечи ее понуро опустились. – Чем он мог тебя обидеть, оттолкнуть. Нужно быть совсем слепой, чтобы не видеть, какой Тарелл. Чужаки считают его бесноватым дикарем. Но ты–то, наверняка, уже знаешь – как он из последних сил пытался выручить Стеллу, одновременно понимая, что любой неосторожный шаг – и совет вождей сочтет нас слабыми, гаммами. А как он за тебя дрался? Рисковал жизнью? Неужели ты все еще боишься его?

   – Индира, – мне жутко хотелось сказать, сделать что–то ласковое, приятное. Глаза людоедки выдавали глубокую обеспокоенность, уголки губ опустились, брови сошлись домиком. Еще больше ссутулившись, она напоминала расстроенную девочку, брошенную родителями в детском доме, только что осознавшую – это навсегда. – Слушай, я не могу тебе всего рассказать. Но дело не в нем… Правда. Тарелл ничем меня не оттолкнул и ничем не обидел.

   – Ну ты же не думаешь всерьез выбирать между ним и клыкастым? – вскрикнула Индира, всплеснув руками. Глаза ее сверкнули негодованием, но не прошло и секунды, как людоедка потупила взор, изобразив позу подчинения. Видимо, это было своеобразное извинение.

   Я уже открыла рот, чтобы успокоить ее, но в комнату ворвался ураган – Тарелл.

   – Индира! – рявкнул с порога. – Я что вчера сказал перед главными воинами племени?

   Людоедка медленно поднялась с края моей постели, не делая резких движений, не меняя позы, отступила к стене.

   – Тарелл, я…

   – Я задал конкретный вопрос! – прорычал альфа канов. Сейчас он выглядел более чем грозно. Черная грива вздыбилась, мускулы вздулись буграми, как у бодибилдера, хорошенько подсушившегося для состязаний, вдобавок изо всех сил напрягшего их перед жюри.

   – Я… прошу прощения, – выдавила Индира, пряча глаза.

   Альфа канов стремительно шагнул к нам. Несмотря на ситуацию, жутко хотелось улыбнуться при виде мешковатых штанов, болтающихся у него на бедрах – надел явно для меня. Как всегда, полупрозрачная ткань почти не скрывала очертаний тела, лишь немного скрадывала их бесформенными складками.

   – Тарелл, – неуверенно позвала я. Черт его знает, на что имею право даже как альфа–самка. Но попытаться–то стоит!

   Наши глаза встретились, уголки губ кана чуть дернулись вверх. Похоже, таким образом Тарелл сообщал, что к его гневу я отношения не имею. Что ж… Неплохо для начала.

   – Мне не сложно ответить на вопрос Индиры, – промямлила я, ожидая, что кан возмутится тем, насколько бесцеремонно мешаю «воспитательной беседе». На долю секунды Тарелл застыл, изучая мое лицо. А затем без предупреждения прыгнул, уселся на кровати на месте Индиры.

   – Как скажешь! Ты моя пара, альфа–самка, пока не ушла, – по его лицу прошла тень. – Распоряжайся. Если нужно, я ее накажу, – от близости кана моя улыбка помимо воли расширялась. Заметив это, Тарелл расслабился, принял излюбленную позу, закинув ногу на ногу и упершись одной стопой в живот.

   Индира внимательно отслеживала каждый жест, каждое изменение настроения брата. Ее хмурое лицо посветлело, складки на носу разгладились. Людоедка подняла на меня взгляд в ожидании обещанного ответа.

   – Я выбрала Тарелла. Ал мне больше не жених, – отчеканила я.

   Людоедка расплылась в улыбке. Альфа напоминал сейчас довольного льва, взирающего на благополучный прайд, где все самки жаждут его ласки, а сытые котята резвятся на траве.

   – А теперь иди, – скомандовал Индире, впрочем, уже без нажима.

   Та поспешно выскользнула из комнаты, бросив на меня короткий, благодарный взгляд.

   Едва она исчезла, Тарелл вскочил с постели, без предупреждения содрал с меня одеяло и небрежным движением руки зашвырнул его на шкаф. Тяжелая шерстяная тряпица в плотном хлопковом пододеяльнике цвета неба проехалась по гардеробу, врезавшись в стену несколькими асимметричными буграми.

   – Вылезай, раз проснулась! – в интонации кана мелькало ребячество. – Поешь – и я тебе покажу нашу территорию.

   Внутренне ликуя от того, что легла спать не раздеваясь, присела, ощущая, насколько жаркое и фрукты интересуют больше, нежели душ. Хотя и туда бы наведаться не помешало.

   – Мне надо будет еще помыться, – сообщила я, беря с подноса тарелку.

   – Угу, – кивнул альфа канов. – Как скажешь.

   – Я вот что хотела узнать, – ненадолго перестав жевать, наконец–то решилась на очередную порцию волнующих вопросов. Рыться в информационном поле в поисках конкретных данных – лишняя затрата времени, сил, которые могут пригодиться в любую минуту. К тому же, не факт, что вообще раскопаю нужное. У Индиры же поинтересоваться так и не успела.

