Альфа. В плену Зверя. Ульяна Соболева

Оглавление

• АННОТАЦИЯ:
• ПРОЛОГ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ГЛАВА 19
• ГЛАВА 20
• ГЛАВА 21
• ГЛАВА 22
• ГЛАВА 23
• ГЛАВА 24
• ГЛАВА 25
• ГЛАВА 26
• ГЛАВА 27
• ЭПИЛОГ

АЛЬФА. В ПЛЕНУ ЗВЕРЯ

   Ульяна Соболева

АННОТАЦИЯ:

   Он — жестокий, безжалостный Альфа. Она — пленница, носительница его самого опасного секрета. Они думали, что он умер. Но Рустам Аргеев — Чернокровный Альфа, единственный в своем роде, — вернулся. Сломленный годами заточения и зверскими опытами, он теперь больше зверь, чем человек. Его кровь — ключ к бессмертию, и на него охотятся все, кто мечтает контролировать мир. Но всё меняется, когда в его клетку бросают Ярославу — хрупкую девушку с невинными глазами и тайной, о которой она сама не догадывается. Ее запах сводит его с ума. Ее жизнь теперь принадлежит ему. Ее тело. Ее будущее. И если весь мир встанет против неё, он будет сжигать его дотла ради того, чтобы сохранить ее рядом. Мафия волков. Запретная страсть. Опасные тайны. Война за любовь и власть.

ПРОЛОГ

   Меня бросили в клетку, словно ненужный кусок мяса.

   Я упала на холодный бетон, ударившись локтями, и судорожно втянула в себя воздух. Пахло железом, потом и чем-то ещё — тяжелым, звериным, зловещим. Дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась, щёлкнул замок, отрезая меня от мира.

   Я вскинула голову. И замерла.

   Он стоял в углу клетки, полуголый, огромный, заросший, как дикий зверь, с волосами, чернее ночи, упавшими на лицо. Зелёные глаза светились в тусклом свете лампы, но это не был взгляд человека. Это был хищник. Волк. И он смотрел на меня так, словно думал, с какой части тела начать рвать кожу.

   Моё дыхание сбилось, тело застыло на грани паники. Он шагнул вперёд, босые ноги беззвучно касались пола. С каждым его движением я ощущала, как мышцы на его теле перекатываются под кожей. Угроза исходила от него волнами — сырая, животная сила, которой нельзя сопротивляться.

   Я хотела встать, убежать, но куда? Стены этой клетки были крепче, чем моя надежда на спасение.

   Я попятилась на руках, пока спиной не упёрлась в металлическую решётку. "Не двигайся, не дыши, не делай ничего." Но моя грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось так быстро, что, казалось, его слышал весь мир.

   Его взгляд зацепился за это движение — моё дыхание. Грудная клетка вздымалась и опускалась, и он смотрел на меня, как голодный зверь, готовый рвануться вперёд.

   — Не трогай меня, — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела остановиться.

   Он остановился всего в метре от меня. Теперь я видела всё: шрамы на его плечах, следы когтей, которые вгрызались в его кожу, синяки и кровоподтёки. Но эти раны его не ослабили. Они сделали его сильнее. Его лицо исказилось — уголки губ дрогнули, и я поняла: он мог улыбнуться. Но эта улыбка бы разорвала меня пополам.

   — Ты думаешь, я тебя хочу? — Его голос был хриплым, обветренным, как будто он давно забыл, что значит говорить. — Они уже приводили женщин до тебя. Знаешь, что с ними стало?

   Я сглотнула.

   — Что с ними стало? — прошептала я.

   — Они мертвы. Я разорвал их на куски, человечка! — Он сказал это почти лениво, словно сообщал о погоде. Но в его глазах пульсировала дикая боль, замаскированная гневом

   Меня пронзила волна ужаса. Я начала дрожать, но из-за его взгляда казалось, что тело не слушается меня.

   Он нагнулся ниже, прижав ладонь к полу, и его ноздри дрогнули, когда он вдохнул мой запах. Глаза вспыхнули на секунду, зрачки расширились.

   — Но ты другая, — прошептал он, сдавленно, почти с ненавистью. — Почему ты пахнешь… иначе?

   — Я не знаю, о чём ты говоришь, — прошептала я.

   Он ещё сильнее стиснул кулаки, как будто боролся сам с собой. Я видела, как вздулись жилы на его руках. Он словно пытался сдержать зверя внутри, который уже рвался наружу.

   Его лицо оказалось слишком близко. Я видела каждую царапину на его коже, каждую каплю пота. Он вдыхал меня так жадно, что я не могла понять: то ли он хочет меня убить, то ли сожрать.

   — Больше не проси меня тебя не трогать, — выдохнул он. — Когда они вколят мне то дерьмо, что они всегда вкалывают… я могу не остановиться.

   Моё дыхание сорвалось с губ рвано.

   — Так остановись сейчас, — прошептала я.

   Он на секунду замер. Зелёные глаза впились в мои, и в них появилась тень чего-то человеческого — боли, страдания. Но оно исчезло так же быстро, как и появилось.

   Он резко отстранился и ударил кулаком в стену клетки, оставив вмятину в металле.

   — Заткнись, девочка. — Его голос был холоден, как зимняя ночь. — И молись, чтобы я смог сдержаться, когда эти ублюдки придут сюда.

   Дверь клетки снова открылась, и в руках охранника блеснул шприц с препаратом. Зверь повернул голову в их сторону, но его взгляд скользнул обратно ко мне, и я поняла — этой ночью он может не сдержаться.

ГЛАВА 1

Мокрый асфальт поблёскивал под ногами, будто кто-то разлил по нему жидкое стекло. Неоновые вывески моргали в ночи — красное, синее, снова красное. Туман обвивал мои ноги плотными кольцами, и с каждым шагом мне казалось, что он тянет меня назад, шепчет в ухо: остановись, не ходи дальше.

   Я сжала лямку сумки так крепко, что пальцы занемели. Это было смешно: к чему так сильно прижимать её к груди? Будто она могла спасти меня от того, что скрывалось в этой ночи. Каблуки стучали о тротуар слишком громко — их эхо разносилось по пустой улице, как предупреждающий сигнал: я здесь, я одна, я уязвима.

   Задержалась в кафе допоздна, маршрутка уже не ехала к моему дому. Идти надо пешком…

   Сначала я не обратила внимания на шум позади. Далёкий, глухой рокот мотора, похожий на раскат грома. Возможно, это была просто машина, едущая домой. Но звук не утихал. Я ускорила шаг, и мотор за моей спиной сделал то же самое.

   Секунда прошла. Другая. Я медленно обернулась через плечо.

   Чёрный джип. Он двигался плавно, будто скользил по мокрой дороге. Лобовое стекло тёмное, как сама ночь. Сердце глухо стукнуло в груди, как кулак о запертую дверь. Я развернулась обратно и усилила шаг.

   Мотор тоже усилился.

   Мой мозг пытался подбросить логичные объяснения: Это просто совпадение. Это не за тобой. Это не то, что ты думаешь.

   Но интуиция верила в другое.

   Я бегу, спотыкаясь на скользком асфальте, прижимая сумку к груди, как последний спасательный круг. Холодный туман кусает щёки, обжигает пальцы. Впереди — тёмный узкий переулок, ни одного фонаря, только отблески красного и синего неона, прыгающего по мокрым стенам зданий. Я свернула туда с такой силой, что чуть не упала, но ноги, ведомые страхом, всё ещё несли меня вперёд.

   За спиной — рёв мотора, такой громкий, будто он гудит прямо в моей голове. Визг тормозов прорезает ночную тишину, как нож по натянутой коже. Машина останавливается. Слишком близко.

   Чёрт.

   Дверь джипа с грохотом распахивается, и звук тяжёлых ботинок по асфальту разрывает мои последние надежды. Они вышли. Они идут за мной.

   К горлу подступил ком, я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Мокрые каблуки скользили, но я продолжала бежать. Пальцы дрожали от холода и страха. Сумка всё ещё прижималась к груди — нелепый символ того, что я всё ещё борюсь.

   Рука. Моя рука. Её резко дёрнули назад.

   Я вскрикнула так, что у меня самой звенело в ушах, но звук тут же поглотила ночь. Крепкие пальцы впились в мою кожу, сжали локоть так сильно, что я почувствовала, как под ногтями вспыхнула боль.

   — Нет! — выкрикнула я, дёргаясь из последних сил.

   Мужчина с чёрной маской и пустым взглядом тянул меня назад, как куклу. Я попыталась ударить его сумкой, но он рванул меня так резко, что лямка порвалась, а сумка с глухим стуком упала на землю.

   Я снова закричала и попыталась ударить его ногой, но его хватка лишь усилилась. Пальцы жгли кожу, словно железные клещи.

   Второй мужчина появился слева.

   — Тихо! — рявкнул он, схватив меня за талию.

   Мир вокруг затрясся, когда я ощутила, как меня поднимают с земли, легко, как куклу, которая ничего не весит. Я билась, когтями впиваясь в его руки, ногтями оставляя следы на чёрной ткани куртки. Меня трясло, дёргало в разные стороны, но всё это было бесполезно.

   Они были сильнее. Гораздо сильнее.

   Горло сжалось от бессилия. Я пыталась кричать, но голос сорвался в болезненный хрип. Они тащили меня к машине, ботинки скользили по мокрому асфальту, а я уже не чувствовала ног.

   Сквозь пелену слёз и рваное дыхание я видела, как сумка осталась лежать позади. Беспомощная. Брошенная, как и я.

   "Нет, это не конец, это ещё не конец!" — кричал мой разум, но тело не слушалось. Пальцы, которыми я цеплялась за его куртку, ослабели. В ушах стоял только оглушающий гул крови.

   — Пусти! Пустите меня! — выкрикнула я, но воздух обжёг горло.

   Один из них зарычал, прижимая меня к себе сильнее, его рука больно впилась в бока.

   Никто не услышит. Никто не придёт.

   Они швырнули меня к машине, и я ударилась о холодный металл дверцы так сильно, что из глаз посыпались искры. Я не могла понять, что болит больше: грудь от бешеного стука сердца или ноги от удара об асфальт.

   Дверь распахнулась, и меня бросили внутрь. Тело ударилось о сиденье, и я закричала, когда один из них залез следом и захлопнул дверь с грохотом, который эхом отозвался внутри машины.

   Запах пластика, бензина и мужского одеколона накрыл меня волной удушья.

   Руки дрожали. Я пыталась дышать, но воздух рвался в лёгкие порциями, как в предсмертной агонии. Мужчина, сидящий рядом, наклонился ко мне, и я услышала, как он набирает номер на телефоне.

   — У нас добыча, — сказал он спокойно, будто только что купил молоко в магазине. — Везём.

   Машина тронулась, плавно качнувшись, как гроб, который уже закрыли.

   Я уткнулась в окно и смотрела на тёмные улицы Тёмногорска, которые медленно уходили из поля зрения. Сумка осталась там. Моя жизнь тоже. «Добыча» Боже! Что они со мной сделают?

   Страх был везде. В моих венах вместо крови, в затёкших мышцах, в дыхании, которое рвалось наружу судорожными рывками. Казалось, каждая клетка моего тела кричала: Делай что-нибудь! Беги! Борись! Но я просто сидела на заднем сиденье этой проклятой машины и смотрела, как размытые огни города плывут за тонированными стёклами. Красные. Жёлтые. Белые. Они мигали и ускользали, словно последние обрывки надежды.

   Я пыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Но казалось, что воздух заперт где-то в горле, как рвущийся наружу крик.

   Я опустила взгляд на свои ладони. Пальцы побелели от того, что я вцепилась в ткань пальто, сжала его так сильно, что ногти вонзились в ладони. Но это не давало никакого контроля над ситуацией. Телефон остался в сумке на улице. Я не знала, куда мы едем. Не знала, кто эти люди. И самое ужасное — я не знала, доживу ли до утра.

   Мужчина рядом со мной сидел молча, только его тяжёлое дыхание разрывалось о стены салона. Он не смотрел на меня. Ему не нужно было это делать. Я уже была под контролем.

   Господи, как же здесь было тесно. Как будто машина сжималась вокруг меня, как удав, оставляя всё меньше пространства для движения. Я чувствовала, как стены давят, как ночь становится всё гуще. Я сидела и судорожно пыталась придумать хоть что-то. План. Ход. Шанс.

   Но в моей голове было только одно слово: безвыходность.

   Когда машина съехала с главной дороги, её корпус резко качнулся влево. Я ударилась плечом о дверцу и дёрнулась от неожиданности. На стекле больше не прыгали разноцветные огоньки города. Весь мир снаружи исчез.

   Теперь была только темнота.

   Шины мягко шуршали по гравийной дороге, выбоины встряхивали нас, и каждый рывок отдавался в моих рёбрах, будто предостережение. Куда бы меня ни везли, это место не значилось на карте безопасных точек.

   — Пожалуйста… — сорвалось с моих губ едва слышно.

   Мужчина рядом сжал челюсть. Я слышала, как заскрипели его зубы. Он молчал.

   Машина замедлилась. В нос ударил новый запах — влажной земли, сырости и бетона. Впереди что-то возвышалось над дорогой, но я не могла разглядеть детали сквозь тонированное стекло. Всё, что я видела, — это тень чего-то огромного, бесформенного, зловещего.

   Резкий толчок. Машина остановилась.

   Внутри меня всё сжалось в болезненный ком.

   — Нет, — прошептала я себе. — Нет, нет, нет…

   Дверь с моей стороны резко открылась. Холодный воздух ворвался в салон, и я почувствовала, как он ударил в лицо ледяной пощёчиной. Рука сжала моё запястье с такой силой, что я вскрикнула. Меня вытянули наружу рывком, как мешок с мусором. Каблуки соскользнули с порога машины, я оступилась и чуть не упала, но меня подхватили за локоть и поставили на ноги.

   Передо мной возвышалось массивное бетонное здание без окон. Глухие серые стены смотрели на меня безразлично, как тюрьма, которая не отпустит своих пленников. Оно было холодным, мёртвым и тихим, будто поглощало все звуки вокруг.

   Ночь стояла такая густая, что казалось, можно задохнуться.

   Я пыталась дёрнуться назад, но мужчина снова сжал моё запястье и потянул вперёд.

