Я сделаю это сама. Салма Кальк

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ПРОЛОГ
• ЧАСТЬ первая. На задворках мироздания
• ГЛАВА 1.1 Очухалась барыня
• ГЛАВА 1.2 Болезная
• ГЛАВА 1.3 Совсем свихнулась баба
• ГЛАВА 1.4 Как приличная женщина
• ГЛАВА 1.5 Кто вы такие
• ГЛАВА 1.6 В густом тумане
• ГЛАВА 1.7 Радуйся, что жива
• ГЛАВА 1.8 Золотистый свет
• ГЛАВА 1.9 Экспедиция госпожи Трезон
• ГЛАВА 1.10 Привидится же
• ГЛАВА 1.11 Что видно сверху
• ГЛАВА 1.12 Знакомство с имуществом
• ГЛАВА 1.13 Воспоминния
• ГЛАВА 1.14 Об оговоре и клевете
• ГЛАВА 1.15 Хоть горшком назови
• ГЛАВА 1.16 День за днём
• ГЛАВА 1.17 Особенности жизни на горе
• ГЛАВА 1.18 Пикировка
• ГЛАВА 1.19 Ядовитая змея
• ГЛАВА 1.20 Зима неотвратима
• ГЛАВА 1.21 Не всё на свете проворонила
• ЧАСТЬ вторая. Матушка-барыня
• ГЛАВА 2.1 Главное - начать
• ГЛАВА 2.2 Осмотр владений
• ГЛАВА 2.3 Я сделаю это
• ГЛАВА 2.4 За работой
• ГЛАВА 2.5 План операции
• ГЛАВА 2.6 Ночная гостья
• ГЛАВА 2.7 Вторая попытка
• ГЛАВА 2.8 Откровенный разговор
• ГЛАВА 2.9 Шум, а драки нет
• ГЛАВА 2.10 Казнить нельзя помиловать
• ГЛАВА 2.11 Шаг вперёд - два шага назад
• ГЛАВА 2.12 В пламени
• ГЛАВА 2.13 После пожара
• ГЛАВА 2.14 Что у нас случилось
• ГЛАВА 2.15 Будьте осторожны с местными особенностями
• ГЛАВА 2.16 Что у меня в подвале
• ГЛАВА 2.17 Мы спускаемся
• ГЛАВА 2.18 Очень страшно
• ГЛАВА 2.19 Тёмная тварь
• ГЛАВА 2.20 Живём дальше
• ГЛАВА 2.21 Заклятье на крови
• ГЛАВА 2.22 Вечер тяжёлого дня
• ГЛАВА 2.23 Обживаемся
• ГЛАВА 2.24 Пропащий, но свой
• ГЛАВА 2.25 Ещё шаг вперёд
• ГЛАВА 2.26 Люди могут всё
• ГЛАВА 2.27 Во сне и наяву
• ГЛАВА 2.28 Гости званые и незваные
• ГЛАВА 2.29 И вдруг собралась вся деревня
• ГЛАВА 2.30 Местное сообщество
• ГЛАВА 2.31 Запирайте дверь покрепче
• ГЛАВА 2.32 Продолжаем разговор
• ГЛАВА 2.33 О тёмных силах и местных жителях
• ГЛАВА 2.34. Нежить нежити рознь
• ГЛАВА 2.35 Кто кого
• ГЛАВА 2.36 Не у шубы рукав
• ГЛАВА 2.37 Мальчишник
• ГЛАВА 2.38 Военный совет
• ГЛАВА 2.39 В страшном кольце
• ГЛАВА 2.40 В тёмном дворе
• ГЛАВА 2.41 Посмотри в глаза чудовищ (с)
• ГЛАВА 2.42 Учёного учить - только портить
• ГЛАВА 2.43 На всю улицу веселье
• ГЛАВА 2.44 Покуда земля ещё вертится

АННОТАЦИЯ

Евгения Ивановна умеет всё. Сошьёт, приготовит, споёт, спляшет, расскажет сказку, напишет продающий пост, подготовит отчёт, выстоит на ковре у директора и договорится с кем угодно о чём угодно.

   Только она устала. Смертельно устала. И не хочет ничего знать ни про семейные неурядицы, ни про работу. Ни про одну из работ.

   Кто б знал, что её слова будут кем-то и где-то услышаны!

   Маленький порт на далёком берегу. Горы. Зима. Враги. Тётушка Женевьева, на вас вся надежда!

   Примечания автора:

   - наш любимый магический мир, новая локация и новая эпоха.

   - непростая героиня, герой ещё непроще

   - наведём порядок в доме, в посёлке на далёком берегу и ещё где сможем

ПРОЛОГ

— Евгения Ивановна, телефон! — кричит мне помощница Алина.

   Неплохая вроде бы девушка, но суетливая. Всё суетится да переживает, что да как. А что — как сделаешь, родная, так и будет, что потопаешь — то и полопаешь, тебе мама в детстве о том не говорила? Вот и зря. Значит, хоть меня слушай, пока тут работаешь.

   Я поднимаюсь, запахиваю куртку — несмотря на середину августа, в этой части Байкала пронизывающий ветер — и иду в каюту за телефоном. Мы приближаемся к Хакусам, тут есть какая-то связь. Почти на всём нашем пути по Северному Байкалу никакой связи не было, последний раз — три дня назад, в Нижнеангарске. Наверное, с тех пор что-то накопилось во внешнем мире — и по работе, и просто так.

   Мы поехали в это нелепое путешествие потому, что мой дорогой супруг Женя решил отметить своё пятидесятилетие в мощном круизе по Байкалу. И это вот такая проба, он так и сказал владельцу туристической компании: если мне всё понравится, сделаю большой заказ на полсотни человек, не меньше. А полсотни человек на десять дней по Байкалу — это, знаете ли, ощутимые деньги.

   Поэтому капитан, команда и немногочисленный персонал старается нам угодить. Остановиться ловить рыбу? Да пожалуйста, только ж не поймали ничего. Закупить спиртное в Северобайкальске по конским ценам? Ну а что ж теперь, если всё, запасённое в Иркутске, уже выпили. Горячие источники на мысу Котельниковском? Да, конечно, и там мне хотя бы понравилось — потому что нормальный душ, чистые бассейны и подобие цивилизации. В тот день у нас что-то сломалось в двигателе, от него по всем каютам ползла копоть, и мы пришли в Котельниковский уже по темноте и все прокопчённые, будто не на современном теплоходе, а на каком-то древнем, который углем топили. И отмокнуть после такого в горячей ванне было просто замечательно.

   А сегодня у нас по плану ещё одно место с источниками — Хакусы. Белый день, ясное солнышко, вот только ветер не на шутку разгулялся, и немалая волна. Но посмотрим, скоро твёрдая земля, и хоть на некоторое время избавиться от качки — это ж счастье!

   Я спускаюсь в каюту, беру телефон, ругаю Алину: видела и слышала звонок, почему не принесла? Конечно, сейчас вызов уже закончился, нужно смотреть, кто там что хотел.

   — Алина, в следующий раз просто бери телефон в руки и неси мне, ясно?

   — Ой, простите, Евгения Ивановна. Я не подумала.

   — Начинай уже думать, что ли? В жизни пригодится.

   А я смотрю, кому понадобилась. Что б хорошее, а? Геннадий, которого я оставила замом вместо себя. И что там вскипело?

   У нас строительная компания. У нас с Женей. Женя — генеральный директор, я зам по общим вопросам уже десять лет. Да, мы оба Жени, я Евгения Ивановна, он Евгений Ильич. В юности это радовало, особенно когда поженились. Да и сейчас, когда новичок какой-нибудь видит таблички на наших дверях — «Белохвост Е. И.» — то далеко не сразу понимает, что происходит. Некоторые даже думают, что над ними смеются. О нет, всё серьёзно.

   Перезваниваю, дозваниваюсь раза с третьего — связь нестабильна.

   — Евгения Ивановна, тут такое! — сообщает мне разумный вроде бы сотрудник.

   Казавшийся таковым.

   — Понимаете, поставщики нас кинули, не привезли оконные блоки, и мы по срокам не успеем никак! — сообщает мне Геннадий.

   Пользуется тем, что между нами несколько сотен километров, не иначе.

   — Геннадий Альбертович, я, кажется, оставила вас занимать некоторую должность? Вот представьте, что меня нет. И спросить не у кого, понимаете? И что вы сделаете, то и будет, и будет именно так, как сделаете. Красиков что говорит?

   Красиков — это директор фирмы, поставляющей нам окна.

   — Дозвониться не могу, — вздыхает Геннадий.

   — Мне сюда, значит, дозвонился, а ему в пределах города не можешь? — интересуюсь я. — Решить вопрос до вечера, отчитаться мне. Раз уж позвонил и сказал. До вечера мы ещё будем на связи. Не решишь — скатертью дорога, — и я отключаюсь.

   А то на место зама мы хотим, а вопросы решать — нет.

   Господи, как достало-то всё! То поставщики, то прорабы, то рабочие, то автомеханики, то ещё бог весть кто. То собственные сотрудники, которые хотят надбавку за должность, но не хотят сами ничего делать. Почему-то в последний год хорошо налаженный механизм нашей компании начал сбоить. Или это мы начали сбоить?

   Раньше я с энтузиазмом бросалась на все амбразуры и рвалась сама решить любой вопрос. И решала, по первости удивляясь сама себе, а потом уже и не удивляясь. Но в последние месяцы я уже не хотела ничего решать. Интерес и азарт пропали. Страшно сказать — я и сейчас рявкнула на Геннадия чисто по привычке. Потому что умом понимала: так нужно. А желания не было, и сил каждый такой акт давления на сотрудников отнимал всё больше и больше.

   Женя ведь и заманил меня на этот теплоход под предлогом отдыха. Посидишь, сказал, и отдохнёшь. Переключишься. Ну что-то не очень выходит переключаться; пока были в Северобайкальске в зоне связи, тоже звонили все кому не лень и спрашивали: Евгения Ивановна, что делать. Работать, мать вашу, работать. И всё получится.

   Вообще, эту неделю на теплоходе я не живу, а существую — сплю плохо, потому что качка, ем, не глядя, только слушаю Женино бурчание, что снова не то приготовили, Алина того и гляди убегает и строит глазки кому-то из команды, а Женя с парой друзей то рыбу ловят, то пьют. Вообще, это, конечно, традиция такая, только вот меня-то было зачем в эту вашу традицию тащить? Рыболовство меня не радует, спокойно на воду потаращиться и то не выходит, потому что всё время что-то случается. То потерялся Женин носок, то ему положили еду не в ту миску или налили чай не в ту чашку. То ещё какая засада.

   Иногда я думаю, что меня взяли в это путешествие, чтобы было кому справляться с мелкими бытовыми засадами.

   * * *

   — Слышь, кум, что кот-то принёс?

   — Да куда ж не слышать. И зачем нам тут… это?

   — Нас не спросили, понимаешь. Как всегда.

   — Ну, вот. Когда это было, чтоб нас спрашивали?

   — Да никогда.

   — И что теперь? Приедет, наведёт тут свои порядки. Нам оно надо?

   — Не надо, вот те крест.

   — Оно, конечно, земля, владения, да кому они были нужны, те владения? Никому и никогда. А это что такое случилось?

   — Вот приедет — узнаем, что случилось.

   — Живого места от нас не оставит — от короля-то да к нам сюда. Будет драть, как сидоровых коз, и ещё не пойми что хотеть.

   — Спросит ведь, как пить дать спросит: почему у сарая крыша сгнила да кто сундуки растащил.

   — И кто лестницу в подпол сломал.

   — Мыши… сломали.

   — Скажет — больно здоровы были те мыши. Не бывает таких.

   Вздох.

   — То-то и оно, что не бывает. Или бывает. Кто их знает, этих, которые с той стороны, какие там у них мыши. Оттуда пришли и всё сожрали.

   — И обратно ушли?

   — И обратно ушли.

   Помолчали оба.

   — И где мы будем добывать харч, к которому та особа привычна? Особа знатна и богата, поди, нашу рыбу и есть не станет. От одного запаха кони двинет! А уморим — скажут, виноваты. Опять солдат пришлют.

   — Да чего пришлют, тем, что наверху, приказ отдадут — и всё, плакали мы с тобой. А у меня жена да дети, и у тебя жена да дети. И кто о тех детях потом заботу проявит? К столу позовёт? Одёжку новую справит? Ремеслу обучит? А никто.

   — Так я, кум, о том тебе тут и толкую. Беда пришла — отворяй ворота.

   — Не хочу.

   — И я не хочу. Никто не хочет. Но кто б спрашивал, да?

   — Да.

   — А что делать-то?

   — Не знаю.

   — И я не знаю.

   — И никто не знает. Или знает?

   — Отца Вольдемара спроси.

   — Боюсь. По лбу треснет и скажет, что… как это он говорит… удары судьбы нужно принимать с достатком, вот.

   — Не с достатком, дурень. С достоинством.

   — Точно. С достоинством.

   — А рука у него ой какая тяжёлая.

   — Потом три дня в ухе будет звенеть.

   — Не без этого.

   — Не пойдём к нему.

   — Не пойдём, нет.

   Помолчали немного.

   — Это что, выходит, придётся самим?

   Тишина.

   — Ну, выходит, что так.

   — А вдруг не сдюжим?

   — А чего не сдюжим-то. Должны. Чай, не первый день на свете живём.

   — Так-то да.

   — Вот.

   — Когда там, отец Вольдемар сказал, корабль-то придёт?

   — Да третьего дня.

   — Не, не успеет. Бурей пахнет.

   — Если капитан не дурак, то поторопится и успеет.

   — А вдруг не местный?

   — Кто ж доверится-то не местному?

   — Ты прав, никто.

   — Как приставать будут, надо в оба смотреть. Момент поймать — и тогось.

   — Приставать будет у чёрного камня, там глубоко.

   — Вода холодная.

   — Опомниться не успеет, как уже рыбы да раки обглодают.

   — А мы вроде как и ни при чём.

   — Точно.

   — По рукам?

   — По рукам.

   * * *

    — Именем его величества! Маркиза Женевьев дю Трамбле признана невиновной в покушении на его королевское высочество Франсуа Лимейского! И его величество Луи в милости своей дарует маркизе дю Трамбле владение Тихая Гавань! И приказывает отбыть туда незамедлительно, завтра поутру!

   Площадь шумела.

   — Чего? Отравительнице владение?

   — Да ты не понял ничего, чем только слушал, глухой, что ли! Ты знаешь, где эта Гавань? Я вот нет. Провинции такой нет, и про замок с таким названием я тоже не слыхал отродясь!

   — Это далеко, очень далеко, где-то на краю света. При прежнем короле отыскали да гарнизон поставили, помните, так же кричали на площади?

   — А, так это та дыра, куда ссылают неугодных?

   — Молчи, дурак, никого никуда не ссылают! Отправляют на службу именем короля. Даже не на каторгу.

   — И что, кто-то вернулся и рассказал, что за служба?

   — Так вот нет.

   — Лучше молчать о таких делах.

   — Вот и молчи, если не хочешь, чтоб длинный язык укоротили. Лучше посмотри на бабу, что в ней такого? Дохлая и замученная!

   — Ты бы просидел полгода в Бастионе, от тебя бы тоже кожа да кости остались! Там, чай, не райские кущи!

   — А зыркает-то как!

   — А что ей ещё осталось-то, завтра поутру посадят её в карету с решётками и повезут на корабль! Вот и всё. И поминай как звали.

   — Ладно, муж её помер давно, а сын что? Не попросил короля о милости к матери?

   — Может, и просил, кто ж о том знает! Только, кажется, не вышло ничего. Или, наоборот, как раз и вышло — сечёшь, да?

   — Ладно вам, могли казнить, а ведь не казнили! Сами знаете, обвинение состряпать не так сложно!

   — Молчи, дурак, кто о таком посреди улицы говорит? И вообще, пошли отсюда.

   — Пошли.

   * * *

   — Ты что тут прячешься? Иди наружу, смотри, как там здорово! — помянутый Женя тут как тут.

   — Геннадий звонил, Красиков кинул с оконными блоками, опять все сроки сорвали, и никто не знает, что делать. Говорила я тебе: кому-то из нас нужно остаться.

   — Справится, не первый день на свете живёт, — отмахивается Женя. — Пошли наверх.

   — Ветер там.

   — Куртку возьми. Нужно решить, будем мы тут останавливаться или нет. И кстати, Алексей не звонил, только с работы?

   — Только с работы, — вздыхаю я. — Алексей не звонил.

   Алексей — это наш сын, ему уже двадцать пять, и два года назад он уехал в Таиланд. Женя был против, он мечтал, что сын придёт работать в нашу компанию, но Алёша выучился на дизайнера и выполнял удалённо какие-то работы на заказ. А потом и вовсе решил, что не хочет жить в нашем климате, а хочет — у моря, где всегда тепло. Они с Женей страшно разругались, и с тех пор Алёша ему не звонит, только мне. А тут, понимаете ли, юбилей, и как же без единственного сына? Мне было озвучено задание: сделать так, чтобы сын приехал. И я даже поговорила, но… мне не удалось.

   — Мама, я всё понимаю. Передай папе, что я не приеду. Может быть, потом.

   Алёша очень обиделся, когда Женя обесценил всё то, что ему было важно и дорого, и не может простить. Я считаю, что надо подождать. А Женя считает, что всё это блажь, и я сына распустила. Куда там распустила!

   Это те, кто нас не знает, считают, что Евгений Ильич строг и суров, а Евгения Ивановна — мягкая, и с ней можно договориться. На деле-то наоборот будет. Женя суровый, но может уступить, если перед ним прогнутся и мёда в уши нальют. А я адаптивная, но три шкуры всё равно спущу, хоть запрогибайся.

   Правда, сейчас я не хочу ни с кого ничего спускать. Сил нет совсем. Вот так и вспомнишь, что нормальный отпуск был лет пять назад, а с тех пор — так, дней на десять, и всё время на телефоне. И выходных скорее нет, чем есть. Сначала такой график восхищал — ого, как мы можем! Быстрее, выше, сильнее, ещё один дом, и ещё один, и улица в коттеджном посёлке, и оп! — жилой комплекс из трёх многоэтажек. Только почему-то уже не выходит делать всё так же быстро и с огоньком, как раньше, а ведь Жене только будет пятьдесят, в конце августа, а мне — и вовсе через полтора года? Ещё пахать и пахать, почему сил-то нет?

   Телефон звонит, прямо в моих руках. Смотрю — давняя приятельница, не разговаривали года два. Случилось что-то?

   — Ой, Женечка, привет! Слушай, я помню, ты раньше репетиторством занималась! Нам тут нужно ЕГЭ по обществознанию, для племянника, к будущему году, не поможешь?

   Господи, вот Тоня вспомнила, это когда ещё было! В юности-то приходилось за любую работу хвататься, пока наш «Домо-Строй» на ноги не встал и не начал приносить ощутимую прибыль. И репетиторством я тоже занималась, куда без него. Но это было ещё до ЕГЭ.

   — Тоня, прости, но — никак. А сейчас я вообще не в городе и даже почти без связи.

   — Ты уехала? — почему-то Тоня изумляется.

   — Да, в отпуск. Буду через неделю.

   — Ладно, тогда я поболтать потом позвоню.

   И то хорошо, что потом. Но ещё и репетиторством заниматься — увольте, я тут основную-то работу еле тяну!

   Телефон тренькает ещё раз. Я смотрю — это не Геннадий, это Оля из отдела продаж, мы почти что подружки.

   «Смотри, что тут показывают, пока вы там развлекаетесь». И ссылка на какое-то сообщество в соцсети, я бездумно открываю ссылку и вижу фото: Женя, в ресторане, с какой-то девицей возраста Алёши. Едят, разговаривают, целуются. Ой нет, не с какой-то девицей, а вот с этой самой Алиной, которая тут рядом бегает.

   Тьфу ты. Конечно, чувства остыли сто лет назад, но можно вести себя прилично, чтобы без этого вот? Я перенаправляю послание в службу собственной безопасности с припиской — чтобы больше ничего такого в сети не было. Иначе сами знаете.

   Господи, как я устала…

   — Я думаю, ты как-то не так с Алексеем поговорила. Давай ты ещё раз попробуешь? — спрашивает Женя. — Ты же сказала, что решишь вопрос!

   — Не смогла. И ты не первый день на свете живёшь, должен понимать, что бывает по-всякому.

   — Но ты же обещала!

   Вот, так всегда. Ты же обещала. Молчу, ничего не говорю. Не хочу.

   — Ты не видела мою куртку?

   — Нет, не видела.

   — Пойдём уже, пора на берег.

   На берег — так на берег.

   Только вот оказалось, что на берег попасть сложно. О еле живой выдвинувшийся в бухту пирс так долбило волнами, что стоит только пристать, как об этот же пирс и шарахнет. Он, конечно, деревянный и местами рассыпается, но приложить может неслабо. Поэтому Женя с друзьями и капитаном что-то решают, а потом спускают лодку.

   Первая партия отправляется на берег — Женин друг Дима, водитель Тимур, Алина и парень из команды.

   — Мы следующие, мы с тобой и Вовка.

   — Слушай, я, наверное, не пойду. Подожду вас здесь, — качаю я головой. — Мне в такую волну не перебраться в лодку нормально.

   — Да ерунда, переберёшься, — отмахивается Женя. — Что теперь, мне тоже из-за тебя тут сидеть?

   — Почему из-за меня?

   — Потому что какой тогда смысл? Пойдём-пойдём. Нечего. Обязательно пойдём.

   Позавчера я уже нырнула, когда нужно было прыгать в лодку, а её вдруг отнесло волной в самый ответственный момент. Но там глубина была — метр, не больше, только вымокла, да и всё, и вода тёплая. А тут под нами прилично, мы встали совсем не рядом с берегом.

   — Да пошли, ты чего, переберёшься нормально, — говорит Женя, и оказывается, что лодка уже подошла.

   Спускается ещё один его друг Вовка, он подаёт мне руку, я принимаю. И ровно в тот момент, когда я делаю шаг с борта в лодку, приходит волна, лодку относит, а я лечу вниз.

   В холодную, прозрачную и очень чистую воду.

   А плавать я, на минуточку, не умею.

   * * *

   Мне кажется, что я иду по лесу. По черновой тайге, в какую ходят за брусникой и за шишкой. Светит солнце, в лучах капельки росы в паутине посверкивают, под ногами мох и брусника, вокруг здоровенные кедры. Иду я уже долго, куда — не помню, но иду, потому что вроде как надо. И устала уже — сил нет, и остановиться боюсь — а вдруг не успею? Ума не приложу, куда мне нужно здесь успеть, но куда-то, наверное, нужно?

   Вот этот ствол упал уже давно, кора с него облетела, и стал он серым и гладким. Присесть, что ли? А и присяду.

   Не успела я опуститься на поваленное дерево, как слышу — справа что-то шуршит. Я повернулась… ой!

   Возле меня сидит дедок. Такой… небольшой дедок. В полосатых штанах, рубахе и куртейке какой-то поверх той рубахи, рыжеватой такой, будто вылинявшей, и с полосками. И в тяжёлых кожаных сапогах, такие не подведут в здешнем лесу.

   — Чего уставилась? — спрашивает он, впрочем, незлобно. — Отдохнуть хотела? Так отдыхай, пора уже.

   — А вы… кто?

   — Всё тебе расскажи, — ещё и усмехается, вот ведь! — Оно тебе надо — всё знать?

   Я задумываюсь, потому что «всё» — определённо не надо. Только важное.

   — Вот важное и поймёшь. Не сейчас, так со временем, — кивает дедок. — Сиди, отдыхай, спешить тебе теперь некуда.

   Как это некуда, хочу спросить я, но он только машет мне миниатюрной ручкой.

   — Бывай, свидимся ещё.

   И… лесной зверёк, полосатый бурундук бежит по стволу и исчезает во мхе, махнув на прощание хвостом.

   Что ещё за старичок-бурундучок? Только вот ещё глюков и видений мне не хватало в жизни!

   Я поднимаюсь с дерева… и вдруг ощущаю себя в воде.

   * * *

   — Да куда ж вы смотрели, ироды!

   — Головы свои пустые заворотили!

   — Что делать-то, господи!

   — А ну, разойдись!

   — Ваша милость, вы куда?

   — Вы чего?

   — Ой, что теперь будет-то!

   — Господи, прости мою душу грешную.

   — Караул!

   — Чего раскудахтались? Тащите!

   — Сам тащи, чего рот разинул, ты тут кто вообще?

   — Солдат его величества!

   — Вот и ступай к своему величеству, понял!

   — Сейчас его милость тебе покажет «ступай»!

   — Пусть всплывёт сначала!

   — Ах ты, гнида!

   — Ой, глядите, глядите, тащит! Вот-те крест, тащит! Взаправду, что ль, вытащил?

   — Да мало ли что вытащил, может, там уже и тащить-то нечего!

   — Типун тебе на язык!

   — Да помогите, чего стоите-то!

   — Хоть с дороги-то отойди, что ли!

   — Вот сюда, сюда кладите, ваша милость.

   — Неужто дышит?

   — Не видишь будто! Сейчас вода выльется из нутра, и задышит!

   — Окоченеют же оба сейчас, одеялку тащи!

   — Да помрут, пока я притащу!

   — Глянь, пар идёт от рук, прямо вот всамделишный пар!

   — Это тебе не просто так пар, это магия!