   Тарелл вернулся на угол кровати, ненавязчивым жестом прижав одну согнутую в колене ногу к груди, другую свесив. При этом спина его предельно выпрямилась, лицо посерьезнело.

   – Спрашивай уже, – едва ли не попросил кан. – Не то надумаю невесть чего.

   Я дежурно улыбнулась, стараясь успокоить его.

   – Не надо меня утешать неуверенными улыбками! – сорвался Тарелл, нахмурившись. – От этого только хуже. Спрашивай!

   Цепкий взгляд кана буквально ввинчивался в мозг.

   – Что за обряд соединения пары? Я некоторые ваши обряды наблюдала… с помощью своих способностей нишати… – замялась, усиленно отгоняя мысли об экзекуции над Стеллой, вновь стервятниками закружившие в голове.

   – Не понравилось, – Тарелл шумно выпустил из груди воздух, ловя мое настроение. – Я так и думал. Огни, – голос его смягчился, – ты же альфа–самка. Только тебе решать – какой обряд стоящий, а какой не нужно больше никогда вспоминать. Распоряжайся наконец–то! Характер у тебя боевой, я это кожей чувствую. Не пойму, чего стесняешься? – приоткрытые губы кана, поднятые брови, отчего на лбу прорезались поперечные морщинки, выражение глаз демонстрировали сильное удивление.

   Никогда не задумывалась, но распоряжаться – не совсем мое. Поработать руководителем довелось, и, говорят, весьма неплохим. Во всяком случае, так считал мой отдел. Но особой радости от этого никогда не испытывала. Запала вдруг раскомандоваться, думаю, хватило бы. Однако это не было моим естественным состоянием.

   – Не очень–то это мое, – вздохнула я.

   – Это ничье! – выпалил Тарелл неожиданно. – Надо привыкнуть, использовать рычаги тогда, когда необходимо. Те, кому по нутру командовать, никогда не должны получать право это делать! – фраза прозвучала очень резко, жестко.

   Я подняла на кана глаза, в очередной раз поражаясь тому, насколько плохо его еще знала.

   Казалось, Тарелл создан для того, чтобы ему подчинялись. Нет ничего более естественного, чем его приказы, его распекания нарушителей.

   – Это приходит со временем, – мягко промурлыкал альфа, точно проник в мои мысли. – Ну ладно, – добавил без перехода. – Давай я тебе про обряд расскажу.

   Я выпрямилась, кивнула.

   Тарелл посмотрел на меня, на едва тронутую еду и мотнул головой.

   – Либо ешь, либо я ни слова не оброню. Тебе обязательно нужно подкрепиться. Еще вчера надо было. Но мне не хотелось тебя тормошить – больно сладко спала.

   Он проверял? Я пораженно уставила на кана.

   – Должен же я был убедиться, что ты в порядке, – спокойно выдал тот. – Заглянул, немного полюбовался, как спишь, и ушел. Ничего не трогал! – он хихикнул, подняв руки вверх, будто сдавался.

   Ненадолго в комнате повисло молчание. Спокойное, без ощущения электричества в воздухе.

   Я взглянула на Тарелла, он улыбнулся, кивая в сторону тарелки. Ладно! Тем более, желудок сжался в комочек, соглашаясь с доводами кана. Взяла ложку, принявшись уплетать жаркое. Выражение, напоминающее сытого, удовлетворенного льва опять поселилось на лице Тарелла. Не успела настоять на вопросе, кан пояснил сам:

   – Этот обряд есть почти у всех оборотней и мало чем отличается. Пара собирается перед племенем. Женщине дается росток уаввы – дерева плодородия – в знак того, что она принимает мужчину как своего супруга и возможного отца своих детей. Мужчине бутон розы сердца – он выглядит как сердце. Самец вручает его своей самке в знак того, что душой, сердцем, телом принадлежит только ей. Что больше ни одна женщина не коснется ничего из этого. По крайней мере, без согласия или просьбы его пары.

   – А если женщина погибнет? – ошарашенно уточнила я, прекратив жевать.

   Тарелл опять кивком указал на тарелку. Я послушно отправила в рот кусок пропеченного мяса, с которого буквально стекал ароматный сок.

   – Если погибнет, тоже, – добил кан. – Оборотни нашего племени выбирают пару на всю жизнь. Разве я тебе об этом не говорил? – голос Тарелла звучал ровно, без намека на расстройство. Его синие глаза смотрели открыто, губы вытянулись в тонкую полоску. Я не могла понять выражение лица кана.

   – А если она уйдет? – уточнила осторожно, не сводя с Тарелла глаз.

   Он нахмурился, чуть заметно поджал губы, уставился на свою босую ногу, покоящуюся на постели.

   – Обычно у нас такого не случается. Выбор пары – единственный для нее и для него. В твоем случае… – кан немного помолчал – на потемневшем лице в считанные мгновения заострились скулы, желваки заходили ходуном. – В твоем случае, – повторил четко, неожиданно взглянув мне в глаза, – я стану вождем–одиночкой.

   Ну вот как можно есть после таких слов?