   Всё, что я могла сделать, — это молча смотреть на массивные железные двери перед собой, за которыми, я знала, уже не будет пути обратно.

ГЛАВА 2

Меня тащили по коридорам, как тряпичную куклу.

   Мои каблуки царапали холодный бетонный пол, боль от каждого удара разливалась по ногам, но я продолжала сопротивляться. Вероятно, это выглядело жалко: хрупкая девушка в мокром пальто, дергающаяся в руках двух мужчин, будто могла что-то изменить. Но я билась. Царапалась. Пыталась высвободить руку из их железной хватки.

   — Пусти меня! — крик сорвался с губ так резко, что горло обожгло болью. — Пожалуйста! Помогите!

   Мои слова ушли в пустоту. Никто не отозвался.

   Коридоры были бесконечными — серые, промозглые, с каплями воды, стекающими по стенам. Под потолком глухо жужжали лампы, их холодный свет отбрасывал длинные искажённые тени на стены. Они, казалось, двигались вместе с нами, как безмолвные призраки, наблюдающие за этой сценой.

   Мужчина слева потянул меня сильнее. Мои каблуки снова скользнули, и я чуть не упала, но они подняли меня на ноги, будто я ничего не весила.

   Впереди мелькали другие фигуры в масках. Они проходили мимо нас, не замедляясь, даже не глядя в мою сторону. Белые халаты — холодные, стерильные, и в этом было что-то еще более пугающее. Одна из женщин в белом халате остановилась у металлической двери и на мгновение повернула голову в мою сторону. Я поймала её взгляд — короткий, пустой, лишённый интереса, как будто я была чем-то неизбежным, как часть ежедневной рутины. Она отвернулась и ушла дальше.

   — Помогите! — закричала я снова, срывая голос. — Прошу вас!

   Никто не остановился. Никто даже не замедлил шаг.

   Они не слышали меня. Или не хотели слышать.

   Я снова дёрнулась, изо всех сил пытаясь вырваться. Один из мужчин рывком притянул меня к себе и прошипел:

   — Заткнись.

   Я почувствовала его горячее дыхание сквозь ткань маски. Оно было таким же ядовитым, как это место. Моё сердце гулко билось, как барабан, заглушая мысли.

   Мы свернули в другой коридор, более узкий и тёмный. Пол стал шершавее, стены — сырыми и облупившимися. Воздух здесь был затхлым, тяжелым, как в склепе.

   Меня толкнули вперёд, и я едва удержалась на ногах. Перед нами стояла массивная металлическая дверь. Мужчина, державший меня за руку, отпустил её на секунду и достал ключ-карту из внутреннего кармана куртки. Я воспользовалась моментом и ударила его локтем в грудь.

   Он дёрнулся, но не ослабил хватку.

   — Тварь, — прошипел он, и боль пронзила мой локоть, когда он сжал его ещё сильнее.

   Я в отчаянии пыталась укусить второго мужчину за руку, но мои зубы скользнули по ткани его куртки, и он только фыркнул. Мои силы были ничтожны по сравнению с их.

   Дверь щёлкнула и с шипением открылась. Я закричала снова, глухо, срывая голос в бесполезной попытке. В ответ тишина. Мёртвая, гулкая тишина, пропитанная холодом.

   Меня затолкнули внутрь.

   Меня бросили в клетку, словно ненужный кусок мяса.

   Я упала на холодный бетон, ударившись локтями, и судорожно втянула в себя воздух. Пахло железом, потом и чем-то ещё — тяжелым, звериным, зловещим. Дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась, щёлкнул замок, отрезая меня от мира.

   Я вскинула голову. И замерла.

   Он стоял в углу клетки, полуголый, огромный, заросший, как дикий зверь, с волосами, чернее ночи, упавшими на лицо. Зелёные глаза светились в тусклом свете лампы, но это не был взгляд человека. Это был хищник. Волк. И он смотрел на меня так, словно думал, с какой части тела начать рвать кожу.

   Моё дыхание сбилось, тело застыло на грани паники. Он шагнул вперёд, босые ноги беззвучно касались пола. С каждым его движением я ощущала, как мышцы на его теле перекатываются под кожей. Угроза исходила от него волнами — сырая, животная сила, которой нельзя сопротивляться.

   Я хотела встать, убежать, но куда? Стены этой клетки были крепче, чем моя надежда на спасение.

   Я попятилась на руках, пока спиной не упёрлась в металлическую решётку. "Не двигайся, не дыши, не делай ничего." Но моя грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось так быстро, что, казалось, его слышал весь мир.

   Его взгляд зацепился за это движение — моё дыхание. Грудная клетка вздымалась и опускалась, и он смотрел на меня, как голодный зверь, готовый рвануться вперёд.

   — Не трогай меня, — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела остановиться.

   Он остановился всего в метре от меня. Теперь я видела всё: шрамы на его плечах, следы когтей, которые вгрызались в его кожу, синяки и кровоподтёки. Но эти раны его не ослабили. Они сделали его сильнее. Его лицо исказилось — уголки губ дрогнули, и я поняла: он мог улыбнуться. Но эта улыбка бы разорвала меня пополам.

   — Ты думаешь, я тебя хочу? — Его голос был хриплым, обветренным, как будто он давно забыл, что значит говорить. — Они уже приводили женщин до тебя. Знаешь, что с ними стало?

   Я сглотнула.

   — Что с ними стало? — прошептала я.

   — Они мертвы. Я разорвал их на куски. — Он сказал это почти лениво, словно сообщал о погоде. Но в его глазах пульсировала дикая боль, замаскированная гневом

   Меня пронзила волна ужаса. Я начала дрожать, но из-за его взгляда казалось, что тело не слушается меня.

   Он нагнулся ниже, прижав ладонь к полу, и его ноздри дрогнули, когда он вдохнул мой запах. Глаза вспыхнули на секунду, зрачки расширились.

   — Но ты другая, — прошептал он, сдавленно, почти с ненавистью. — Почему ты пахнешь… иначе?

   — Я не знаю, о чём ты говоришь, — прошептала я.

   Он ещё сильнее стиснул кулаки, как будто боролся сам с собой. Я видела, как вздулись жилы на его руках. Он словно пытался сдержать зверя внутри, который уже рвался наружу.

   Его лицо оказалось слишком близко. Я видела каждую царапину на его коже, каждую каплю пота. Он вдыхал меня так жадно, что я не могла понять: то ли он хочет меня убить, то ли сожрать.

   — Больше не проси меня тебя не трогать, — выдохнул он. — Когда они вколят мне то дерьмо, что они всегда вкалывают… я могу не остановиться.

   Моё дыхание сорвалось с губ рвано.

   — Так остановись сейчас, — прошептала я.

   Он на секунду замер. Зелёные глаза впились в мои, и в них появилась тень чего-то человеческого — боли, страдания. Но оно исчезло так же быстро, как и появилось.

   Он резко отстранился и ударил кулаком в стену клетки, оставив вмятину в металле.

   — Заткнись, девочка. — Его голос был холоден, как зимняя ночь. — И молись, чтобы я смог сдержаться, когда эти ублюдки придут сюда.

   Дверь клетки снова открылась, и в руках охранника блеснул шприц с препаратом. Зверь повернул голову в их сторону, но его взгляд скользнул обратно ко мне, и я поняла — этой ночью он может не сдержаться.

ГЛАВА 3

   Я даже не успела вскрикнуть, когда на него набросили сетку.

   Она блеснула в тусклом свете, как змея из сверкающей проволоки, обвивая его плечи, грудь и руки за одно мучительное мгновение. Металл впился в его кожу, шипя и пуская дым, будто он был каленым. Звук был отвратительным — хриплое шипение, похожее на жар раскалённого железа в воде.

   Мужчина взревел. Это был рёв не человека. Волк, раненный, загнанный в угол, бьющийся насмерть. Его мышцы напряглись так сильно, что жилы на руках выступили, а шрамы и свежие раны на теле вспыхнули алым. Он попытался рвануться вперёд, но сетка сжалась ещё сильнее, впиваясь в его грудь и шею. Я увидела, как под сеткой кожа обугливается, покрываясь дымящимися ожогами.

   Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать вместе с ним.

   Один из охранников шагнул вперёд с ледяным спокойствием и, не обращая внимания на его рёв, прицелился шприцем в плечо. Миг — и длинная игла пробила его кожу. Пленник вздрогнул, мышцы на мгновение напряглись сильнее, но через несколько секунд его тело начало сдавать позиции. Рёв превратился в глубокое, дрожащее рычание. Сетку с него сняли, и я увидела, что под ней остались тёмные ожоги.

   Зверь рухнул на бетонный пол, словно кто-то просто отключил его. Он упал на колени, затем свалился набок. Тяжёлое дыхание срывалось с его губ, грудь судорожно вздымалась, а тело дрожало в судорогах.

   Охранники, как безликие тени, молча вышли из клетки, захлопнув за собой дверь. Я услышала, как ключ повернулся в замке, и звук этого щелчка стал для меня последним ударом по и без того расшатавшимся нервам.

   Он остался лежать там — сломленный, но всё ещё живой. Светло-зелёные глаза открылись, но их блеск был потухшим, как угли в остывшем костре.

   Я сидела в углу, не в силах пошевелиться. Страх сковал меня железным обручем.

   Мужчина лежал на спине, его ладони были разжаты, пальцы чуть дрожали. Он смотрел в потолок с таким выражением лица, которое я не могла вынести.

   Горечь. Боль. Бессилие.

   Он больше не рычал. Не рвался в бой. Просто лежал, глядя куда-то мимо меня, туда, где, возможно, он видел что-то своё. Что-то такое, что забрало последние крупицы его воли бороться.

   Его взгляд был тяжёлым и пустым. Глаза, которые могли сжечь целый мир, теперь смотрели в никуда.

***

   Я сидела в углу, сжавшись, будто могла исчезнуть внутри собственной тени. Холод бетонного пола прошёл сквозь ткань платья и обжигал кожу, но я не двигалась. Не могла. Как будто любое движение разрушит ту зыбкую грань между мной — и им. Тем, кто только что бился, как зверь, кого душили цепью и болью, и кто теперь лежал на полу, тяжело дыша, как потухший шторм.

   Он не смотрел на меня. Его взгляд блуждал где-то над головой, в тусклом потолке, где не было ничего — ни спасения, ни неба, ни света. Только пустота. Но было в этом молчании нечто страшное — тишина, за которой зреет не покорность, а новый взрыв. Он казался мёртвым, и всё же я знала — он жив. Не человек. Не зверь. Что-то между.

   Тело его дрожало, но это была не слабость. Это было то напряжение, которое остаётся в мышцах даже после того, как боль уходит. Он был выжат, как жила, из которой только что тянули кровь — и всё же внутри него что-то еще горело. Глухо. Жестоко. Медленно.

   А потом он шевельнулся.

   Я не сразу поняла — так осторожно, с усилием, будто каждый вдох был вызовом. Сначала пальцы — разогнулись, сжались. Потом локоть, плечо. Он приподнялся на колено, тяжело, как человек, которому сломали спину, но не дух. И с каждым мгновением в нём что-то собиралось обратно: не сила — воля. Темная, упрямая, мрачная воля жить. Смотреть. Дойти.

   Он встал.

   Сначала пошатнулся, будто равновесие было предательством, потом — выпрямился. Высокий. Страшный. Неуязвимый в своей изломанности. Его грудь поднималась и опускалась, на плечах дымился след ожогов, но он уже не был поверженным. Он был затихшей грозой. Той, что возвращается.

   И тогда он повернулся ко мне.

   Я замерла. Даже сердце, казалось, перестало биться, как будто испугалось, что может быть услышано. Он смотрел прямо на меня. Ни в сторону, ни поверх головы — в глаза. В самое нутро. И в этом взгляде не было ярости. Не было слов. Только — узнавание.

   Он медленно шагнул вперёд.

   Я отпрянула на рефлексе, вжимаясь в стену, но от этого движения стало только хуже. Как будто я подтвердила — да, я слаба. Да, я здесь. Да, я — его. Пусть даже никто не говорил этого вслух.

   Он шёл — нет, двигался к моей тени, не торопливо, но неотвратимо, как зверь, что учуял раненого, и теперь уже не уйдёт. И с каждым шагом воздух в комнате густел. Плотнел. Стягивался вокруг меня, как петля.

   Я не кричала.

   Я не дышала.

   Он остановился в шаге от меня. Его лицо — ожоги, кровь, злость, затихающая под кожей. Его глаза — не звериные. Человеческие. Слишком. И именно это было страшнее всего.

   — Отойди от меня! — кричу я, но моё собственное эхо гулко отдается в стенах, как пустой звук. Он не слушает.

   Его спина выгибается, дыхание рваное и хриплое, словно он изо всех сил пытается подавить что-то внутри себя, но это бесполезно. Его руки дрожат, ногти удлиняются, превращаясь в острые когти, которые царапают каменный пол, оставляя глубокие борозды. Я в ужасе наблюдаю, как его тело напрягается, как мышцы вздуваются, плечи становятся шире, сильнее.

   — Нет... — его голос хриплый, ломкий, но всё ещё человеческий. На долю секунды мне кажется, что он вот-вот вернётся в себя. Но затем он поднимает голову, и я вижу, как его глаза полностью заливаются зеленым светом. Человеческое исчезло.

   Его губы раздвигаются, обнажая удлинившиеся клыки, а кожа на шее натягивается так, что видны пульсирующие жилы. Его дыхание — рваное, глубокое — наполняет клетку тяжёлым, животным запахом. Это запах зверя, который охотится. Смесь дикого мускуса, земли и чего-то тёплого, почти солоноватого, захлёстывает меня с головой.

   Я судорожно вдыхаю, но чем больше я дышу, тем сильнее этот запах проникает в мои лёгкие, обволакивая, будто пытаясь заставить меня принять его. От этого запаха моё тело начинает дрожать…Но есть что-то странное. Что-то очень пугающе странное. Это его запах. Он забивается в ноздри и начинает обволакивать меня, сводить с ума. Я не могу понять что происходит.

   Он наклоняется, мышцы на груди напряжены, а его когти впиваются в пол, как будто он вот-вот бросится на меня. Я пытаюсь отползти назад, но его взгляд приковывает меня к месту. Он рычит, и звук вибрирует в моём животе, как электрический разряд.