   — Ты это, ври, да не завирайся, какая ещё магия!

   — Настоящая! Ты глянь, сушится! Обоих их сушит!

   — Ой, смотрит!

   — На тебя смотрит!

   — Вашмилсть, чего изволите?

   — Чего встали? А ну, живо, — куда нести? Чтоб в тепло и под крышу!

   — Так к тётке Пелагее, больше-то и некуда.

   — Показывай. И кто там ещё был — за мной. Сундуки не забыть. Под ноги попадаться не сметь.

   — Ух и грозен!

   — Так может, это вовсе и не нам?

   — Пусть тётка Пелагея с ним сама, а мы так, мимо шли.

   — Потом заглянем и посмотрим, что вышло, да же?

   — Эй, бездельники, а трюм разгружать кто будет? И обратно загружать?

   Тяжёлый вздох.

   — Пошли, что ли.

   — Пошли.

   — И ты тоже с нами давай, и ещё остальных зови.

   ©Салма Кальк специально для feisovet.ru

ЧАСТЬ первая. На задворках мироздания.

ГЛАВА 1.1 Очухалась барыня

Я проснулась от громких голосов где-то рядом и не смогла узнать ни одного. Но одно ясно — нет качки. И вообще, мы определённо на земле, за прошедшую неделю я не ночевала на земле ни разу, только на корабле, и теперь уж до смерти, наверное, не перепутаю. Мы остановились в Хакусах? Жене там понравилось, и он решил задержаться?

   Я открыла глаза и не поняла ничего. Невысокий потолок, бревенчатая стена. С другого боку — печка. Почему я решила-то, что печка? Да потому что как была у деда на даче, из камня или кирпича, белёная. Холодная. Ну да, летом печку топят только от сырости, а тут вроде сухо.

   Вот-вот, я помнила воду, много воды. Что было-то? И что сейчас? Что за странная постель, что за полосатая шторка, за которой голоса, почему мне кажется, что из подушки солома торчит? Или это вовсе не подушка, а так?

   А надета на мне была какая-то рубашенция, длинная, из плотного льна. Откуда только взяли?

   Я попыталась встать — и ничего у меня не вышло. Голову от подушки ещё оторвала, а вот дальше — уже нет. Ничего себе я обессилела-то!

   — Ой, шевелится! — вдруг услышала я.

   Шторка заколыхалась, в мой закуток заглянула круглолицая голова, вроде принадлежащая девочке.

   — Неужто? — спросила женщина постарше, в годах, если судить по голосу.

   Тяжёлые шаги, шторку отдёрнули.

   — Жива, болезная? Или тебя того, величать вашей милостью? Или как там у вас принято?

   Женщина габаритная, в рубахе и юбке, голова платком повязана.

   — Чего? — я решительно не понимаю, о чём она.

   — Как звать-то тебя, помнишь?

   — Женя… Евгения Ивановна Белохвост.

   — Чего? Ну и имена у вас там, в вашей этой, как её, в общем.

   — Чего тебе не так? Имя как имя. Сама-то кто? — Что-то я не была готова демонстрировать вежливость, терпение и хорошее воспитание.

   — Пелагея я, Воронова вдова, — сообщила женщина.

   — Скажи мне, Пелагея, будь ласкова, муж мой где?

   Та вытаращилась, будто я спросила её о чём-то несусветном.

   — А я почём знаю, где? Ты без мужа была, при тебе были две бабы да сундуки, и всё, не было никакого мужа!

   Чего? Какие две бабы, какие сундуки?

   — Мы в Хакусах?

   — Мы в Поворотнице. Знать не знаю ни про какие Ха…

   — Хакусы. Там источники, минеральные. Турбаза. Или как оно там называется.

   — Целебные источники далеко на севере, это нужно с местными договариваться, чтоб попасть. А тебе сейчас не с руки, я думаю. Ноги не держат, а туда же, бежать.

   Я ничего не понимала.

   — Но мне туда нужно, там должен быть мой муж. Евгений Ильич Белохвост, «Домо-Строй», слышала о таком?

   — Отродясь не слышала, — покачала головой Пелагея и опустила шторку. — Меланья, сбегай до берегу, скажи приезжим — очухалась их барыня.

   Топоток ног, дверь скрипнула — кто-то, какая-то неведомая Меланья, побежала до берегу. Мне ж нужно было не до берегу, а до некоторых первейших надобностей.

   — Пелагея, — проскрипела я.

   Громко не вышло, и вообще я ощущала себя какой-то больной и разбитой.

   — Чего тебе? — даже не заглянула, так спросила.

   Я вцепилась в край лежанки и оторвала себя от неё. Голова нещадно кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Но встать нужно.

   — Ты куда собралась, болезная? Ложись-ка обратно!

   — Мне того, выйти. Туалет, нужник, яма — что у вас тут? — я почему-то подумала, что биотуалета не завезли.

   Правильно подумала, потому что Пелагея, ворча под нос, что всяким барыням непонятным не лежится, принесла ведро — жестяное ведро, и судя по его виду, оно примерно для такого дела и служило.

   И к тому моменту, когда Меланья привела в дом кого-то ещё, я уже снова была водворена на лежанку за печкой и за шторкой, где пребывала совершенно без сил.

   — Что, говоришь, пришла в себя? — спросила сурово ещё какая-то неизвестная женщина.

   — Сама глянь, коль мне не веришь, — недружелюбно ответила Пелагея.

   Шторка снова открылась и зацепилась за крючок на стене, и я узрела женщину, выглядящую ещё страннее Пелагеи. Высокая, худая, как жердь, на голове — чепец, вот прямо чепец, белый такой, из-под него седые пряди выбиваются. Сама в коричневом — юбка в пол да жилетик какой-то, спереди зашнурованный. И рубаха под всем этим.

   — Очнулись, значит. И что это на вас нашло? Думали, всё быстро закончится? Так не выйдет.

   — Что закончится? — Я в душе не ведала, о чём она вообще. — Вы что мне тут говорите такое?

   — Мне велено было сопровождать вас и приглядывать за вами, и не думайте, что раз мы добрались, то вы останетесь без присмотра.

   — Я вас не понимаю, — я прикрыла глаза.

   — Да отойдите же, коряга болотная, — пошипела ещё одна женщина и отпихнула эту, в чепце. — Госпожа Женевьев, родненькая, вы очнулись! Хорошо-то как!

   Эта была пониже, попышнее, юбка у неё кирпично-красная, а жилетик — чёрный. И чепец другой, понаряднее, и кудряшки из-под него светлые.

   «Кто-кто? — подумала я про себя. — Какая ещё Женевьев?»

   — Я очнулась и я не могу понять ничего. Может быть, вы подскажете, где мой муж?

   Обе переглянулись, потом разом посмотрели на меня.

   — Ваш муж? Но ваш муж благополучно скончался пять лет назад, и вам это было отлично известно, — сообщила худая.

   — Или вы вводите меня в заблуждение, только не знаю, зачем это вам, или просто не в курсе дела. Мы вчера — или когда там, сколько я тут лежу? — пришли в Хакусы, и там я упала в воду, когда садилась в лодку.

   — Про лодку и воду всё верно, упали, — кивнула тощая. — Или сами бросились, мне то неведомо. Только вода-то тут холодная, и затея ваша не удалась, никуда вы не делись. А потом и вовсе генерал пришёл и вас вытащил, сказал: не́чего.

   — Какой ещё, нахрен, генерал? — Так-то я и посильнее могла загнуть, но решила пока события не форсировать.

   — Какой здесь крепостью командует, — пожала плечами тощая.

   — Госпожа Женевьев, ну как же так, вы же всё помнили ещё вчера утром, когда мы подплыли к этой бухте, и говорили, что даже с края света есть путь обратно, так и говорили, — пухленькая чуть не плакала.

   — Я? Говорила?

   Вчера я говорила с Геннадием, сказала, что уволю к чертям, если не выбьет оконные блоки. И потом ещё с Женей, чтоб на берег не ехать, а он не послушал. И потом ещё старичок-бурундучок…

   Видимо, я произнесла всё это вслух, потому что обе тётки непонятные снова переглянулись, и пухлая сказала худой:

   — Что-то госпожа совсем заговаривается. А она вообще здорова?

   — Нет, конечно, — отозвалась я. — Думаю, вам нужно позвонить в город и сообразить, как увезти меня туда, наверное — в больницу. Томографию делать, или что там ещё нужно в таких случаях. Рентген. И анализы сдавать.

   — Рехнулась, что ль? — нахмурилась худая.

   — Так немудрено, с такой-то жизни, как вы тут мне нарассказывали, бедная баба, кто вообще такое вынесет, — прозвучала Пелагея из-за шторки.

ГЛАВА 1.2 Болезная

— Скажи-ка, Пелагея, кто у вас тут больных смотрит? — Пухлая женщина смешно упёрла руки в боки и глянула на хозяйку.

   — Кто-кто, я и смотрю, — пожала плечами та.

   — Ты целитель? — О, ещё и брови нахмурила, тоже смешно.

   Только смеяться сил нет.

   — Я — кто?

   — Как кто? Маг-целитель? Нам тут абы кого не нужно, ясно? — повысила она голос, смешно и как будто неумело.

   Пелагея оглядела собеседницу внимательно, будто та сказала какую-то ерунду.

   Впрочем, так оно и было. Какой ещё маг-целитель, вы скажите? Тут бы терапевта приличного, а может, и кого посерьёзнее. Честное слово, не буду больная в офис ходить, возьму больничный и ответственно пролечусь всё время, сколько скажут!

   — Ты, Марья, руки-то в боки не упирай и валом на меня не иди, — сказала. — Я барыне твоей не враг. Понимаю, что ей тоже деваться-то и некуда: приказали, и поехала, и теперь ей тут вековать, сколько бог даст. Но хорошо или плохо, долго аль нет, это уж как сложится, и как сами сложите — тоже. Будешь голосить да требовать — и первой весны не увидишь. Глаза пошире раскроешь да сообразишь, что и как, глядишь, и приживёшься. Поэтому ты горло почём зря не рви, да ножками не топай, целее будут. Смотри, слушай и соображай, — что у вас теперь и как.

   — Прости, — вздохнула пухленькая Марья, подумав. — Но ты ж понимаешь, нам же нужно госпожу Женевьев поставить на ноги. Она ж и в воду холодную упала вчера, и теперь лежит, не шевелится! Она же даже в Бастионе каждое утро, поднималась и по камере ходила — говорила, что если не будет ходить, то совсем рассыплется, а ей ещё отомстить врагам и клеветникам нужно. Нет, я сама не слышала, — вздохнула Марья, — мне рассказывали, когда спрашивала о ней, я-то не в соседней камере была, не рядом. И потом тоже, пока добирались, а сама понимаешь — добирались долго и сложно, два месяца без малого. Она ж говорила всё время, что не всё ещё потеряно, и справедливость непременно победит, потому что иначе не бывает, и потому что бог за всем приглядывает, и не оставит дело так.

   — Бежать, что ль, собралась? — нахмурилась вторая тётка, тощая.

   — Отсюда не сбежишь, — покачала головой Пелагея. — И зачем? Жить и тут можно.

   — А вы, госпожа Трезон, вообще помолчите, — сверкнула на тощую глазами Марья. — Вас вот забыли спросить, кому куда бежать.

   — Так придёт время, спросите ещё, — усмехнулась та не пойми чему.

   — И не подумаю. Господина дознавателя при вас больше нет, и господина кардинала тоже нет. Никого нет, только вы. А госпожа оклемается и посильнее вас будет, ясно вам? — Теперь Марья наступала на тощую госпожу Трезон.

   — Поговори у меня, — нахмурилась та.

   — А и поговорю. Нет больше вашей власти тут, ясно?

   — Это мы ещё посмотрим, — хорохорилась тощая, но что-то мне подсказывало, что полной уверенности у неё нет.

   — А ну, брысь обе, — сверкнула на них глазами Пелагея, и обе посторонились, пропустили её к моей лежанке. — Меланья, неси кисель.

   Я наконец-то смогла разглядеть Меланью — девочка-подросток с длинной чёрной косой, немного похожая на Пелагею. Дочка? Она с поклоном подала керамическую чашку и деревянную ложку, Пелагея приняла.

   — Придержи, — кивнула на меня.

   Девочка подошла, приподняла меня за плечи — с той бесцеремонностью, которая говорит об опыте — а Пелагея зачерпнула ложкой кисель и понесла к моим губам.

   Ну вот, дожила, с ложки уже кормят. Это было… как-то неправильно это было, я ж должна сама. Но сама не могу, губы-то еле шевелятся, и глотаю тоже еле-еле. Кисель оказался черничным, несладким, вкусным. Самое то, что я могу сейчас проглотить.

   Небольшая чашка вскоре показала дно, и Меланья опустила меня на подушку.

   — А воды… можно? Запить, — проговорила я.

   Сил как не было, так и нет, и ещё голова разболелась.

   — Чего ж нельзя-то, — Пелагея кивнула Меланье, и я услышала, как что-то открывается, дальше определённо зачерпнули — канистра с водой у них тут, или бак?

   Девочка принесла глиняную чашку, подала Пелагее, снова приподняла меня и придержала, а старшая помогла мне напиться.

   Дальше я снова дремала за шторкой, пытаясь найти такое положение, чтобы не ныла голова. Но увы, слева в лоб как будто гвоздь забили, и как ни поверни эту самую голову, лучше не будет.

   — Чего мечешься? — это снова Пелагея. — Твоих я на двор отправила, пусть там пока, потом разберёмся. Нечего им тут базар устраивать посреди избы.

   — Есть что от головы? — пролепетала я.

   — Чего? — не поняла хозяйка.

   — Голова… болит. Кажется, сильно.

   Дома я при малейших признаках такого вот приступа боли хватала и пила какое-нибудь лекарство, и с собой в сумке у меня всегда что-то было. А если так прихватит, что и таблетки не помогают, то кто-нибудь ставил мне укол обезболивающего. На работе — Алина, дома — Женя, ему пришлось научиться. А тут что делать?

   Вообще, я на здоровье не жаловалась. Ну, как у всех — немного суставы, временами голова, в последний год замордовал гастрит, и вот ещё зрение резко стало садиться, мне говорили работать за компьютером в очках, я сопротивлялась, потому что не люблю очки, но весной уже поддалась, и в очках стало проще. А в остальном, ну… просто сил нет, это ж отдохнуть надо, и силы придут, так?

   Пелагея коснулась моего лба — пальцы у неё оказались сухими и тёплыми. Подержала немного.

   — Да, что-то у тебя там нехорошо. Погоди, я сейчас.

   Она опустила за собой штору, и я слышала сквозь дрёму, как говорила девочке — найти какой-то лист, согреть воды в кухне, и что-то ещё сделать.

   — Пей, — внезапно я оказалась приподнята Меланьей, а Пелагея снова из ложки выпаивала мне что-то, какой-то отвар.

   Отвар был горьким, но сейчас это казалось правильным — унимало тошноту.

   Впрочем, ненадолго. Стоило им только вернуть меня в горизонтальное положение и уйти за шторку, как я поняла — номер не прошёл. Затошнило неимоверно, но я смогла всего лишь повернуться к краю лежанки и свеситься на пол — чтобы меня вывернуло на доски пола, а не прямо в постель.

ГЛАВА 1.3 Совсем свихнулась баба

Следующее пробуждение случилось… когда-то. Я совершенно не представляла, сколько времени провела во сне. Или это был не сон?

   По привычке глянула на левую руку… часов не было. Точно, я же их не надевала после того, как ухнула в воду возле Ярков, там-то легко отделалась — быстро сняла и просушила, и часы, и телефон. Поэтому… без часов и телефона. Я не знаю, где все мои, и мои тоже не знают, где я.

   Попробовала подняться — можно, голова уже не кружится. Слабость есть, но ничего страшного, утром она всегда есть, нужно просто встать и пойти, и всё наладится.

   Я села на своей лежанке, схватилась за край — так, резко вставать не нужно. Глянула на пол — никакой обуви, ни моих трекинговых кроссовок, ни тапок каких, ничего. Правда, пол чистый.

   Спустила ноги на пол, поднялась — держась за стенку. И выглянула из-за шторки.

   Моя лежанка была устроена между печью и стеной, наверное, зимой это самое тёплое место. Но сейчас печь не топили, вроде и не нужно. А вообще, я оказалась в небольшой такой комнатке, где, кроме печи, стоял у окна стол, и лавки возле того стола, а окно было распахнуто в летний день и прикрыто шторкой. На шторке кто-то вышил ярко-красных петухов.

   Стол был чист и пуст, а в углу примостилась бочка под крышкой, на крышке лежал ковшик. Я заглянула — вода. Хорошая, чистая вода. Напилась прямо из ковшика, очень уж в горле пересохло. И побрела дальше. Толкнула тяжёлую дверь и вышла куда-то наружу.

   О, тут пристрой вроде веранды, и, кажется, готовят обед. Здесь тоже печь, только поменьше той, что внутри, и на ней стоит чугунок, из чугунка упоительно пахнет ухой. На столе в миске — нарезанная зелень, лук и укроп, что ли. Я высунулась за занавеску и увидела неширокий двор. И там — всех знакомых мне местных обитательниц. Хозяйку Пелагею, девочку Меланью, и тех двух, что утверждали, будто ехали откуда-то. Марья и как её там? Да что такое, у меня же отличная память на имена и лица! Как же её называли? О, вот: госпожа Трезон. Все четверо сидели на чурбачках вокруг лавки, что ли, и чистили рыбу — в тени какой-то хозяйственной постройки.

   Меня заметила девочка Меланья.

   — Смотрите, барыня поднялась!

   Какая ж я вам барыня, думала я, пока брела к ним.

   — Госпожа Женевьев, ну что же вы подскочили-то, вам лежать надо, — засуетилась Марья.

   Вытерла руки о фартук — остались грязные следы, подскочила ко мне.

   — Позвали бы, не нужно вам босиком ходить! Я сейчас найду ваши башмачки. И вообще что надеть. Негоже по двору в рубахе ходить, правда же?

   Какие ещё башмачки и что там вообще? Я оперлась на стену той самой хозяйственной постройки и огляделась.

   С одной стороны — высокие горы. Покрыты лесом, похожи на наши. И земля здесь совсем не ровная, дом Пелагеи так построен, что я сейчас вижу два этажа, а с обратной стороны, наверное, один. Дом красивый, весь в деревянной резьбе.

   Ладно, а что с другой стороны? Я зашла за угол и задохнулась от открывшегося простора.

   Дома спускались к берегу озера, второй берег которого виднелся далеко-далеко. И тут и там горы. Синее небо, синие волны. На воде ветерок.

   Столько воды, столько неба и столько гор, покрытых лесом такого характерного вида, могло быть лишь в одном месте на земле. И я это место хорошо знала. Доводилось бывать на обоих берегах, и на самом севере тоже, а на юге — так и вовсе, живу ж рядом.

   В общем, если это не Байкал, то я не знаю, кто я теперь.

   Так, значит, я всё же не совсем потерялась. Просто нужно понять, у кого взять лодку, и чтоб довезли до цивилизации.

   — Пелагея, куда отсюда ближе всего добраться? — я повернулась к хозяйке. — Северобайкальск, Ольхон, Листвянка?

   Та подняла голову от рыбьих кишок и посмотрела на меня странно.

   — Куда собралась-то, болезная?

   — Ну как — домой. Мне нужно связаться с родными, чтоб забрали. Они ж там меня ищут, бедолаги.

   — Куда это вы собрались и каких родных себе придумали? — сощурилась госпожа Трезон. Да как злобно сощурилась!

   — Почему это придумала? — не поняла я.

   — Потому что нечего хозяйке голову морочить, ясно? Нет у неё никаких родных! Только сын один, но он знать её не желает и сюда за ней не поедет! Муж её давно концы отдал, сама ж, наверное, и помогла, а отец и братья — так и того раньше! И всё, нет у неё никого, она просто хочет сбежать!

   — Эй, как вас там, вы вообще здоровы? — Я подошла к склочной бабе и потрогала её лоб, она дёрнулась.

   — Не смейте меня трогать, — прошипела, того и гляди укусит.

   — Рот закрой тогда, — отрезала я. — И глупостей не говори. Особенно о том, чего не знаешь и знать не можешь.

   — Чего это я не знаю? Всё я знаю! Господин дознаватель всё мне рассказал! Всю вашу подноготную! Все-все нужные сведения про вашу подлую натуру!

   — Ври, да не завирайся, — отмахнулась я.

   Ну её, эту мерзкую склочную бабу. Не до неё сейчас.

   — Пелагея, есть у кого лодка? Если я смогу дать знать мужу, он встретит и всё оплатит.

   — Какому ещё мужу, совсем свихнулась! — завопила тощая госпожа Трезон.

   — Госпожа Женевьев, да что вы говорите такое, господин маркиз давным-давно отдал богу душу, как тогда под Рождество переел, так и отдал, и даже королевский целитель его не спас, вы что, совсем ничего не помните? — Марья, вышедшая из дома с какой-то одеждой в руках, чуть не плакала.

   — Всё она помнит, просто врёт! Потому что она всю жизнь врёт! Всем врала! И мужу, и королю, и на следствии врала тоже!

   — Бога побойся, кто может на следствии соврать, там маг на тебя смотрит и всё про тебя сразу знает! — не сдавалась Марья. — Сразу видно, ничего ты о том не знаешь! А я там была, и меня тоже допрашивали! А ты так, примазалась! И ещё неизвестно, что тебе здесь понадобилось и чем ты там провинилась, потому что добрых-то людей сюда не шлют! Только закоренелых преступников и невинно оговорённых, как госпожа Женевьев!

   — Маг может соврать другому магу! А у неё — вся родня из магов!

   — Да у неё ни капли сил-то и нету, в детстве были, а потом — нету! Госпожа Женевьев — не маг!

   — Врёшь ты всё!

   Ну вот, ещё каких-то магов приплели. Ладно, пусть орут, а я добрела до Пелагеи.

   — Я понимаю, что ты уже многое сделала для меня, но если ты поможешь ещё раз — я не останусь в долгу. Мы богаты, мне есть чем заплатить. Или купить, или договориться. Я умею.

   — Сядь, болезная, — вздохнула хозяйка и показала на свободный чурбачок. — Передохни.

   Но я не хотела сидеть, я хотела понять, что тут творится и как мне попасть домой. Я побрела дальше — за угол, наверное, там есть ворота или калитка?

   Там были ещё постройки, наверное, в них кладовые и скотина? Или что тут у них? Вообще, обуться надо было, босиком я ходить не умела и не умею.

   Так, вон там, кажется, калитка. Я дошла до неё, хотела открыть… и чуть не получила по лбу, потому что калитку открыл кто-то снаружи.

   Я увидела высокого мужчину в чёрном вылинявшем долгополом одеянии. Он с удивлением вытаращился на меня: что это тут такое? Взгляд прозрачных серо-зелёных глаз меня всё равно что наизнанку вывернул и потом обратно свернул.

   — Что за шум тут у вас посреди белого дня? — спросил он сурово.

   — А что, днём шуметь нельзя? — спросила я. — Может, вы расскажете, где взять лодку и как попасть к цивилизации?

   — Куда-куда попасть? — нахмурил он свои кустистые брови.

   — К людям, — сообщила я.

   — А здесь-то тебе что, не люди, что ли? — И смотрит так сурово, будто я ему что-то не то сделала.

   Обманула со сделкой, вот. Оконные блоки зажилила.

   — Так мне домой надо, — я не сдавалась.

   — Далеко пойдёшь-то? — и кивает на меня. — Совсем рехнулась баба.

   Я посмотрела на себя — босиком, нечёсаная да в рубахе — и только вздохнула. Ну да, в таком виде только с людьми и разговаривать, он прав. И ноги что-то снова ослабли.

   — Пошли, — он крепко подхватил меня под руку и повёл обратно — к Пелагее и ругающимся Марье и госпоже Трезон.

ГЛАВА 1.4 Как приличная женщина

Дальше было как-то круто: Марья подхватила мою вторую руку, и вдвоём с мужиком они живо доставили меня в дом. Там уже мужик что-то буркнул под нос про дурное воспитание, а Марья повела меня в комнату с лежанкой.

   — Одевайтесь, госпожа. Потом будем есть. Потом разговаривать, — вздохнула она.

   — Вот послушала бы твою ближнюю, разумная она, — мужик зыркнул глазами и ушёл во двор.

   — Кто это? Чего это он тут без стука входит, глазами зыркает и командует?

   — Так это здешний святой отец.

   — Чего? — вот только ещё святых отцов мне не хватало.

   — Он самый, — закивала Марья. — Он вчера приходил, когда вы в беспамятстве лежали, и молился за ваше здравие. И Пелагея с девочкой вместе с ним.

   — Девочка Пелагее не дочка? — удивилась я.

   — Нет, сиротка приёмная. С её родителями что-то произошло зимой, я не поняла что. Но их больше нет, и Пелагея её взяла. Её мать Пелагее какая-то дальняя родня. А у Пелагеи дом большой, а все дети — где-то.

   — Хоть живы?

   — Вроде да. Только мужа нет.

   — И то хорошо, что живы.

   — Да. И она вчера звала к вам женщину, та живёт где-то тут совсем в лесу, одна, и знает травы, и не только, может, и целитель, я в щёлочку видела, как она с вами сидела и кончиками пальцев вашей головы касалась. И сказала: если вы сегодня днём не проснётесь, звать её ещё раз.