   Я остановилась, отставила тарелку на тумбочку и прильнула к Тареллу… Кажется, с каждым днем оковы цивилизации медленно отпускали меня. Быстрее, чем успевала осознать изменения.

   Кан сгреб меня в охапку, прижал так крепко, что каждый вдох давался с большим усилием.

   – Огни–и, – хлопком выпустил воздух из груди. – Если бы то, чего ты ищешь в моем мире, решала моя кровь… я отдал бы всю, до последней капли, – затих, вжав меня в себя еще сильнее, почти до боли в спине. – Если бы я мог вернуть тебе маму… – Тарелл замер, умолк, не прекращая стискивать меня ручищами.

   Некоторое время мы сидели так… Я перестала ощущать границы между собой и каном, насколько мы разные. Точно я и Тарелл – единое целое. Быть вместе, близко – самое естественное, что только может случиться.

   Расслабилась, неожиданно чувствуя уверенность в завтрашнем дне. Сама себе удивляясь, без страха, тревоги взглянула в будущее.

   Привычно растворилась в ощущениях близости кана, его тепла, его бухающего прямо у уха сердца, горячего пара его рваного дыхания, оседающего на коже. Спустя некоторое время, Тарелл выпустил меня, отстранился, подав тарелку.

   – Я мешаю тебе есть! – словно бы отругал самого себя. – В общем… обряд… Это еще не все.

   – Я догадалась, – хмыкнула, почему–то совершенно умиротворившись. Вздувшиеся буграми мышцы кана играли под бронзовой кожей. Только сейчас заметила, как почернели его глаза.

   Тарелл криво усмехнулся:

   – Не успел остановить сестру на словах, какой я любовник – в тот момент отдавал распоряжения по поводу ремонта двух оград, но сам поражаюсь своей выдержке…

   Уголки его губ приподнялись.

   – В общем, после обмена пара съедает один кусок мяса на двоих в знак того, что теперь у них все общее – пища, деньги, заботы и радости.

   – Человечину? Кло–ни–рованную человечину? – запнувшись пару раз, судорожно уточнила я, ощущая, что земля уходит из–под ног или, в моем случае, постель из–под пятой точки.

   Тарелл широко улыбнулся:

   – Неважно. Любой кусок, хоть курицы…

   – Это мне нравится, – хмыкнула я, не сдержав облегченного вздоха.

   – Отлично. Но последняя часть ритуала… тебе наверняка не понравится… – кан помолчал, чуть наклонив голову, искоса наблюдая за мной и закончил: – Он берет ее перед всем племенем.

   Слава богу, я уже проглотила кусок, иначе точно поперхнулась бы. Ошарашенно уставилась на Тарелла, не зная, что сказать, непроизвольно задержала дыхание. Жуть какая! Дикость! Этого я точно не вынесу! Сердце заколотилось так, будто за мной гнались демоны, впереди отвесная стена, справа и слева глубокие ущелья. Деться некуда, только принять грядущее. Некоторое время я пялилась на кана, ошалело моргая, не в силах выдавить ни слова.

   Наконец Тарелл улыбнулся, забрал у меня опустевшую тарелку и всунул в руку стакан с питьем.

   – Глотни, это успокоит, – примирительно промурлыкал кан, – а то на тебе лица нет, – осторожно погладил по ноге одними пальцами. – Это не обязательно, Огни. Ты альфа–самка и сама диктуешь правила. Не хочешь – никто слова не скажет.

   – А–а–а… зачем это нужно? – главное, что я уяснила из повествования Тарелла – каждая часть обряда символизировала что–то крайне важное для людоедов. Это вам не человеческие помпезные гулянья, служащие лишь для хвастовства богатством, местом на лестнице тщеславия, чревоугодия и любви к спиртному.

   – В знак того, что ни один мужчина не смеет к тебе прикоснуться, – рявкнул кан. – Иначе я разорву его собственными руками. В знак того, что ты только моя.

   Тарелл резко умолк. Затянувшуюся тишину опять нарушали сторонние звуки жизни поселения – кто–то стучал молотком, невдалеке продолжали усиленно выводить трели птицы, ветер не переставая щелкал ставнями в каком–то своем, диковинном ритме.

   Неожиданно я смекнула – про прочие части обряда Тарелл повествовал отстраненно. Называл участников – женщина, мужчина, он, она, самка, самец… И только сейчас перешел на личное – ты, моя…

   – А тебе самому не представляется такая перспектива… публичности… секса неловкой? – казалось странным, что этот момент его вообще не заботил.

   – Огни, – на лице кана расцвела широкая улыбка, глаза начали чернеть, – когда ты рядом, когда чую, что согласна на все, как в автобусе… Я больше ничего не вижу, не слышу и ни о чем не думаю… – он пожал плечами. – Мы немного иначе устроены, да?

   Кивнула, отхлебнув бодрящей настойки.

   – Я ответил на все вопросы? – уточнил кан, облизнувшись, буравя гематитовыми зрачками.

   – Что ты планировал мне показать… – напомнила я.