   — Пожалуйста, остановись... — Я шепчу эти слова, но он уже не слышит. Его звериная сущность взяла верх.

   Он подбирается ближе. Его лицо в тени, но я вижу, как он облизывает клыки, его грудь тяжело вздымается. Плечи подрагивают, как у зверя перед прыжком.

   — Моееее, — выдыхает он низким, звериным голосом, от которого у меня едва не подгибаются ноги.

   Он движется резко, молниеносно, и прежде чем я успеваю взвизгнуть, его рука обхватывает мою талию и рывком поднимает меня с пола. Моё тело прижимается к его горячей волосатой груди, и я чувствую, как его когти скользят вдоль моей кожи, не оставляя ран, но заставляя трепетать. Его запах становится всё сильнее — он проникает в меня, заставляя голову кружиться. Сердце колошматится прямо в горле. Сейчас заору…но это бесполезно.

   Я извиваюсь, пытаясь оттолкнуть его, но его хватка становится ещё жёстче.

   — Не сопротивляйся, — рычит он мне в ухо. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, а клыки царапают шею. — Это только хуже для тебя. Не зли зверя…сожрет.

   Его колено врезается между моих ног, раздвигая их грубо, с силой. Я пытаюсь сжать их обратно, но он держит меня так крепко, что это бесполезно. Моя спина прижимается к холодному камню, но его тело полностью накрывает меня, горячее, тяжёлое, как огненная волна.

   — Ты пахнешь... — Он вдыхает мой запах глубоко, почти болезненно. — Ты пахнешь слишком хорошо, чтобы я мог остановиться.

   Его когтистая рука резко задирает моё платье, и я вскрикиваю, чувствуя, как прохладный воздух касается оголённой кожи. Но это длится всего секунду, потому что его ладонь сразу ложится на моё бедро, грубо сжимая его. Его пальцы скользят вверх, нащупывая ткань моего белья.

   — Бляяяядь какой запах, — рычит он, сжимая челюсти так, что я слышу, как клыки щёлкают друг о друга. — Я сейчас разорвусь…

   Он дёргает ткань, и она с лёгким хрустом рвётся. Его пальцы без предупреждения скользят между моими складками, грубо, дразня когтями, а я выгибаюсь, пытаясь убежать от его прикосновения. Мне нереально страшно, по щекам катятся слезы.

   — Пожалуйста... — мой голос срывается. - у меня еще никогда... VQz2teVn

   Его взгляд цепляется за мой, и на мгновение что-то мягкое проскальзывает в его глазах. Но зверь доминирует. Его лицо покрыто шерстью, глаза сверкают. Он склоняется ко мне, его губы прижимаются к моим резко, почти жёстко. Поцелуй грубый, жадный, он вбирает в себя мой хриплый испуганный стон, словно топит в нём свой звериный голод. Я чувствую как что-то касается моего влагалища, зверь распял меня у стены, придавил как бабочку, одна рука держит две мои над головой, вторая сжимает мои бедра. Он огромен, а я крошечная в его руках. О…Боже…он же ведь везде огромный. Он разорвет меня…Мне страшно…нет!

   Меня раздирает его член резко, глубоко, одним движением до самой матки. От боли глаза резко распахиваются и стекленеют на пару секунд. Слезы градом. Тело в судороге. Он большой, он огромный. Меня растянуло так, что кажется по коже пошли микротрещинки. Я вскрикиваю, выгибая спину, ногти впиваются в его плечи. Он бугристый, неровный, толстый и эти бугорки вдруг трут клитор, с его первыми толчками. Печет, жжет и в тоже время трет…приятно трет, отвратительно приятно. Боль и какое-то мерзкое, чудовищное удовольствие сливаются воедино, разрывая моё сознание. Бугры на его члене задевают что-то внутри меня…какую-то адски чувствительную точку и это трение снаружи и изнутри…Мне страшно, мне больно…. И вот это нечто дикое, нечеловеческое. Я не хочу, чтоб оно было. Он же насилует меня….зверь берет меня насильно…Он взял мою девственность..Что со мной... я что развратное мерзкое существо? Его бедра бьют о мои с силой, каждый толчок — глубокий и мощный.

   Он рычит…это страшный звериный рев. Его клыки впиваются в мои плечи, в мою шею, оставляя раны. Но…эти раны затягиваются, когда он лижет их языком.

   Каждый его толчок — это как удар молнии, пульсирующее напряжение разливается по всему телу. Я чувствую, как его горячее тело двигается надо мной, его мышцы напрягаются с каждым толчком, а когти оставляют красные следы на моих бёдрах.

   Его движения грубые, первобытные, но моё тело отвечает на них. Оно больше не сопротивляется, оно двигается ему навстречу, подчиняясь ритму, который диктует зверь внутри него. Мои стоны становятся громче, пока он не заглушает их своим ртом, впиваясь в мои губы. Его шерсть пахнет мускусом, зверем… а меня этот запах разрывает на осколки.

   Жгучее, пугающее наслаждение накрывает меня волной, как будто я утопаю. Это трение по клитору вызывает дрожь. Моё тело сжимается вокруг него, мышцы пульсируют. Оргазм. Нежеланный, резкий, болезненный обжигает все тело огнем. Я кричу и сильно сдавливаю его член судорогами.

   Зверь издаёт последний рык, толкается ещё несколько раз и замирает внутри меня. Его тело дрожит, его когти царапают камень рядом с моей головой, и он издаёт глубокий, хриплый стон, когда кончает. Его сперма заливает меня фонтаном изнутри. -LGhrI_A

   Мы тяжело дышим, пот смешивается с запахом зверя, и я чувствую, как его сердце бешено колотится в груди. Он отстраняется и глаза смотрят на меня с почти человеческим удивлением и жалостью…Он хрипло шепчет.

   - Живая….тем хуже для тебя…

   Отступает и я падаю на пол. Окровавленная, измазанная спермой, оскверненная зверем. И, да, живая…

   Где-то вдалеке слышна сирена. Клетка открывается, меня выдергивают оттуда чьи-то руки, я все еще дрожу, у меня болят мышцы, промежность, все тело.

   - Она его выдержала…наконец-то нашлась!

ГЛАВА 4

   Боль — это всё, что осталось. Всё, что теперь есть. Всё, чем я стал.

   Она вгрызается в кости, струится по венам раскалённым серебром. Ожоги на коже пульсируют, кровоточат, но уже не обжигают. Я привык. Я давно привык.

   Я лежу на холодном бетоне, тяжело дышу, разглядываю трещины на потолке. Веки тяжёлые, тело ватное. Глухая, тупая ярость грызёт меня изнутри, но сил нет даже для того, чтобы сжать кулаки.

   Какого хуя я ещё жив?

   Я должен был сдохнуть.

   Сгнить в этой клетке, превратившись в труп, который наконец перестанут использовать, как подопытную крысу. Но я жив.

   И каждый день, пока я дышу, они приходят.

   Эти твари в белых халатах. Эти ебаные охотники.

   Их слова уже не цепляют. Они вонзаются в мозг ржавыми гвоздями, но не задевают. Какой смысл, если я знаю, что услышу одно и то же?

   "Ты уникален, Аргеев. Единственный. Последний в своём роде."

   "Ты — генная мутация, совершенная эволюция."

   "Ты — наше будущее."

   Будущее?

   Я рву глотку в яростном смехе, но он быстро срывается на кашель. Вкус крови на губах — горячий, металлический. Да пошли они нахер со своим будущим.

   Я — их ресурс. Их "материал". Их эксперимент.

   Племенной самец, мать их.

   Мне бросают в клетку женщин. Раз за разом. Одну за другой.

   Твари. Жалкие, напуганные. Они пытаются умолять, плачут, молят о пощаде. Кто-то надеется меня приручить. Думают, что могут меня обхитрить. Развести.

   Все они сдохли.

   Я рвал их глотки, топил в их же крови, ломал кости, потому что не буду плясать под их дудку. То, что они мне кололи, чтоб у меня стоял и похоть шкалила вызывало во мне зверя.

   Я не дам им ни одного ублюдка.

   Не дам свою кровь.

   И каждый раз, когда я вскрываю ещё одну глотку, ещё один эксперимент идёт по пизде, я вижу, как они злятся. Как они шепчутся. Как обсуждают новую кандидатуру.

   И однажды они её приводят.

   Эту, блядь, девчонку.

   Хрупкую, маленькую, с большими васильковыми глазами, в которых нет паники.

   Я не посмотрел на неё сразу. Просто выдохнул сквозь зубы: ещё одна. Очередная. Дайте мне уже кого-то, кто сможет хотя бы убежать.

   Но потом… этот запах.

   Блядь.

   Он врезается в мозг, накрывает туманом, затягивает, как омут.

   Она пахнет не так, как те, кого приводили раньше. Не так, как страх. Не так, как смерть.

   Она пахнет иначе.

   Я не знаю, что это значит, и знать не хочу. Просто кидаюсь на неё с единственной мыслью: закончить это.

   Быстро.

   Горло. Один рывок — и всё.

   Но…

   Я не убиваю её.

   Какого хуя?!

   Её тело дрожит подо мной. Маленькое, тёплое, мягкое. Я слышу, как бешено стучит её сердце, но в этих голубых глазах нет обречённости. Она смотрит на меня так, как не смотрел никто. И мне хочется выцарапать этот взгляд с её лица. Я должен её разорвать. Я должен закончить это сейчас. Но я не могу. Блядь.

   Охотники смотрят на нас снаружи клетки. Я знаю, что они думают. Они улыбаются. Я трахаю ее при них, рву ее девственную плеву, тараню ее своим выросшим многократно членом. И…ее бьет в оргазме. У меня шок…я трахаю и просто дурею от ее узкости, отзывчивости, от того, как она жмет меня своими мышцами, когда кончает. Меня срывает следом за ней. Это первая целка из всех, что мне приводили….

   И я понимаю - Я сам только что подписал себе смертный приговор.

   Они теперь будут приводить её снова. И снова.

   Пока она не забеременеет.

   Я сжимаю кулаки. Внутри меня что-то звериное воет от ярости. Я ненавижу её.

   Ненавижу за то, что она выжила. За то, что я не смог её убить.

   За то, что теперь она — моя самая страшная тюрьма.Моя слабость.

***

Меня зовут Рустам Аргеев.

   И если ты слышал это имя раньше — значит, либо молишься на него, либо шепчешь его перед смертью. Я вожак. Альфа. Хозяин ночи.

   Именно так обо мне говорили. Пока я не оказался здесь. В клетке, на грязном холодном бетоне, с голодной яростью, разъедающей нутро.

   Я не всегда был пленником.

   Я правил.

   Тёмногорск знал мой запах, знал мой голос, знал тот страх что я сеял, от которого трясло всех — от уличных шавок до политиков в дорогих костюмах.

   Клан Кровавой Луны держал в руках весь город.

   Оружие. Контрабанда. Подпольные клубы, где ставки делались не только на деньги, но и на жизни. Мы были тенями, которые заполняли улицы, монстрами, о которых говорили шёпотом. Альфа не рождается. Он выгрызает себе место.

   Я выгрызал. Глотками крови, переломанными костями, трупами предателей.

   Я ломал чужие шеи, запуская пальцы в горло. Я рвал зубами тех, кто думал, что может встать выше меня.

   Пока они не решили, что я стал слишком опасен.

   Меня подставили.

   Твари. Те, с кем я прошёл бойни, с кем выжигал города и выдирал сердца врагов голыми руками. Ложь течёт по венам медленнее, чем кровь, но когда она достигает сердца, ты уже мёртв. Встретился с теми, кто называл себя "новыми партнёрами".

   Бред. Враньё.

   Страх делает людей хитрыми. Трусы всегда предают первыми. Я верил им, тем, кто стоял рядом со мной плечом к плечу. Верил, что мои собратья никогда не вонзят мне нож в спину. Какой же я был, блядь, наивный. Меня заманили в ловушку, подставили как последнего идиота. Охотники ждали меня. Они знали, кто я. Знали, как остановить даже такого, как я. Когда ты на вершине — тебе кажется, что никто не может тебя сбросить.

   Проблема в том, что удар всегда приходит из-за спины.

   Меня ждали. Меня уже продали. Пули вошли в меня быстро, со свистом.

   Первые три. Четвёртая — в плечо.

   Теперь я здесь. Сколько прошло времени? Дни? Месяцы? Годы? Я уже не помню. Я не помню, какой запах у улицы после дождя. Я не помню вкус виски, который я пил, сидя в своём клубе, наблюдая, как деньги текут рекой. Я помню только одно — боль. Она стала частью меня.

   Эти суки в белых халатах приходят ко мне каждый день. Изучают, колют, режут, смотрят, как заживают мои раны. Но это не главное. Им нужна моя кровь, мои гены. Им нужны дети Чернокровного Альфы.

   Я не спал. Здесь невозможно было спать. Каждую ночь я лежал на холодном бетоне, глядя в потолок, слушая ровный капающий звук воды из какой-то проржавевшей трубы. Моё тело ломило, мышцы болели от постоянного напряжения, но я уже давно не замечал этой боли. Я привык к ней так же, как привык к их грёбаным уколам, к электрическим разрядам, к сетке, сжигавшей кожу. Всё это было частью моей новой реальности.

   Но сейчас было другое. Теперь в клетке была она. Конечно, ее привели снова. Им нужно чтобы случки происходили все чаще и чаще.

   Её запах витал в воздухе, въелся мне в кожу, разносился по венам вместе с бешеным стуком сердца. Чистый, тёплый, живой, слишком настоящий для этого гниющего места. Она лежала на другом конце клетки, свернувшись клубком, дышала тихо, словно пыталась стать невидимой.

   Но она не была невидимой.

   Я её чувствовал.

   Каждое её движение, каждый выдох. Даже сквозь глухую, затопляющую голову ярость, я всё равно её чувствовал.

   Почему?

   Потому что я сдох? Потому что меня сломали?

   Нет.

   Я был жив. Я всё ещё был Альфой.

   Тогда почему, чёрт возьми, когда я держал её под собой, когда слышал её крик, когда чувствовал, как она выгибается, извиваясь между страхом и отчаянием, я не смог дожать?

   Я мог бы.

   Должен был.

   Но я её хотел.

   И это было самым омерзительным из всего, что я испытал за эти грёбаные месяцы в клетке. Я ее хотел даже без укола. Этот запах заставлял мою кровь кипеть и пузыриться.