   — Постой, а деньги?

   — Какие деньги?

   — Ну, за осмотр и лечение? — Или не деньги, но что-то ещё.

   — У них с нашей хозяйкой какие-то свои счёты, Пелагея только рукой махнула, а та сказала — сочтёмся после, если уже не сочлись. И ушла, темно уже было, поздно.

   Марья говорила и одевала меня — во что-то дивное. Я не сопротивлялась — нужно же понять, что вообще происходит.

   Мне, чтоб прилично выглядеть по местным понятиям, полагались чулки — тонкой вязки, светло-серые с красными стрелками, на ощупь мягкие, будто новые. Юбка из тёмно-бордовой шерстяной ткани, такой же жакетик — да не просто так, а жёсткий, будто у него косточки внутри. Я осторожно потрогала: а и правда, косточки. И ещё косыночка — закрыть вырез рубахи, её Марья приколола спереди к жакетику, а сзади заправила внутрь.

   На ноги мне надели башмачки — вот не подберу другого слова. Мягкие, кожаные и очень удобные. На шнурках, Марья те шнурки завязала.

   Дальше она расчесала мои космы непонятной длины — я недели две не могла собраться и записаться к парикмахеру, подстричься и покраситься. И на яхте старалась лишний раз в зеркало не смотреть, чтобы не встречаться с тем чудовищем, которое глядело на меня с той стороны. И думала, что вот вернёмся в город, и там я сразу же и в парикмахерскую, и ногти сделаю, и к косметологу, и на педикюр. А пока — концы отросли, и уже вовсе не блондинистые, а тёмные, как у меня от рождения и было. Только вот седеть я начала в последний год и не придумала ничего лучше, как стать блондинкой — вдруг седину меньше видно будет? Ну что, если следить, то и не видно ничего, а если как я сейчас, то люди шарахаются, проверено.

   Но Марья не выказала никакого удивления, зачесала волосы, водрузила на них чепец с рюшкой и завязала его сзади на шее. Я потрясла головой — вроде держится, не спадает. И то ладно.

   — А… зеркало у нас есть? — спросила я Марью.

   — Как не быть? — Та метнулась за шторку, там что-то искала, потом принесла зеркало.

   Мамочки, да это ж музейный экспонат! Оправа филигранная, похоже, серебряная, на обороте вставка вроде эмалевой, нарисована важная дама с длинными волосами и расчёской. Ладно, я ж не за этим попросила, я ж на себя хотела посмотреть.

   Ну что — посмотрела. Нормальная обычная я. Только синяки под глазами стали ещё больше, нос заострился, губы обветрились.

   Оглядела всю себя — как в каком-то костюмном фильме. Что к чему? Я не понимала ничего, а мало что я так не любила, как что-то не понимать. Нужно спрашивать эту Марью, что вообще происходит, да только… не сейчас, что ли.

   За дверью слышались голоса, звенела посуда. Пахло едой, и мой голодный желудок громко заурчал. Тьфу ты.

   — Пойдёмте, госпожа, — Марья уже забрала у меня зеркальце и куда-то его пристроила. — Обед готов, и пахнет-то как вкусно, вас, думаю, и при дворе такой вкусной рыбой не кормили.

   При каком ещё дворе? Ладно, разберёмся.

   Ходить в длинной юбке оказалось непривычно. Пришлось подхватывать и придерживать. В последний раз я надевала длинную юбку на позапрошлый Новый год, что ли, — там было такое платье, узкое, как перчатка, с голой спиной и очень длинное. Но в нём я так не запиналась, и ещё ж на каблуках, а у этих чудо-башмачков каблуков не было.

   Мы выдвинулись в комнату с едой, и оказалось, что там ждут только нас. За столом уже сидели чёрный мужик и госпожа Трезон, девочка Меланья раздавала хлеб и ложки, а Пелагея большим деревянным черпаком разливала уху. Мужику, потом остальным.

   Я сначала наморщила нос — потому что с костями, с головами и плавниками, — но запах был таков, что хотелось всё съесть вместе с головой.

   — Чего смотришь, садись, — кивнула на лавку Пелагея, и мы обе сели.

   — Вот теперь ты уже похожа на разумную женщину, дочь моя, — произнёс чёрный мужик, и это явно относилось ко мне.

   Госпожа Трезон фыркнула — видимо, это обозначало всё, что она думает о моей разумности. Но её пока никто тут ни о чём не спрашивал.

   — Ну так сами видели, отче, как вниз головой полетела и воды нахлебалась, — вздохнула Пелагея. — Некоторые после такого и вовсе не помнят, как их зовут да кто они.

   Недостаток кислорода? Или как это ещё называется? В общем, если мозг не питать кислородом, там же что-то необратимо изменяется, правда? И у меня того, изменилось? Что я перед собой всё вот это вижу?

   А потом оказалось — не только вижу, но ещё и ощущаю, потому что уха была из серии «ум отъешь». Правда, сначала все уселись, потом чёрный священник прочитал молитву — похоже на «Отче наш», только как-то немного не так, я пока не смогла уловить отличий. И язык не старославянский, кажется, или не церковнославянский; с другой стороны — что я знаю хоть об одном, хоть о втором? Ничего. В универе у меня была только латынь, и ту я благополучно позабыла за давностью лет в смысле правил грамматики и всего такого.

   После молитвы уже стало можно приниматься за еду, и весь немалый чугунок ухи был съеден без остатка. Все косточки обсосали, все головы разобрали и съели из них всё, что подлежало съедению хоть как-то. Бульон у ухи был вкусный и прозрачный, морковка с крупой и корешками отлично уварились, зелень оказалась удивительно к месту, а хлеб — совсем свежий, будто недавно выпеченный.

   В общем, покормили меня очень вкусно.

   А по завершении, так сказать, трапезы священник дождался, пока Пелагея с Меланьей уберут со стола, смахнут в миску крошки и разольют по глиняным чашкам прохладный ягодный морс, и потом только сказал:

   — А вот теперь я бы послушал, дочь моя, что ты расскажешь о своём прошлом, своей жизни и о том, как ты здесь у нас очутилась. И что собираешься делать.

ГЛАВА 1.5 Кто вы такие

— А чего её слушать, — госпожа Трезон зыркнула на священника. — Соврёт — недорого возьмёт!

   Вот, пусть эта особа говорит, а я послушаю. Может, что-нибудь пойму, пока-то я ничего не понимаю.

   — Это что же, выходит, тебя нужно слушать? — усмехнулся священник, кажется, он со мной согласен. — Звать-то тебя как?

   — Ортанс Трезон, — сообщила та, задрав свой крючковатый нос. — Вдова служащего королевской канцелярии Арно Трезона.

   — И каким ветром к нам занесло вдову служащего королевской канцелярии? — Он хочет знать всё про всех.

   Впрочем, вдруг он здесь что-то решает? Что мы все знаем о здешних порядках? Да ничего.

   — Я решила начать новую жизнь в новом месте, — она опустила глазки, сложила руки на коленях и медовым голосом продолжила: — После кончины супруга я обратила всё, что осталось мне после него, в деньги, и отправилась туда, где смогу принести пользу.

   — Врёшь, — выдохнула Марья.

   Эк они ненавидят-то друг друга, и что стало тому причиной?

   — А тебе почём знать? — Всё, нет больше кроткого взгляда, есть плохая попытка сурового начальника.

   Плохая — потому что хорошему нет нужды доказывать с пеной у рта, что он начальник и что к его словам нужно относиться серьёзно.

   — Потому что честных женщин королевский дознаватель за руку не приводит, ясно? — прошипела Марья.

   У неё даже кудряшки возмущённо тряслись — так мне показалось.

   — А ну, замолчали, и не сметь рта раскрывать без дозволения, — негромко сказал священник, глядя на обеих.

   И на меня при этом тоже поглядывал. Мне на секунду захотелось замолчать и спрятаться, но только на секунду. Потом я с интересом глянула на обеих — Марью и госпожу Трезон. Они замолчали, и обе опустили взгляд.

   — Госпожа… Трезор? Трезон? Странное у тебя имя. Изволь рассказывать. Правду.

   И глянул на неё так, что даже и мне страшновато стало, а жуткая баба сразу стушевалась и заговорила тихо и быстро:

   — Всё было так, как я сказала, просто денег у меня было совсем немного. И господин королевский дознаватель обещал расплатиться с моими долгами, если я возьмусь сопроводить вот её к месту ссылки, то есть в её новые владения. Я и согласилась, потому что иначе сидеть мне в тюрьме за долги. Или нищенствовать, и я не скажу, что хуже, — она брезгливо поджала губы.

   — И чем тебе не угодила госпожа маркиза? — продолжал расспросы священник.

   Ох ты ж, госпожа маркиза — это, что ли, я? Любопытненько. С чего бы?

   — Все знают, что она вела неправедную жизнь. И хоть её оправдали, но кто знает почему? В правах-то не восстановили, ко двору не вернули и имущество не вернули тоже! А дали какое-то здесь.

   — Может быть, наоборот, госпожа маркиза теперь стала сказочно богата? — И смотрит так… с усмешечкой такой непростой смотрит, вот.

   — Да какие тут могут быть богатства, — дёрнула тощим плечиком склочная баба.

   — Зря ты так, — покачала головой Пелагея. — Без году неделя, а туда же — судить о том, где богатство, а где нет.

   — Не слепая, вижу, как вы тут живёте! В халупах деревянных!

   — Дворцов не имеем, верно. Да и зачем они тут? А каменная крепость есть в горах, да много ль толку от тех камней, когда приходит самый тёмный час ночи?

   Я чуть было не спросила, что бывает в самый тёмный час ночи, но вовремя прикусила язык.

   — Так, а ты, Марьюшка? — На мою пышную помощницу священник глядел попроще, даже почти ласково.

   — А я с госпожой Женевьев. Куда она — туда и я. Всю жизнь так было, и до смерти будет. Сестрица она мне молочная, мы выросли вместе, и господин граф де Рьен приставил меня к дочери, когда нам по четыре года исполнилось. С тех пор я с ней. Госпожа вышла замуж — и я с ней пошла в новый дом, там и мне жених сыскался. Жили мы не сказать чтобы долго, но ладно, три дочки у меня, замужем все. А потом госпожу оболгали и взяли в темницу — и меня тоже. И когда меня спросили, поеду ли с госпожой, я ни минуточки не сомневалась. Госпожа без меня пропадёт.

   — Однако же, в Бастионе не пропала, — ехидно заметила тощая госпожа Трезон.

   — Почти пропала, — отрезала Марья. — Потому что к ней там относились вовсе не так, как подобает относиться к даме её происхождения и титула.

   — Здесь не темница, и относятся здесь не к титулу, а к человеку, — покачал головой священник. — Госпожа маркиза, что скажете? — И взглянул прямо на меня, остро и страшно.

   Мне на мгновение показалось, что меня затягивает в водоворот. И даже голова слегка закружилась. Но потом я зажмурилась и подумала: а чего он тут, собственно, мной командует? Не хочу ничего говорить, потому что не знаю, что нужно сказать. То, что на языке — нельзя, я уже поглядела, что от таких слов бывает. Смотрят, как на местную сумасшедшую, мне это зачем? Лучше присмотреться и понять, где добыть лодку и в какой стороне здесь цивилизация.

   — Ничего не скажу, — покачала я головой. — Пока. Присмотрюсь, пойму, что здесь и как, и потом уже будем разговаривать.

   — И какие же тайны вы хотите хранить? — изумился он.

   — Все, какие есть, — я вежливо ему кивнула.

   Как на переговорах, когда нужно купить подешевле, а продать потом подороже. Оконные блоки, кирпич, бетон, утеплитель, плитку… всего и не упомнишь с ходу.

   Он нахмурился, а я продолжила, глядя прямо в водянистые глаза:

   — Я уже здесь, вот она. И я не знаю, кто мне здесь друг, а кто нет. Пока я успела повидать только Пелагею с Меланьей, — поклон в их сторону, — и благодарна им за помощь. За крышу над головой, за еду и за доброе отношение. А других я не знаю, и чего ждать от них, не знаю тоже.

   Он ещё раз оглядел меня — будто впервые увидел.

   — И мы не знаем, отчего вы оказались в воде, едва сошли с корабля, — он продолжал сверлить меня взглядом.

   О да, я сошла с корабля, но — совсем другого, не того, который он имеет в виду. Кажется. Мой корабль стоял совсем в другом месте, и вообще там всё было другим. И в воде я оказалась потому, что кое-кто не захотел меня слушать.

   — Сама и прыгнула, думала — уплывёт, — прошипела госпожа Трезон.

   — Куда уплывёт? — спросил священник.

   — На волю, — пожала та плечами.

   — Госпожа маркиза, вы хорошо плаваете? — это уже мне.

   — Никак, — пожала плечами я. — Не умею.

   И Марья истово закивала, подтверждая мои слова.

   — Отродясь госпожа Женевьев нигде не плавала. Вот ещё!

   — Значит, не сама, — заключил священник.

   — А ветер был? — уточнила я. — И волны?

   — Как не быть, — кивнул он.

   — Так вот.

   — Ветром сдуло? Волной унесло? Глупости всё это. Кто-то очень хотел от вас избавиться, стоило вам ступить на нашу землю. И мне интересно — кто и почему. И господину генералу тоже интересно, раз он взялся вас спасать.

   — Кто такой господин генерал? — Не поняла я, никакого генерала я тут пока ещё не видела.

   — Генерал Монтадор, недавно назначенный командующий гарнизоном крепости, — пояснил священник.

   Крепость — значит, от кого-то, тем более раз целого генерала недавно назначили. Здесь есть враги? Откуда они и что им нужно? Ладно, разберёмся. Или нет. Мне бы пока разобраться, куда бежать и где дом.

   — Были ли вы крещены? — священник строго осмотрел нашу троицу — Трезон, Марью и меня.

   — А как же, — истово закивала Марья.

   Трезон просто согласилась. А я наклонила голову — понадеялась, что это сойдёт за почтительное согласие. Потому что я, конечно, как-то и во что-то верила, но до подобающей доброму христианину степени веры не дошла. До формального урегулирования наших отношений с небесами — тоже. Так что…

   — Чтоб были завтра на службе, — сверкнул глазами священник и поднялся.

   Пелагея и Меланьей пошли проводить гостя, а наша троица осталась.

   — Госпожа, вам бы прилечь, — вздохнула Марья. — А то вчера еле живы были, а сегодня уже будто и не было ничего.

   — Да, спасибо, — сил спорить у меня почему-то не нашлось.

ГЛАВА 1.6 В густом тумане

На следующее утро меня разбудила Марья.

   — Поднимайтесь, госпожа Женевьев! Пойдём на здешнюю службу. Они, я слышала, тут служат совсем по-другому, не как у нас. Ну да много где иначе, и на Полуночных островах, помните, нам рассказывали? И в Фаро, и ещё где-то. Фаро мы с вами не посмотрели, не вышло, так хоть здесь посмотрим.

   Все эти названия мне не говорили решительно ничего, сообщать об этом Марье не хотелось, и я просто со вздохом поднялась. На службу — так на службу.

   — Как зовут священника, ты знаешь? — спросила я у Марьи.

   — Отец Вольдемар его зовут. Пелагея говорит, он здесь главный, ну, ещё и генерал в крепости, но он именно что в крепости, сюда не суётся, и хорошо. А здесь — отец Вольдемар, его все слушаются, его слово тут всегда последнее.

   Любопытно.

   — А не знаешь, почему он здесь главный? Назначили его или как? — И если назначили, то кто?

   — Потому что его слушают, так Пелагея сказала. Уважаемый человек.

   Ну, бывает. Интересно, правда, какого толка уважаемый человек — тот, который умеет решать насущные вопросы и обо всех заботится, или тот, который по столу кулаком стучит да приказывает.

   Марья принесла ведро и ковшик воды — умыться. Холодной, между прочим, воды. Ну а как — водонагрева я здесь нигде не увидела.

   — Скажи, а воду откуда берут?

   — Так к берегу ходят и там черпают. И вёдрами носят. Вечером вчера отец Вольдемар присылал своих сыновей, они натаскали. Вода хорошая, у нас такой не было.

   Это точно, вода хорошая. Но если я по-прежнему в родных местах, просто в какой-то странной их части, то так и должно быть, всё верно. У нас невесёлый климат, но вода приличная. Можно пить без кипячения.

   И у священника, значит, сыновья. Ладно, разберёмся.

   Но сначала Пелагея усадила нас всех за стол — и непонятную госпожу Трезон, и нас с Марьей, и Меланью, и сама села. Ели кашу, я не большой любитель каш и потому не сообразила, что за крупа. Марья ела и нахваливала, госпожа Трезон морщила нос.

   Впрочем, молоко и свежий хлеб примирили меня с реальностью совершенно.

   А когда мы вышли на улицу, там стоял густой туман.

   — Ох, как мы пойдём-то, не видно ж ничего! — причитала Марья.

   — Да тут негде заблудиться, — отмахнулась Пелагея. — Солнце выйдет, туман высушит.

   Она принарядилась — надела другую юбку, из плотной хорошей шерстяной ткани, и сверху жакетик с вышивкой, нарядный, хоть и чёрный, и платок на голову тоже с вышивкой по краю. И будто распрямилась, стала выше и статнее. Красивая. Меланья тоже надела что-то поновее, и ленту в косу заплела красную, и бусы деревянные на шею.

   — А нам есть во что нарядиться? — спросила я у Марьи с усмешкой, не особо надеясь на ответ.

   — Ещё как есть, — вздохнула та. — Вы ведь взяли и платье придворное, правда, всего одно, и парик, и украшений две шкатулки — вам ведь ваши вещи вернули, почти все. И смеялись, что даже в диком краю будете выглядеть, как подобает вам по праву рождения. Только вот, — она вздохнула.

   — Что? Продолжай.

   — Не знаю, будет ли сейчас уместно платье с париком, — она посмотрела так, будто глупость какую сказала.

   — Верно говоришь, не будет. Я что-то пока совсем ничего не понимаю — кто я тут и что должна делать, не с руки в драгоценностях расхаживать, — что ещё ей сказать-то?

   Но посмотреть нужно — вдруг там что-то стоящее. Свои активы нужно знать, мало ли что там вообще. И если какие-то прямо украшения — то, может быть, будет чем заплатить за лодку?

   — Верно, лучше сначала приглядеться и не выделяться, — закивала Марья.

   — Тогда идём. Думаю, здешние в тумане не заплутают.

   Так и сталось: пошли за Пелагеей и пришли. Шли по деревянным мосткам, а кое-где по лестнице, и пришли в местную церковь — из потемневшего от времени дерева. Невысокую, небольшую, с округлым куполом, сверху крест. Всё как положено. А внутри пустое пространство, а на дальней стене — несколько икон и свечи. Строго, скромно и без излишеств.

   А народу внутри набилось — прилично так, человек с полсотни. Мужики и женщины — всех возрастов. На нас поглядывали исподлобья — что это тут такое у нас завелось, так и читалось во взглядах. Что-то нам тут не больно-то и рады, как я погляжу.

   Одеты были кто как. На ком сапоги, а на ком и лапти, батюшки, вот прямо лапти. Этнография какая-то прикладная. У кого ткань поярче, у кого посерее, у кого новая, у кого вылинявшая. Рубахи с вышивкой — и у мужиков, и у женщин, и наверное, та вышивка ещё что-то значит. Но будут ли они рады расспросам?

   В самой службе я не сказать чтобы многое поняла. Язык незнакомый, ещё более незнакомый, чем обычный церковнославянский, — там всё же встречаются понятные обороты. Здесь таковых не было. Но что-то, похожее на «Отче наш», было. Все шевелили губами, и я пристроилась — чтоб не выделяться.

   Так оно и прошло: я шевелила губами и разглядывала, кто во что одет, стараясь не слишком смотреть по сторонам, а так, осторожненько, как на унылом совещании, где толкут воду в ступе часами и никак не могут прекратить, а присутствовать нужно, чтобы знать, что приговорят в конце концов. Волей-неволей научишься себя занимать. Так и тут.

   Служил отец Вольдемар, помогали ему два парня, очень на него похожих — такие же кудрявые, с такими же серо-зелёными большими глазами, красавцы. И голоса у всех троих оказались весьма и весьма. И ещё пел кто-то там же, сбоку, несколько человек; я не разглядела, далеко стояла. Пели красиво и чисто.

   А в финале священник благословил всех и сказал:

   — Доброй погоды вам и попутного ветра, и всем делам вашим, и домочадцам. А у нас пополнение — на дворе у Пелагеи, три жилички из дальнего далёка. Женевьева, Ортанс да Марьюшка, — и смотрит прямо на меня.

   Я сдержанно поклонилась — мол, вижу и слышу. Понятия не имею, что должна была сказать в ответ.

   — Прошу любить да жаловать и не обижать, — продолжал отец Вольдемар. — И ступайте все с богом.

   Ну, мы и пошли с богом.

   Увы, вопреки прогнозам Пелагеи солнце не вышло и туман не высушило, так и висел, и ещё гуще стал, чем утром. Путь обратно был виден так же плохо, как и путь туда. Мы двинулись, и снова, как утром, Пелагея с девочкой шли впереди, затем Трезон, и потом мы с Марьей. Спустились по ступенькам, завернули куда-то, и тут меня тронули за рукав.

   — Постойте, приезжая госпожа.

   Я притормозила, обернулась… и тут кто-то сзади сильным толчком в спину отправил меня… куда-то. Я только поняла, что лечу, что ударилась обо что-то спиной и ещё ногой, а потом… прилетела.

   Задела что-то головой и провалилась в черноту.

ГЛАВА 1.7 Радуйся, что жива

Я не сразу понимаю, что такое вижу. Серый день, дождик, люди под зонтами, грязь. Что-то они там делают. А я смотрю на них как бы сверху. Приглядываюсь — батюшки, это ж Смоленское кладбище. Чёрная глыба, на ней что-то… да не что-то, а, мать его, мой портрет! И надпись такая вся из себя золотая: Евгения Ивановна Белохвост, дата рождения — моя, а вторая дата… день нашего прибытия в Хакусы.

   Вот так, Женечка. Получи.

   И люди-то всё сплошь знакомые — из фирмы, друзья, Женина сестра с мужем, ещё кто-то… а Женя-то где? А, вот и он. Стоит совершенно ошалелый, понурый, плечи опущены. А рядом, рядом Лёшенька, Лёшка приехал. Неужели помирились? Нет, что-то говорит отцу, резко и сурово, а отец слушается, вот прямо слушается. И вообще, вдруг на меня похож лицом, как-то прямо сильно, раньше так не было. Но мы уже сколько не виделись-то!

   О, а вот и Алиночка-картиночка. Подошла, в глаза Жене заглянула, и тут Лёшик мой как шуганёт её — отнесло далеко, затерялась меж другими.

   Лёша немного усох, загорел, держит за руку белокурую девушку. Пусть девушка окажется хорошей, сын, пусть тебе с ней будет хорошо.

   А Женя… Женя справится как-нибудь. Наверное. Фирма-то та же самая, никуда не делась.

   Слёзы застилают мне глаза, я не вижу ничего… а потом снова вижу, снова серый день, только в лесу.

   Мокрющая тайга, по такой ходить — только если очень нужно. Потому что промокнешь мгновенно, как бы хорошо ни был одет. А я одета вроде и неплохо, но неудобно — юбка какая-то длинная, уже до колен промокла, под ней башмачки — красивые, но непрактичные, сюда бы сапоги резиновые или хорошие трекинговые ботинки, у меня ж были такие, где они? И дождевик, чтоб не промокать, но на мне шерстяной плащ. Он, конечно, греет, но уже впитал в себя столько, что сохнуть потом будет несколько дней.

   Я бреду во всей этой неземной красоте по лесу без дороги. Перешагиваю через деревья, обхожу такие завалы, которые не перешагнёшь, осторожно наступаю на кочки — чтобы не свалиться. Мох весь мокрый, хоть отжимай, и скользкий. Меня тоже уже можно отжимать.

   Когда моя нога уже не поднимается, чтобы перешагнуть очередную кочку, я сажусь на мокрое дерево — свежее, недавно упавшее, ещё смолистое. Плевать. Буду в смоле, подумаешь. Не самое страшное, что бывает в жизни.

   — Ну что, добрела? — спрашивают вдруг меня откуда-то из-за плеча.

   Сама не знаю, что помогло не заорать, потому что, понимаете ведь, — идёшь такой, один, только ты, лес и дождь, и тут тебя спрашивают. Я повернула туда голову… да блин же, я ж этого мелкого старичка знаю! Видела уже!

   — Ты чего меня пугаешь? — спрашиваю.

   — Даже и не думал, — усмехается ещё, паршивец.

   И не поверите — сухой, будто дождь ему нипочём.

   — А что тогда? Что я тут делаю? Куда я добрела и зачем?

   — Зачем — хороший вопрос, сама ответишь. Как сможешь. А вот куда — сюда.

   — И что здесь у нас?

   — Место такое, хорошее. Непростое. Людное, гостеприимное. Ничего, приживёшься.

   — Да зачем мне тут приживаться?

   — А почему бы и нет? — ещё и усмехается, гад такой!

   — Почему не дома? Как мне попасть домой?

   — Куда тебе домой, дома тебя в землю зарыли и камень сверху поставили! То есть они думали, что это ты. И если бы не мы, ты бы там и лежала. А ты тут сидишь. Правда ведь, хорошо? Лучше тут сидеть, чем под тем чёрным камнем лежать?