   – Территорию племени. Ты и половины не видела. Обернусь и прокачу, – воодушевленно пояснил он.

   – Кстати! – этот вопрос давно мелькал в голове. – А разве оборотни превращаются не вечером или даже ночью?

   – Смотря какие…

   И как у него еще мышцы не затекли от йоговской позы?

   – Все зависит от времени охоты… Волки, лисы – ночные охотники. Каны раньше загоняли дичь в любое время суток.

   Так вот почему они до сих пор не привыкли носить одежду! Другие оборотни днем старались выглядеть как люди, если вовсе не людьми. Каны же в любой момент были готовы превратиться, поэтому «тряпки на теле» не имели смысла.

   Я попробовала сочный желтый фрукт, напоминающий манго. Терпко–сладкий, с кислинкой… то, что надо! Сок брызнул на подбородок, я не задумываясь облизнулась, хотя раньше наверняка вытерла бы рукой. Тарелл наблюдал, чуть отклонившись назад, не моргая.

   – Нравится ривса? – скорее утверждал, чем спрашивал. – Я свожу тебя в местечко, где полно ривсовых деревьев.

   – Фрукты на вашей территории тоже растут? – удивилась я.

   – На территории моего племени – да. Чем выше статус племени, тем богаче его земли, – в его голосе звучала гордость, но ни капли высокомерия.

   Насытившись, я допила настойку и встала.

   – Схожу в душ и буду готова к экскурсии, – выдала наблюдавшему за мной Тареллу. – Как думаешь, Моррох сам назначит встречу? – не хотелось будоражить себя тяжелым предчувствием, камнем тянущим к земле при воспоминании о словах неандертальца в участке. Но… он – единственная моя надежда.

   – Сам, – альфа встал, приблизился, мягко коснулся плеча ладонью. – Не переживай так о том, чего еще не случилось. Если Моррох пришлет весть, пока нас нет, мне передадут. Если это будет срочно, разыщут по запаху.

   – Ладно, – вздохнула я… Жуть, как не хотелось опускаться с небес на землю. Хотя бы один день просто побыть счастливой рядом с Тареллом

   – Мне уйти, пока моешься? – уточнил меж тем людоед. – Как там у вас принято?

   – А у вас? – зря спросила. Начавшие синеть глаза кана вмиг засверкали кусками гематита.

   – У нас… я бы затащил тебя с собой в душ… в ванну… и еще во многие другие места… Пожалуй, обожду в холле, – он в очередной раз облизнулся, громко сглотнул, шумно выдохнул и стремительно покинул комнату.

   …

   Стелла открыла глаза, судорожно ища Беарна, заснувшего рядом. Благо гигантская кровать вместила бы четверых таких, как вербер.

   Беарна нигде не было видно. Пустая комната с оскаленными мордами на стенах наводила уныние. Не исправлял ситуацию даже солнечный день за окнами… Такой, что хотелось вытянуться на крыше, зажмуриться и пригреться, как ленивая кошка.

   Людоедка вскочила, точно ошпаренная, намереваясь бежать вниз, почему–то ужасно всполошившись только из–за того, что Беарн покинул ее, пока спала.

   Но… рванув к двери, со всей скорости врезалась в «пропащего».

   – Вот оно, столкновение культур, – невесело усмехнулся вербер. – Стелла, мы едем ко мне в племя, – огорошил без перехода. Я попросил Дэнбера созвать главных воинов и всех любопытствующих. Наша судьба решится, – он едва слышно скрипнул зубами.

   Людоедка съежилась на груди вербера, понимая, что сегодня не сулит ничего хорошего.

   Метнула взгляд в окно – стайка белоснежных облачков, похожих на корабли, величественно двигалась мимо коттеджа. Пара птиц бесстыдно миловалась на дереве, дотянувшемся ветвями–ручищами почти до подоконника. Если верить приметам, все должно свершиться не самым ужасным образом. Но вопреки этому сердце каменело в груди Стеллы при одной мысли о предстоящем совете племени. Казалось, на плечах – многотонный валун, в голове бубны, повторяющие неровный пульс.

   – А… может, не стоит? – робко уточнила Стелла. – Я поживу на нейтральной территории… а там… посмотрим… выждем…

   – Нет, – отрезал Беарн, мотнул головой, чуть нагнув ее так, что упрямый лоб подался вперед, словно он рогач и намеревается забодать всех врагов разом, – Я давно должен был решиться. Давно должен был повести себя как нормальный мужчина. Никогда не думал, что скажу такое, но Тарелл больше мужчина, чем я. Привел Огни в племя – и все тут. А я… я… Трясся за свое бетство, за место в племени… Если бы не я, с тобой не случилось бы такого… – казалось, последние слова Беарн буквально выдавливает из себя ценой огромных усилий. Вербер окружил Стеллу кольцом рук, словно защищая от возможных грядущих бед, и вдруг стиснул так, что кости людоедки заныли. Однако она ни стоном, ни жестом не подала виду.

   – Ты не мог… – прошептала как можно ласковей. – Мы оба знаем, чем это закончится.