   Я слышал, как она шевелится, медленно, осторожно, как будто я был зверем, который мог сорваться на неё в любую секунду. Ей было страшно. Я чувствовал её страх, слышал, как быстро бьётся её сердце, как она пытается дышать тише, чтобы я не заметил её слабость.

   — Думаешь, если затаишься, я забуду, что ты здесь? — мой голос прозвучал низко, хрипло, словно его вырвали из самых глубин груди.

   Она вздрогнула, но не ответила.

   Я медленно поднялся на локти, затем сел, упираясь спиной в металлические прутья клетки. Её взгляд метнулся ко мне, настороженный, напряжённый.

   — Какого хрена ты здесь забыла, а? — процедил я. — Кто ты такая? Почему ты всё ещё жива?

   Она молчала, но губы дрогнули, пальцы сжались в кулак на ткани её платья.

   — Отвечай, блядь! — рявкнул я, и она дёрнулась, как от удара.

   Я не знал, злился я на неё или на себя. Я не хотел слышать её голос, но мне нужно было знать, кто она.

   — Я… — её голос сорвался, она сглотнула и попыталась снова. — Я не знаю.

   — Чушь, — оскалился я, медленно вставая на ноги. — Их шлюхи не выживают. Их бабы дохнут через минуту после того, как оказываются здесь. А ты — нет. Почему?

   Я смотрел на неё и чувствовал, как ярость ползёт по телу, как рвёт мышцы, закипает в крови. Ненавижу. Ненавижу её за то, что она здесь. За то, что её запах теперь въелся мне в лёгкие, в кожу, в ебучие кости. За то, что я чувствую её даже с расстояния.

   Дыхание сбивается, пальцы дрожат, кулаки сжимаются.

   Она — мой провал.

   Я выжил после пуль, пыток, серебряных цепей. Выжил после всех женщин, которых бросали сюда, и которых я рвал без сожалений. Но теперь я проиграл.

   Потому что она выжила.

   Я сделал шаг вперёд, и она тут же вжалась в стену клетки, но не отвела глаз. Слишком живая, слишком яркая. Слишком не сломленная.

   — Что ты такое? — прошипел я, чувствуя, как срывается голос.

   Она молчала.

   Я чувствовал, как зверь внутри меня скребётся, взвывает, рвётся к ней. Чертовы инстинкты, этот проклятый запах. Она должна была умереть, чёрт возьми.

   — Завтра они приведут тебя снова, — я шагнул ближе, нависая над ней, загоняя в угол. — Знаешь это, да?

   Она тяжело сглотнула, но не отвела взгляда.

   — Каждый день. Пока не получат, что хотят, — продолжил я, чувствуя, как голос становится низким, хриплым. — Пока ты не понесешь от меня.

   Она вздрогнула, и во мне что-то дёрнулось. Как вспышка ненависти, перемешанной с голодом. Её дыхание сбилось, и я видел, как её тело напряглось, как кожа покрылась мурашками, словно от мороза.

   Я не знал, чего хочу больше — разорвать её или трахнуть так, чтобы на ее теле остался только мой запах.

   Она не должна была выжить.

   Но теперь она здесь.

   И я не знал, смогу ли я остановиться.

ГЛАВА 5

   Холод вползал в тело, как трупный яд.

   Я очнулась резко, с судорожным вздохом, как утопленник, которого слишком поздно вытащили на берег. В горле стоял металлический привкус, в ушах звенело, будто кто-то долго и методично бил по черепу.

   Бетон подо мной был ледяным, пропитанным влагой и запахом гнили. Я не сразу поняла, что это мой собственный дрожащий вдох разрезает вязкую тишину.

   Тело ломило. Каждую мышцу, каждую кость. Боль поселилась под кожей, в венах, глубоко внутри, где её уже невозможно было выцарапать ногтями.

   Я не хотела открывать глаза.

   Не хотела дышать.

   Не хотела чувствовать.

   Но тело помнило.

   Помнило всё.

   Я вздрогнула и сжалась в комок, забившись в угол клетки, туда, где тьма была гуще, где можно было спрятаться от себя самой. От реальности. От него.

   Дыхание сбивалось. Грудь сжимало, будто что-то невидимое и липкое обвило меня, впилось когтями в рёбра.

   Нет. Не вспоминай. Не думай. Выкинь это из головы. Просто... просто вычеркни.

   Но память не подчинялась. Тепло его кожи. Вес его тела. Глухое рычание у шеи. Я прикусила губу так сильно, что во рту снова появился вкус крови.

   Ты просто очередная жертва. Просто ещё одна несчастная, запертая в этой клетке. Всё. Конец. Смирись.

   Но я не могла забыть и смириться.

   Ночь отпечаталась в моей коже. В мыслях. В сути моего сознания. И теперь меня тошнило не только от страха. Меня тошнило от того, что я выжила. От того, что я больше не понимала, кто я.

   Темно. Холодно. Сырость вползает в кости, забивается под кожу. Я не знаю, сколько прошло времени. Часы? Дни? Здесь не было ни окон, ни солнца, ни времени. Только вечная тьма, мерзкий запах металла и давящий страх, сжимающий меня, как удав.

   Тяжёлые шаги. Глухие, ровные, уверенные. Я затаила дыхание. Он проснулся. Каждая клетка моего тела напряглась, сердце дёрнулось, будто пыталось найти выход. Я не смотрю в его сторону. Не могу. Просто ещё сильнее вжимаюсь в угол, холодные прутья клетки впиваются в спину, пальцы сжимаются в кулак так, что ногти впиваются в ладони. Он рядом. Я чувствую его, не так, как прошлой ночью. Тогда он был зверем — силой, инстинктом, болью, которой нельзя сопротивляться. Сейчас он другой.

   Я украдкой бросаю взгляд, короткий, осторожный. Он сидит напротив, и его взгляд цепляется за меня, изучает, оценивает. В его глазах нет того бешеного голода, нет оскала, нет звериного блеска. В них что-то другое. Тяжёлое. Жёсткое. Почти… я не знаю. Сожаление? Нет, это невозможно.

   Но впервые я действительно смотрю на него.

   Высокий, широкоплечий, сильный — он кажется вырезанным из камня. Каждое движение, даже самое незначительное, наполнено скрытой мощью. Его тело — оружие, но сейчас оно не движется, лишь напряжённо замирает в полумраке клетки.

   Чёрные волосы, немного длиннее, чем должны быть, неаккуратно падают на лоб, обрамляют лицо, которое кажется слишком резким, слишком правильным для зверя. Скулы чёткие, жёсткие, подбородок покрыт щетиной, но она не скрывает того, что он… красив. По-мужски грубо, опасно, хищно.

   Но страшнее всего его глаза.

   Ярко-зелёные, свечение в полумраке, словно внутри таится дикий огонь. Он смотрит прямо на меня, и от этого взгляда по спине пробегает ледяной холод. Он не такой, как прошлой ночью. Тогда его лицо было другим — вытянутое, звериное, скрытое под густой тёмной шерстью, и эти же зелёные глаза смотрели на меня из-под волчьей морды.

   Я зажмуриваюсь, срываю взгляд, сдавливаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в кожу. Это не человек. Это не просто мужчина. Это что-то совсем другое.

   — Как ты? — его голос глухой, низкий, хриплый.

   Я молчу. Просто смотрю. Просто жду. Он не может быть таким. Это неправильно. Он должен быть зверем, монстром, убийцей. Должен схватить меня, прижать к прутьям, задыхаться от собственного яростного желания. Но он просто сидит. Слишком близко. Слишком спокойно.

   Я вжимаюсь в угол клетки, отодвигаюсь от него, насколько это возможно. Ему нельзя верить. Он убивал. Он разрывал. И если сейчас он спокоен, значит, просто ждёт момента, чтобы снова сломать меня.

   Он двигается медленно, очень медленно, будто сам боится, что сорвётся. Протягивает руку. Я замираю, грудь сжимается, дыхание застывает в лёгких, потому что я знаю, что будет дальше. Он ударит. Он сорвётся. Он схватит меня за горло, впечатает в пол, зарычит мне в ухо, как зверь, которому плевать на мои крики. Я знаю, я видела это в его глазах.

   Но он не бьет.

   На мои плечи ложится плед.

   Я не сразу понимаю, что произошло. Ткань мягкая, тёплая, пахнет им — тяжёлый, пряный, терпкий запах, пропитанный потом, чем-то мужским, резким, чуть дымным. Запах силы. Запах опасности. Запах его зверя.

   Я не понимаю. Это какая-то новая игра? Новый способ сломать меня? Почему он это делает? Почему вместо того, чтобы разорвать меня, как всех до меня, он теперь заботится?

   Я сжимаю пальцы в пледе, кожа покрывается мурашками, но не от холода. Мне страшно. Не так, как вчера, когда он рухнул на меня зверем, лишённым разума. Нет. Этот страх другой. Он вползает в лёгкие, оседает в крови, шепчет: если он заботится, значит, я для него больше, чем просто тело в клетке. А это куда опаснее смерти.

   Зверь молчит, но его взгляд прожигает насквозь — тяжёлый, изучающий, такой, от которого хочется сжаться в комок и исчезнуть. Я чувствую, как он скользит по моей коже, по дрожащим пальцам, по губам, которые я безуспешно пытаюсь не кусать. Он смотрит, не отводя глаз, слишком пристально, слишком спокойно. В этом спокойствии что-то хищное, опасное. Я не выдерживаю, сжимаю пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь, оставляя полумесяцы боли, и тогда он вдруг спрашивает:

   — Ты ненавидишь меня?

   Я вздрагиваю. Его голос глухой, хриплый, но без той ярости, что была раньше. Я поворачиваюсь к нему слишком резко, инстинктивно, не думая. Внутри вспыхивает огонь, горячий, пульсирующий, такой яркий, что мне почти становится жарко. Нет, я не ненавижу его. Я чувствую что-то гораздо хуже.

   — Я боюсь тебя, — слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их осознать.

   В тишине они звучат оглушительно, тяжело, как приговор. Я задыхаюсь в ожидании. Я жду, что он снова усмехнётся — хищно, зло, что его глаза вспыхнут насмешливым огнём, что он скажет что-то жестокое, что рассмеётся мне в лицо, снова покажет мне, кто он есть. Или что вспыхнет, как прежде, что его затрясёт от злости, что он сожмёт кулаки и кинется на меня, припечатает к прутьям, рыча мне в ухо, что напомнит, что страх — это единственное чувство, которое я должна к нему испытывать.

   Но он просто кивает. Медленно. Словно знал, что я это скажу. Словно это именно тот ответ, который он ожидал услышать. И мне становится страшнее, чем когда он рычит.

   Зверь молчит, но я чувствую его. Каждой клеткой, каждым натянутым нервом. Тишина между нами вязкая, как чёрная смола, липкая, удушающая. Она пропитывает воздух, растекается между нами, как что-то осязаемое, давит на грудь, сжимает горло. Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? В этом месте не существует времени, здесь есть только он.

   Я украдкой смотрю на него. Сгорбленный силуэт в тусклом свете лампы, широкие плечи, крепкие руки, испещрённые шрамами. Он кажется неподвижным, но я знаю, что он чует меня даже в темноте. Что слышит моё дыхание, улавливает малейшие движения. Он не человек.

   Непонятно что. Кто он?

   Оборотень? Как в фильмах ужасов? Как в старых бабушкиных сказках, которые она рассказывала мне шёпотом у тёплой печи, пока за окном выли настоящие волки? Тогда я смеялась, представляя огромных зверей с горящими глазами, прячущихся в лесах. Боялась, но всё равно смеялась. Тогда это было чем-то далёким, почти сказочным.

   Но теперь он — передо мной.

   Тот, кто разорвал мой мир на части. Тот, кто стал моим первым мужчиной.

   Я сжимаюсь, ощущая себя куском тонкого стекла, покрытого трещинами. Это не должно было быть так. Не должно было быть таким. Ни одна девочка в детстве не мечтает, что это случится в клетке. С пленником. С монстром.

   Он мой первый.

   И я не знаю, что с этим делать.

   Меня должно тошнить от одной мысли, что он касался меня, что я чувствовала его руки, его дыхание, его тяжесть. Но меня тошнит от другого. От того, что я больше не знаю, кто я теперь.

   Вдруг его голос разрывает тишину, резкий, как удар.

   — Расскажи о себе.

   — Мне восемнадцать. Недавно исполнилось, — голос звучит глухо, будто я говорю в пустоту, но я знаю, что он слушает. Чувствую его взгляд. Тяжёлый, прожигающий.

   Я сглатываю, сжимаю пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь, и всё же продолжаю.

   — Я из маленькой деревни. Такой, знаешь, совсем маленькой, где один магазин и автобус три раза в неделю. Где после девяти вечера на улице ни души, только собаки воют, и воздух такой чистый, что кажется, будто можно пить его, как воду. Я там выросла. В старом доме с покосившейся крышей и скрипучими полами, в доме моей бабушки.

   Я замолкаю, сглатываю вязкий ком в горле. Дом. Детство. Всё, что теперь кажется нереальным, далёким.

   — Бабушка меня растила. Родителей я не помню, мать умерла, когда я была маленькой. Говорят, отец ушёл ещё раньше. Я не знаю, кто он. Я даже не помню его лица. Но мне было всё равно. У меня была бабушка.

   Тихая пауза. Я невольно оглядываюсь на Рустама. Он сидит, вытянув ноги, облокотившись на решётку клетки. Слушает. Не перебивает.

   — Она была знахаркой. Все в деревне это знали. К ней приходили — с болезнями, с бедами, с просьбами. Она давала травы, шептала заговоры, помогала. Она говорила, что мир больше, чем кажется. Что есть вещи, которые нельзя объяснить словами, но можно почувствовать, если знать, куда смотреть. Я... — я осекаюсь, стискиваю губы. Нет. Этого я не должна говорить. Я не должна рассказывать ему.

   Я резко встряхиваю головой, спешно продолжаю:

   — Она меня любила. Я точно знаю. Хоть и не показывала этого. Она была строгой, резкой, порой суровой. Я могла бегать босиком по мокрой траве, могла просыпаться от стука дождя по крыше, могла слушать её голос, когда она говорила, что судьба — это дорога, а не приговор.