   — А… зарыли-то кого?

   — Женевьеву дю Трамбле, — имя старичок произнёс как-то неуверенно, или оно ему просто не слишком знакомо?

   — И как нас перепутали?

   — А вы похожи. С виду похожи, изнутри — разные, ой, разные.

   — И что теперь?

   — Живи и радуйся, что ещё? Она б здесь не справилась никак, а ты — должна. Я полагаю великой удачей то, что ты в воду полетела.

   — Я… сама в воду полетела?

   — Ты — да. Она — нет. Ты оступилась, не удержалась. И мужика ещё утянула за собой, но пальцы разжала, и он выплыл.

   Точно, мне ж Вовка руку подал. А я всё равно не удержалась, выходит.

   — И теперь-то что?

   — Ничего, — пожимает плечами. — Живи да радуйся.

   — Чему тут радоваться, скажи?

   — Как это чему? — возмутился он. — Ей, значится, позволили по земле ходить и солнышко видеть, а она — «чему радоваться»?

   — И кто это такой щедрый, что позволил?

   — Всё тебе расскажи. Или сама узнаешь… или не узнаешь. А пока — дыши, живи, радуйся, что жива.

   Я задумалась. Наверное, он прав? И… лучше так, чем… под тем чёрным камнем?

   — И… кто я, где я? Я знала, зачем я и что я вообще делаю, а сейчас?

   — Сейчас ты, я полагаю, одной частью лежишь у Пелагеи за печкой, а второй тут вот на меня глазами моргаешь. Наверное, эти твои части позже слепятся в одну, и будешь ты целая, станешь себе жить, как раньше жила.

   — Как раньше не выйдет. Раньше у меня была семья и работа.

   — Работы на твой век хватит. А семья — дело наживное. В Поворотнице мужиков одиноких — что омулей в море, выбирай не хочу!

   — Я и не хочу. Зачем мне эти мужики? Дом у них убирать да еду варить?

   — Иногда и еду сварить — благо великое.

   — Может, и так. Только вот не нужны мне никакие мужики, понимаешь? Да ещё в этой вашей Поворотнице кто-то на меня здоровенный зуб имеет, уж не знаю за что. Затаил зло и не даёт покоя. Потому что со ступенек в тумане меня определённо кто-то столкнул. И эту вашу Женевьеву в воду тоже столкнули. Так что с безопасностью у вас тут плохо.

   — Возьми и сделай хорошо, — ещё и смеётся, вот ведь!

   — Да устала я, понимаешь? На этом свете сделай, на том свете тоже сделай! Никакого покоя! Сил никаких, понимаешь? Руки не поднимаются, ноги не ходят! А мне ещё не восемьдесят лет, рано быть старой развалиной!

   — Ты того, не шуми, — он коснулся моей руки тоненькой маленькой лапкой. — Не шуми, всё образуется. Как-нибудь непременно образуется, потому что иначе не бывает.

   — А когда образуется? И может быть, оно образуется так, что я ещё сто раз пожалею, что не под тем камнем?

   — А ты не сдавайся, поняла? Тогда и образуешь как надо. Тебе надо, а не кому-то там. Ты баба умная и хваткая, разберёшься, что к чему. И имущество у тебя есть, курам на смех и вообще на птичьих правах, но есть. Отстоишь — будет у тебя своё, не придётся по чужим углам голову преклонять, то у Пелагеи, то, может, ещё у кого.

   — Не хочу. Не-хо-чу — услышал?

   — Чего ж нет-то, чай, не глухой, — усмехнулся дедок, — Ладно, бывай. Увидимся ещё. Не кисни, не молоко! Всё будет! И у тебя тоже, поняла?

   Я ничего не поняла, но внимательно пронаблюдала, как дедок оборачивается бурундуком и исчезает в норе под деревом. Встала, опершись на дерево, огляделась… и вдруг очутилась в темноте и духоте.

   Когда глаза чуть привыкли, то я увидела знакомую полосатую шторку, стенку и печку. Ночь, да? Ночь в доме Пелагеи? Эх, душно, но я ж пошевелиться не могу, совсем не могу.

   Ну и ладно. Вдруг получится так уснуть? И пусть мне приснится что-нибудь поприличнее того, что я уже сегодня видела.

   Я заплакала об оставшихся где-то там, далеко, Лёшке и Жене, о своей совершенно непонятной дальнейшей судьбе и о том, что как всякая ерунда, — так непременно мне. И не заметила, как уснула.

ГЛАВА 1.8 Золотистый свет

На следующий день меня разбудили — громко и бесцеремонно.

   — Поднимайся, болезная, Евдокия пришла тебя посмотреть, — сообщила Пелагея.

   Какая там ещё Евдокия? Кто это и зачем?

   Но если старичок-бурундучок был прав, то мне нужно срочно разбираться, кто тут есть кто, кто главный, кто последний и как они вообще здесь живут. И ещё злобная Ортанс, у которой к погибшей Женевьеве какой-то немалый счёт. Если прямо спросить — не расскажет ведь ничего, ещё воспользуется тем, что я ни в зуб ногой в происходящем, и навесит на меня вдвое больше, чем той Женевьеве причиталось. Поэтому нужно как-то… с осторожностью, в общем.

   На душе было черным-черно. Я говорила себе, что Женя — взрослый мужик и Лёша тоже взрослый мужик, и они справятся. Они умеют решать проблемы, оба.

   Но я-то как буду без них?

   Я продолжала рационализировать, что если Женя уже дошёл до того, что изменяет с моей же помощницей и не скрывается, то было бы только хуже. И Лёша давно уже живёт сам. Так что я легко могла бы остаться в одиночестве и там — просто в одной реальности с мужем и сыном. С Лёшкой бы перезванивались изредка, с Женей встречались утром и вечером — и то если бы он не пошёл от меня к какой-нибудь юной красотке, а я б не стала держать. Это тридцать лет назад держала бы, а сейчас… нет.

   Вот, значит, Женя, и не держись за прошлое. Уже как вышло, так вышло.

   Заглянула Марья — и я смотрела на неё более внимательно, раз она при той Женевьеве с младенчества, и всю жизнь тоже потом вместе. Конечно, можно рискнуть, довериться и расспросить — но вот нужно ли, или я как-нибудь обойдусь? Потому что всяко правильнее будет не привлекать внимания к своему незнанию.

   Но ведь я уже начудила тут, так? Может быть, хуже не будет?

   — Чего там копаетесь? — спросила из-за печи Пелагея. — Шевелитесь обе, что ли, ведающая ждать не станет.

   — Раз ведающая, то должна ведать, что быстро у меня сейчас никак не выйдет, хоть лоб расшиби об эту вашу печку, — заметила я.

   Судя по всему, сгинувшая Женевьева была не из самых простых и может позволить себе покуражиться. Хоть бы и самую малость.

   Но поднялась, при помощи Марьи натянула башмаки, провела пятернёй по лохматым волосам.

   — Идёмте, госпожа, целительница ждёт, — сказала Марья.

   Оказывается, та, кого назвали Евдокией, ждала ещё в одной комнатке — сколько их тут, маленьких и довольно-таки ухоженных? Полосатые половики, кровать с кучей подушек, у стены сундук — большой, хозный, окованный полосами металла. У окна лавка, и на той лавке женщина в чёрном, и с чёрным же платком на голове, одни глаза и сверкают — синие, яркие. Если по лицу судить — то моя ровесница или немногим помладше.

   — Доброе утро, — кивнула я ей.

   Марьюшка тоже что-то пробормотала из-за моего плеча.

   — И тебе доброго дня, болезная, — кивнула местная врачевательница. — Садись. А это, что ли, ближняя твоя?

   — Сестра моя молочная, — кивнула я, — ближе Марьюшки у меня никого не осталось.

   Марья улыбнулась, да так радостно и счастливо, что я мгновенно поняла: правильно сделала, хорошо, так и надо.

   — Ладно, пускай остаётся тогда.

   Я села на лавку возле Евдокии и украдкой глянула на неё: лицо у неё странное какое-то, очень уж неподвижное, только глаза и шевелятся, будто маска надета. А с виду — нет, лицо как лицо, на том лице всё, что должно быть у человека. Платок повязан на голове плотно, только вот кудряшки светлые непослушные наружу всё равно лезут — торчат кончики, а возле ушей так и завитки. Ладно, не до неё сейчас, а до того, что она со мной может сделать.

   — Голова болит? — спросила Евдокия.

   — Кружится немного. И вижу неважно, — резкость плохо наводится.

   — Спиной повернись и глаза закрой.

   И принялась ощупывать мою голову кончиками пальцев. Сухими, твёрдыми, тёплыми. Спустилась сзади на шею, обтрогала каменные мышцы, и как вопьётся в них пальцами! Я взвыла, потому что больно, да и подскочила, наверное.

   — Сиди, не подскакивай, — говорила Евдокия. — Плечи как камень, разве такие плечи должны быть у женщины? Мягкие, белые, нежные.

   — Такие и были, — вступила Марья. — Пока госпожа жила, как госпожа, а не как несчастная узница. А в Бастионе не до мягкости, там бы выпустили, а всё прочее заново наживём.

   — Не до жиру, быть бы живу, — согласилась Евдокия. — Скажу Пелагее, чтоб в бане сегодня хорошенько тебя попарила. А сейчас терпи.

   И принялась разминать мне те самые каменные мышцы. Я уже была предупреждена и терпела, не вопила. Но было больно — так больно, что местами я просто разевала рот и дышала, и даже слёзы показались.

   — Сейчас пойдёшь и ляжешь обратно на небольшое время, чтобы не застудить. Скажи, ты вчера почему со ступенек упала?

   Вот так вопрос. Я до сих пор помню ощущение прикосновения двух рук к спине сзади.

   — Потому что кто-то помог. А кто — я в тумане не разглядела.

   — В таком тумане себя-то не очень разглядишь, — согласилась Евдокия. — Ходи осторожнее, поняла? И Марья твоя пусть приглядывает. От второй-то толку нету, как я погляжу.

   — Да какой там толк, не напакостила бы, — замахала руками Марья.

   Евдокия завершила массаж, стряхнула руки каким-то особым жестом и повела ими вокруг меня — головы, плеч, тела. Я уловила краем глаза золотой блеск, осторожно глянула… ну ничего ж себе!

   От рук врачевательницы струился свет — золотистый, мягкий, он приятно обволакивал, и там, где он был, боль уходила. Брала и уходила, без остатка. У меня прямо рот раскрылся.

   — Что ли, первый раз увидела? Да не может такого быть, — усмехнулась Евдокия.

   — Первый, — ошеломлённо произнесла я.

   — Если ты ведающая, то это с самого рождения бывает, к твоим годам уже матёрая ведьма должна быть.

   — Да какая там ведьма, ты о чём?

   — Раз заметила. Заметила ведь?

   — Да, — согласилась я.

   — А раз видишь — то и можешь тоже. Если тебе столько разного выпало в последние месяцы, да ещё и головой вчера ударилась, — всякое может выйти, и такое тоже. Спало-спало, а тут вдруг проснулось.

   — У госпожи в детстве были способности, — тихо сказала Марья.

   — А потом куда пропали?

   — Не знаю, — вздохнула та. — Господин граф, батюшка госпожи, всё говорил, что негоже простецу мага в жены брать, может и отказаться. А он очень уж хотел, чтобы госпожа за маркиза дю Трамбле вышла.

   — Но силы-то — они или есть, или нет, это как рука или нога, — покачала головой Евдокия.

   — Значит, господин граф придумал, что сделать с той ногой. Или рукой. Потому что в замужней жизни госпожа магом не была, — упорствовала Марья.

   — Поглядела бы я на того графа, да далековато он, по всему выходит, — усмехнулась Евдокия.

   — На небесах он, а то и ещё где, — Марья перекрестилась.

   — И креститься иначе нужно. Вот, смотри, как правильно, — и Евдокия показала, я тоже посмотрела и попробовала.

   Получилось.

   — Спасибо тебе, — серьёзно сказала я Евдокии. — Что ты хочешь за помощь?

   — Сочтёмся. Сейчас с тебя брать нечего, а вот после, глядишь, и появится, — усмехнулась та, поднялась и сказала Марье: — На руки мне полей, да пойду я.

   — А обед? — изумилась Марья. — Звали уже.

   — Ладно, уговорила, — снова усмехнулась та. — И обед.

   А я крепко задумалась — что это такое я видела и какие такие силы были в детстве у сгинувшей Женевьевы, а теперь вдруг есть и у меня.

ГЛАВА 1.9 Экспедиция госпожи Трезон

Обедать я не хотела, было мне муторно и тоскливо, но когда моё нутро учуяло запах овощного супчика, то прямо заурчало.

   — Будешь есть — быстрее на ноги встанешь, — проворчала Евдокия.

   — Верно, всё так, — закивала Марья. — Есть нужно. А готовит Пелагея отменно, у неё всё очень просто, но очень вкусно.

   — Просто ей, — усмехнулась лекарка, или кто она тут. — Забудь, к чему ты там у себя привыкла. Здесь изысков нет, но и с голоду ещё никто не помер.

   Марья только вздохнула.

   — Я попробую поесть, — не стала я спорить. — Если не затошнит, то и хорошо.

   — С чего бы затошнило-то? Ты не в тягости, это точно. Да и голову я тебе подправила. Ешь и не дури, ясно?

   — Ясно, — спорить сил не было.

   Я поняла, что мне… всё равно. Вот просто всё равно, верите?

   Мы разместились за столом, и тут я увидела, что недостаёт госпожи Трезон.

   — А где… Ортанс? — спросила я.

   — Соскучилась? — хмыкнула Пелагея, разливая похлёбку. — А она тут всё утро носом вела в твою сторону, что ты на самом деле здорова как вол и что пахать на тебе надо.

   — Она меня не любит, — пожала я плечами. — А делась-то куда?

   — Трезонка-то? Да подалась куда-то с самого, почитай, утра. Зыркнула глазищами своими, носом повела — и была такова, — пожала плечами Пелагея.

   — И ты её не спросила? — удивилась Марья.

   — А мне зачем? — продолжала в том же духе хозяйка.

   — В лес она подалась, по дороге, — сказала Меланья. — Мальчишки сказали соседские, Митька да Прошка.

   — Когда это ты успела с мальчишками поболтать? — нахмурилась Пелагея.

   — Поболтать и не успела, так, парой слов перемолвилась, — девочка тут же опустила не то что взгляд, но и всю голову. — К берегу мимо шли. А я сорняки на капустной грядке полола.

   — Смотри у меня, — Пелагея глянула сурово, та совсем смешалась.

   Мне показалось, что это как-то слишком — уже и не поговорить с приятелями, что ли? Но я тут же себя одёрнула: какое тебе, Женя, дело? Тебя почему-то вытащили из воды, приютили и кормят, и даже лечат. Вот и не лезь. Или хотя бы присмотрись сначала, а лезь уже потом.

   Обед вышел отменным, что там Марья ворчит про простое — да нормальная еда, хорошая, свежая и вкусная. Наверное, нужно помогать хозяйке варить, раз я никуда отсюда не денусь, но сил предложить помощь я в себе не обнаружила.

   И после еды поблагодарила хозяйку и ушла обратно за занавеску. Только легла — и тут же провалилась в сон.

   Сон вышел мутным. Мне почему-то виделось, что я от кого-то спасаюсь, а этот кто-то прямо наступает на пятки, никак не отстаёт. И никак не получалось оглянуться и посмотреть — кто это там, что за неведомый и такой страшный враг, что от него только бежать. Но я бежала — по лесной тропинке, куда-то вверх. И почему-то была весна, я знала, что весна, наверное, потому знала, что из сухой прошлогодней травы пробивались мелкие росточки, и даже цветочки — медуница, подснежники. Очень хотелось остановиться и перевести дух, но — нельзя. Догонят.

   Я влетела на полном ходу прямо кому-то в руки, этот кто-то придержал, я подняла голову посмотреть, кто это… и проснулась.

   Ну вот. Друг или враг поджидал меня где-то там, наверху? Теперь и не узнаешь. Но после такого сна хотелось немного проветрить голову.

   После лечения Евдокии стоять было проще, намного проще. Голова не кружилась, и резкость в глазах наводилась проще. И не нужно было держаться за стенку, чтобы выйти наружу и не завалиться в процессе.

   Солнце уже опустилось за горы, ещё немного, и станет темно. Пелагея и Меланья закончили дневные дела и переводили дух на крылечке дома. С ними сидела Марья.

   — А вот и госпожа встала! Представляете, госпожа Женевьев, у вас тут есть свой дом!

   — Какой ещё дом? — пробормотала я, усаживаясь на крыльцо.

   — Вроде бы большой, так Пелагея сказала, — радостно вещала Марья. — Нужно завтра сходить и посмотреть!

   Ну, посмотреть так посмотреть, что там за дом.

   — А каким образом он мой? — не поняла я.

   — Ну как же, — вздохнула Марья. — Вы всё-таки не помните. Целительница сказала, что так может быть, потому что вы сильно ударились головой, когда падали. А перед тем ещё и тонули!

   — Нет, не помню, — вообще, эта Евдокия права, после сотрясения мозга могут быть ещё и не такие провалы в памяти, и если тонуть, то тоже.

   Пелагея окинула меня взглядом, в котором ясно читалось: только ещё и беспамятных нам не хватало.

   — Даст бог, вспомнишь, — махнула она рукой. — А вот Трезонка-то ваша почему-то не вернулась.

   — Что там делать-то столько времени, в лесу! — изумилась Марья.

   — В лесу много что делать, — назидательно сказала Пелагея. — И ягоду собирать, и грибы, и шишку бить, и охотиться.

   — Только она ничего из того не умеет, — недобро усмехнулась Марья. — Только кляузничать да языком болтать почём зря!

   — Жить захочет — научится, — отмахнулась хозяйка. — А если не вернётся — ну так искать её некому, все при деле.

   Я ещё переваривала эту информацию — о том, что если я вдруг заблужусь в том самом лесу, то искать меня никто не пойдёт, — когда скрипнула калитка и вошла Ортанс Трезон.

   Мокрая по колено, башмаки грязные, один чулок спущен и болтается, по чепцу видно, что грязными руками хватала и надевала.

   — Вспомнишь, а она тут как тут, — заметила Пелагея. — Где тебя лешие носили весь день, болезная?

   — Тебе о том знать необязательно, — сообщила Ортанс.

   — Ошибаешься, — сурово сказала хозяйка. — «Отче наш» читай. Мало ли где ты там была и с кем. И что творила и что за тобой на мокрой юбке притащилось.

   — Что? — нахмурилась та.

   — А вот что слышишь. Читай давай, и за крест держись, иначе пойдёшь обратно. Больно мне нужно пускать в дом на закате всякое-разное из лесу!

   И так она это сказала, что госпожа Трезон прямо испугалась, и достала из-под рубахи крест, и принялась читать — как умела. Язык оказался вовсе не тем, на котором говорили в Поворотнице, и звучал похоже на латынь.

   И примерно со второй фразы я сообразила, что такое она говорит, — это и вправду была молитва очень сходного с нужным содержания.

   Услышав «Аминь», Пелагея глянула на нас с Марьей.

   — Верно она говорила?

   — Верно, — кивнули мы обе хором.

   — Ладно, проходи. Переоденься только, нечего грязь по дому растаскивать. Да в баню сейчас пойдём, я затопила. А после бани уже и поужинаем.

   Известие о бане меня порадовало — помыться нужно. Попариться — так совсем хорошо.

   Но напрягла мысль: кого или чего испугалась Пелагея? Что такого могла принести с собой из лесу Ортанс Трезон? И что она там целый день делала?

ГЛАВА 1.10 Привидится же

Следующее утро я снова встретила с болью, но это была понятная мышечная боль от вчерашнего массажа. Шея и плечи при движении отзывались той самой болью, и даже баня дело не поправила.

   О нет, баня была хороша. Совсем простая — каменная печь, горка камней вокруг неё, деревянные полки — и всё. Четыре таза, и ещё один на печке, там горячая вода. Бочка с холодной водой — ополаскиваться. Берёзовые веники.

   С веником Пелагея управлялась мастерски — всех нас хорошенько отхлестала, правда, наша Трезон вопила, что это варварство и что приличные люди так не моются. Ну куда там, ещё как моются. Даже дома есть любители, у которых баня на даче, или в частном доме живут, и баня во дворе стоит. А тут водопровода нет, поэтому баня — наше всё.

   А если, как сказал старичок-бурундучок, мне тут теперь всегда жить… то до скончания века только баня, и никак иначе.

   Мысли снова вызвали слёзы. Что-то я совсем расклеилась, как так-то? Хватит реветь, дома я столько не реву. И не ревела.

   Да кого там волнует, что было дома! Теперь я не дома. Теперь я где-то… в каком-то месте, которое выглядит как деревенька на берегу Байкала, но ею не является.

   — А озеро ваше как называют? — спросила я у Пелагеи.

   Мы сидели на лавке в предбаннике, завернувшись в простыни, и пили квас. Квас у неё был отменный, самый такой, какой надо, в меру терпкий, на травах каких-то, и приятно холодный.

   — Чего? Какое ещё озеро? Море это, и не нужно его никак обзывать.

   — Ладно, море. А имя у моря есть?

   — Есть. Святое море.

   — И всё? Может быть, ещё как-то зовут?

   — Да много как зовут, но нам-то что с того? Всё, кто по берегам живёт, как-то называют.

   Море, значит. Святое. Угу, славное море, священный Байкал. Ладно, пусть так.

   — А деревня у вас тут давно?

   — Давно. Прапрадед мужа моего был среди первых, кто вышел здесь на берег. Бухта удобная, в непогоду можно в ней укрыться от гнева моря-батюшки.

   Прапрадед — ничего так, сильно.

   — Тихая Гавань это называется, — влезла Трезон.

   Причём название она произнесла тоже не по-местному, я это поняла.

   — Это пришлецы сверху так зовут, а нам не след, — открестилась Пелагея.

   — Кто такие пришлецы сверху? — не поняла я.

   — Так солдаты.

   — Крепость его величества Луи, — со значением пояснила Трезон.

   Мне что Луи, что Георг, что ещё кто-нибудь, нет особой разницы. И Пелагее, кажется, тоже, — только плечами пожала.

   — А почему крепость не на берегу? — продолжала выспрашивать я.

   — Потому что зачем на берегу? — не поняла Пелагея. — Враг же не с берега придёт!

   — А откуда? — Вот ещё только врага не хватало какого-то там!

   — С той стороны, — она произнесла это очень тихо и ещё оглянулась — не подслушал ли кто.

   — И кто оттуда придёт?

   — Вот выдумала любопытничать на ночь глядя! Кто надо, тот и придёт! Увидишь — не спутаешь! Всё, хватит об этом! Молчи, поняла? И ты тоже молчи, глупая, — глянула она на Трезон.

   Ладно, о врагах нельзя, а о крепости?

   — И кто построил ту крепость?

   — Давно она стояла, только разрушилась. И когда пришли солдаты, они поднялись в гору и нашли те развалины. И сказали: им подходит.

   — А откуда они пришли?

   — Откуда они все приходят? Откуда и вы. До Лиственичного как-то добираются, а оттуда на корабль. Или прямо в крепость, так тоже бывает. С неба валятся.

   Я никак не могла вообразить такое — солдаты с неба валятся. Но Меланья кивала и поддакивала — неужели сама видела?

   — И кто-то видел, как они валятся? — продолжала выспрашивать я.

   — Может, кто и видел, — пожала плечами Пелагея, — я не видела и не хочу. И вообще, ужинать пора и спать, темно уже на дворе.

   Вот так, темно на дворе. Ужинать и спать.

   Наш ужин освещала плошка с жиром, в которой плавал фитилёк. Так себе освещение, если честно. Но откуда здесь взяться другому?

   И мы быстро и почти без разговоров съели кашу, запили её горячим отваром каких-то трав, вроде я там опознала чабрец и смородиновый лист. И отправились спать — я за печку, Марья моя спала возле моей шторки на лавке, а Трезон — тоже на лавке, только у другой стены. Вот и весь комфорт.

   Я забралась в свою постель и снова пустила слезу: никаких тебе больше удобных кроватей, Женя, а только такие вот лавки и лежанки. Жёсткие, спина болит, затекает, удобное положение найти очень трудно. Будни этой, как её, которая попала.

   Точно, есть же прямо такое направление в литературе сейчас — попаданцы. Про людей, которые попали. И что, там пишут о том, как всё плохо?

   Подруга Света читала такие книги запойно, находила где-то в сети и глотала пачками, потом рассказывала мне. Но то, о чём она рассказывала, совсем не походило на эти вот лавки, гладко оструганные, но жёсткие, эти полы с полосатыми половичками, окошки с занавесками, на которых вышиты красные петухи. Кстати, петух у Пелагеи есть, правда, зелёный какой-то, что ли, орёт на рассвете как оглашённый, спать мешает. Скоро ж заорёт уже, и соседские петухи подхватят, а я всё ещё не сплю. Неправильно это, спать нужно.