   – Чем закончится, тем закончится, – Беарн поспешно отодвинул Стеллу, кивнув в сторону ванной. – Приведи себя в порядок. Ты – моя пара… Этого ничто не изменит. Мы можем тянуть время еще очень долго. Только без толку все это. Я приму решение племени, и мы будем вместе справляться с новой жизнью, какой бы она ни была.

   Людоедка набрала в легкие побольше воздуха, чтобы возразить, но вербер поднял руку в предупреждающем жесте. Он весь был само напряжение, словно высеченные из камня кошки на пороге коттеджа Тарелла – грузные, с буграми мышц, обтягивающих тело, придавая ему почти неестественную рельефность.

   – Стелла! Я так сказал. Я твой мужчина и так решил. Жду тебя внизу.

   Ощущая себя ягненком, ведомым на заклание, людоедка наблюдала за массивной спиной Беарна, пока та не скрылась за поворотом лестницы.

   Ничего не попишешь – у верберов патриархат. И каким бы прогрессивным ни хотел казаться сам себе Беарн, вот это «Я мужчина! Я решил!» лезло из него постоянно. Даже невзирая на то, что вербер отчетливо понимал – насколько это непривычно для Стеллы, ведь у канов равноправие, причем не такое, как у людей, а настоящее. Альфа–самец карает, воюет, решает вопросы жизни и смерти, тактики и стратегии. Альфа–самка – милует, изменяет законы, решает семейные и хозяйственные вопросы. Если она кого–то помиловала, он никогда не выступит против. Если считает правильным наказать – он выберет способ. Они как две половины одного целого. Одного вожака.

   Стелла отчетливо понимала – Беарн не примет возражений сейчас, распаленный порывом наконец–то сделать то, на что так долго не решался.

   Впрочем, когда–никогда это должно было случиться. Лучше раньше, чем позже. Ожидание тягостного исхода куда страшнее, чем он сам. Ничейная зона – не худший вариант. В конце концов, и там живут изгнанные. Стелла лично знала пару таких семей. Познакомилась на дежурствах.

   Людоедка немного подрабатывала санитаркой на скорой помощи. Для устройства медсестрой требовалось сдать экзамены на профессиональную пригодность. На это у Стеллы знаний не хватало. В медицинские вузы канов принимали крайне редко, за большую плату и в те года, когда случался серьезный недобор абитуриентов. Стелла пыталась поступить четыре раза, неизменно срезаясь на сочинении, как будто красиво складывать слова в предложения – главное, что необходимо хорошему врачу. В последний раз, уже из чистого любопытства, занесла свой маленький литературный труд профессору словесности, одному из немногих людей, симпатизирующих людоедам. Помимо лингвистики, этот ученый азартно исследовал культуры разных племен, и канов считал интереснейшим народом. Стелла познакомилась с ним на вызове: сверлил стену и продырявил руку – для людей с их слабыми конечностями обычное дело. А после этого не раз консультировала по поводу обычаев и традиций предков. Внимательно проглядев сочинение людоедки, профессор честно пояснил: мол, ошибок мало, но много предложений, где пунктуация возможна несколькими способами. Стелла поставила так, комиссия утверждает, что лучше иначе. Никакой словесник не докажет обратное. Вот тогда людоедка забросила гиблую стезю абитуриента и устроилась санитаркой. Будучи одной из немногих сотрудников скорой, не имеющих за плечами даже медицинских курсов, в бригаде Стелла ценилась на вес золота.

   Не мудрено. Любой кан с детства натаскан обрабатывать раны, вправлять вывихи, с лету определять переломы. Не говоря уже о нюхе, мгновенно чующем изменения в работе органов, систем и крови, чему людоедов также учили с малолетства.

   По сути, у них в племенах никогда не было настоящих медиков. Но лечили там порой лучше, быстрее и эффективней, нежели в обычных больницах. А уж с тех пор, как каждое третье поселение канов получило возможность закупаться суперновыми лекарствами, и подавно.

   Вот так, на одном из вызовов к малышу–полукровке Стелла познакомилась с семьей Эйемеллы. Волк и лиса показались ей тогда абсолютно не совместимыми. И как они уживаются, как вообще сошлись, недоумевала людоедка, осматривая юного вервольфа, которому на тот момент едва стукнуло два годика.

   Эйемелла – маленькая, юркая, как и все рыжики, с тонкими чертами лица, изящной фигурой – умудрялась командовать Тэллем. Очень крупным для волка, с гривой каштановых кудрей и уплощенным лицом, явно говорящим о том, что его стая обитала в северных землях.

   Мей – неугомонный волчонок – унаследовал от матери золотисто–каштановые локоны, острый носик, постоянно лезущий, куда не просят.

   Стелла наблюдала за ними, жалея родителей, сочувствуя малышу, не подозревавшему, насколько жесток к нему будет окружающий мир.

   Размышляла: способна ли сама решиться завести ребенка от мужчины другой расы, заранее обрекая самое дорогое в мире существо – кровиночку – на стезю «потомка изгнанных». Правду сказать, в последние десятилетья извечная присказка смертных «дети за родителей не в ответе» наконец–то докатилась до самых отсталых в плане гуманизма племен. Так что плод любви подобной пары больше не числился гаммой. Но лишался всех привилегий сородича, рожденного в племени.