   В груди что-то сжимается. Я говорю, но голос звучит как чужой. Словно это не я, а кто-то другой рассказывает свою историю. Историю той девочки, которая жила в старом доме, вдыхала запах сушёных трав, думала, что у неё впереди целая жизнь.

   Я сжимаюсь, опускаю глаза.

   — А потом она умерла. В одно утро. Я пришла в её комнату, а она просто... лежала. Тёплая, но уже не здесь.

   Я сглатываю, быстро моргаю, отгоняя этот образ. Я не хочу вспоминать. Я не хочу чувствовать.

   — Я переехала в город, поступила в университет, жила в общаге. Училась на филолога. Хотела стать переводчиком. Читать книги на языке оригинала, путешествовать. Я всегда мечтала увидеть что-то большее, чем деревню. Мне казалось, что я умру, если останусь там.

   Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли радости.

   — Иронично, да? Я мечтала о другом мире, и теперь я здесь. В клетке. С тобой.

   Я поднимаю глаза.

   — А ты? — слова вырываются прежде, чем я успеваю подумать, прежде, чем осознаю, что спрашивать его — опасно.

   Он поднимает голову. Смотрит. Долго, пристально, так, словно не ожидал, что я вообще осмелюсь задать этот вопрос. В его взгляде что-то меняется — не ярость, не холод, но и не смирение. Я чувствую, как что-то невидимое шевелится в воздухе между нами, как будто моя фраза вытянула из него что-то глубоко спрятанное.

   — Я Рустам, — говорит он, и имя падает в тишину клетки, как тяжёлый камень.

   Я знаю, кто он. Знала с того самого момента, как меня сюда затащили. Но слышать его голос, глухой, хриплый, сказать это самому — другое. Я молчу, жду, и он продолжает.

   — Оборотень, — спокойно, без вызова, без злобы. Просто факт. Как если бы он сказал, что он человек, хотя я давно уже понимаю: он не человек.

   — Сколько тебе лет? — спрашиваю я, потому что эта мысль внезапно пронзает сознание.

   — Достаточно, — он усмехается, но в этом смехе нет ни радости, ни веселья. — Намного больше, чем ты думаешь.

   Меня пробирает холод.

   — Ты бессмертный?

   Он медлит, но потом кивает.

   — Почти.

   В этой клетке, в этом гниющем аду, с его голосом, разбивающим тишину, с его глазами, смотрящими на меня так, словно я — одна из загадок, которые он не хочет разгадывать, мне становится страшно иначе. Не так, как прежде, когда он давил своим телом, когда рычал у моего горла, когда казалось, что этот зверь разорвёт меня, и на этом всё кончится. Нет. Этот страх глубже. Этот страх, потому что он неизвестность.

   — Я Альфа. Вожак стаи. Больше тебе знать не нужно, — голос снова низкий, спокойный, но внутри него всё равно что-то рвётся, я слышу это.

   Я слышу, что он не хочет говорить больше.

   Но я не могу остановиться.

   — Ты женат, — не спрашиваю, утверждаю.

   Он снова смотрит, но теперь в этом взгляде нет ни капли интереса. Только усталость.

   — Да.

   Я отворачиваюсь, сжимаю руки в кулак, потому что мне не нужно это знать, я не хочу это знать, но я уже спросила, уже услышала, и теперь эта мысль давит на меня своим весом.

   — Ты её любишь? — голос звучит слишком резко, слишком громко.

   Он улыбается. Это даже не улыбка — оскал. В его глазах вспыхивает что-то тёмное, циничное, и мне вдруг хочется взять свои слова обратно.

   — Любовь — это для тех, кто может себе её позволить.

   Я слышу эту фразу, и внутри что-то сжимается, как будто кто-то невидимый запустил пальцы в мою грудную клетку и сжал сердце.

   Он не верит в любовь. Возможно, никогда не верил.

   Он больше не кажется мне только зверем. Я смотрю на него и вижу нечто большее, чем просто грубую силу, ярость и безжалостность. Это пугает сильнее, чем звериный оскал, сильнее, чем его руки, вжимавшие меня в пол. Потому что монстр не может быть таким. Монстр не сидит, привалившись к прутьям клетки, не молчит так тяжело, не смотрит на меня с той болью, от которой внутри что-то сворачивается в узел.

   Я не должна этого видеть. Не должна замечать. Мне должно быть всё равно, каким он был до. Что он чувствует сейчас. Это неважно. Он уже оставил на мне свой след, выжег его прямо под кожу, врезал в сознание, и никакие слова не изменят того, что произошло.

   Но всё же…

   Я не отвожу глаз. И он тоже.

   Никаких масок, никакой лжи. Только темнота между нами, глухая, как колодец, и эта тишина, тяжёлая, давящая, вытягивающая из лёгких воздух.

   Разве монстр может быть таким?

   Он медленно выдыхает, опускает голову, словно слишком устал, словно несёт на себе что-то, что с каждым днём становится только тяжелее. Я смотрю на него и не понимаю, что мне с этим делать.

   — Я не знаю, что будет дальше, — шепчу я, и голос мой ломкий, едва слышный, почти чужой.

   Он медлит. Или, может, просто переваривает мои слова, пропускает их через себя, прежде чем ответить.

   — Я тоже.

   И это звучит так… по-настоящему.

   Без угроз, без приказов, без звериной злости. Просто правда.

   И это страшит меня больше всего.

   Рустам резко поворачивает голову к стене, замирает, и в этот момент что-то меняется в воздухе. Напряжение простреливает пространство, оно физически ощутимо — как натянутая струна, как дыхание перед выстрелом. Его тело напрягается, мышцы застывают под кожей, а светло-зелёные глаза вспыхивают опасностью. Он слышит что-то. Что-то, чего пока не слышу я.

   Мгновение — и теперь слышу и я.

   Приглушённые голоса за дверью. Тяжёлые шаги. Металл скребётся о металл, кто-то роняет что-то на пол, и звук отдается гулким эхом. Я задерживаю дыхание, замерев, потому что понимаю: это они.

   Охотники.

   — Доза слишком слабая. Надо увеличить, чтобы ускорить процесс.

   Голос глухой, безразличный, как у врача, который говорит о подопытном животном. Не обо мне. Не о человеке. Просто об объекте.

   Холод пробегает по коже, волнами прокатывается по телу, вжимает в пол, в стену, в саму клетку. Как будто я и есть этот объект. Как будто я уже не принадлежу себе.

   Я медленно поднимаю взгляд и вижу его.

   Рустам не двигается. Не говорит. Просто смотрит перед собой, но в его глазах уже нет той странной, тихой усталости, которая была минуту назад. В них — только бездонная, нечеловеческая тьма.

   Он понял. Он всё понял.

   Я сжимаю пальцы в пледе, который он дал мне, сжимаю так сильно, что костяшки белеют.

   Они не оставят меня.

   Они не оставят нас.

ГЛАВА 6

   Рустам не подаёт вида, но я чувствую, как внутри него что-то кипит, как он сдерживает ярость, которую нельзя скрыть. Я вижу, как он сжимает кулаки, как его пальцы, обтянутые кожей, белеют от напряжения. Он ходит по клетке, как зверь в клетке, его шаги громкие, тяжёлые, как удары молота по металлу. Он не говорит ни слова, но я знаю, что он думает, знаю, что это ненависть, это ярость, что он понимает — нас не оставят. Охотники не отстанут. Они не отпустят его, не отпустят меня. Они увеличат дозу препарата, и это значит — он снова не сможет контролировать себя, снова окажется в этом аду, где нет выбора, где нет спасения. И я вместе с ним. Я это чувствую. Его тёмные глаза, полные ненависти и борьбы, говорят мне об этом. Он знает, что с ним будет. Я понимаю, что он это чувствует, но он не хочет показывать мне, что он не может ничего изменить.

   Я больше не могу молчать. Всё это время я просто сидела, как дура, ждала, но я не могу ждать больше. Я срываюсь. Мои кулаки сжимаются, пальцы выкручиваются, а потом я подскакиваю и кричу. Крик вырывается из груди, такой резкий, такой полный боли, что мне кажется, что воздух не вмещает этих звуков.

   — Что с нами будет?! — я не могу остановиться. — Скажи хоть что-то!

   Он поворачивается ко мне, его глаза светятся, но он молчит. Я не могу понять, почему он молчит. Что с ним происходит? Почему он не говорит, почему не говорит, что мы сделаем? Как мы выберемся? Он просто смотрит на меня. Смотрит так, что у меня перехватывает дыхание, как если бы всё, что было внутри меня, сжалось в ледяной ком.

   Я не выдерживаю. С силой, почти с яростью, я бью его кулаками в грудь. Всё, что осталось от моей силы, я вкладываю в эти удары. Но он не двигается. Он не защищается. Он даже не кажется потрясённым. Его тело как камень, как стена, которая не поддаётся. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается, как всё, что я пыталась подавить, выходит наружу. Я сжимаю зубы, чтобы не заплакать, но его взгляд, его глаза, он всё понимает.

   — Что я должен сказать? — его голос низкий, хриплый, как будто он выдавливает эти слова через зубы. — Что не смогу защитить тебя? Что рано или поздно ты всё равно будешь носить моего ребёнка, и тогда они тебя заберут?

   Эти слова пронизывают меня, как нож. Я останавливаюсь, не в силах ничего сказать, но его взгляд остаётся на мне. Он продолжает:

   — Или ты хочешь услышать, что я не трону тебя?

   Я вздрагиваю. Эти слова звучат в воздухе, как грозовой раскат. Я закрываю глаза на мгновение, а когда открываю их, его лицо всё так же холодно-бесстрашное, с каким-то безжалостным спокойствием. Это не тот мужчина, которого я видела раньше. Это не он.

   — Не могу обещать, девочка. — Его голос становится ещё глубже, как будто за каждым словом скрывается зверь, который вот-вот прорвётся наружу.

   Я чувствую, как его слова проникают в меня, проникают в самое сердце, и я не могу больше стоять. Я не знаю, что это — страх, что это — ярость, что это — стыд. Всё переплетается, но одна мысль рвёт меня на части.

   Я не знаю, как дальше жить. Я не знаю, что будет с нами. Но я знаю, что я не могу от него убежать. Не могу.

   Этой ночью всё было иначе. Охотники увеличили дозу, и я поняла это ещё до того, как он начал задыхаться. Сначала он просто замер, сжав руки в кулаки, а потом его тело дёрнулось, напряглось, будто внутри него включили пыточный механизм, рвущий его изнутри. Жила на шее вздулась, пальцы судорожно сжались, и он сделал резкий вдох, такой глубокий, словно пытался втянуть в себя весь воздух клетки. Я отпрянула. Он не смотрел на меня, но я знала, что через несколько секунд посмотрит. И тогда всё начнётся.

   Он резко выбросил руку вперёд, сжал пальцы, как будто собирался ударить, но в последний момент забил кулаком в бетон. По костяшкам тут же потекла кровь. Но он даже не почувствовал. Его рвало изнутри. Руки дёрнулись, когти вспороли его же кожу. Он замирает. Напряжение проходит по его телу волной, будто под кожей скручиваются тысячи невидимых нитей, готовых разорваться. Веки дрожат, пальцы сжимаются в кулаки, но это ненадолго. Первым меняется дыхание — оно становится рваным, утробным, будто его лёгкие больше не справляются с человеческой формой. Вены на шее вздуваются, натягиваются, а затем бледная кожа начинает темнеть, покрываться тенью, которая превращается в шерсть.

   Звук. Глухой, хрусткий, болезненный. В его руках ломаются кости, как будто кто-то безжалостно их выворачивает, перестраивает. Суставы вздуваются, пальцы вытягиваются, ногти удлиняются, превращаясь в когти, острые, как лезвия. Он судорожно выдыхает, запрокидывает голову, и в этот момент из его горла вырывается низкий, гортанный рык — не человеческий, не волчий, нечто среднее.

   Он полуволк.

   Шерсть пробивается на плечах, сползает к груди, чёрная, жёсткая, как сажа, но его тело остаётся почти человеческим — мощным, сильным, огромным. Позвоночник выгибается, спина становится шире, осанка меняется, будто зверь внутри вырывается наружу, но до конца не выходит. Светло-зелёные глаза светятся в полумраке клетки, как угли, разгорающиеся в ночи.

   Зверь рвётся, но человек ещё держится.

   Он шевелит пальцами — когтистые, длинные, страшные, но его движение медленное, осознанное, будто он пробует новую плоть. Он смотрит, дышит, сжимает кулаки, и в этом моменте слишком много контроля.

   Полуобращённый, он ужасающе красив.

   В этом состоянии он — живое воплощение силы, дикости, чего-то первобытного, опасного, древнего. Он весь — баланс между хищником и человеком, между разумом и зверем, между кровью и чем-то большим.

   Но этот баланс шаткий. Он сжал голову, стиснул зубы так, что скулы выступили, а потом резко повернул голову ко мне.

   И всё. В клетке больше никого не было, кроме нас.

   Он шагнул. Я сделала шаг назад. Он снова шагнул, и я прижалась спиной к прутьям. Всё повторяется. Всё, как в ту ночь. Только хуже. Тогда он был хищником. Теперь — зверем на грани. Его рука вжалась в металл рядом с моей головой, горячая, сильная. Я не двигалась. Боялась даже дышать.

   А он нюхал меня.

   Глубокие вдохи, срывающиеся рычанием, нос скользнул по моей скуле, губы на секунду коснулись виска, но не для поцелуя — просто он дышал, просто впитывал запах.

   — Ты пахнешь неправильно, — глухо выдохнул он мне в ухо, голос его был низким, хриплым, словно рваная ткань. — Не как жертва. Не как та, кто боится меня.

   Я боюсь.

   Но он прав.

   Что-то изменилось.

   Его рука скользнула по моей шее, сжала затылок, лицо прижалось к моей коже, горячее, колючее. Он рычал, вжимался в меня, тёрся, как зверь, который мечтает разорвать, но сдерживает себя.

   И сдерживается в последний раз.

   Его дыхание обжигает, язык резко скользит по коже ключицы, горячий, влажный, резкий. Я вскрикиваю. Он вжимает меня сильнее.

   Но вдруг резко отдёргивается.

   Руки замирают в воздухе, тело дрожит от напряжения, и он резко отшатывается.