   Уснула я крепко, не слышала ни петуха, ни кого другого. Зато видела себя — высоко над водой. В рассветных лучах, а небо синее, и вода тоже синяя, и ветра нет, гладь озёрная как зеркало. Вокруг горы, высокие-высокие. И на нашем берегу — вот они, рукой подать, и на противоположном тоже. Мечта — посмотреть сверху на здешнюю воду, раньше-то не довелось. Пару лет назад летала в Читу в командировку, да рейс был устроен так, что летели на рассвете, как раз самое то посмотреть на Байкал, но для меня бессонная ночь оказалась непростым испытанием, и я просто уснула, едва села в кресло. И не видела ничего. И это что же, мне теперь за тот раз показали?

   Деревня Поворотница раскинулась по невеликому участку доступного берега и по трём соседним небольшим распадкам, и почти от самого берега — дорога. Дорога в гору, сначала пологая, потом крутая. Земля сырая, и следы колёс и копыт — телеги туда ходят, что ли?

   Я проследила взглядом за дорогой, увидела на изрядной высоте каменную крепость посреди дороги — башня, стены, по углам четыре башенки поменьше, а стены толстенные такие, наверху у них галереи, и по ним ходят, видимо, те самые солдаты. У них ружья, или как это правильно называется? И синяя форма. На главной башне флаг — на алом поле какие-то золотые штуки, их девять. Никогда таких флагов не видела.

   Мой взгляд перенёсся дальше, туда, за перевал, куда шла дорога после крепости. Шла, шла, спускалась с перевала… и терялась в тумане. В том самом густом тумане, в котором своей руки и то не разглядишь. Ещё гуще, чем тот, в котором меня столкнули с деревянных мостков. И как будто этот туман был подсвечен серебристыми искрами, не просто молоко и хмарь. Странно… но в лучах солнца очень красиво.

   Стоп, какой туман может быть на солнце? Да никакой. Однако был.

   Привидится же такое!

   — Поднимайтесь, госпожа, завтракать пора, — Марьюшка трясла меня за плечо.

   Правда, что ли? Завтракать? Ну хорошо, как скажете. Завтракать — так завтракать.

   ©Салма Кальк специально для feisovet.ru

ГЛАВА 1.11 Что видно сверху

Анри проснулся от пения трубы за окном — звонкого и чистого. Глянул — рассвет, всё как положено. Подскочил, растолкал спящего на лавке мальчишку Северина и пошёл умываться.

   Умывался во дворе, нашлось там хорошее место, где сверху небольшим ручейком течёт вода. Вода необыкновенная: очень холодная, очень чистая и очень вкусная, одно удовольствие такой умываться, зубы только сводит. Дальше этот ручеёк побежит вниз, с горы к берегу, и там вольётся в огромное здешнее озеро, которое деревенские называют морем.

   Может, и море, конечно, огромное оно. И пресное, совсем не солёное, надо же. Здесь всё не так, как он привык и как видел всю жизнь: не те деревья, не та трава, не то небо над головой. И даже звёзды видятся иначе, хотя он в первую же ночь нашёл на небе Северный Огонь и в трубу разглядел все его привычные звёздочки.

   Таких гор он тоже раньше не видел — таких высоких и так много, по обоим берегам озера. Крепость очень удачно стояла на отроге такой горы, и вид со стен открывался — один раз увидеть и никогда не забыть. Ради такого стоило оставить позади всю прежнюю жизнь и не сожалеть о ней ни капельки.

   Что ты за место такое, Тихая Гавань? Которую местные называют как-то смешно… о, вот, Поворотница.

   Конечно, Анри читал историю основания крепости — более ста лет назад, когда неуёмные исследователи из столичной Академии изучали перемещение без портала по заветам великого Жиля де Рогана и попали… куда-то. Кристалл портала у них тоже был, и магической связью владели все горе-первопроходцы, но дозваться оставшихся в Паризии удалось очень не сразу, прямо скажем, — пара-тройка месяцев прошла, со связью тут, как позже поняли, непросто. Оказались они тут летом, пока ждали и звали подмогу — наступила зима, да такая, какой дома отродясь не случалось, с лютыми холодами, когда даже воздух замерзает и нечем дышать. Анри ещё предстояло проверить, так ли это, или сказки рассказывают.

   Но первопроходцы как-то прижились, в деревне на берегу им были не слишком-то рады, поэтому они подались сюда, в полуразрушенную крепость, оставшуюся с каких-то незапамятных времён. По преданиям даже не деревенских, те тоже пришлые, а совсем местных, живших за три горных долины на север (такую долину тут называли — распадок), когда-то давно эту крепость выстроили представители могучих и благих сил. Дабы отражать набеги некоего зла, обитающего по ту сторону перевала. Куда они потом делись — история умалчивала, но говорилось, что построились тут, сначала отсиделись за каменными стенами, а потом прогнали зло, правда, не до конца, но когда в нашем мире что бывает до конца? И отправились себе куда-то там дальше, очевидно — тоже бороться со злом. Местный священник отец Ремигий почитал все эти рассказы не более чем легендами, потому что какие там злые силы? Просто живут ещё какие-то племена, более воинственные, и от них нужно держать оборону, да и всё. А благ лишь господь, неблаг — враг рода человеческого, а какие обличья он принимает в этих негостеприимных краях — это мы ещё поглядим. Анри такой подход был совершенно понятен, поэтому сказки сказками, а дело делом.

   С делом же оказалось непросто. И насколько непросто, стало понятно прямо в момент прибытия.

   Что же ты был за человек, полковник Гастон, сгинувший здесь по весне? И почему оставил по себе такой хаос и разруху?

   Когда Анри появился в крепости, первое, что он увидел, — плохо подметённый двор. Потом — криво построенный и наспех одетый гарнизон. Что они тут делали с утра, спали, что ли? С кухни пахло горелыми корками, потому что у повара с утра тоже всё пошло наперекосяк. Отхожие вёдра изнутри не выносили, отхожее место на улице давно не чистили. Рожи немытые, рубахи нестираные, оружие неухоженное. И как они тут собираются с кем бы то ни было воевать? И вообще, как они тут представляют его, гм, величество короля Франкии?

   Впрочем, с этим последним моментом всё находилось в соответствии — каков король — и даже каковы два последних короля, — вот так и представляют. Но это, прямо скажем, частное мнение одного отдельно взятого генерала Анри де Монтадора, ныне командующего здешним «фронтир орьенталь». И раз дома не хватило ума язык придержать и не болтать, не разузнав всё хорошенько, то здесь тем более не нужно. Последние события отлично показали, что вояка из него намного лучший, чем заговорщик.

    Поэтому — во славу короля Франкии. Не конкретного вот этого короля Луи, тем более что до него как до Луны, а то до Луны, может, и поближе будет, просто никто не пробовал. А ради идеи и ради порядка, порядка в крепости и в головах. Кто их знает, этих врагов, придут ли они, и если придут, то когда, но если продолжать вот так, как сейчас, то крепость окажется лёгкой добычей. Не спасут ни толстые стены, ни нечищенные ружья. И даже храбрость солдат и офицеров не спасёт, если вообще успеют проснуться и на стены прибежать.

   А это значит — что? Пробудились по сигналу, живенько умылись-оделись, построились. Стоят, красавцы, даже и не зевают уже. Первые пару дней зевали, и чесали лохматые затылки, и получали по этим самым затылкам. Сейчас уже стоят навытяжку и смотрят, как положено солдатам короля.

   Анри оглядел строй, остался доволен. Вот так, уже лучше. Кивнул Жаку Трюшону, ближайшему своему соратнику уже бог весть сколько лет, тот улыбнулся чуток и скомандовал: бегом, марш. День должен начинаться с разминки, зарядки, тренировки. А потом и позавтракать можно.

   С кухни уже не пахло горелыми корками, но — добрым свежим хлебом, и кашей, и ещё чем-то вкусным. Повара Марсо даже бить не пришлось — поглядел, послушал, осознал происшедшие перемены, сам пришёл, повинился, просил прощения и сказал, что всё будет как положено. Поваром он оказался недурным, Анри встречались и намного худшие. Не как в отцовском доме, конечно, но — неплохо, неплохо.

   Так вот, полковник Гастон. Пока жил и был, порядком не утруждался — почему-то. Не хотел, наверное. А потом по весне отправился на охоту — был большим любителем, как понял Анри по рассказам. И обычно был удачлив, но не в тот раз, тогда прямо на него вышел медведь, после зимы голодный и злой, и полковник Гастон оказался недостаточно проворен и силён. Медведя добили солдаты, которым обычно было строго-настрого наказано полковнику не мешать и добычу у него не перехватывать. Вот и не перехватили.

   Шкура того медведя лежала на полу в спальне командующего — на каменном полу без шкуры неуютно. Выделывал шкуры местный умелец из деревни — за порох. Со снабжением и у верхних, и у нижних было непросто. И если одним открывали портал по расписанию раз в два месяца на небольшое время, то вторым привозили нужное на лодках и кораблях побольше, и ещё местные сами ездили — на юг, на север и на другой берег. Охотились все — и одни и другие. Деревенские ещё ловили рыбу — много, сетями, ели сами, увозили на продажу и выменивали наверх, потому что среди солдат искусных рыболовов оказалось не так много. И ходили в лес — за грибами, ягодами и орехами, так рассказывал капитан Дрю, интендант крепости. Он-то сразу проникся новыми порядками, так и сказал: устал бороться с хаосом в одиночку, а теперь я весь ваш, господин генерал. Кроме того, у местных в огородах росли овощи, а некоторые прямо выращивали много — на продажу и обмен. Продавали куда-то там, менялись и с крепостью, и с какими-то ещё более местными народностями, проживавшими дальше по берегу, к северу, и кое-где на юге. Также эти местные гнали какой-то крепкий алкоголь, и его тоже меняли с большой охотой. Анри попробовал — а ничего так, на горьковатых местных же ягодах, на травах и на меду. Да, мёд тоже был, кто-то внизу держал пасеку.

   А редкости, вроде приличного вина, арро и табака, доставляли раз в два месяца. То есть — обещали доставлять раз в два месяца. Он-то прихватил с собой запас, но — никакой запас не бесконечен, и ведь заставил прямо в условиях соглашения прописать, чтоб привозили. Или кое-кому придётся плохо; он, конечно, сейчас далеко, и возможности его ограничены, но руки-то длинные. И вообще, поглядим ещё, что там с возможностями.

   Он ведь специально не пошёл порталом до места, а настоял на том, чтобы часть пути проделать по земле, посмотреть на то, что за край такой и как люди живут. Собственно, порталом можно было попасть в две известных точки — и вторую разведали далеко не сразу, находилась она далеко на юге, там из здешнего озера вытекала великая, холодная и прозрачная река, и как раз в месте истока жили люди. Тамошнюю точку перехода разведали случайно, как-то в момент связи нужный человек оказался именно там, этим и воспользовались. И почему-то порталы в здешние края можно было открывать не каждому магу, даже имеющему артефакт, и далеко не в каждый момент времени. График «раз в два месяца» возник не сам по себе, а как раз из-за таких особенностей.

   Поэтому Анри велел доставить себя налегке и ближних в то самое Лиственичное — так называли поселение на местном языке. Сказали, это потому, что там растут лиственницы — такие странные ёлки, которые на зиму иголки сбрасывают. Холодно им, наверное, вот и сбрасывают? Но потом, пока шли на корабле вдоль берега, Анри повидал и множество других видов ёлок, он и не знал, что столько бывает. Более и менее колючие, с большими и малыми шишками, а уже здесь, выше по склону в часе пути от крепости, где лес кончается и только ветер гуляет, росли совсем дивные — низенькие, раскидистые, корявые. Наверное, там, наверху, другие просто не выживают.

   Корабль имел деревянный руль и тканый парус, и двигался еле-еле, и пришлось тому кораблю помогать. Кроме Анри, приличным воздушником были Жак Трюшон, ни минуты не сомневавшийся, отправляться ли с Анри на край света, и Асканио Нери, упёртый учёный, маг Ордена Сияния, что в Фаро. Этот твердил, что ему на роду написано путешествовать и открывать новые неизведанные места, и потом писать о них в книге. Вот и потащился в неизведанное, а книгу свою писал каждый вечер, где бы они ни находились, — волшебным пером, при свете магического фонаря. Четвёртый ближний, камердинер Рогатьен, матёрый менталист, а пятый, мальчишка Северин, — и вовсе некромант. И все они сказали: идём с вами, господин генерал. И по мере сил помогали кораблю плыть — потому что ветра тут как чёрт знает что, а не ветра, впрочем, их нужно попросту изучить, как давно сделали местные.

   И всё было бы хорошо, но, как известно, мир несовершенен. В ситуации Анри это несовершенство выражалось в том, что на том же корабле плыла в изгнание маркиза дю Трамбле с ближними дамами. Эту особу Анри, конечно же, знал, невозможно было не знать. Он хоть и нечасто бывал при дворе, но она умела заставить говорить о себе даже тех, кто не бывал при том дворе никогда. Даже трактирщики на дороге из столицы в Массилию обсуждали налог, который ввели потому, что маркизе дю Трамбле недостаточно бриллиантов, или войну, которую начали потому, что маркиза дю Трамбле нашептала что-то королю в ухо. Анри не понимал, как можно начать войну потому, что нашептала любовница, но его величество покойного короля Луи он понимал ещё меньше. Тот в целом мог быть разумным — всё же Роган, а не баран, но иногда Анри смотрел и думал: нет, баран. И маркизу Анри терпеть не мог — ибо жадная, склочная, вздорная и жуткая интриганка. То и дело с любезной улыбкой говорила гадости одним придворным про других, а к ней прислушивались — как иначе-то. Посредничала, если кто-то хотел встретиться с королём, и откровенно брала за это немалые деньги. При этом ухитрялась приятельствовать с королевой. Как она всё это проворачивала, не будучи магом, — никому не ведомо, но ей удавалось. Двор делился на две партии: тех, кто притерпелся и принял правила игры, и тех, кто терпеть не желал. Анри был из вторых и радовался, что дела службы позволяют быть в столице нечасто.

   А потом король отдал богу душу, и маркиза не успела сбежать из столицы со всем накопленным имуществом. Едва выстрел во дворе Бастиона и трезвон в малых и больших столичных церквях оповестил верных подданных о кончине его величества Луи де Рогана, как к ней заявились гвардейцы принца Франсуа и препроводили в тот самый Бастион. Паршивое место, и, наверное, ей там было нелегко. Но она живучая, такие вообще живучие. Она и на корабле нос драла дай боже, щурилась на всех и поджимала губы.

   А Анри попробовал улучшить что-то в мире, ну, как ему тогда казалось. Но — поставил не на того принца. И проиграл. И вместо казни получил изгнание. Смешно, кто бы мог подумать, что в изгнание ему придётся отправиться вместе с маркизой дю Трамбле, да кто ж так над ним посмеялся? Эта костлявая баба — ужас всего живого, вот не свезло-то деревенским! От такой только бежать.

   Впрочем, деревенские, говорят, тоже не вчера родились, это если верить интенданту Дрю. Сам Анри пока не понял, что там к чему, не успел ещё. Но когда сходили с корабля на деревянный причал, так маркизу-то кто-то из местных столкнул в воду. Это было странно, она ещё не успела нажить себе врагов в этом далёком от цивилизации месте, кому она здесь помешала одним своим приездом? Но соображения пришли потом, а пока он сам не понял, какого чёрта нырнул в здешнюю ледяную воду и вытащил наружу костлявое тело этой мерзкой женщины. И ещё высушил потом — магической силой, потому что померла бы от холода. И утащил в домик к местной вдовушке — симпатичной, кстати, женщине. Но сейчас она где-то там, внизу, там должен быть назначенный ей для проживания дом, франкийское представительство и собственность, а он здесь, наверху, и видеть её нет никакой необходимости. И замечательно.

   Правда, вчера к обеду в распахнутые по случаю тихого времени ворота крепости зашла — кто бы вы думали? Одна из сопровождавших маркизу дам. И потребовала немедленного свидания с генералом Монтадором. Он в тот момент вместе с интендантом занимался инспекцией запасов провианта, и это было в сотню раз важнее, чем любая такая вот особа. Но пришлось выйти, потому что особа взялась орать дурниной — мол, непременно расскажет всё кардиналу Фету.

   Она, конечно, никому и ничего не расскажет, потому что кардинал Фету не из вояк и не из первопроходцев и ступить сюда своими ногами никогда не отважится. Но солдаты этого не знают, и вообще, зачем так орать? И что ей нужно-то, этой, прости господи, дуре?

   Особу звали Ортанс Трезон, она сообщила, что послана с маркизой дю Трамбле кардиналом лично и нуждается в помощи и содействии. Правда, на прямые вопросы — чем подтвердит свои полномочия и в чём именно она видит это самое содействие — дама смешалась и ничего придумать не смогла. Но сообщила, что должна передавать кардиналу донесения, как она может это сделать? Ей сказали: в крепости всё объяснят, и она полдня сбивала ноги и шла в эту самую крепость!

   Честно говоря, Анри такое вот терпеть не мог. Ещё не хватало доносы для кардинала куда-то там передавать, хоть бы и на такую пропащую женщину, как маркиза дю Трамбле! Но сказал, что связь бывает раз в два месяца, и последняя случилась неделю назад, после их приезда. Значит, в следующий раз — в конце октября.

   Даму это возмутило, она снова попыталась орать… пришлось немного приморозить ей кончик языка. И сказать, чтоб в следующий раз не вздумала сама сюда идти, пусть придумает, как прислать снизу весточку, за ней спустятся. Или не спустятся. И отправить её восвояси, даже поесть не предлагать, нечего. Доносчики и кляузники проживут сами. А Рогатьен потом сказал: господин Анри, зовите в следующий раз, я её так заколдую, что забудет как звали, не то что дорогу в крепость. Что ж, может, и придётся воспользоваться,

   Но, конечно, забавно вышло, что маркизе в сопровождение досталась такая особа — прямо как она сама. Наверное, они неплохо спелись.

   Помнится, в первый вечер, после того как Анри своими глазами увидел, чем теперь будет командовать и кем, ему очень захотелось напиться. Крепко напиться. А потом — ещё и ещё. Но зловредный Асканио изящным жестом отбросил за спину хвост рыжих волос и подсчитал, что запасы приличной выпивки закончатся такими темпами за неделю, до следующих ещё далеко, а что там гонят местные и из чего — это ещё нужно пробовать. И был прав.

   Местную выпивку потом оценили и одобрили. И даже, оказывается, есть выбор — просто водка, прозрачная, как озёрная вода, но изрядной крепости, а ещё — с брусникой, это ягода такая местная, кисленькая, приятная, и с рябиной, и медовая. Местный мужик снизу поднёс с поклоном, просил не оставить милостью. Что ж, не оставим, раз так.

   Местных женщин, конечно, тоже попробовать бы.

   Супруга давно отдала богу душу, сын командовал франкийской армией в Другом Свете, второй сын в армии во Франкии, дочь замужем. Ему сватали разных знатных девиц, мол, пусть ещё будут наследники, но он не согласился ни разу. К чему в его годы — молодая жена? А вот какая-нибудь готовая к встречам славная вдовушка — это пожалуйста. Желательно, чтоб попышней и поуютнее.

   Анри спросил и у Дрю, и у полковника Мишона, который тут уже седьмую зиму готовится встречать, и ещё кое-у-кого. Ответ получил: женщины существуют. Бывают вдовушки, бывают сбежавшие от мужей, бывают и вполне себе мужние жёны, которые не прочь погулять, пока муж в отъезде. В крепость их, как правило, не брали, нечего, разве что при кухне имелись две и ещё две жили в каморке нижнего яруса башни и помогали со стиркой. Руками, не магией. Анри осмотрел всех четверых и отпустил восвояси — ну их. Заморённые, одеты как попало, в глазах ужас. Приехал злобный генерал, который поставил крепость дыбом за полдня, и на них сейчас тоже отыграется. А злобному генералу до них было как до неба, нужны они ему, можно подумать. А вообще — до берега пешком два часа с половиною, верхом быстрее, но не слишком — спуск больно крутой. И там всё есть. Но это потом, как порядок наведём тут, наверху.

   Порядка уже сегодня было больше, чем в первый день — завтрак пристойный, форма чистая, оружие блестит. Значит, сейчас займёмся учениями на местности, местность здесь заслуживает всяческого уважения.

   Сначала дело, всё прочее — потом.

ГЛАВА 1.12 Знакомство с имуществом

За завтраком я спросила Пелагею:

   — Скажи, а что там за разговоры о доме, который мне якобы принадлежит?

   — Поедим, я кликну мальчишек — проводят, — сказала та. — Посмотришь.

   — А кто в нём живёт-то сейчас?

   — Да никто, — и в голосе явственно звучало что-то вроде «да кому он такой нужен».

   Моё воображение живо нарисовало мне развалюху на краю деревни, в которой реально никто не живёт — с заколоченными окнами и прохудившейся крышей. И что, в таком вот мне предстоит жить? Ладно, сначала посмотрим.

   После завтрака Пелагея пристроила Меланью мыть посуду, а сама и вправду пошла к забору и кликнула кого-то снаружи. Двое мальчишек лет по шесть-семь появились через несколько минут — босые, в застиранных холщовых штанах и рубахах, один белобрысый, второй рыжий.

   — Здрасьте, тётушка Пелагея! — сказали хором.

   — Барыню до кривого дома проводите, — ответила та.

   — Эт мы мигом, — закивал рыжий. — А квасу дадите, тётушка Пелагея?

   Получили квас и по куску свежего хлеба, и рыжий спросил:

   — Эй, барыня, уже идём, да?

   Была бы я настоящая барыня — взъелась бы на него, подзатыльник дала, или как тут у них детей воспитывают. А я только сказала:

   — Идём, рыжий. Показывай. Звать-то тебя как?

   — А Митькой, — сообщил он.

   Также он сообщил, что лет ему семь и что это много, потому что после зимы уже так свободно ходить по деревне не выйдет — приставят к делу.

   — И к какому же делу? — Мне представлялось, что такие вот дети должны в первую голову чему-то учиться, а всё остальное потом уже.

   — Так сети же. Ставить пока не возьмут, а вот сушить, расправлять, чинить — непременно.

   А также вынимать из лодки рыбу и чистить её, и постигать тонкости заготовки, а после — и ловли, и продажи, и всего-всего. Рыба здесь была, похоже, основным продуктом питания для всех на протяжении всего года. Хотя я наблюдала некоторое небольшое стадо, при нём был пастух — тоже мальчишка, но немного постарше этих. И уже знала, что у Пелагеи в хозяйстве, кроме двух коров, есть свиньи и куры, у кого-то, кто живёт ближе к речке, впадающей в озеро, — утки и гуси, для них делали запруды. То есть — молоко, мясо, яйца. Перо и пух.

   Надо ли говорить, что себя в роли владелицы коров, свиней и прочей живности я никак не представляла? Как жить-то, господи, пока вот Пелагея кормит, а что будет потом, когда она скажет: пора и честь знать?

   А потом будет видно. Дом Пелагеи оказался не таким уж и маленьким — в несколько комнат, и печи — две, и огород большой, и хозяйство немалое; как она управляется вдвоём с Меланьей, я только диву давалась. Конечно, встают до зари, ложатся по темноте, и весь день крутятся. И девочка уже сейчас, в свои четырнадцать или сколько ей там, хозяйка отменная, замужем не пропадёт.

   Другие дома в деревне выглядели очень по-разному — и маленькие, и побольше. Я зацепилась взглядом как раз за маленький, но очевидно ухоженный, такой, тоже с вышитыми занавесками, резными наличниками, навес над крыльцом тоже резной, красота — когда меня окликнул рыжий Митька.

   — Гляньте, барыня, вон кривой дом!

   И показывает куда-то за мою спину.

   Я оглянулась — что? Вот это?

   Передо мной возвышался… весьма большой дом. В два этажа, и ещё с какой-то мансардой наверху. На улицу выходили ворота с навесом от снега, и рядом — калиточка, небольшая, закрытая. Впрочем, кажется, закрытая на задвижку, то есть можно открыть и войти.

   — Вот сюда, правильно? — спросила я у мальчишки Митьки.

   — Сюда-сюда, барыня, всё туточки! — Ещё и пальцем на калитку показал для уверенности.

   — А почему же он кривой? — не поняла я.

   Потому что дом был нормальный прямой, нигде не покосился — на первый взгляд.

   — Так кто ж так строит! — сообщил мальчишка.

   И был таков, только пятки босые засверкали. А я переглянулась с Марьей. Вообще, да, дом выше и шире соседних, и участок под ним немалый, и постройки какие-то виднелись тоже. Кто-то строил с размахом.

   — Идём, да? — тихонько сказала она, причём — не на том языке, на каком все они тут говорят.

   И я этот язык, судя по всему, отлично понимала. А ответить смогу?

   — Идём, — сосредоточилась, кивнула.

   Вышло, ура. Да, если мы с ней вдвоём и рядом нет никого из местных, то совершенно нормально, что мы и говорить должны так, как привыкли.

   Я отодвинула деревянный засов и вошла. Внутренний двор зарос травой — вроде мне говорили, что дом уже три года как без хозяина. За три года ой сколько с домом могло всякого случиться!

   Мы прошли через двор, я поднялась по ступенькам и дёрнула на себя дверь. Дверь заскрипела и открылась — в небольшие сени, только одному и стряхнуть снег с валенок, так мне подумалось.

   Чёрт побери, а что я тут буду носить зимой? И не только я, а Марья тоже? Я очень сомневалась, что в принадлежащих Женевьеве трёх сундуках лежат шубы, шапки, пуховые платки и тёплые сапоги. Так, не забыть поговорить с Пелагеей.