   Такие дети были словно бы вне системы. На них не охотились, как на козлов отпущения, но и не считали за равных.

   Хорошенько умываясь, расчесывая частым гребнем непокорные вихры, наряжаясь тщательней, чем на работу, Стелла вспоминала квартал отверженных. Так называли жилые комплексы, где селились одиночки, по тем или иным причинам изгнанные из племени.

   В первое посещение ей казалось, что все здесь пропитано духом обреченности.

   Жалобно скрипящие качельки, одиноко притулившиеся в углу детской площадки, беседка, покрытая ковром вьюнов с траурно–белыми цветами, длинные деревянные скамейки, сиротливо жавшиеся к подъездам с ободранными досками.

   Но вернувшись сюда через полтора года, зашить разбитую неугомонным Меем губу, Стелла не узнала летний квартал отверженных.

   Белое полотно вьюнов беседки проредили алые соцветия, распускавшиеся только в июле, качели смазали, и теперь они бесшумно рассекали воздух разноцветными мордами животных, по–доброму ухмылявшимися из перил. На свежеокрашенных в яркие цвета скамейках отдыхали мамочки, няни, отцы, бабушки, дедушки. Оживленно беседовали, тыкали пальцем, хвастаясь своими чадами.

   Ребятня разных рас сновала по детской площадке, шустря на турниках всех видов и форм, зависая на них в таких немыслимых позах, что даже людоедка невольно залюбовалась.

   Мей подрос, возмужал и теперь как две капли воды походил на отца. Серьезные глаза стального оттенка – еще одна черта северных волков – смотрели внимательно, изучающе.

   – А ты ела людей? – деловито спросил малец, пока Стелла зашивала ему губу. Анестезия на оборотней действовала очень слабо. Но парнишка стойко переносил боль.

   – Нет, клонов, – улыбнулась людоедка. – А ты?

   – У нас желудки не переварят, – серьезно заявил Мей, ненавязчиво бахвалясь тем, сколько узнал о разных расах.

   – Ме–ей! – влетел в окно грубоватый рык, явно принадлежащий юному верберу. – Ты выйдешь еще?

   Малыш не ответил, насупился, уставившись в пол.

   – Это он тебя так? – догадалась Стелла.

   – Годзилла не хотел, – мотнул головой волчонок, испустив по–взрослому тяжкий вздох. – Просто еще не научился силу рассчитывать.

   Стелла хихикнула, признавая меткость клички.

   В поселении верберов у годзиллы не возникло бы подобных проблем…

   …

   – Ты готова? – вопрос Беарна вернул людоедку в реальность.

   Она была готова.

   Подойдя к зеркальной дверце гардероба из цельного дерева, как все в доме Ала, Стелла оценила себя, насколько могла придирчиво.

   Синие тени под глазами почти исчезли, зеленоватая бледность кожи перешла в белесую, куда более приятную глазу. Гематомы, раны, ссадины на лице и видимой части рук почти зажили, отечность сошла. Кое–где еще виднелись корочки, желтоватые разводы. Однако если тщательно не вглядываться, картину они не портили.

   Ногти, местами сломанные, истертые почти до основания, еще не отросли, но Стелла осторожно подстригла их еще вчера, заровняв края, да и кровавые подтеки под ними уже почти рассосались.

   Розоватая трикотажная блузка хорошо села на спортивную фигуру, скрадывая плечи, подчеркнув талию.

   Черные джинсы идеально демонстрировали длину и ровность ног.

   Кеды того же цвета позволяли более–менее бесшумно двигаться. В отличие от подавляющего большинства канов, даже от Тарелла, Стелла давно научилась носить костюмы для стоп. Приходилось по работе – без минимальной обувки на выезд не брали. И даже оценила их полезность, когда в подъезде неблагополучного района отверженных, выброшенного в пригород Аннариса, наступила на бесхозно валявшийся шприц. Такого на территориях двусущих и даже в самой столице не встретишь. На оборотней наркотики практически не действовали, или просто еще не изобрели препараты, способные вызвать у них галлюцинации, эйфорию, кайф. По счастью, ни люди, ни сами двусущие к этому не стремились… Только в кварталах, где отверженные создавали семьи со смертными, можно было наткнуться на подобный ужас. И тут костюмы для стоп выручали, как никогда. Стелла бесстрашно шла в черноту подъезда в массивных кроссовках на толстенной, металлизированной подошве, зная, что под ногами может оказаться битое стекло, иглы, ржавые куски металла и еще бог знает что.

   – Я готова, – выдохнула людоедка, налюбовавшись своим отражением и вынырнув из невеселых мыслей.