   Раненый зверь.

   Он не может.

   Не может.

   Но тело рвётся.

   Он хватается за голову, рычит, бьётся о клетку. Когти скребут по полу, руки рвут кожу на груди, он снова врезается в железо, оставляя на нём следы крови. Он воет, как волк в предсмертной агонии.

   Я стою, не двигаясь. Я ничего не могу сделать.

   Я впервые вижу, как зверь ломается.

   Последний удар — плечом о решётку. Он падает.

   Мир замирает.

   Он не двигается.

   — Рустам! — мой голос рвётся наружу, я бросаюсь к нему, хватаю за руку, переворачиваю на спину.

   Глаза закрыты. Грудь вздымается тяжело, губы разомкнуты, в уголке рта кровь. Я провожу рукой по его лбу — горячий. Руки тоже горячие. Всё тело напряжено, но уже не двигается.

   Он боролся с собой до последнего.

   Я не понимаю, что со мной.

   Я не должна плакать.

   Но слёзы текут по щекам, и я просто сижу рядом с его телом, наблюдая, как постепенно затягиваются раны, оставляя новые рубцы на и без того израненном теле.

   Я не ухожу.

   Я просто сижу рядом.

   Потому что мне ужасно его жалко.

   Когда приходит утро, он сидит на полу, спиной к решётке, тяжело дышит. Бледный. Ослабший. Но живой.

   Я медлю, прежде чем спросить, но не могу не спросить.

   — Почему ты сдержался?

   Он долго молчит.

   Я уже думаю, что он не ответит.

   Но он вдруг говорит.

   — Потому что не хочу, чтобы ты смотрела на меня так.

   Я не знаю, что сказать.

   Потому что я уже смотрю.

   Она чувствует это. Он тоже. Тесное, душное пространство клетки стало ещё меньше, воздух стал тяжелее, напитанный чем-то неизбежным, что висит между ними, как тонкая, но неразрывная нить. В его крови всё ещё бушует зверь, но теперь не в бешеной ярости, не в приступе ломки, а в чём-то другом, в чём-то, что страшит её больше, чем его ярость.

   Она сидит в дальнем углу, притянув колени к груди, стараясь стать тенью, частью решёток, чем угодно, лишь бы он не смотрел, не приближался, но он всё равно чувствует её. Чувствует её страх, её неровное дыхание, её запах, который теперь в каждом уголке клетки. Она видит, как напрягаются его плечи, как ходят жилы на руках, как пальцы судорожно сжимаются, будто он удерживает себя от чего-то.

   Его взгляд цепляется за неё. Слишком пронзительный, слишком настойчивый. Она сжимается, но знает — от него не спрячешься.

   — Долго ты будешь бояться меня? — его голос низкий, раскатистый, звучит почти лениво, но в этой ленивости чувствуется напряжение, сдержанная сила, что-то скрытое, опасное.

   Она вскидывает голову, встречает его взгляд, но дыхание предательски срывается, сердце пропускает удар. В груди всё сжимается от глупого, бессмысленного протеста, но слова уже срываются с губ:

   — Долго ты будешь делать так, чтобы я боялась?

   Она хочет, чтобы это прозвучало твёрдо, уверенно, но голос выходит слабее, чем она рассчитывала. Он слышит это. Он чувствует это.

   Он ухмыляется.

   Губы растягиваются в медленной, самоуверенной, почти ленивой усмешке. Ухмылка волка, который уже поймал добычу, но пока просто играет с ней, наблюдая, как она дёргается в его лапах.

   — Ты сама знаешь ответ, девочка.

   Он не двигается, не приближается, но этой дистанции уже нет. Она чувствует его так, будто он уже рядом. Будто он уже касается её.

   Они приходят неожиданно. Без предупреждений, без шума — как будто знали, что так будет страшнее. Металлическая дверь распахивается с грохотом, тяжёлые шаги врываются внутрь, и в ту же секунду воздух наполняется яростью. Рустам вздыбливается, рычит, его мышцы напрягаются, но уже поздно. Их слишком много. Они двигаются слаженно, точно стая, только это не его стая, а грязные, жестокие твари в человеческом обличье.

   Я отшатываюсь, прижимаюсь к стене, но уже знаю, что сделают с ним. Они пришли за ним.

   Секунда — и сетка падает ему на плечи. Тонкие, но прочные серебряные нити облепляют тело, тут же обжигая кожу, впиваясь в неё, словно накалённая проволока. Рустам издаёт низкий, срывающийся рык, мышцы вздуваются, он дёргается, но это только хуже — сетка глубже впивается в плоть, оставляя дымящиеся раны, запах палёной кожи заполняет клетку.

   Я не могу дышать.

   Он бьётся.

   Резкий рывок — и кровь уже стекает по рукам. Он пытается сбросить это с себя, пытается сорвать, но шокер вонзается в бок, электричество пробегает по телу, и он на секунду замирает, моргает, как будто теряя связь с реальностью.

   — Держите его! — кто-то рычит, и ещё один удар шокера. Ещё. Ещё.

   Я слышу, как он стиснул зубы. Слишком упрямый, чтобы заорать, слишком гордый, чтобы показать боль. Но она есть. Я вижу её.

   Он падает на колено, грудь вздымается тяжело, в глазах бешеный свет, он всё ещё не сдался, но тело уже не может сопротивляться.

   Один из охотников оборачивается ко мне. Я замираю, вжимаюсь в стену, ногти впиваются в ладони, сердце колотится так, что кажется, его слышно всем.

   — Не скучай, девочка, — ухмыляется он.

   Они выволакивают Рустама за ворота клетки, как зверя, которого приручили. Как сломленного пса.

   И я остаюсь одна.

   В груди что-то рушится, но я даже не понимаю, что именно.

   Тесное, душное пространство клетки стало ещё меньше, воздух стал тяжелее, напитанный чем-то неизбежным, что висело между нами, как тонкая, но неразрывная нить. В его крови всё ещё бушевал зверь, но теперь не в бешеной ярости, не в приступе ломки, а в чём-то другом, в чём-то, что пугало меня сильнее, чем его неконтролируемая агрессия. Я чувствовала это — что-то изменилось.

   Я сидела в дальнем углу, притянув колени к груди, стараясь стать тенью, частью решёток, чем угодно, лишь бы он не смотрел, не приближался, но он всё равно чувствовал меня. Он всегда чувствовал. Мой страх, моё сбившееся дыхание, мой запах, который теперь был в каждом уголке клетки. Я видела, как напрягались его плечи, как ходили жилы на руках, как пальцы судорожно сжимались, будто он удерживал себя от чего-то.

   Его взгляд цепляется за меня. Слишком пронзительный, слишком настойчивый. Я сжимаюсь, но знаю — от него не спрячешься.

   — Долго ты будешь бояться меня? — его голос низкий, раскатистый, звучит почти лениво, но в этой ленивости чувствуется напряжение, сдержанная сила, что-то скрытое, опасное.

   Я вскидываю голову, встречаюсь с ним взглядом, но дыхание предательски срывается, сердце пропускает удар. В груди всё сжимается от глупого, бессмысленного протеста, но слова уже срываются с губ:

   — Долго ты будешь делать так, чтобы я боялась?

   Я хочу, чтобы это прозвучало твёрдо, уверенно, но голос выходит слабее, чем я рассчитывала. Он слышит это. Он чувствует это.

   Он ухмыляется. Губы растягиваются в медленной, самоуверенной, почти ленивой усмешке. Ухмылка волка, который уже поймал добычу, но пока просто играет с жертвой, наблюдая, как она дёргается в его лапах.

   — Ты сама знаешь ответ, девочка.

   Он не двигается, не приближается, но этой дистанции уже нет. Я чувствую его так, будто он уже рядом. Будто он уже касается меня.

   Но в следующий миг дверь распахивается, и всё меняется.

   Они приходят неожиданно. Без предупреждений, без шума — как будто знали, что так будет страшнее. Металлическая дверь распахивается с грохотом, тяжёлые шаги врываются внутрь, и воздух в клетке вспыхивает яростью.

   Рустам вздыбливается, его мышцы напрягаются, но уже поздно. Их слишком много. Они двигаются слаженно, точно стая, только это не его стая. Это грязные, жестокие твари в человеческом обличье.

   Я отшатываюсь, прижимаюсь к стене, но уже знаю, что сделают с ним. Они пришли за ним.

   Секунда — и серебряная сетка падает ему на плечи. Тонкие, но прочные нити облепляют его тело, тут же обжигая кожу, впиваясь в неё, словно накалённая проволока. Запах палёной плоти заполняет клетку.

   Он бьётся.

   Рывок — и кровь уже стекает по его рукам. Он пытается сбросить это с себя, пытается сорвать, но шокер вонзается в бок, электрический разряд пробегает по телу, мышцы судорожно дёргаются, но он не сдаётся.

   — Держите его! — кто-то рычит, ещё один удар шокера. Ещё. Ещё.

   Он стиснул зубы. Слишком упрямый, чтобы заорать. Слишком гордый, чтобы показать боль. Но она есть. Я её вижу.

   Он падает на колено. Грудь вздымается тяжело, в глазах бешеный свет. Он всё ещё не сдался.

   Один из охотников оборачивается ко мне. Я замираю, вжимаюсь в стену, ногти впиваются в ладони, сердце колотится так, что кажется, его слышно всем.

   — Не скучай, девочка, — ухмыляется он.

   Они выволакивают Рустама за ворота клетки, как зверя, которого приручили. Как сломленного пса.

   И я остаюсь одна.

   В груди что-то рушится, но я даже не понимаю, что именно.

   Я думаю, что его больше не вернут. Время в этой клетке не измеряется минутами, оно просто есть — вязкое, липкое, тянущееся, как старое засохшее вино. Часы? Дни? Я не знаю. Я перестала считать после первой ночи, когда лежала на холодном бетоне, уставившись в потолок, прислушиваясь к тишине за дверью. Но там ничего. Ни шагов. Ни голосов. Ни его.

   Я не сплю. Закрываю глаза, но сон не приходит. В углу, на грязном полу, валяется его плед, небрежно брошенный, будто он так и должен был там лежать. Он всё ещё пахнет им. Пахнет теплом, смешанным с чем-то терпким, мужским, звериным. Я сжимаю его в пальцах, стискиваю, запутываюсь в ткани, и ненавижу себя за это.

   Но этот запах уже не пугает меня так, как раньше.

   Теперь он просто напоминает.

   Я не знаю, что именно. То ли страх. То ли что-то ещё.

   Когда дверь открывается, сердце вырывается в горло. Я вскакиваю, не понимая, чего жду. Я ведь не ждала его, правда? Он не должен был вернуться.

   Но охотники не выходят. Не бросают внутрь нового зверя. Не швыряют очередную сломанную жизнь, которая задержится здесь ненадолго.

   Они бросают его.

   Рустам падает тяжело, как мёртвый.

   Я замираю, руки холодеют, что-то сжимается внутри, и вдруг воздух становится вязким, а дыхание — коротким, болезненным.

   Он почти мёртв.

   Я не дышу.

   Я не могу дышать.

ГЛАВА 7

Он почти мёртв.

   Рустам лежит на холодном бетоне, неподвижный, чужой. Кожа бледная, слишком неестественная для него, вся в рваных ожогах, в тёмных разводах запёкшейся крови. Его грудь вздымается так медленно, что я не уверена, дышит ли он вообще.

   Я не могу дышать.

   Что-то ломается внутри. Паника подступает к горлу, сдавливает, но я отталкиваю её. Теперь не время для паники. Я не могу позволить ему умереть.

   Я опускаюсь на колени рядом с ним, осторожно, будто боюсь, что он рассыплется от моего прикосновения. Пальцы находят его лицо, горячее, испачканное кровью и потом. Он в бреду. Он не здесь.

   — Рустам, — шепчу я, но он не реагирует.

   Я дёргаюсь, не зная, что делать.

   Они слишком сильно его изуродовали. Я не знаю, как долго он был там. Сколько раз его пытали, сколько раз ломали, пока он не перестал сопротивляться.

   Я не могу его потерять.

   Глупая мысль, но она цепляется за сознание.

   Я смотрю на его губы — растрескавшиеся, сухие. Ему нужна вода. Но воды у меня нет. Нет ничего.

   Только я.

   Я зажимаю губы, разрывая зубами кожу на запястье. Острая боль, горячий привкус железа. Кровь выступает каплями, стекает по коже. Бабушка говорила, что наша кровь даёт жизнь. Я не знаю, правда ли это. Не знаю, сработает ли.

   Но я не могу его потерять.

   Я подношу рану к его губам, касаюсь их запястьем.

   — Пей, — голос звучит не моим.

   Первые капли крови скатываются внутрь, но он не двигается. Он слишком слаб.

   Я провожу пальцами по его горлу, заставляю его проглотить. Чувствую, как он всхлипывает, слабый, неосознанный звук.

   — Давай… — шепчу, склонившись к нему, почти касаясь его губ.

   И вдруг его руки дёргаются.

   Его хватка была резкая, неосознанная, но сильная. Пальцы сжались вокруг моего запястья, впиваясь в кожу, и я не успела отдёрнуться, не успела даже испугаться, когда он рывком прижал мою руку к губам.

   Я вскрикнула, но звук сорвался, захлебнулся в горле.

   Он пил.

   Горячее, влажное прикосновение, его губы на моей коже, язык скользнул по ране, собирая кровь, жадно, инстинктивно. Грудь вздымается, дыхание срывается — его тело начинает просыпаться.

   Я не двигаюсь.

   Не дергаюсь, не отталкиваю, просто смотрю.

   Он пьёт, как умирающий.

   Как зверь, истощённый, голодный, выброшенный на край между жизнью и смертью. Его пальцы сжимаются сильнее, удерживая мою руку, а губы становятся горячими, настойчивыми. Я чувствую, как его язык касается пульса, как на секунду он не пьёт, а пробует.

   И внезапно он отшатывается.

   Резко. Как будто обжёгся.

   Моя рука срывается из его хватки, остаётся в воздухе, а он отбрасывает меня, как будто понял, что делает.

   — Чёрт… — его голос глухой, сорванный.

   Его тело дёргается.

   Он корчится, сгибается, его спина выгибается в неестественном положении, пальцы судорожно сжимаются, а затем я слышу хруст.

   Кости.

   Меняются.