   А дальше мы вошли… в темноту. Ну конечно, ставни-то закрыты.

   — Пошли окна открывать, ничего ж не увидим, — вздохнула я, понадеялась, что на правильном языке.

   Дверь подпёрли камушком, которых на дворе было не счесть, чтобы проветривалось. Ну да, это плодородная земля здесь, наверное, редкость, а камней всякого вида — сколько угодно. И пошли вытаскивать тяжёлые доски из скоб, на которых они держались. Ничего, вдвоём справились. Три окна с одной стороны от входа, три с другой. И опа — сюрприз!

   В отличие от других домов в деревне, этот глядел на улицу застеклёнными окнами. У других стояло что-то попроще — наверное, слюда. Тут же всё как надо — окна, рамы, и вроде даже что-то открывается. Можно будет нормально помыть.

   Теперь уже внутри удалось что-то разглядеть. Прямо с улицы мы попали в изрядно просторную комнату, заваленную какими-то лавками, криво сколоченными остовами столов и досками, которые, наверное, можно положить сверху. И большая печь посередине. Что тут, обеды давали, что ли?

   — Какой хлам, господи, — простонала Марья.

   — И главное, что ничего другого нам взять неоткуда, понимаешь? — вздохнула я.

   Посерединке между двумя частями свалки мебели была расчищена тропинка — мимо печи, куда-то в глубину дома. Мы пошли, что нам оставалось делать?

   За этой комнатой, большой и квадратной, нашлись ещё четыре. Здесь не было ставен на окнах — или их не закрыли, и мы видели весь этот хаос и разруху просто отлично. Три очевидных спальни — с добротными деревянными кроватями. На одной кровати лежала, не поверите, перина, только её кто-то разодрал, и пухом пополам с перьями, пылью и мелким мусором была завалена вся комната. В двух других не лежало никаких перин, зато имелись сундуки. И нам вдвоём даже удалось приподнять крышку у одного из них — что же, какая-то ткань, сапоги, глиняные миски и запах плесени.

   Четвёртое помещение оказалось кухней. Ещё одна печь, в стене между кухней и соседней спальней. Чуток дров рядом на полу — бли-и-ин, это ж ещё о дровах думать! Сейчас-то лето, а потом как?

   У окна рабочий стол, никакой посуды, надо думать, не сохранилось, раз тут — заходите, люди добрые, берите что понравится. Печь грязнущая, её бы помыть и побелить, перед тем как что-то тут вообще готовить. Окно неимоверно грязное. Впрочем, куда оно у нас смотрит? На север? А откуда тут ветер дует? Не с той ли стороны?

   — Какой кошмар, госпожа Женевьев! Тут невозможно жить, совершенно невозможно, — причитала Марья.

   Мари Кто-то-там она, надо полагать.

   Возле входа на кухню мы увидели лестницу наверх — очень крутую, забираться сложно, особенно в длинных юбках. Только вцепившись в перила. Мы вцепились и забрались.

   Там были ещё комнаты, в них не сохранилось никакой мебели, и они не отапливались никак. Всё понятно, летний вариант. Или недострой. Тьфу ты, даже балкон прилепили, умельцы. И вышли мы с Марьюшкой на тот балкон… что ж, в старой жизни я бы такой вид с балкона за большущие деньги продала. А тут — кому он нужен, понимаете ли. У всех у них эти виды перед глазами с рождения, наверное, или нет, но всё равно примелькались. А дом стоит пустой и ветшает.

   — Пошли вниз. Сейчас эти площади всё равно не освоим, никак, — махнула я рукой.

   Я вспомнила, что из кухни была ещё одна дверь, и хотела посмотреть — что за ней? Чёрный ход? Ещё одни сени? Кладовая? Открыла с трудом, глянула… и обомлела.

   Понятно, что везде, где заводятся люди, они начинают производить какой-то алкоголь. И тут перед нашими глазами предстала какая-то база самогонщиков, иначе не назовёшь. И эти паршивцы озаботились стеклянной посудой — интересно, на корабле привезли или как? В разных бутылях по всей небольшой комнатке стояли, настаивались, бродили разные жидкости, на перевёрнутом ящике в углу рядком поставили мелкие баночки — с мёдом и чем-то ещё, и какими-то добавками. Дух стоял соответствующий, бедняга Марья закрыла рот ладонью и убежала обратно, туда, откуда мы пришли.

   А я двинулась через это всё к следующей двери. За ней нашла ещё один выход на улицу через сени, и сени здесь имели расширенную версию — сбоку пристроили ту самую кладовку. И в ней-то, судя по запаху, уже не просто бражка выстаивалась, а явно что-то сдохло — в общем, я зря открыла ту дверь. Хорошо, успела выскочить наружу, и вывернуло меня уже там, на травке.

   Вашу ж мать, выругалась я про себя. И ещё добавила. И что, вот это — отныне моя собственность?

   О нет, я понимала, что привести в божеский вид можно любой дом. Я не увидела там ни гнилых полов, ни прохудившейся крыши — впрочем, это в дождь нужно проверять, в хорошую погоду я не пойму ничего. Но у меня нечего вложить в эту модернизацию и реконструкцию, нечего! Это дома я могла распоряжаться некими активами и понимала, сколько, когда и откуда ко мне придёт, на что я могу рассчитывать и что смогу сделать. А тут что? Ни-че-го. Совсем.

   Да пропади она пропадом, вся эта здешняя жизнь, и вся эта Поворотница, и все её обитатели! Я не осилю вот это до холодов, я просто не понимаю, как это. Не хочу и не буду!

   — Ой, госпожа Женевьев, там такой ужас! Ой, вы что, плачете? Да что такое-то, вы ж никогда не плакали! Только совсем в детстве! — Марья тоже выглядела не самым лучшим образом — бледная до зеленушности.

   В детстве, сказать тебе правду, я от каждой разбитой коленки ревела. Это потом уже научилась в себе держать. А сейчас — не считаю нужным, вот.

   — Знаешь, Мари, я должна признаться тебе в страшной вещи, — прохлюпала я носом.

   И если я сейчас этого не скажу, я тресну, лопну и ещё не знаю, что со мной сделается.

   — Что такое, госпожа Женевьев? — Ну вот, напугала человека.

   — Только не здесь, мало ли. Пойдём внутрь. Туда, где…

   — Где не пахнет, да?

   — Да.

   Мы обошли дом, зашли с парадного входа, я села на перевёрнутую лавку и сказала:

   — Мари, я мало что помню. Я помню, как меня зовут, я помню лицо сына. И нашу дорогу на корабле немного помню. И всё.

ГЛАВА 1.13 Воспоминния

— Значит, та целительница была права, и вы всё позабыли, — вздохнула Марья-Мари.

   — Да. Я совсем не понимаю ничего. Где мы, почему мы здесь, как мы тут оказались. Где мои родные — должны ж они быть. Где мой сын. Что я такого вытворила, что меня сюда сослали.

   — О нет, — горько усмехнулась Марья, — это называется — пожаловали владения. Вот этот дом, я так понимаю. Надо в бумагах точно посмотреть.

   — У меня есть бумаги, да? — Ну вообще, по идее, должны быть.

   — Конечно, есть! Вы не спрашивали, вот я и не давала. Сейчас, мигом достану, — и она взялась за висевший на поясе мешочек, и принялась там что-то искать, потом нашла сложенную в несколько раз бумагу и протянула мне.

   Я развернула лист. Красиво, что. Чернила, золочёный орнамент — королевская канцелярия, печати с коронами и какими-то непонятными штуками, сколько их? О, девять. И текст о том, что маркиза Женевьев дю Трамбле, вдова Антуана-Мориса дю Трамбле, дочь Жана-Фелисьена де Рьена, читай — теперь я, признаётся свободной от всех выдвинутых обвинений и награждается земельным владением в месте, именуемом Тихая Гавань. Она может пользоваться землёй, строениями на ней и доходами с них по своему разумению до самой смерти, но не может передать их по наследству. Луи, король. Миленько. И где он, тот «Луи, король»? Чует моё сердце — далековато отсюда.

   — Чудесно, — я встала и глянула в окно. — Не могу вообразить, какие доходы тут можно извлечь. Было бы проходное место — можно было бы устроить гостиницу. А тут, простите, задворки мироздания. И здешние жители не похожи на тех людей, кто имеет большие доходы и готов ими делиться. Издеваются, короче. И что, я должна кому-то показать эту бумагу? Чтобы меня занесли в какой-нибудь реестр здешних землевладельцев? Или как?

   — Не знаю, госпожа Женевьев. Даже и представить не могу, о чём это вы.

   — Кто главный в деревне? Мэр какой-нибудь, или кто тут у них вообще? Сельский староста?

   — Вообще, командует отец Вольдемар, вы его видели. Когда вы после службы упали и побились, он сначала пришёл быстро и помогал вас поднять, и грозил кулаком, говорил, что когда дознается, кто это сделал, то одно только мокрое место от того человека останется. Так говорил, что все поверили, да и болтают, что рука у него тяжёлая. И потом к Пелагее молиться за вас приходил и повторял, что строго спросит, кто это мог такое вытворить. Что люди здесь не агнцы, но и не совсем заблудшие, понимать должны. А ещё есть уважаемые люди, их тоже слушают. Например, есть почтенный торговец господин… у него такое трудное имя, я никак не выговорю. Ва-силь-чи-ков. Он живёт неподалёку от Пелагеи. И живо интересуется вашим самочувствием.

   Ох ты ж божечки, интересуется самочувствием. А с какого, простите, рожна?

   — Скажи, а почему мы их, ну, понимаем? Не должны ведь?

   — Вы и это забыли? — вздохнула Марья.

   — Выходит, так.

   — Нас подвергали магическому обряду, его проводил учёный маг из Академии. Всех, кого сюда отправляли. И нас, и Трезон, и господина генерала, и его ближних.

   Ох. Учёный маг из Академии. Где-то есть Академия. Что у них ещё есть? Или тут-то, как раз ничего нет? Кроме деревни, озера и тайги?

   — Так, а что мы знаем про господина генерала?

   — Он знаком с вами по двору. И он вас сильно не любит. На корабле хмурился и отворачивался, если вам доводилось там встречаться, а доводилось всё время, места ж мало. Мы не поняли, никто не понял, почему он взялся вас спасать.

   — Спасать?

   — Из воды вытаскивать. И потом ещё сушить, магической силой. Сказал: иначе вы замёрзнете и умрёте, очень уж вода холодная.

    Вода как вода, но неприятно, конечно. Может быть, если бы я умела плавать, было бы проще?

   — Не любит, значит, сильно, и не дал умереть. Как это — живи и мучайся, да?

   — Наверное, — вздохнула моя Марьюшка. — Вы ведь раньше были знакомы, вы не могли его чем-то обидеть?

   — А должна была? — не поняла я.

   Увидела огромные сомнения на лице и грозно произнесла:

   — Мари, пожалуйста, говори как есть. Что я такого натворила… раньше, — я чуть было не сказала «в прошлой жизни». — До всего этого вот.

   Она смотрела и не верила.

   — Вы… в самом деле не помните?

   Вот ведь, и как её убедить?

   — Не помню, — сказала я как могла весомо. — Но мне кажется, что кто-то помнит и очень хочет отыграться за какие-то давние обиды.

   — Да кто здесь вас знает-то, никто, — вздохнула она.

   — Как же? Вот генерал, как мы выяснили, знает. Наверное, он прибыл не один? Ты говорила: с ближними. Наверное, они тоже знают. Трезон знает.

   — Она подлая, — прошипела Мари, — её приставил к вам кардинал, чтобы она за вами шпионила!

   Так-так, интересно.

   — А что у нас за кардинал? — Прямо какой-то роман Дюма нарисовался.

   Кардинал и его отважная шпионка. Только шпионка стара, дурна собой и весьма неприятна характером. И не делает ровным счётом ничего, чтобы выглядеть лучше.

   — Кардинал Фету. Он был приближённым его величества, старого величества. И остался при новом величестве, его сыне.

   Величество старое и новое. Чудненько. А что там ещё?

   — Министр? Советник?

   — Да, министр. При старом короле он вечно боролся с вами, потому что хотел единоличной власти, а при новом вы уже были в Бастионе, и бороться с вами не надо было. Но он всё равно не успокоился, пока вас не сослал.

   Так, вашу Машу.

   — А я была — кем? — И взглянуть попристальнее.

   — Фавориткой его величества, — пожала плечами Марьюшка.

   Я произнесла про себя то, чего фаворитки не произносят. И вообще приличные женщины не произносят. Мужики здесь, я слышала, вполне матерились в некоторых случаях, а женщины вроде нет, но это я просто в женских взрослых компаниях пока не бывала.

   — И настолько фавориткой, что господин министр боролся со мной за власть и влияние на короля?

   — Конечно, — сообщила Марья, как о чём-то само собой разумеющемся.

   О господи. И что, от меня ждут чего-то такого же? Мамочки, я не справлюсь.

   Первая мысль была именно что про «не справлюсь». Вторая — нет, я, конечно, была чем-то вроде первого министра нашей строительной империи, да только та империя была крохотная. Я, конечно, что-то знаю и умею, но оно ведь всё другое!

   И ещё вот этот захламлённый дом! У которого на задворках кто-то сдох! Даже если это был десяток мышей — всё равно противно. И самогонка с бражкой в количестве, тьфу.

   Я не справлюсь, нет. И более того, я не хочу справляться. Я хочу спать, я устала.

   — Мари, пойдём домой? — Я поднялась, стряхнула пыль с юбки и выразила готовность пойти.

   — Конечно, госпожа Женевьев, — Мари смотрела сочувственно.

   Мы плотно закрыли дверь в дом и задвинули задвижку на калитке. Дом стоял на горке — от берега неблизко, но, наверное, у берега построились те, кто прибыл сюда первым. А строители этого дома — уже потом. Но они не стеснялись, отхватили себе прилично.

   Впрочем, здесь всё было рядом. И спустя совсем малое время мы вошли сначала во двор к Пелагее, а потом и в дом.

   И каково же было моё изумление, когда я увидела, что сундуки с моими, то есть Женевьевы, вещами вытащены из-под лежанки и из-за печки, раскрыты, на полу навалены вещи, а в самом большом сундуке самозабвенно роется Ортанс Трезон, только ноги и задница торчат наружу. Я просто прислонилась к стене и созерцала эту картину — сил орать не было. А вот у Марьюшки нашлись.

   — Ты что же, рожа твоя бессовестная, делаешь? — напустилась она на шпионку неведомого кардинала.

ГЛАВА 1.14 Об оговоре и клевете

Кажется, у Марьюшки тоже накопилось всякого за эти дни. Она как подлетит, да как схватит Трезонку за бока, да как выдернет из сундука — я реально опасалась, как бы не полетели от той Трезонки клочки по закоулочкам.

   — Не смей! Оставь меня! Не трогай! Убери руки! — вопила в ответ Трезонка.

   А Марьюшка знай хлестала её по щекам и бокам.

   Так, кажется, нужно вмешаться.

   — Перестаньте немедленно, — у меня не было сил на них орать, но очень хотелось, чтобы замолчали.

   И о чудо! Наступила тишина. Обе опустили руки и удивлённо взглянули на меня.

   — Ох, госпожа Женевьев, она ж последний стыд потеряла — в ваших вещах рыться, — вздохнула Марьюшка.

   — Успокойся, мы уже здесь и сейчас спросим, что она забыла в моём сундуке.

   — Вас кто покусал, оглашённые? — С улицы зашла Пелагея.

   — Да вот она, — раздражённо бросила Марья. — Ничего, мы тут сейчас сами справимся.

   — Ну, глядите. Обед уж скоро, — пожала Пелагея плечами и вышла.

   А я закрыла за ней дверь.

   — Госпожа Трезон, извольте объясниться, — я села на лавку. — Что вы хотели найти в моих вещах?

   — То, что вы украли, — прошипела та.

   Я недоумённо посмотрела на Марью — ещё и это?

   — И что же я украла, расскажите-ка. Я-то, понимаете ли, не припомню такого факта, но вы ж лучше меня всё про меня знаете, — ну не могла я не усмехнуться, не могла.

   — Уж конечно, не припомните, — она никак не могла успокоиться.

   Чепец улетел под лавку, волосы всклокочены, рубаха выбилась из-под жилетика и из-под пояса юбки, косынка на шее повернулась задом наперёд. Ох, старалась, да ещё торопилась, поняла я, она ж не могла знать, когда я мы с Марьей вернёмся. И так злобно смотрит, что того и гляди укусит. А прививок от бешенства у них тут нет, хмыкнула я про себя.

   — Госпожа Трезон, извольте привести себя в приличный вид и отвечать, — сказала я как могла сурово.

   — Его высокопреосвященство повелел мне, — повела она носом.

   — Что именно, позвольте узнать? Рыться в моих чулках?

   Трезон поджала губы — как будто ей самой это рытьё в чулках было неприятно, но она героически с этой неприязнью боролась и победила. А тут мы.

   — Его высокопреосвященство имеет сведения о том, что вы вынесли из королевской сокровищницы, — она смотрела, злобно сощурившись.

   — И что же я оттуда вынесла? Носок? Чулок? Нижнюю рубашку? — Я тоже умею злобно щуриться. — Ерунду вы затеяли, госпожа Трезон. Сейчас вы отойдёте от сундука, встанете к стене, и Мари посмотрит, что у вас в карманах передника, в лифе и где там ещё. Извините, я вам не доверяю.

   А Марья уж всяко лучше меня знает, что было в тех сундуках, и если что-то вдруг пропадёт — увидит и любую вещь Женевьевы у Трезонихи тоже опознает. И она вполне себе горит желанием мести — и правильно, нечего своими лапами чужие вещи трогать.

   — Да, госпожа Женевьев! — с готовностью кивнула Марья.

   Я думала, придётся орать, приказывать или вовсе держать Трезон, чтоб не вырывалась и позволила себя обыскать. А она только вздохнула и стояла, ловила воздух разинутым ртом, пока Марья ловко её обыскала.

   — Ничего нет, госпожа Женевьев. Наверное, не нашла, что она там искала. Или не искала, а просто прикинулась, а на самом деле хотела что-то украсть сама!

   — Не смей так говорить обо мне! Я не воровка! — придавлено пискнула Трезон.

   — Так и я не воровка, — пожала я плечами. — Я что-то украла у вас?

   И смотрю на неё, как на проштрафившегося прораба или накосячившего поставщика.

   — Нет, — пробормотала та.

   — Мне были предъявлены обвинения в воровстве, их подтвердил суд и у вас на руках есть приговор суда?

   — Нет.

   — В таком случае, то, чем вы тут сейчас занимаетесь, госпожа Трезон, называется оговор и клевета. Мари, можно ли наказать человека за клевету?

   — Да хоть за что можно, — радостно сообщила Марья. — Вы можете сказать, что у вас был какой-нибудь перстень от отца или мужа, а теперь нет, и пусть она как хочет, так и доказывает, что не виновата!

   Трезон сопела и бледнела — о такой возможности она не подумала, кажется.

   — Так, я вижу, вы понимаете, что клевета — оружие обоюдоострое. Вы видели меня выходящей с мешком из королевской сокровищницы? — спросила я как могла строго.

   — Нет, — прошептала та.

   — Вот, а я видела, как вы рылись в моём сундуке. Вопросы? Выводы? Знаете, что-то я не уверена, что в этих благословенных местах очень строго соблюдают закон. Тут, скорее, закон будет от того, кто сильнее. Так вот, запомните: ещё раз увижу хоть что-то подобное — пеняйте на себя. Полетите в воду, свернёте шею в лесу, или что тут ещё бывает.

   О нет, я не собиралась толкать её в воду собственноручно, только напугала. Но она побледнела ещё сильнее, даже посерела, наверное — представила. И, наверное, за долгую дорогу бедняга Женевьев от неё настрадалась.

   — Но… но… его высокопреосвященство… он сказал мне…

   Тьфу ты, ещё и барахтается. И надеется выплыть.

   — Может быть, у вас есть от него бумага, от того преосвященства? — усмехнулась я. — Что-то вроде «всё, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и на благо государства», — так было в знаменитой книге детства, кажется?

   Трезон опустила голову и теребила передник. Видимо, бумаги не было. Вот и думай: она бредит и заблуждается насчёт собственной значимости, или бумага была, но она её, скажем, потеряла, или что там ещё? Здесь эта бумага вряд ли имеет вес, а вот если возвращаться туда, откуда они все родом… впрочем, пока никто туда нас не звал.

   — До его преосвященства отсюда ой как далеко, — покачала я головой. — А вода и лес близко.

   Стоит, смотрит в пол. Неужели не подумала? Действовала как привыкла? А вот.

   — Пошла вон, — я кивнула ей на дверь.

   Та унеслась, только её и видели.

   — Давай всё это собирать, что ли? — вздохнула я и опустилась на лавку.

   Почему-то разговор с Трезонихой сожрал столько сил, как никогда. Что я, с неприятными людьми раньше не разговаривала, что ли? Никогда так не было. Но сейчас прямо ноги затряслись. И такая обида навалилась — да что такое-то, почему и тут всё время нужно доказывать, что ты приличный человек? И на этом свете, и на том? Дома — что нормально строишь с соблюдением всех технологий, а здесь — что не украла какую-то ерунду из какой-то сокровищницы?

   Я сидела и приходила в себя, а Марья тем временем складывала вещи обратно в сундук. Поднимала, встряхивала, аккуратно сворачивала и укладывала. Эх, тут ведь не только водопровода нет, а и стиральной машинки тоже! Стирка руками, да? И воду греть? На посуду Пелагея греет, говорит Меланье, чтоб та не смела холодной мыть. А стирать как? Подумать страшно. Рубахи вот эти до пят — на руках? Простыни — на руках? Мыла нет, порошка нет, наматывай на валик — и вперёд? Колотить о камни, или как там оно работает? И так — всю жизнь, сколько тут её мне осталось?

   На глаза снова навернулись слёзы, я проморгалась и продышалась. А Марья тем временем закончила паковать содержимое сундука.

   — Готов, госпожа Женевьев. Всё на месте.

   — Вот и славно, что на месте. И спасибо тебе, я б сама до завтра провозилась.

   Она так на меня глянула, будто и не ждала, что я возьмусь сама. Женевьева была безрукая? Или просто тутошних, или, лучше сказать, тамошних знатных дам ничему полезному не учили?

   Меня, конечно, учили. Но я не хочу. Ясно вам, кто тут есть и меня слышит — не хочу. И не буду.

   Шмыгнула носом и уставилась в окно.

   — Обедать идите, что ли, — позвала Пелагея.

   Обед — это святое. Обедать нужно. И готовит Пелагея так, что пальчики оближешь. А что потом — поглядим.

ГЛАВА 1.15 Хоть горшком назови

Мы уже расселись за столом, все пятеро, когда стукнула и скрипнула калитка, и во двор кто-то вошёл.

   — Доброго здоровьица хозяюшке, чадам её и домочадцам, — услышали мы звучный мужской голос. — Хлеб да соль, Пелагея-свет Порфирьевна!

   — И ты будь здрав, Васильич, — степенно кивнула Пелагея. — Иди, иди за стол, Меланья, миску неси.

   Гость выглядел… приметно.

   Я, конечно, не сказать чтобы вот прямо видела здесь много мужчин, но кое-кого видела. Отца Вольдемара и ещё разных — на службе, после которой полетела с деревянных мостков. И были они одеты просто, совсем не вычурно. Рубахи вышитые, подпоясанные, а поверх тех рубах ничего и нет по летнему, наверное, времени, а штаны — серые или коричневые, без причуд. И на ногах лапти, а кто и вовсе босой. И шапки бесформенные на головах, которые снимали перед тем, как войти в церковь.

   Наш гость, которого Пелагея назвала Васильичем, от всех увиденных мною местных разительно отличался. Среднего роста, крепкий, мощный. Лет — как мне, или постарше. На голове он имел, не поверите, шляпу, которую снял, войдя в дом. Поверх рубахи — шерстяной, наверное, кафтан, как это называется-то вообще? Кафтан чёрный, обшлага рукавов серые, а пуговицы так и блестят на солнце, такие круглые, как шарики. И накладные петли из тесьмы, чтоб те пуговицы застёгивать. На шею он привязал шарф ли, шейный платок — не знаю я, как это правильно назвать. А широкие штаны уходили в хорошие кожаные сапоги — повыше колен. На ремне имелась добротная кожаная сумка.

   И над всем этим великолепием сверкали серые, как сегодняшнее озеро, глаза под кустистыми бровями, а губы терялись в буйных, по аккуратно подстриженных усах и бороде. Светлые кудри обрамляли пробивающуюся лысину.

   — Приветствую наших уважаемых гостей, — поклонился он, вот прямо поклонился. — Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном. Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому — нужно спешить. Даст бог — завтра подниму парус снова.

   Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?

   — Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя — Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, — говорила Пелагея, разливая по мискам уху.

   — Рад знакомству, матушка-барыня, — кивнул тот с улыбкой.

   Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи — хлеб.

   — Взаимно, — кивнула я.

   Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала: наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.

   — А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? — поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.

   Я подвисла. Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?

   Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.

   — Отец госпожи — граф де Рьен, его крещёное имя — Жан.

   — Иоанн, значит, — кивнул купец. — Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? — глянул он на Марьюшку.

   — Жаком моего отца звали, — пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.

   — Иаковом, значит, — удовлетворённо кивнул он.