   – Тогда пошли, – на фоне синей клетчатой рубахи и джинсов в тон глаза Беарна казались совсем голубыми. Такими, какими они были в раннее утро его первой встречи со Стеллой, на нейтральной территории. В тот день людоедку попросили задержаться после дневной смены на половину ночной, и она решила в племя не возвращаться. Все равно через пять часов на работу. Устало и расслабленно мерила Стелла шагами улицу верберов, чьи рестораны нередко были еще и хостелами, как на грех, притормозив невдалеке от вывески «Пещера Валькирий». Ах, если бы она поехала в поселение…

   Беарн задержался, позволяя людоедке вернуться из воспоминаний, и встретив ее взгляд, опять сфокусировавшийся на нем, добил:

   – По дороге заедем перекусить. У нас около полутора часов в запасе.

   Как плетью стегнул.

   Стелла понимала – вербер не хочет стеснять Ала, задерживаясь у него дольше, чем того требовали обстоятельства. Ледяной и так сделал для них больше, чем кто–либо другой, если не считать Огни и Тарелла. К тому же, похоже, Беарн намерен разом нарушить тайну и появиться со своей женщиной на публике.

   От этой мысли людоедке стало окончательно не по себе. Впервые они придут куда–то, пусть даже в кафешку на нейтральной территории, вместе, открыто, не прячась в дебрях леса или притаившихся на отшибе Аннариса заведениях быстрого питания.

   Некоторое время Стелла изучала лицо вербера – суровое, напряженное, точно высеченное из каменной глыбы. Он был готов. Теперь еще бы подготовиться самой. Людоедка нервно сглотнула и подала руку Беарну.

   Вместе, плечом к плечу, точно отправлялись на бой, они спустились вниз и вышли на крыльцо.

   Здесь дежурил расстроенный Ал. Стелла видела, как задел его уход Огни. Еще ни разу красавец Камул, любимец прекрасных женщин всех рас и типажей, не выглядел таким потерянным и раздосадованным.

   Людоедка четко знала: будь его воля, они с Тареллом уже не первые сутки дрались бы за Огни. Выносливости обоим не занимать. Тестостероном поделиться могут. Спать ни тому, ни другому еще с неделю не понадобится.

   Но в этом странном треугольнике, по роковому стечению обстоятельств состоящем из существ абсолютно разных племен, вопрос решался с оглядкой на Огни.

   А рыжая чертовка пока склонялась в пользу Тарелла.

   Стелла же сочувствовала всем троим. Девушка казалась пришелицей из другого мира, чуждой законам этого, сторонящейся их. Но при всем при том удивительно сочувствующей, понимающей, сопереживающей. Ну, вот кто еще отдал бы частичку своей магии незнакомой людоедке, которую видит впервые в жизни, раскрыв перед чужаками собственные возможности?

   Ал… настоящий друг, просто хороший, не только для ледяного.

   Тарелл… всегда закрывавший широкой грудью соплеменников. Из этой троицы Стелла никому не могла не пожелать удачи.

   Ал, со свойственной ему галантностью, открыл Стелле дверцу беарновского грузовика. Вербер подал руку, и она забралась внутрь, чувствуя, что пути к отступлению отрезаны. Если бы не травмы, людоедка впорхнула бы в высокую кабину под стать бабочке. Но… не сейчас. Рывок, чтобы подтянуть еще ноющие из–за вчерашних прыжков по лестнице ноги, заставил скривиться от боли.

   Стелла обняла себя руками, замерев на сидении, ощущая теплые поглаживания Беарна, разместившегося рядом.

   Некоторое время они провели так, пока, наконец, боль не отпустила.

   Стелла вымученно улыбнулась верберу. Тот кивнул и дал газу. Грузовик понесся в Аннарис, на встречу с неведомым.

ГЛАВА 6

Надо так давать, чтобы можно было взять

   (Ната)

   Единственный плюс пребывания в больнице заключался в возможности спать до потери пульса и минимум несколько дней не брать дополнительных смен.

   О подобном в последние недели только мечталось.

   С рассветом я приоткрыла один глаз и не без труда перевернулась на другой бок: ворочать загипсованную ногу – задача не из легких. Неожиданно обнаружилось, что, если активно не двигаться, лодыжка почти не беспокоит. Улыбнувшись этой мысли, погрузилась в дремоту.

   В полусне отметила, что задумчивая медсестра, стараясь двигаться как можно тише, поставила капельницу с очередной прозрачной гадостью. Иголки эти на дух не переношу! Но деваться некуда. Хотя придумал их явно не гуманист…

   Стоило медсестре на цыпочках выскользнуть из зоны видимости, я погрузилась в глубокий сон.

   Окончательно пробудилась только в четверть часа – так гласили ходики на стене, прямо напротив моих глаз. А чуть ниже… развалился в кресле сияющий, под стать юбилейной монете, Альпин.

   Костюм – почти точная копия вчерашнего, только на вороте и манжетах рубашки еще больше кружев, оборок, глаза сверкают, волосы лежат – прядь к пряди. Он явно умудрился переодеться, освежиться и даже хорошенько причесаться, пока я спала. Вот только когда и где? Домой ездил или привез с собой несколько смен гардероба?