   Я вижу, как он снова превращается.

   Его кожа идёт волнами, покрывается шерстью, но не до конца. Лицо становится жёстче, резче, скулы выступают, глаза светятся зверем.

   Но через секунду всё уходит.

   Человеческие черты возвращаются.

   А затем снова ломаются.

   Его тело не определилось, зверь внутри то вырывается, то прячется обратно, как будто что-то в нём разорвало границы.

   — Рустам! — я бросаюсь к нему, но он врезается спиной в решётку, выгибается, его губы скалятся, а когти царапают пол.

   Он застрял между формами.

   Полуволк. Получеловек.

   Он теряется между ними.

   Моё сердце колотится так громко, что я не слышу ничего, кроме этого оглушающего стука в висках.

   И вдруг всё заканчивается.

   Он падает навзничь.

   Грудь медленно вздымается, пальцы дрожат.

   Я замираю.

   Не знаю, жив он или мёртв.

   Но потом его дыхание становится ровнее.

   Медленно. Глубже.

   Раны начинают затягиваться.

   Я смотрю, как он исцеляется.

   Я не двигаюсь. Просто смотрю, как его тело постепенно возвращается в целостность. Где ещё недавно кожа была рваная, покрытая ожогами, теперь остаются лишь тёмные, бледнеющие следы. Серебряные раны, которые не должны заживать так быстро, исчезают на глазах, будто затягиваются чем-то сильнее, чем обычная регенерация.

   Моя кровь.

   Что-то внутри меня сворачивается в узел. Я не знаю, что сделала. Я не знаю, что теперь будет с ним.

   Я медленно подтягиваю к себе руку, всё ещё горячую от его губ. Рана на запястье кровоточит, но уже не так сильно. Я чувствую её пульсацию, но это ничто по сравнению с тем, что я вижу.

   Он жив.

   Его грудь ровно вздымается и опускается, дыхание уже не рваное, не судорожное. Кожа становится привычного, смуглого оттенка. Волчья форма полностью уходит, больше нет этого перекрученного монстра, застрявшего между формами. Он теперь просто… Рустам.

   Но когда он распахивает глаза, у меня в груди всё сжимается.

   Я ожидала ярко-зелёные. Звериные.

   Но сейчас в них что-то другое.

   Темнее. Глубже. Острее.

   Он смотрит на меня по-другому.

   Я чувствую, как меняется воздух в клетке.

   — Что ты сделала? — его голос звучит тихо. Совсем не так, как раньше.

   Не угроза. Не приказ.

   Только вопрос.

   Я не знаю, что ответить.

   Я медленно возвращаюсь в себя, пробираясь сквозь вязкую, липкую тьму, которая засела в сознании, как гнилое серебро в венах. Тело болит, но не так, как раньше. Не огнём, не рвущей внутренности ломкой, а по-другому. Живой болью.

   Я делаю вдох — и чую её. Слишком близко. Слишком чётко.

   Девчонка.

   Я распахиваю глаза и в первое мгновение не понимаю, где я. Клетка. Холодный бетон под спиной. Я жив. Но это не самое странное. Она сидит рядом. Близко. Я моргаю, фокусируюсь, и тут же замечаю — её руки дрожат, губы сжаты, а на запястье тёмный след, будто она…

   Чёрт.

   Я рвано выдыхаю, резко хватаю её за руку, слишком резко.

   — Что ты сделала?

   Голос хриплый, сорванный, будто гвоздями прошлись по глотке. Она дёргается, но не отстраняется. Она не боится.

   — Ты умирал, — отвечает тихо, слишком тихо.

   Я не сразу понимаю. Мой взгляд цепляется за её кожу. Рана. Засохшая кровь. И тогда меня осеняет.

   — Ты дала мне свою кровь.

   Я стискиваю зубы, голова гудит, тело ломит, но я уже знаю, что не так. Я чувствую нечто другое. Я слишком быстро заживаю. Я смотрю на неё. На её тонкую шею. На пульс, бьющийся под кожей. В голове щёлкает что-то неправильное. Она совершила ошибку.

   Я теперь чувствую её так, как не чувствовал никого и никогда.

   Даже когда её нет рядом, даже когда между нами стены, километры, чужие руки, пытающиеся ломать меня снова и снова, она здесь.

   Её дыхание — в моих лёгких. Её страх — в моём теле. Её сердце бьётся во мне.

   Я не хочу этого.

   Я не должен этого чувствовать.

   Но она дала мне свою кровь, и теперь всё иначе. Теперь я знаю, когда она плачет. Когда зажимает рот ладонью, чтобы не закричать. Когда шепчет моё имя в пустую клетку, думая, что я уже не вернусь.

   Она принадлежит мне теперь. Полностью.

   Она не понимает этого. Пока.

   Но я чувствую её так ясно, что, стоит мне закрыть глаза, я ощущаю, как она дрожит.

   Я знаю, что она ждёт меня.

   И это делает меня зверем больше, чем всё, что они со мной сделали.

   — Что ты такое? — я не спрашиваю, я требую ответа.

   Она сжимает губы. Молчит. Она что-то скрывает. И мне это не нравится. Я ещё не до конца пришёл в себя, когда они снова врываются. Дверь распахивается с грохотом, тяжёлые шаги заполняют клетку, и воздух тут же меняется. Он становится плотным, вязким, застывает, как перед грозой. Я вижу, как девчонка резко вскакивает, инстинктивно отшатывается, её взгляд мечется от меня к ним, но я уже знаю — нас снова разлучат.

   Меня снова уводят.

   Я не успеваю встать, не успеваю сделать ничего, когда меня резко хватают, цепляют за шею серебряную удавку и дёргают вверх.

   Огонь разливается по коже. Я рычу, но они уже знают, как ломать.

   Один из них бьёт шокером прямо в бок. Грудь сотрясает разряд, мышцы сокращаются судорогой, но я не падаю.

   — Ну что, зверь, соскучился? — ухмыляется один из них. — Мы тоже.

   Чёрт. Я сжимаю кулаки. Не сейчас. Я ещё не восстановился.

   Но плевать.

   Я дёргаюсь вперёд, пытаюсь сбить одного с ног, но меня тут же глушат. Удар в живот, ещё один — по рёбрам, воздух вырывается из лёгких, и я на секунду теряю контроль.

   — Рустам! — голос девчонки режет воздух, резкий, полный ужаса.

   Я слышу, как она бросается ко мне.

   — Сиди, сучка!

   Я не вижу, кто это сказал, но слышу хруст её тела, когда один из охотников резко отталкивает её в стену.

   Всё. Я забываю про боль. Забываю про всё.

   Рывок — и один из них оказывается у меня под рукой. Я схватываю его за горло, сжимаю так, что его лицо мгновенно меняется.

   — Не смей её трогать, мразь.

   Меня вырубают ударом серебряной дубинки по голове.

***

Она совершила ошибку. Глупую. Необратимую. Роковую. Я не просто чувствую её, я вижу. Даже сейчас, когда меня бросили в этот гнилой бетонный гроб, когда кожа до сих пор горит от серебра, а мышцы сведены судорогой, она здесь.

   Её запах. Её дыхание. Тепло её тела, даже на расстоянии.

   Я слышу её сердце. Быстрое, неровное. Я знаю, что она не спит. Что сидит в углу клетки, сжавшись в комок, обхватив себя руками, как будто это поможет. Как будто можно спрятаться от меня. Бесполезно. Я знаю её теперь. Я чувствую, как она боится. Как ждёт. Как её руки дрожат, хотя она делает вид, что держится.

   Я ненавижу это. Я ненавижу её за то, что связала меня с собой.

   Теперь я не могу от неё отвернуться. Не могу не слышать её шёпот. Не могу не чувствовать её боль. Она моя. По крови. По инстинктам. По какому-то древнему, звериному закону, который нельзя объяснить словами.

   Она могла бы отдать мне себя. Отдать тело, отдать страх, даже отдать жизнь.

   Но она отдала большее. Свою грёбаную кровь. Теперь мы связаны накрепко.

   Теперь, даже если я брошу её, даже если забуду её имя, даже если разорву к чёрту все цепи — она всё равно будет во мне.

   Её дыхание в моей груди. Её сердце под моей кожей.

   И хуже всего…

   Я не хочу разрывать эту связь.

***

Я не сразу понимаю, что жив.

   В голове — белый шум, глухой, удушающий, выжигающий из памяти всё, кроме боли. В горле — сухость, будто я глотал песок. В груди — пустота, такая глубокая, что кажется, будто там не осталось ни сердца, ни лёгких, ни даже того зверя, который всегда был со мной. Всё стёрто, выжжено, вытравлено их грёбаным серебром.

   Но я жив.

   Глаза открываются, и меня тут же накрывает. Вспышками. Оторванными, невыносимыми картинами. Казнь.

   Мальчишка. Совсем пацан, не было и двадцати. В стаю пришёл недавно, только почувствовал силу, только научился стоять ровно, когда я смотрю ему в глаза. Он не должен был умереть. Он даже жить не успел.

   А потом его сердце оказалось у меня под ногами.

   Я помню этот звук. Сырой. Тяжёлый.

   Помню, как смотрел на него, не веря, что они реально это сделали. Как рвал цепи, как зверь, как безумный, пока охотники стояли рядом и смеялись.

   — Следующий будет старший.

   Голос был спокойный, даже чуть скучающий. Старший. Это означало — мои братья. Мои волки. Один за другим. Как мясо на бойне. Они найдут их. Отловят. Вырвут сердца и принесут мне.

   Думаете, я вас не убью? Думаете, я не вырву ваши кишки, как сделал бы со свиньями?

   Я послал их к чёрту.

   Но они всё равно продолжали.

   Металл впивался в кожу, прожигал плоть, доходил до кости. Я чувствовал, как серебро разливается по венам, как оно жжёт изнутри, разрушая меня, вытравливая силу. Били. Топили. Ломали. Но я не сдавался. Я не просил. Не молил. Только смотрел в их лица и запоминал.

   — Ты всё равно сломаешься, зверь.

   Я усмехнулся, вытер с губ кровь и сплюнул в лицо тому, кто это сказал.

   Не дождётесь.

   Но тогда они решили пойти по-другому.

   — Ты трахаешь девку — или мы увеличиваем дозу в десять раз.

   Я помню, как услышал это. Как что-то замерло во мне.

   — Ты либо отымеешь её, либо сдохнешь.

   Они стояли вокруг, ухмыляясь, держа в руках очередной шприц с этой дрянью, что раздирала меня на части, что превращала меня в бешеного, слепого зверя. Я знал, что будет. Я знал, что зверь внутри меня не выдержит.

   Меня не волновало, что будет со мной.

   Я мог сдохнуть. Мог разорваться на куски.

   Но она.

   Я вспомнил, как она смотрела на меня там.

   Не с ненавистью. Не со страхом.

   С болью.

   И я не знал, что делать.

   Стоял на коленях, скованный цепями, кожей чувствовал, как яд серебра продолжает жечь меня изнутри, превращая в обугленный кусок мяса, но думал только об одном: они сделают это. Они вколют столько, что зверь внутри разорвёт меня. Они будут смотреть, как я теряю себя, как ломаю её, как превращаюсь в чёртову машину для их экспериментов. Они будут считать это победой.

   Я зарычал, бросился вперёд, но они знали, что делают. Знали, сколько серебра нужно, чтобы я не мог даже встать.

   — Упрямый, — лениво сказал один, вонзая мне кулак в скулу. Голова дёрнулась вбок, во рту снова кровь, привкус металла на языке. — Сколько будем с ним возиться? Давай уже.

   Я увидел, как другой поднял шприц.

   Чёрт.

   Я вырвал руку, раздался хруст цепей, я должен был что-то сделать, хоть что-то, но они врезались в меня всей своей сворой, впечатывая в землю, душа, ломая кости.

   — Зря ты сопротивляешься, зверь. Мы всё равно посмотрим, что сильнее — твоя гордость или твоё ебучее нутро.

   Я проиграл.

   Игла вошла в шею, ледяная жидкость хлынула в кровь, и в следующую секунду меня вырвало в зверя.

   Я заорал, выгнулся, пытаясь сдержать это, но волна жара обрушилась на меня, волна, жёсткая, безжалостная, рвущая. Это было не просто похоть, не просто инстинкт. Это был больной голод. Они сделали так, чтобы мой организм требовал её так же, как воздух, так же, как свободу, как охоту, как кровь. Я слышал, как бьётся сердце. Её сердце. Как разносится её запах. Как каждый нерв внутри меня скручивается в дрожь, требуя прикосновения.

   Нет.

   Я стиснул зубы так, что треснули клыки.

   — Давай, — кто-то усмехнулся. — Пора проверить, как зверь работает.

   Я не мог дышать. Всё внутри меня кричало, выло, требовало. Убей их. Убей её. Возьми её. Прекрати бороться, будь тем, кем ты должен быть.

   Я врезался в клетку, разрывая в кровь руки, чтобы не кинуться к ней. Я не сделаю этого.

   Но она была близко.

   Она пахла как моя самка. И я иду драть ее как одичалый от похоти самец.

ГЛАВА 8

   Каменные стены сырые, пахнут железом и потом. Воздух пропитан звериным запахом — мускусным, терпким, будоражащим. Я дышу тяжело, сердце колотится, но не от страха.

   Я больше не боюсь.

   Рустам стоит передо мной — огромный, мощный, с темными, пылающими глазами, в которых бушует голод. Его тело напряжено, скулы сведены, кулаки сжаты. Он борется с собой, но я знаю, что эта борьба уже проиграна.

   Вена на его шее пульсирует, мышцы ходят под кожей.

   — Чёртовы ублюдки… — прорыкивает он, бросая короткий взгляд на шприц, что валяется в углу клетки.

   Им снова ввели препарат. Снова вынудили его потерять контроль.

   Он дышит глубоко, его зрачки расширены, грудь вздымается тяжелыми вздохами.

   И он смотрит на меня.

   Я знаю, что будет дальше.

   Но не отступаю.

   — Ты хочешь меня, Рустам, — мой голос дрожит, но не от страха.

   Всё случается за секунду.

   Рывок — и он уже здесь, прижимает меня к холодным прутьям клетки. Его горячее, мощное тело сжимает меня в тиски, не оставляя ни сантиметра пространства между нами. Он вдавливается в меня бедрами, и я чувствую его — твердого, готового, опасного.