   — Будешь Марья Яковлевна, — усмехнулась я.

   Она только плечами пожала — хоть горшком, мол, назови, только в печку не ставь.

   — А я никем тут вам в угоду не буду, — заявила Трезон. — Живу всю жизнь Ортанс Трезон, ею и умру!

   — Кто ж спорит-то, матушка, — с усмешкой глянул на неё гость. — Твоё право, вестимо, — и повернулся к Пелагее. — Благодарю тебя, ушица превосходная. Что слышно от Гаврилы?

   Я уже знала, что Гаврилой звали старшего сына Пелагеи. На одном из двух оставшихся от отца кораблей он ходил куда-то за товаром, так мне рассказала Марья, а ей — Меланья. Средний сын, Пахом, отправился за каким-то делом вдоль берега на север на другом корабле, ожидался дней через десять, а то и поболее. А младший, Павлуша, вроде кому-то служил где-то в большом городе, так я поняла.

   — Присылал весточку с «Вольной Птицей», что задерживается, к листопаду будет, — сказала Пелагея.

   — Доброе дело, — кивнул гость. — К листопаду-то и я, наверное, обернусь уже. Зимовать-то дома бы, конечно. А вы, гостьюшки, как зимовать думали? — он оглядел острым взглядом нас троих.

   Что думала Трезон, я не знаю. Может быть, и не представляла себе, что значит — зимовать в этих краях. Я тоже не могла сказать, что представляла прямо уж очень хорошо, но подозревала. Это место, наверное, километров на триста, а то и поболее севернее тех краёв, к которым я привычна. А тут, наверное, зима и настанет раньше, и завернёт суровее.

   — Так не успели пока толком подумать, — пожала я плечами. — Как-то будем, куда теперь деваться-то?

   — Это верно, деваться вам отсюда некуда. Но ты, матушка-барыня, подумай, время ещё есть, так ли тут плохо, как может тебе показаться. Ты ж, наверное, всю жизнь жила не как сама решила, а как другие сказали? Отец, брат, муж?

   Если я что-то понимала про сгинувшую Женевьеву, она жила именно так.

   — И ещё король, — кивнула я.

   Мало ли кому он что расскажет, пусть знает, что я ещё короля помянуть могу.

   — Только тот король, похоже, не очень-то хорошо о тебе позаботился, раз стоило ему богу душу отдать, так тебя от титула и имущества-то и оттёрли, — серые глаза смотрели на меня в упор.

   Я только пожала плечами — что тут скажешь?

   — А что, титул-то ей оставили, — прошипела Трезон. — И имущество кое-какое тоже.

   — Уж наверное, не в трёх сундуках умещалось то имущество, — снова усмехнулся гость, я же только плечами пожала.

   Уха была давно съедена, и пирожки с чем-то, очень похожим на ревень, тоже, и квас выпит. Гость поднялся, подхватил свою шляпу и поклонился Пелагее.

   — Благодарствуй, матушка, за добрый приём да за сытный обед! Если Гаврила раньше меня сюда доберётся — непременно кланяйся ему.

   Мы тоже поднялись и поклонились.

   — Матушка-барыня Женевьева Ивановна, — глянул он на меня остро и пристально, — не проводишь ли до калитки?

   — Отчего не проводить, — подхватила игру я.

   Вдруг что важное скажет? Расправила юбку и пошла следом. Как спустились с крыльца, он подхватил меня под руку — вот прямо подхватил.

   — В чём только душа держится, — проворчал. — Кормить тебя некому, матушка-барыня. Зимовать-то где будешь? Это сейчас у Пелагеи тишь, а явятся зимовать младшие Вороны — будет шум да гам. Враз станет повернуться негде.

   — Да мне сказали, дом тут у меня.

   — И видала ты уже тот дом? — снова острый, пронзительный взгляд.

   — Видела сегодня, — кивнула я.

   — Значит, поняла, сколько в тот дом нужно вложить, прежде чем там хотя бы ночку переночевать. Хотя имущество — оно имущество и есть, им нужно владеть, то есть — приглядывать, уважение оказывать, заниматься. Что из этого ты умеешь, ответь честно?

   Честно, я умела немногое. Но, наверное, поболее, чем королевская фаворитка Женевьева, та-то, наверное, себе еды ни разу не сготовила, и дыры не зашила, и волосы сама не то умела расчесать, а не то — и не притрагивалась, потому что при ней было сто камеристок. Нужно, кстати, Марью-то расспросить поподробнее.

   — Кое-что умею, но думаю, недостаточно. В таких суровых краях я не зимовала ни разу. Опасаюсь.

   — Правильно опасаешься, — кивнул он. — Земля здесь сурова, но красива. Господь нас не оставляет. Мороз за щёки хватает, но, кроме него да господа, больше здесь над нами и нет никого.

   — Как это? А разве так бывает? А… — Я не знала, кто правит в этой дивной стране, но кто-то же правит?

   — Царица-матушка, ты хотела сказать? А слышала поговорку такую: до бога высоко, до царя далеко? — Увидел мой согласный кивок, продолжил: — Вот, это про нас. Ни солдатам, ни казакам, ни другим государевым людям сюда хода нет. Далеко, сложно.

   — А как мы-то добрались, — не поняла я.

   — Вы не нашей царицы подданные, да за вас, как я понимаю, и заплатили Тимохе-Баклану преотлично — за вас, да ещё за генерала с ближними. Вот он вас и довёз.

   — Власти нет, но деньги есть? — усмехнулась я.

   — А как же!

   Вопрос: есть ли у меня деньги. И на что я тут вообще буду жить.

   — И… где тут можно эти деньги заработать?

   Он взглянул на меня ещё острее, чем прежде, если это только возможно.

   — А ты, матушка, как заработать-то собралась?

   — Не совсем же я безрукая и дурная, — пожала я плечами. — На что-то сгожусь. Если я, говорят, дома решала весьма серьёзные вопросы, то в здешней жизни тоже как-нибудь разберусь. Не успела пока, времени совсем немного прошло. И здесь всё не такое, как я привыкла.

   — Разберётся она, — проворчал купец. — Вот что скажу тебе, матушка-барыня. Приходи-ка ты зимовать ко мне. Дом невелик, но места всем хватит. И тебе, и ближним твоим.

   Вот так предложение!

   — И… что это означает? — Я остановилась, выдернула у него руку и взглянула как могла испытующе.

   — То и означает, — пожал он плечами. — У меня из домочадцев — только Ульянка, вдова младшего брата моего. Не стеснишь. Пелагея баба добрая и жалостливая, но воротятся сынки её — под себя её подомнут. И каково тут будет, сама увидишь.

   — Могу я подумать? — Что-то мне подсказало, что давать ему от ворот поворот не следует.

   — Конечно, я понимаю, что ты меня впервые видишь. Думай, пока не вернусь. Пока думаешь — спроси у отца Вольдемара, где перепись имущества, что в твоём доме оставалось, когда старого Лиса похоронили. Он должен знать. Вдруг тебе поможет?

   О, а вот это ценное известие.

   — Благодарю тебя, Демьян Васильич, — поклонилась я. — Спрошу непременно.

   — Вот, то-то же, — он снова усмехнулся в усы. — Ну, бывай.

   Вышел за калитку и легко сбежал с пригорка к берегу, а там свернул, и не видно его.

   И что это было, скажите на милость?

ГЛАВА 1.16 День за днём

Дни потянулись за днями. Календаря не было, часов не было, ориентировались по солнцу, а солнце радовало далеко не каждый день. Случались и дожди, и туманы, в которых ничего не разглядеть, и как-то раз на три дня накрыл шторм. Точнее, шторм накрыл озеро, а у нас, в тихой бухте, под дождём отстаивались корабли — несколько наших и десяток разных других.

   Вообще, Поворотница, как я поняла, слыла таким местом, где как раз можно было отстояться в непогоду, или даже не в непогоду, а просто в большую волну. Бухта изнутри была гладкой, как зеркало, в любую погоду, и какой бы шторм ни бесился снаружи — у нас стояла тишь. Конечно, об этом знали, и если кто забирался так далеко на север, то непременно заглядывал. За постой в бухте местные денег не брали, но брали, как я поняла, за то, что в моей прошлой жизни называли дополнительными услугами. Спросом пользовались баня, домашний ужин, сушёная, солёная и копчёная рыба, овощи, ягоды. Алкоголь. Всё это были готовы предоставлять те местные жители, кто базировался поближе к берегу. Я спросила Пелагею — отчего никто не заведёт гостиницу с таверной? — и получила ответ, что так все привыкли. Хотя сложности бывали — потому что в командах пристающих судов сплошь мужики, а в домах, где их принимали, случались жёны и дочери, и на этой почве — конфликты. Хотя обычно пришлым вправляли мозги — если не сами хозяева, то при помощи отца Вольдемара, или ещё кого из сильных соседей, но меня всё время подскрёбывала мысль: а если когда-нибудь не выйдет? Но пока выходило.

   Трезон после того скандала притихла. В отличие от Марьи, по хозяйству Пелагее не помогала — или сидела во дворе, если погода позволяла, и перебирала чётки, или в доме, и молча на всех зыркала. Видимо, поверила, что я её утоплю, если будет выступать. Но кто её знает, ту покойную маркизу, как она обходилась с врагами? Наверное, травила только в путь, не сомневалась ни капли?

   Я тогда, после скандала, сказала ей: если что не нравится, она может проваливать в крепость в горах, там её, наверное, примут. Всё же соотечественники. Мне как бы тоже соотечественники, но — пока никакого желания знакомиться с ними ближе не было. Трезон же только плечом дёрнула и сказала что-то вроде «без вас разберусь». Ну и пусть.

   Марья включилась в хозяйственные заботы. Чистила рыбу, кормила кур и свиней, подметала двор, стирала наши рубахи и простыни. Сказала — как же, нужно же, чтоб кто-то помог, нас же много, а их с Меланьей всего двое. Тут и не возразишь ничего, потому что правда.

   А я… Умом я отлично понимала, что нужно уже браться и что-то делать. Но понимание оказалось ой как далеко от исполнения, потому что руки не поднимались ни на что.

   Я спала до обеда — меня не будили. Спать хотелось постоянно, даром что ложились не поздно, с наступлением темноты. Если не успевали поужинать — ужинали, а потом сразу и ложились. Пелагея вставала с рассветом, Меланья, наверное, тоже, а кто ещё что делал, я просто не слышала.

   Впрочем, как-то раз мы все выбрались в лес за грибами и ещё раз за брусникой. С грибами тут всё было хорошо: маслята, подосиновики-подберёзовики, волнушки, грузди. Отлично набрали, потом, правда, пришлось чистить, но и пожарили, в кашу положили, и посолили, и что-то Пелагея сушить неподалёку от печи повесила.

   С брусникой в лесу тоже оказалось всё хорошо, только вот после обеда, когда уже забрались достаточно высоко и далеко от дома, пошёл дождь. Пока выбирались наружу, все промокли, а я на следующее утро проснулась с больным горлом.

   Простыла душевно, давно так не простывала. С ознобом и жаром, ломотой во всём теле и головной болью. Меня поили травами с мёдом и с брусникой, чем-то обтирали, давали дышать паром от чугунка с кашей. Приходила знахарка Евдокия и что-то мне давала пить, и держала руку на голове, и боль уходила, а я засыпала. Болела я дней восемь, а потом ещё с неделю просто сидела у окошка и таращилась на улицу — потому что дождь, сыро, грустно.

   Сидение у окна тоже давало свои некоторые плоды — потому что из того окна была видна наша бухта, и кто спускается к ней или поднимается от неё, тоже были отлично видны. И какой корабль пришёл, а какой ушёл. Кто вернулся под вечер пустой, а кто с уловом. Я осознала, что рыболовством живут многие, но не все. А те, кто живёт, продают рыбу, или меняют её на что-то необходимое, что не растёт в огороде. Но рыбу ловить — это поблизости или относительно поблизости. А вот отправиться далеко, на тот берег, или на юг, откуда прибыли Женевьева и прочие, — отваживались не все, и корабли позволяли не всем.

   Корабль Демьяна Васильчикова имел две мачты и название «Святой Иоанн», и Пелагея рассказала, что, кроме этого, купец владеет ещё тремя, на них ходят его люди. Мы пронаблюдали отплытие, и невестку Ульяну, ту самую вдову брата, которая стояла на пристани и махала платочком, а потом со вздохом и грустным лицом брела наверх. В тот самый, между прочим, ухоженный маленький домик, который я приметила, когда ходила смотреть своё недвижимое имущество.

   Крупных кораблей оказалось немного, наверное, они просто сложнее в строительстве и использовании. И ещё, наверное, они все тут соберутся ближе к зиме.

   Кроме наблюдения за жизнью бухты, можно было наблюдать за жизнью деревни.

   Огородные работы подходили к концу — как-никак, зима не за горами. Выкопали морковку, лук, чеснок, репу, редьку. Собрали огурцы из парника. Я спросила, есть ли картошка, но Пелагея сказала: нет, не пробовали пока выращивать. Из знакомых мне огородных культур не было помидоров и перцев, а ещё кабачков и баклажанов. Не завезли ещё, наверное. Или не климат им здесь.

   Морковку, редьку и прочие корнеплоды спускали в подпол, огурцы солили в бочке. С хреном, чесноком и смородиновым листом, и с укропными соцветиями, — всё как положено. Заготавливала Пелагея как на полк солдат — я сразу же вспомнила девяностые, когда без таких вот заготовок, считай, никто и не жил. Огурцы-помидоры с дачи, картошка с поля — вот и перезимуем. А тут, простите, как?

   На прямой вопрос Пелагея прямо ответила: как бог даст. Повела меня в кладовую, показала кули с мукой, гречкой, пшеницей помола крупы, а не муки, и сказала, что дети привезут ещё. Хорошие дети, молодцы.

   Пелагея добавила, что осенью будем свадьбу играть — Гаврила женится на Вольдемаровой дочке Софье. Сговорены давно, пора уже и дело сделать. Как снег ляжет, так и сделаем, добавила она.

   Так, где-то здесь, в доме, ещё будут жить Гаврила, которого я пока в глаза не видела, да не один, а с молодой женой. И Пелагею это как будто не беспокоит совершенно. Ну-ну, поглядим.

   Софью Вольдемаровну я видела, как и матушку Ирину, супругу батюшки. Матушка Ирина глядела на мир сурово, но — только если не было рядом её супруга. Если был — она смирно смотрела в пол и глаз не поднимала. Женщина статная и красивая, глаза яркие, брови тёмные, как нарисованные, и это при том, что никакой косметики они здесь не знают. Детей у них с отцом Вольдемаром народилось семеро, и дочка только одна, та самая Софья. Видимо, семья Пелагеи пользуется в деревне уважением, раз за её сына отдают ту Софью — красавицу, лицом в мать, но — какой матушка Ирина была в юности, наверное.

   Меланья сказала: вот закончим с соленьями на зиму, и будут посиделки рукодельные. Будут приходить девушки и бабы, будем прясть, шить и петь песни. Я подумала: наверное, интересно посмотреть. Из меня-то никакая рукодельница, я разве что в далёкой юности что-то шила и вязала шарфы, варежки да носки. Впрочем, вдруг нужно вспоминать? Уж наверное, здешней зимой ни носки, ни варежки лишними не будут?

   Впрочем, сначала нужно было вспомнить ещё об одном деле. Отец Вольдемар, будучи спрошен о списке имущества из дома, обещал поискать, и как только найдёт, мне сообщить. Пока, похоже, не нашёл. Я лениво думала, что такой список может быть ещё и у кого-нибудь из крепости, что на горе, потому что этот дом вроде бы к ним относится.

   Кто знает, вдруг выпадет случай спросить?

   Случай выпал как-то неожиданно. Я притомилась сидеть у окошка и ходила сидеть на берег. Было там каменистое местечко, вода не задерживалась, высыхало быстро, и можно было взять суконную подстилочку, какие на лавках у Пелагеи лежали, и сидеть на ней. Вот я и сидела, ловила последние тёплые деньки.

   Чужой говор ворвался в мои мысли внезапно, впрочем, какой чужой? Тот самый, на котором мы с Марьюшкой шепчемся. Только тут мужчины. Ох ты ж, даже верхами. Ну да, три часа вниз лучше на конских ногах, чем на своих, хотя там местами крутенько, я смотрела.

   Их был добрый десяток, и направлялись они к разгружавшейся лодке — видимо, за рыбой приехали. Ну а что — им тоже нужно питаться. Тот, что выглядел главным, к лодке не пошёл, огляделся… увидел меня. Легко спрыгнул с коня — тёмно-коричневой масти, с белой полосой на лбу, как-то такая масть, наверное, называется. И подошёл.

   Ничего себе мужик — выправка на месте, разворот плеч при нём, глаза серые, волосы и ухоженная бородка — чёрные с проседью. Немолод, в общем. Как я, или даже постарше. И одет с претензией: хорошее сукно, вышивка, серебряные пуговицы, на плаще у горла застёжка дорогая. Оружие при нём — пистолет и нож. И смотрит на меня так, будто всё про меня знает.

   И кто мне подскажет, кто же ты такой?

ГЛАВА 1.17 Особенности жизни на горе

Анри оглядел главный зал крепости и остался доволен. Наконец-то чисто. С пола собрали и отмыли залежи грязи вперемешку со старой соломой, со стен соскребли копоть, стеклянные окна тоже отмыли до блеска. Было странно видеть застеклёнными узкие бойницы, но интендант Дрю сказал, что здесь зимой просто нельзя иначе. И так каменная громада выстывает мгновенно, а протопить её — та ещё задачка. И магов никогда не было столько, чтобы устроить магический обогрев.

   — Это сейчас, господин генерал, нам, считай, повезло. Пять магов, целых пять! Вы уж, наверное, что-нибудь придумаете!

   — А я пока придумал только вот что: ты говорил о каком-то доме в деревне. Что за дом, насколько велик?

   — Достаточно велик, — кивнул Дрю. — В сравнении с домиками местных. Там жил старый граф Ренар, ну, пока жил.

   — А потом что с ним сталось? — не понял Анри.

   Он слышал, что граф Ренар умудрился вызвать гнев и кардинала Фету, и маркизы дю Трамбле. Оба хотели уничтожить его, но никто не хотел за это отвечать. Поэтому нашли некий компромисс: графа отправили в ссылку. И вроде бы он тут прожил лет пять, а потом отдал богу душу.

   — Да местные болтали, — отмахнулся было Дрю, но под взглядом Анри продолжил: — Будто он не помер, а в громадного лиса оборотился и был таков. И гроб его пустой, такой и похоронили. Я в тот гроб не заглядывал, потому не знаю. Но тяжесть была — какая положено, я ж был среди тех, кто тот гроб тащил. Это, ясное дело, уже потом болтали, когда снег лёг, помер-то он осенью ещё, земля не успела промёрзнуть. И вроде как вокруг того дома потом то и дело лисьи следы на снегу — а там ни кур отродясь не было, ни другой какой живности, одни коты чёрные живут и не выводятся. Вот и стали болтать, что старый хозяин за домом приглядывает. Дом-то стоит целёхонек, только грязью зарос, а в будущем месяце три года стукнет, как помер старый граф.

   — Постой, а у графа же тут, с собой, наверное, какая-никакая библиотека была? Он слыл известным собирателем книг и всяческих редкостей. Куда она делась?

   — Да стоит же сундук, здесь, наверху, сразу забрали. Потому что мало ли что там. Маг — он и есть маг, и вещи его лучше разбирать тоже магу. А у нас здесь — ни одного, как назло, а местных просить — да ну их.

   — Так-так-так, — Анри зацепился за новые сведения. — А что у нас с магами у местных?

   — Имеются, — кивнул Дрю. — Мне-то, как вы понимаете, что простец, что маг, всё едино, а вот тот же граф Ренар различал, он и подсказал. Священник их, отец Вольдемар, с которым в тот раз на пристани разговаривали, — недурной менталист. По словам графа, конечно же, он там жил, внизу, и тёрся среди них достаточно. И договорился с ними, что его кормят, а он им не то детей учил грамоте и чем-то ещё полезному, не то взрослым какую-то пользу приносил, не то всё разом. Одно слово — старый лис, его так и звали деревенские: Старый Лис.

   — Ладно, ты мне тут не про графа заливай, а про магов деревенских.

   — А что там ещё? Целительница у них есть, они глупцы, ведьмой её обзывают. А целительница неплохая. Живёт поодаль от прочих, в лесу, но недалеко, и тропа к ней натоптанная. Потому что всякое же бывает, сами понимаете — то в воду упал и промёрз насквозь, то просто зимой отморозил что-нибудь, то на охоте кого зверь помял, то бревном придавило, то роды принять, то у младенца жар, и это ещё не всё, что случается. Это не то, чтобы я сам знаю, это Евдокия мне рассказывала, пока ногу заращивала, по которой я прошлой зимой топором попал.

   Целительница — это хорошо. Вообще, Асканио — целитель, и отличный целитель, но два — это всегда лучше, чем один. И хорошо, что женщина — Асканио может полезть куда-нибудь в приключение или драку, а женщина не полезет. И останется цела и здорова, и сможет помочь другим. Ценные сведения, в общем.

   — Боевых магов, тем более прилично обученных, нет. Есть один молодец, по весне прибился сюда, вроде в ссылке, а вроде и не в ссылке, тот что-то немного умеет, но сейчас его нет, отъехал куда-то, собирался вернуться к зиме. К зиме все вернутся, кого сейчас нет.

   — А ещё? Стихийники?

   — Может, и есть у кого стихийный дар, но по мелочи. Они даже свет магический в домах не зажигают, лучины жгут. Есть сколько-то баб с бытовыми воздействиями, но они, кажется, считают, что так и должно быть, это не магия, а они сами такие распрекрасные, ну или бог помог. Или ещё какие силы, они ж там в кучу всего верят — у них и домовые, и дворовые, и лешие, и банники, и ещё чёрт знает кто.

   — Наших бы академиков сюда, вот бы порадовались записывать такое дело.

   — Это точно, — усмехнулся Дрю. — Только вымрут те академики в первую же зиму, если их не кормить и за ними не приглядывать, чтоб одевались.

   О том, как одеваться, чтоб не вымереть зимой, ещё предстояло разузнать. И какими резервами и ресурсами располагает он, Анри де Монтадор, представитель его франкийского величества.

   Вообще, какие-то деньги были. Небольшой сундучок под заклятием в комнатке, где жил Анри — ещё от полковника Гастона. И сундучок чуть поболее размером Анри привёз с собой. А ещё бывают разные услуги местным жителям, за которые они готовы расплачиваться провиантом, например. Дрю рассказал, как весной копали огороды за соленья, за варенья и за мёд, и совсем скоро будут копать огороды осенью, в зиму, а мужики местные в море, и женщины готовы нанимать работников, чтобы не упахиваться самим. Договор есть.

   Все эти сведения добавляли понимания о том, как тут жить. Но совершенно ничего не говорили о том, с кем тут воевать.

   — При мне не воевали ни разу. Ну так, в порту пару раз драки разнимали — когда случились там ко времени. И ещё пару раз приезжали зимой на санях местные с юга, что-то хотели, к деревенским заедались, их пришлось прогнать. Тут же как — пока на берег спустишься, два часа и пройдёт, быстро не выходит.

   — У нас теперь есть некромант. Кто не боится тенями — может быстро, — пожал плечами Анри. — Он даже умеет держать проход некоторое время, чтобы успел пройти отряд.

   — Это ж кем нужно быть-то, чтобы не бояться, — вздохнул Дрю.

   Капитан Огюст Дрю попал в восточный форпост королевства случайно, присоединившись к выступлению против полковника, который на пару с интендантом сбыл куда-то половину предназначенной для солдат провизии и соответственно урезал рацион. Доведись такое до Анри, быть бы тому полковнику под судом, но Анри в тот момент был вообще в Другом Свете. И узнал эту историю уже по возвращении. А теперь и встретил одного из участников, которому по насмешке судьбы самому пришлось стать интендантом. Просто потому, что вырос в семье, где землёй не владели, ибо не дворяне, но брали в аренду помногу, и дальше сдавали во вторичную аренду, и продавали потом всё то, что можно было на той земле вырастить, чем и жили, и неплохо жили. Так что он просто понимал и умел.

   И нужно было как можно быстрее понять, кто тут ещё что понимает и умеет.

   А пока отправились вниз, в деревню и в порт. Поехал Дрю, потому что был договор про рыбу, и с ним солдаты — довезти потом ту рыбу наверх. Продукты через некромантскую изнанку мира не пронесёшь — протухнут. Поэтому придётся самим. Или хотя бы на телеге, телега в хозяйстве была, и кони тоже были.

   Конь Анри звался Принц, это было смешно, но они с конём ладили. И когда встал вопрос, оставить его или взять с собой, то, правду сказать, не было вопроса. С собой. Потому что сколько уже прошли вместе, и проплыли, и проехали? То-то. И сейчас Принц с удовольствием захрустел предложенной морковкой, позволил оседлать себя и радостно заржал, когда они выбрались из крепости на дорогу. Анри, при нём юный некромант Северин, Дрю и десяток солдат.

   Анри всё ещё не уставал восхищаться теми красотами, что открывались сверху. Облака лежали ниже, прикрывали деревню, а над ними — синее небо, вершины гор, а их склоны будто зелёным бархатом обтянуты. И внизу — вода, невероятная водная гладь. И против кого здесь воевать?