   – Долго же ты спишь, – хмыкнул Ледлей, прервав мои измышления на самом интересном месте. – Здесь у меня сменная одежда, здесь, – ткнул пальцем в сторону шкафа–солдатика в углу палаты. – Умывался в твоей уборной, – широким жестом указал на комнату с душевой, куда я еще не заглядывала – паралич нижней части тела не располагает к прогулкам даже в пределах одной–единственной комнаты. – В первый же день принес, чтобы тебя не оставлять… Довольна? – одна из его красиво очерченных бровей поползла вверх.

   – Этим да… – ухмыльнулась я. – А вот отсыпаюсь, между прочим, после твоих же безобразий. Имею в виду, вызовы на работу в выходной! – закончила с притворным возмущением, осторожно привставая на локтях.

   Альпин и понял, и не понял шутки.

   – Я же извинился, – начал полусерьезно и вдруг почти обиженно закончил: – Вот всегда вы так, женщины. Чуть что, припоминаются столетней давности обиды! – даже губы немного надул.

   – Вы, так, женщины? – уточнила я, заметив элегантно–небрежный жест Ледлея, обращенный к медсестре, робко заглянувшей в палату. Все–таки эти первокланные вампирюги (не путайте только с первоклассными, я–то имела в виду первый и главный клан, на счет класса еще бабушка надвое сказала) снобы, каких свет не видывал. Твердят: мол, мы не аристократы, так, простые сверхи… А ведут себя – иные короли постеснялись бы. Ничего! Я Альпина еще перевоспитаю…

   Озадаченная Ледлеем медсестра, осторожно открыв дверь ногой, внесла поднос с йогуртами, кашами и прочей радостью больничной кухни. Хоть бы бульон сварили, что ли…

   Мало того, йогурт оказался обезжиренным. Это что, намек на мои крупные формы? Дескать, а вот будь вы похудее, кость заросла бы быстрее, не испытывая такую нагрузку?

   Ага! Раз подтруниваю над собой, значит, и впрямь иду на поправку. Я присела в кровати, подтянула нижнюю часть тела на себя и принялась завтракать.

   Ноги все еще плохо слушались, но уже практически полностью чувствовались, что внушало оптимизм… Вот будет весело, если перелом заживет раньше, чем отойдет спинальный наркоз! Удружили, называется, эскулапы! Так и вижу эту сценку.

   – Ната? Ты в инвалидной коляске из–за ранения?

   – Да не–ет! Это мне наркозик всадили! Вот жду, когда отойдет! Еще годик–другой ходить буду учиться…

   – Ты уверена, что не хочешь отстраниться от расследования? – ни с того ни с сего огорошил Альпин, прервав традиционный приступ самоиронии и упорно игнорируя мой прозрачный намек на его чересчур глубокие познания в женской психологии. Я чуть не подавилась этой низкокалорийной бурдамагой.

   – С чего бы? Ты обещал, что каких–то несколько дней, максимум, неделя – и я в строю! – возмутилась, едва не доплюнув до Ледлея остатками пищи. Так ему и надо! Нечего пугать бедных недужных! Сомнительные пятна на белоснежной рубашке еще не самая страшная женская месть.

   Альпин хмыкнул:

   – Спокойно. Я вот что имел в виду. Сегодня на допрос вызвали дочь Уорла – Зарзелину. Понятное дело, Праллара траванула она. Но не признается, уж это точно. Мало того, Стеллер пропал прямо из офиса дядюшки. Уверен, тут без гентской магии не обошлось. В общем, неизвестно, чем все закончится. И жив ли еще Стеллер.

   Та–ак! Вот тебе и на! Стоит на секундочку потерять сознание, потом ненадолго лечь в больницу – и все начинает рушиться с невероятной скоростью.

   Выходит, Беарн и Ал зря так старались, с риском для собственной безопасности прятали избалованного принца. У гентов длинные руки… В самом деле, любопытно – Стеллера уже прибили или еще пытают, чтобы замученного до смерти подкинуть какому–нибудь влиятельному сверху, поселению, клану, на худой конец? Вот тогда жди очередной беды… Не говоря уже о том, что журналисты и сочувствующие живьем нас съедят за якобы очередной безнаказанный беспредел нелюдей, у которых в правительстве мохнатая лапа.

   Но самое страшное не это! Самое страшное, что теперь в борьбу гентских корольков включится еще и папаня Стеллера! Черт бы их всех побрал! И вместо противостояния двух правящих домов мальчиков–одуванчиков мы получим войну целых трех!

   – Ты все верно поняла, – нахмурился Альпин, – Малькар уже заявился в участок и потребовал расследовать пропажу сына. Собственно, так мы о ней и узнали. Поэтому, думаю, лучше тебе больше не вмешиваться. А мы попросим отстранить вас с Этьеном от дела под предлогом участия в драке во «Льве» и личной заинтересованности. Что скажешь? – Ледлей растянул губы в невеселой улыбке.

   Эк он задумал! Главное, ведь не подкопаешься! Все ходы–выходы предусмотрел! Вот дудки вам, генты, а заодно и Ледлеи!

   Я приподнялась на руках и получше устроилась в кровати.

   – Отсиживаться не собираюсь, забудь надеяться, – произнесла с изрядной долей вызова, глотнув настойки