   — Чёртова девчонка… — его голос низкий, звериный, почти срывается в рык. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

   Но я понимаю.

   Мои ладони скользят по его груди, цепляются за твёрдые мышцы. Я выгибаюсь, прижимаясь ближе, чувствуя жар его кожи, а он скалится, пальцы грубо хватают меня за талию, больно сжимая.

   — Ты не должна этого хотеть, — сквозь зубы говорит он, но сам уже не отстраняется.

   Он срывает с меня одежду, рвёт ткань, и она падает на пол. Холод воздуха обжигает кожу, но это длится лишь мгновение — затем его горячие ладони накрывают моё тело, проводя по изгибам, изучая, дразня.

   Он наклоняется, его губы находят мою шею, но вместо поцелуя — укус.

   Я задыхаюсь, стон разрывает горло, и он рычит в ответ, прижимая меня сильнее.

   Его руки скользят вниз, грубо раздвигают мои бедра, пальцы находят меня там, где я уже влажная, пульсирующая от желания.

   — Чувствуешь? — его голос низкий, горячий, скользит по моей коже. — Это всё для меня?

   Я не могу ответить. Я могу только задыхаться, выгибаться, цепляться за него.

   Рустам поднимает меня за бёдра, так легко, будто я ничего не вешу, и вжимает спиной в прутья клетки.

   Я хватаюсь за его плечи, зарываюсь пальцами в его густые, растрёпанные волосы.

   — Посмотри на себя, — он проводит языком по моим губам, но не целует, только дразнит. — Ты вся трясёшься.

   Я дрожу, но не от страха.

   Он толкается в меня, сначала медленно, давая прочувствовать каждый сантиметр, но затем теряет контроль.

   Ритм становится грубым, резким, мощным.

   Прутья клетки звенят, отдаются гулким эхом.

   Я чувствую его в себе — глубокого, требовательного, безжалостного, и всё, что я могу делать — это вцепиться в него и позволить этому случиться.

   Я хочу этого.

   Каждый толчок — словно удар тока, волнами разливается по телу, загоняя меня всё выше, к краю, где реальность смывается в единый вихрь ощущений.

   — Ты моя… — его голос срывается на рык.

   И я ломаюсь.

   Оргазм пронзает меня, резко, яростно, сотрясая всё тело. Я вскрикиваю, выгибаюсь, сжимаюсь вокруг него, чувствуя, как дрожь пробегает по моим бёдрам, животу, груди.

   А Рустам продолжает двигаться.

   Теперь медленнее, но глубже.

   Его пальцы оставляют следы на моей коже, губы — поцелуи на шее.

   — Чёрт, — он тяжело дышит, закрывает глаза, и вдруг его лоб касается моего лба.

   Это новое.

   Доля нежности.

   Его пальцы проводят по моей щеке, нежно, почти заботливо.

   Он зарывается лицом в мои волосы, продолжая медленно входить в меня, как будто хочет запомнить это чувство, запомнить меня.

   А затем зарычал и снова ускорился, словно пытался вытравить эту мягкость из себя, вернуть себе контроль, доказать, что он — зверь, а не мужчина.

   Но он уже знал правду.

   И знал, что в этот раз всё изменилось.

   Его дыхание обжигало мою спину, пальцы дрожали, пока он медленно, осторожно проводил ладонью по свежим следам от когтей. Мои руки дрожали, цепляясь за железные прутья клетки. Я чувствовала, как жар его тела всё ещё окутывает меня, его дыхание срывается на низкие рыки, а тяжёлые ладони скользят по моим бёдрам, успокаивая, но в то же время удерживая.

   Я была полностью его. Рустам провёл языком по следу от когтей на моей спине, словно пытаясь загладить свою жестокость.

   - Твари…я чудовище…

   Я слышала в его голосе ярость. Он злился. На себя. На меня. На то, что не мог сдержаться.

   Но я не жалела. Голова всё ещё кружилась от оргазма, клитор пульсировал от недавних ощущений, а внутри меня всё было наполнено его теплом, его звериной силой.

   Он должен был меня отпустить. Но не мог.

   Его руки снова сомкнулись на моей талии, пальцы сжались так сильно, что я тихо застонала.

   — Ты до сих пор пахнешь похотью, девочка, — его голос был низким, вибрирующим, проникал прямо в кости. — Я должен был сломать тебя, но ты только сильнее привязываешься ко мне.

   Я не ответила.

   Я просто развернулась к нему, медленно прижимаясь телом к его груди, проводя руками по его напряжённым покрытым шерстью мышцам. Он дышал тяжело, его грудь вздымалась, но он не отстранялся.

   Он ждал.

   Я встала на цыпочки, позволяя своим губам коснуться его губ.

   - Я не боюсь тебя…Не боюсь. Мне хорошо с тобой…

   Это было опасно. Это было вызовом.

   Я думала, он снова разозлится. Снова будет груб.

   Но Рустам лишь глубоко зарычал, а затем схватил меня за затылок, накрывая мои губы своими.

   Этот поцелуй не был нежным. Он был насыщенным, жадным, прожигающим меня изнутри. Его язык вошёл в мой рот, требовательный, властный, поглощающий меня целиком.

   Я чувствовала, как его член твёрдый, горячий, прижимается к моему животу. Его руки обхватили мои бёдра, и я снова оказалась прижатой к холодным прутьям клетки, но на этот раз он не спешил.

   Он смотрел на меня, сосредоточенно, напряжённо, словно пытался понять, что с ним происходит.

   — Ты единственная, кто выдерживает меня… — выдохнул он, проводя носом по моей шее, вдыхая мой запах. — Единственная, кто не ломается.

   Я поймала его взгляд, почувствовав, как внутри что-то переворачивается.

   — Тогда прими это, Рустам, — прошептала я. — Я твоя.

   Рустам смотрел на меня долго, напряжённо, будто пытался найти ответ на вопрос, который даже сам не осознавал. Его зрачки горели зеленым фосфором, грудь тяжело вздымалась, и я видела, как он борется с собой.

   Но борьба уже проиграна.

   Я чувствовала это, когда он медленно, почти с болью провёл ладонью по моему лицу, по шее, по ключицам, спускаясь ниже, пока его пальцы не сомкнулись на моей груди.

   — Ты даже не представляешь, что ты делаешь со мной, — прорычал он, наклоняясь ближе, вжимая меня в прутья клетки.

   Я задохнулась, когда он прижался бёдрами к моим, его возбуждённый член скользнул вдоль моего живота, горячий, тяжёлый, готовый.

   — Я хочу тебя, — он говорил, проводя языком по моей шее, заставляя дрожь пробегать по всему телу. — И мне наплевать, если это меня разрушит.

   Он развернул меня к клетке, грубо, нетерпеливо, его пальцы снова нашли мой клитор, когти легонько царапнули кожу, и я вскрикнула, но не от боли. Это мог дать только он…. зверь. Не человек.

   Стону от сладкого, разрывающего на части удовольствия. Чувствую, как тело горит, как мышцы судорожно напрягаются, как волны удовольствия разрастаются внутри, с каждым его движением, с каждым дразнящим нажатием на мой пульсирующий клитор.

   — Ты хочешь кончить, малышка? — его пальцы не останавливались, и я не могла сдержать рваный стон.

   — Да… Рустам, пожалуйста!

   Он зарычал — низко, угрожающе, дьявольски удовлетворённо. А затем толкнулся в меня сзади, полностью, до самого конца. Соски вжались в прутья, и я застонала от холода и удовольствия.

   Вскрикнула, впиваясь пальцами в железо клетки, спина выгнулась, губы разомкнулись, но дыхания не хватило, чтобы выдать хоть звук.

   Он двигался сразу жёстко, без пощады, словно зверь, подчинивший себе добычу. Каждый толчок сотрясал моё тело, отзываясь раскалёнными волнами жара. Он не просто брал меня, он разрывал меня на части, заново создавал меня в этом ритме, в этом безумии, в этом зверином жаре, который невозможно было потушить.

   Я чувствовала, как он царапает мою спину, полосует кожу своими когтями, оставляя болезненные, но сладкие следы.

   Я задыхалась, я извивалась, но он не остановился.

   — Ты моя, — прорычал он мне в ухо, кусая мочку, его голос был пропитан безумием, голодом, чем-то первобытным. — Ты единственная, кто создана для меня.

   И я знала — это правда. Оргазм ударил по мне, сметая всё.

   Я кричала его имя, дрожа, пульсируя вокруг него, мои мышцы сжимали его так сильно, что он зарычал и толкнулся ещё глубже, ещё сильнее.

   Мир взорвался.

   Я ощущала каждую волну наслаждения, что пронзала меня, судорожно сжимая бёдра, грудь, живот. Я растворялась в нём, в этом моменте, в этом огне.

   Рустам не остановился, он двигался, пока не прорвался за грань, его рычание сотрясло клетку, а затем он в последний раз вонзился в меня и заполнил своим теплом.

   Горячо. Глубоко. До последней капли.

   Тяжёлое дыхание, биение сердец, тёплые ладони на моей спине, что теперь осторожно скользили по свежим ранам.

ГЛАВА 9

Я не понимаю, почему он мне не отвратителен.

   Я должна ненавидеть его. Должна проклинать. Должна мечтать, чтобы его больше не было рядом, чтобы он никогда больше ко мне не прикасался. Но всё, что я чувствую сейчас, — это опустошение.

   Я снова его.

   Он взял меня, как зверь, как хозяин, как тот, кто не оставляет выбора. На моей коже — его следы. Боль в теле, чужие отпечатки на бёдрах, царапины от когтей. Я снова забилась в угол, обхватив колени руками, прижавшись спиной к холодной решётке, как будто это хоть как-то поможет.

   Но ничего не помогает.

   Мне просто хочется домой.

   Мне хочется вернуться туда, где тихо. Где пахнет горячим хлебом, который мама пекла каждое утро. Где в шкафу стоят бабушкины травы, от которых в доме всегда особенный, терпкий запах. Где на столе в маленькой кухне лежит моя книга, открытая на той самой странице, на которой я остановилась в ту ночь.

   Боже, сколько времени прошло?

   Меня начинает трясти. Я не должна была быть здесь. Я не должна была попасть в этот кошмар. Я не должна была тянуться к нему. Но что-то внутри ломается каждый раз, когда он прикасается ко мне. Он снова уходит. Точнее, его уводят.

   Я вижу, как распахивается дверь клетки, как врываются охотники — те же самые, что уже забирали его раньше. Они знают, что делают. Знают, как брать зверя под контроль.

   Но он не дёргается.

   Он сидит, не шевелясь, только его плечи напряжены, а зелёные глаза — ледяные.

   — Ну что, зверь, отдохнул? — один из них ухмыляется, в руках серебряные цепи, и я чувствую, как всё внутри меня сворачивается.

   Я не хочу снова видеть это. Не хочу снова слышать его крики за дверью. Не хочу снова сидеть в этой чёртовой клетке в одной тишине.

   Я опускаю голову, пытаюсь не смотреть.

   Но тогда слышу это.

   — Не переживай, девочка, скучать не будешь. — Охранник бросает в мою сторону грязную, мерзкую усмешку. — Может, пока он занят, мы тебя развеселим?

   Я застываю.

   А через секунду всё взрывается.

   Рустам делает выпад так быстро, что я даже не успеваю понять, что происходит.

   Я слышу только хруст.

   Я поднимаю голову — и вижу.

   Его зубы впиваются в чужую шею.

   Кровь хлещет фонтаном.

   Человек даже не успевает закричать, его пальцы хватают воздух, а затем всё резко обрывается.

   Рустам вырывает кусок плоти.

   Охотника просто больше нет.

   Его тело обрушивается на пол, дёргается в предсмертных судорогах, и я слышу чавкающий звук. Меня выворачивает на месте. Я не успеваю отвернуться, не успеваю даже сделать вдох. Меня тошнит прямо на пол клетки.

   Меня трясёт.

   Я не знаю, что страшнее. То, что он сделал. Или то, что он смотрит на меня.

   - Тронете ее - всех разорву.

   - Сукааа! Урод ебаный!

   Они бьют его дубинками с током. Тянут его куда-то вглубь коридоров, а я забиваюсь в угол клетки и смотрю на труп в огромной луже крови. Зверь убил его…даже в облике человека. Меня снова мутит и я выворачиваюсь наизнанку в углу клетки.

***

Шаги тяжёлые, гулкие, каждое движение отдаётся в воздухе хриплым дыханием. Я не сразу понимаю, что это он, но что-то внутри меня сворачивается, сжимается в тугой узел. Громкий, рваный вдох, и я поднимаю голову. Он стоит в проходе, широкий, тёмный силуэт на фоне блеклого света. Его тело — сплошная резанная рана, живое свидетельство пыток, но он не сломался. Он всё ещё стоит. Всё ещё движется. Волочит за собой рваную цепь, разорванную, искорёженную, как будто вырвал её с мясом. Каждое звено гремит о бетон, оставляя за ним тёмный след.

   Лицо заплывшее, один глаз почти не открывается, губа разбита, кровь сочится из рассечённой скулы. Челюсть сжата, скулы напряжены, зелёные глаза светятся под грязной челкой, неровно прилипшей к вискам. Кожа в потёках засохшей крови — своей и чужой. На шее следы от удавки, рваные ожоги от серебра, глубокие, красные, но он не обращает на них внимания.

   Грудь вздымается тяжело, каждое дыхание даётся с усилием. По ребрам идут длинные тёмные полосы — их били, ломали, но он не упал. Плечи окровавлены, руки в ссадинах, по пальцам стекают багровые капли, но он не дрожит.

   Он выглядит как зверь, вырвавшийся из капкана. Как существо, которое должно было сдохнуть, но выбралось. Как тот, кто прошёл через ад, но теперь этот ад сгорит вместе с ним.

   Мир замирает.

   Я не могу дышать.

   Он смотрит на меня как на свою добычу.

   — Пошли, котёнок.

   Я всхлипываю, отрицательно качаю головой, но слова застревают в горле, я не знаю, что сказать, не знаю, что сделать.

   — Пошли, я сказал.

   Его голос холодный, как лезвие, режет воздух, не даёт возможности сопротивляться.

   — Ты или подчиняешься, или я тебе прямо здесь голову сверну.

   Я не