   Впрочем, он знал, что воевать случается в таких местах, по которым ни за что не скажешь, что в них может гнездиться какое-то зло. Поэтому — вперёд, и смотрим в оба.

   Деревня по дневному времени выглядела пустынной, только совсем мелкие мальчишки бродились в большой луже. Увидели их, примолкли, рты разинули. Сверху, говорят, приехали. Ну да, сверху.

   На пристани как раз разгружали рыбу из большой лодки. Дрю направился туда, велел своей десятке следовать за ним. Северин увязался туда же. Анри не пошёл — потому что зачем мешать человеку, который лучше него знает как надо?

    Огляделся… тьфу ты.

   На камушке, подтянув колени к подбородку, сидела и смотрела на воду маркиза дю Трамбле. В унылом сером платье и простом чепце. В прежней жизни она бы такое и в руки не взяла, а сейчас — ничего, и взяла, и надела. Сидит, не шевелится. Чёрт побери, нет. Шевелится. Повернулась, уставилась в упор.

   Со вздохом Анри спешился, негромко велел Принцу стоять смирно и направился к ней.

   — Добрый день, маркиза, — и поклонился ей самым что ни на есть светским образом, будто они снова встретились на паркете королевского дворца.

ГЛАВА 1.18 Пикировка

— Здравствуйте, — я кивнула пришельцу.

   Разговаривать, глядя на него снизу вверх, было очень неудобно, и я поднялась. То есть, попыталась, неуклюже оперлась о камешек, он оказался неустойчив и покатился под моим весом, и я сама тоже покатилась бы, если бы не оказалась подхвачена двумя руками. Нашла опору, встала. Взглянула на него.

   — Осторожнее, маркиза. Сломать шею, свалившись с обрыва — не самая хорошая смерть. Особенно для вас, — мне мерещится, или он издевается?

   — А что со мной не так? — поинтересовалась я.

   Интересно же. Почему всем нормально шею свернуть, а мне — нет.

   — Вы, наверное, полагали, что будете жить долго и счастливо за спиной нашего покойного величества. А потом — что не менее долго и счастливо, но уже без него. А теперь, наверное, собираетесь долго и счастливо жить здесь? — Усмехается, совершенно отчётливо усмехается.

   — Для начала, знаете ли, жить. Остальное опционально, — так ведь мы говорили со старичком-бурундучком.

   — Тогда вам следует быть осторожнее. Здешние камни — не придворные паркеты.

   В рожу ему плюнуть, что ли? Чего пристал-то? Да ещё и сам пришёл! Что он вообще знает о здешних камнях, этот красавчик? Один из приближённых генерала, что ли? Тоскует по далёкой родине и срывается на всех?

   — Ну вот и не приходите ко мне в следующий раз, — пожала я плечами. — Чем я вам тут помешала?

   — Вы отлично иллюстрируете тезис об изменчивости женской природы и её способности приспособиться к чему угодно. Никогда бы не подумал, что вы так изумительно впишетесь в здешний пейзаж.

   — Вы тоже неплохо вписались, — светским тоном заметила я. — Зря не пошли рыбу грузить — вашим сапогам отчётливо не хватает рыбьей чешуи. Она, знаете ли, изумительно сверкает на солнце. Вам подойдёт. Вашим сапогам — тоже.

   Да-да, и лошадь ваша — дура. Или это конь? В смысле — жеребец? Что Женевьева умудрилась не поделить с этим вот… достойным кавалером?

   — Вы так много знаете о рыбьей чешуе? — он глянул изумлённо. — Мне всегда казалось, что дамы, подобные вам, не представляют, откуда берётся провизия и как попадает к вам в тарелку.

   Ой, загнул. Не бывает такого.

   — Это вы по личному опыту говорите или так, сказки слушали? — Ну смешно же, правда.

   — Конечно же, по опыту. О том, как вас боялись королевские повара, знали даже на конюшнях.

   Тьфу ты, и почему я ничего о нём не знаю? Тоже сейчас прикопалась бы.

   — Так, может быть, за дело боялись? — Так-то меня и некоторые собственные сотрудники, говорят, боялись, не только какие-то там мифические повара.

   Болтали — я злющая, внимательно выслушаю, а потом всё равно укажу на недостатки в выполненной работе, если увижу. И не приму во внимание, что люди, гм, старались. Мало ли что сроки завалили, или не завалили, но накосячили по самое не балуйся. Они же любя, с чистым сердцем и вообще старались. А тут я — страшная и злая.

   — Говорят, нужно быть снисходительным к ближнему своему, — смеялся он.

   — Так прислушайтесь, — пожала я плечами. — Отчего же вы не желаете стать ко мне снисходительным?

   — Так и я несовершенен.

   — Вот с того и начните. Сами-то давно в последний раз рыбу чистили? Если что, я — позавчера.

   Потому что совесть грызла, грызла и догрызла. В итоге я жарила рыбу — в муке, чуток присыпанную здешней крупной солью, невероятно вкусную. Жаль, перца нет, чёрного, горошками или молотого, горошки я бы размолола сама, а молотым просто посыпала. Но и так съели с урчанием, потому что вкусно получилось. Трезонка бурчала, что не может такого быть — маркиза стоит со сковородкой, а Марьюшка ей говорила: дура ты, Трезон, они с королевой-покойницей и пирожные пекли, и овечек пасли, и кашу для его величества варили. Вот так. Интересно, овсянку варили или что другое?

   — Вы? — Он даже головой потряс, не поверил.

   Я пожала плечами и отвернулась. Ну его. Что бы хорошее сказал — так ещё ладно, а тут что?

   — Господин Анри! Господин генерал! Смотрите, какая штука! — Белобрысый мальчишка бежал от лодки, из которой перегружали в мешки рыбу, и нёс что-то в руках.

   Мальчишка лет пятнадцати, какой-то весь худенький и щуплый, и бледный прямо почти до прозрачности. Волосы в хвост длинный завязанные, совсем-совсем светлые. Будто пигмента нет. Подумала бы, что альбинос, но у тех вроде не серые глаза? А у этого серые. И кожа тонкая, тяжело ему будет, как придут холода. И ощущение от него странное какое-то, мне захотелось отойти, да подальше, непонятно.

   А мужик, который докопался, значит, и есть господин генерал собственной прекрасной персоной. Как его? Анри де Монтадор? Ну, держись, генерал, ничего не спущу.

   Пока, правда, он совсем не подозревал о том, что я тут стою и про него думаю, а разглядывал обыкновенного рачка-бокоплавчика, гаммаруса, каких в Байкале — что камней на берегу, а то и поболее. Интересно, а нерпы у них тут водятся? Вот бы посмотреть! Ладно, это потом. А пока…

   — Смотрите, господин генерал, это же почти как креветка, интересно, если его сварить и разгрызть — там будет что поесть? — спрашивал мальчишка.

   — Сказала бы: попробуйте и узнаете, но так и быть, не буду вас обнадёживать, молодой человек. Нет там ничего съедобного, мелкий слишком. Рыбы их едят, потому что им и так сгодится. А вам, если хочется местных особенностей, можно поискать что-нибудь попроще, — влезла я в их разговор. — Если вы не любите хитин, конечно.

   — Что-что я не люблю? — вытаращился он на меня.

   Суровенько так вытаращился.

   — Панцирь этого несчастного ракообразного, — я коснулась рачка кончиком пальца.

   — Нет, — замотал он головой.

   — Тогда зайдите к Пелагее на двор и попросите, чтоб Меланья дала вам брусники в меду. Любите сладкое?

   — Да, — он смотрел удивлённо.

   — Вот, попробуйте. Скажете — я присоветовала, — теперь можно и мне посмеяться.

   Мальчик нерешительно глянул на генерала, тот тоже усмехнулся.

   — Ступай, Северин, попробуй, что за неземное лакомство. Расскажешь потом. Вдруг мне тоже понравится?

   Мальчик Северин ушёл, оглядываясь, впрочем, на нас. А я перевела дух и взглянула на генерала жёстко.

   — А теперь к делу, господин генерал. Что вы знаете о принадлежащем мне доме? Есть ли у вас список имущества, остававшийся после прежнего хозяина? Я знаю, что он существует, и очень хотела бы на него взглянуть. Ещё я хотела бы знать, кто сейчас обитает в том доме и кто дал такое позволение. И какие ресурсы вы можете выделить на восстановление этого дома. Если я не ошибаюсь, он находится в вашем ведении?

ГЛАВА 1.19 Ядовитая змея

Язва и холера, вот она кто, эта маркиза, и зачем только он с ней вообще связался, уныло думал Анри. Знал же, что её лучше не задевать. Но почему-то захотелось задеть и зацепить. Что вообще за глупости-то, зачем ему цеплять эту особу, она-то его не трогает! Или это он попытался отыграться за все прошлые их пикировки при дворе, из которых никогда не удавалось выйти победителем? А всё потому, что за её спиной был либо король, либо толпа прикормленных придворных, которые стояли за неё горой и ловили каждое слово. И под такой защитой она могла говорить и делать всё, что ей вздумается.

   А тут, выходит, увидел — сидит одна, рядом никого. И понеслось. И пусть сидит, запомни уже. Не трогай. Потому что сам целее будешь. Потому что это холера и ядовитая змея. Хоть в первый момент и показалась растерянной и рассеянной, но показалась, наверное, она такой быть не может.

   И вот теперь она смотрит невероятным жёстким взглядом и говорит совершенно правильные вещи. Он и сам умеет так говорить, и так спрашивать, и с кого спрашивать за тот дом, как не с него? Он сейчас главный, ему и отвечать.

   — Да, маркиза, вы правы, за дом отвечаю я. Но, честно сказать, ещё ни разу его не видел, не собрался. Если вы вдруг не слышали, у меня ещё крепость наверху, она намного больше того дома по размеру, и в ней живут люди, и эти люди нуждаются в крыше над головой и еде в тарелках каждый день. У вас есть крыша над головой? Вы сыты?

   — Да, вполне, мир не без добрых людей, — кивает насмешливо, а смотрит жёстко.

   Нет, не было у неё такого жёсткого взгляда. Во дворце ли, в собственном доме — маркиза смотрела ласково, и даже если говорила и делала какие-то гадкие по сути вещи, то всё равно ласково. Потому что король наш богоданный Луи любил, чтобы приятно глазу и гармонично для уха. Поэтому какая бы ты ни была, смотри кротким лебедем и говори негромко и изысканно. Или это её истинная натура, а всё то было притворством? Тоже возможно. Хорошо же притворялась, но, наверное, награда за притворство обещала быть высокой? А оказалось, что никакой награды, не жить вам, маркиза, привольно, со всеми королевскими подарками и на накопленные за два с лишком десятка лет денежки, а отправляйтесь, маркиза, в ссылку на край света с тремя сундуками, одной камеристкой и одной надзирательницей. Тьфу.

   Анри даже подумал, что ему-то легче, ему хоть никакого надзирателя не сосватали, а все, кто с ним — люди проверенные, с кем был и в бою, и на пиру, и за идею, бывало, спорили до хрипоты, и за политику, и за любовь. С Жаком случалось, что ухаживали за одной и той же дамой, бывало, что и на свидания вместе ходили — давненько уже, правда, прорва лет тому. Асканио молод, с ним разве что за идею да за истину спорили, и вот она, истина — на краю света. Наверное. С Рогатьеном только ничего не делил и ни о чём не спорил, потому что Рогатьен просто с ним всю жизнь, и всё. Нет у Рогатьена своей жизни, есть жизнь Анри. А Северин — просто мальчишка, сирота, ему пятнадцать, его добрые односельчане хотели повесить, а Анри не дал, сам едва не повесил в тот раз кое-кого. Разбежались, а ловить он не стал. Дальше поехал, и Северин с ним, и пять лет уже прошло с того дня. Так что…

   Что это, выходит, ему ещё и лучше, чем госпоже маркизе, так выходит? И он-то крепостью командует, какой-никакой, а настоящей, каменной. А она в деревне приживалкой живёт. Наверное, не по нраву, но кому б такое было по нраву? И пойти некуда… кроме того самого дома, от графа Ренара оставшегося. Который теперь по повелению нового короля принадлежит ей.

   Что он, ни разу не оказывался в таком положении, когда струсил и сбежал, или проворовался, или изменил кто-то другой, а отвечать ему, как командующему? Да сто раз, или немножечко больше. Так что…

   — Я услышал вас, госпожа маркиза. Ваши требования справедливы, я постараюсь удовлетворить их поскорее. Мне рассказывали о некоем сундуке графа Ренара, который доставили в крепость, возможно, там содержится что-то полезное. Давайте договоримся так. Госпожа… как её зовут? Пелагея? — ну и имена у этих местных, голову сломаешь, ни на что не похожие! — Как она к вам? Расположена? Не собирается выставить вас на улицу?

   — Нет пока, — пожимает плечами, совершенно простецким жестом.

   — Значит, воспользуемся этим счастливым моментом. Пусть она так дальше и продолжает, а пока узнаем, что там, с имуществом. Вы видели дом?

   — И даже была в нём.

   — Далеко отсюда?

   Она повернулась к горам и к лесу, сощурилась…

   — Вон там кусок крыши видно, — показывает куда-то в гору.

   Кусок крыши — это, конечно же, прекрасно, куда деваться.

   — И в каком он состоянии?

   — В за… хламлённом по уши.

   Заминочку Анри услышал очень явственно и ухмыльнулся про себя: неужели наша вежливая госпожа маркиза хотела сказать что-то посильнее того, что сказала? Ещё и слова бранные знает? Неужели? Или тюрьма научила?

   Его самого тюрьма не научила ничему новому, после армии-то. Это если просто красоваться изредка на белом коне в парадной форме, то что угодно испытанием покажется. А если в самом деле воевать — то потом уже нет, будь ты хоть чей сын. Чтобы научиться, придётся многое пережить и испытать, иначе не выйдет.

   — Значит, постараемся расхламить. Крепость я уже почти что расхламил, значит, можно будет заняться домом графа Ренара. То есть, теперь вашим домом, маркиза. Он достаточно велик?

   — Для чего? — усмехнулась она. — Вместить меня? Получится, и ещё место останется. Зимой пригодным для жизни может быть только первый этаж, потому что он отапливается. Летом места больше.

   — Отапливается — это хорошо, — кивнул Анри, хотел спросить ещё о чём-то, но услышал бегущего сверху Северина.

   — Господин Анри! Господин Анри! Госпожа Пелагея велела звать вас обедать! И госпожу маркизу тоже!

   Анри весело взглянул на маркизу. Та смотрела хмуро, наверное, злилась, что не удалось от него избавиться.

   — Пойдёмте, маркиза. Если ваша госпожа Пелаегя зовёт обедать — следует слушаться, я правильно понимаю? Северин, бери обоих коней и веди туда же, наверное, там найдётся, где их привязать. Маркиза, прошу вас, — и подать ей руку.

   Вежливо. С улыбкой.

   Она глянула сумрачно, подняла с камня серую попонку, на которой сидела, и подала свою.

    По дороге Анри ещё успел сказать интенданту Дрю, чтобы отправлялся с грузом наверх, а они с Северином прибудут позже. А пока у него дело в деревне, и то дело необходимо завершить.

ГЛАВА 1.20 Зима неотвратима

Я смотрела за окно и не верила своим глазам — шёл снег.

   Какой снег, сентябрь на дворе?

   Это была моя первая осознанная мысль, потом я подняла себя с лавки и погнала на двор — убедиться. Всё же слюдяные окошки отражают действительность не слишком достоверно, вдруг померещилось?

   А вот и нет, не померещилось. Ни разу не померещилось. И вообще, Женя, включай уже голову. У тебя в Иркутске первый снег может случиться в сентябре — легко, правда ведь? А тут километров на пятьсот севернее. И вообще, погода в последние дни была не сахар и не мёд — ветер с дождём, вот и надуло.

   Но в остальном — начало сентября. Лиственницы стоят едва жёлтые, берёзы тоже. Заморозки были, но ещё не насмерть, и вода в бочке на дворе вчера-позавчера утром льдом не покрывалась.

   В доме тепло, что радует. Мы исправно топим обе печи, а позавчера отец Вольдемар прислал сыновей колоть дрова. С дровами всё хорошо, их полный сарай.

   Увы, я до сих пор не получила списка имущества. Отец Вольдемар пожимает плечами: мол, найдётся, не переживай. А с горы, от генерала дважды передавал привет его бледный юноша, говорил: пока не нашли, у нас неприятности, от дождя протекла крыша, а потом и рухнула, и что-то там ещё.

   До дома мы с господином генералом тогда не дошли — его сорвали прямо из-за стола, что-то там у них, на горе, вскипело. И тогда я впервые увидела, как могут перемещаться маги, если очень хотят — мальчик Северин взял его за руку, и они просто шагнули вперёд… и исчезли оба. И всё. А больше мы и не виделись.

   Но у вас же тепло, отмечал мальчик. Вот и отлично.

   Тепло, тепло. Но в доме. А на улице холодно, прямо вот очень холодно. Хочется надеть джинсы, под них колготки, кроссовки и шапку. И куртку.

   Какая, мать вашу, куртка, какая шапка, какие кроссовки?

   Я осмотрела башмачки, в которых ходила здесь. Ходила мало, аккуратно, но всё равно — кожаная подошва очень скоро покажется тонкой, по снегу в таких не побегаешь. У меня есть суконный плащ, но он такой, единым полотном, хоть и с застёжкой спереди, и ворот плотно к горлу прилегает, но шарфа и хорошей куртки не заменит. Шапки я в вещах не видела. Перчатки вроде были, но насколько они тёплые?

   Чёрт. Что делать-то?

   Если предыдущую пару недель я никак не могла преодолеть апатию ко всему происходящему, то теперь меня охватила паника. Я раскрыла тот сундук, который не нужно было вытаскивать из-под моей лежанки, и принялась лихорадочно в нём рыться. Нашла сколько-то юбок, жакеты к тем юбкам с рукавами и без, тёплые чулки, ещё один плащ — другого цвета, не серого, а тёмно-зелёного. И ещё две пары башмаков.

   Так, а взять в сибирскую ссылку, например, сапоги кожаные у маркизы что, ума не хватило? А вроде рассказывали, не дура была. Судя по некоторым предметам, её в весе и объёме не ограничивали. Ну, может, сказали — вот что в трёх сундуках унесёшь, то и твоё. И почему она не подумала, в чём тут будет зимой ходить?

   Я закрыла один сундук, отпихнула его подальше и вытащила второй. Там нашла сорочки — из невероятно тонкого полотна, из шёлка — ну и бестолочь эта ваша маркиза, ну кто прёт в Сибирь шёлковые сорочки, они ей вообще тут зачем? Где она тут собиралась найти себе если не короля, то хотя бы принца? Кулями тут принцы, ага. В какой двор ни зайди — везде принцы. И шёлковая сорочка с кружевом и вышивкой — конечно же, вещь первейшей необходимости.

   Ещё в том сундуке имелась ткань. Вот, уже хорошо. Лён, шерсть, сукно. Отличного качества. Ладно, подумаем, что из этого можно будет соорудить.

   В ящичке — шляпа. Фетровая шляпа, расшитая тесёмочками, с перьями. Макушку прикроет. А то и не прикроет, если её булавками к причёске прибивать, а похоже, что так и собирались — две длинных булавки лежали тут же вместе с этим произведением шляпного искусства.

   О, ещё в одном ящичке — перчатки. Несколько пар, в том числе и довольно тёплые, ура. Я вытащила их наружу, положила рядом с тёплыми чулками.

   Шаль с кистями. Шёлковая, чтоб вы понимали. А мне бы пуховый платок. Ладно, я подумаю, может быть, поменяю на тот самый платок, наверное же у кого-нибудь в хозяйстве должен быть лишний пуховый платок?

   А третий ящик я открыла… и обомлела, потому что в нём лежало, очевидно, придворное платье. Вышитая серая тафта с жемчужным отливом, ленты, сборки, кружева. Сплющенные корзинки, чтоб топорщились по бокам. Нижняя юбка — тоже с оборками, лентами и вышивкой. Корсет, настоящий корсет, чтоб ему. Плотный, с косточками внутри, дырочками сзади и плотным шнуром — затягивать. Тьфу.

   В ящичке — парик на подставке. Уложенные локоны, в мешочке шпильки и ещё какие-то штуки для фиксации.

   И это было ещё не всё, потому что в шкатулке на дне лежали, не поверите, украшения. Много. Жемчужные нити, серьги, браслеты, кольца. Булавки с драгоценными головками. Два гарнитура в отдельных плоских шкатулках — колье и серьги, диадема, колье и серьги.

   Продать к хренам, купить шубу. И валенки. А лучше унты — бывают тут у них унты? Вот вернётся купец Васильчиков…

   Здешние-то дамы и без бриллиантов хороши. Даже если платками замотаны и в пол смотрят. Или не в пол, а куда-то… ещё.

   Я не особенно задумывалась о том, куда смотрит, например, Пелагея, когда делает всю свою бесконечную работу по дому. Моет, стирает, варит, заготавливает. Не останавливается ни на мгновение. Движется ровно, спокойно, говорит со всеми так же ровно и спокойно. И с нами всеми, и с Меланьей, и с теми, кто регулярно приносит ей рыбу (почему приносит, кстати? Я не знаю). А две ночи тому легли спать рано — потому что непогода, темно, ничего делать не выходит. А потом я проснулась — думала, что среди ночи, но, наверное, было ещё не слишком поздно. И услышала голоса — из-за стенки, там комната Пелагеи. Звукоизоляции-то никакой.

   — Шёл бы ты, что ли, — говорила она кому-то. — Хватятся тебя, что скажешь?

   — Да уж скажу что-нибудь, — усмехнулся её невидимый собеседник, в котором я с изумлением узнала отца Вольдемара. — Парни твои вернутся — к тебе будет и не зайти.

   — Так и не заходи. Не дело это.

   — Не дело тебе молчать да горевать, сколько можно-то?

   — Сколько нужно.

   — Ты живая, вон какой в тебе огонь. Зачем в себе держишь?

   Дальше звук был совершенно недвусмысленный — кто-то кого-то целовал. И потом не только целовал. Вот оно как здесь бывает, оказывается.

   Но взгляд Пелагеи ничуть не смягчился, как могло бы случиться от любви. Значит… не любовь? Или такая давняя любовь, что уже все привыкли? Тогда откуда огонь? И был ли тот огонь?

   Ладно, не моё это дело. Но если что — тут никому не нужны ни шёлковые сорочки, ни жемчуга с бриллиантами. Все так обходятся.

   Так, а что у нас под этой шкатулкой? Какие-то книжки?

   Я вытащила… тонкую книжицу? Толстую тетрадь? В чёрной обложке, исписанную чернилами. Открыла.

   Эх, давным-давно, в прошлом веке, в прошлой жизни прошлая я училась в университете. На историческом, чтоб вы знали, факультете. И был у нас там такой предмет — палеография. Читали мы, значит, всякие старинные документы. Потому что должны были научиться их разбирать — мало ли, вдруг пригодится. И когда из каких-то непонятных каракулей вдруг удавалось выудить связный текст — это было сродни чуду.

   Так вот и тут тоже случилось чудо. Строчки плясали-плясали, а потом сложились в текст.

   «Я запишу всё, что успею, и даже если никто не увидит этих записок, то самое то, что я могу вспомнить, записать и, может быть, что-то понять — будет мне наградой. Может быть, свершится чудо и я выйду из заточения, и тогда… А если чуда не свершится, то я займу себя воспоминаниями, чтобы не думать о возможных худших исходах.

   Я родилась в замке Рьен, в пятый день апреля, и была крещена как Женевьева-Маргарита-Анна…»

   Оп-ля, как говорится. Вот тебе и Женевьева-Маргарита-Анна. Так, это нужно припрятать, но как-то так, чтоб иметь доступ. Потому что для меня это неплохой способ с означенной Женевьевой хоть с какой-то стороны познакомиться.

   А под чёрной тетрадью лежало что-то ещё, такого же формата. И стоило мне коснуться этого чего-то, как оно заискрило, засияло и даже дымок какой-то мне примерещился! Это ещё что за новости?

   Я достала со дна сундука ещё одну книгу. Какая-то серая с виду, в моих руках она менялась на глазах. Обложка становилась синей, и на ней прорисовался алый… щит? Герб? На котором, в свою очередь, обозначились девять каких-то золотистых ромбиков. Вроде была такая геральдическая фигура, только что она обозначала — я в упор не помнила за давностью лет. И что это вообще такое?

   Книга — видимо, это была книга — раскрылась всё равно что сама. Но страницы сияли чистотой и белизной, и ничего на них я не прочитала, ни единой буквы, ни одного слова.

   Что за ерунда?

   Со двора послышались голоса, кто-то что-то весело рассказывал. Я быстро сунула в сундук обе книжицы, шкатулку с украшениями и прочие богатства маркизы дю Трамбле.

   — Госпожа Женевьев, что это вы тут творите? — На меня изумлённо смотрела Марья.

   — Ищу тёплые вещи, — вздохнула я. — Не нахожу. Не подскажешь, чем я думала, когда собиралась на край света и вместо шубы взяла придворное платье?

   Марьюшка только вздохнула.

   — Там весточку принесли, завтра прибудет старший хозяйкин сын.

   Как, уже?

   — Вот и поглядим на него, — воздохнула я, поднимаясь с пола.

ГЛАВА 1.21 Не всё на свете проворонила

Сынок Пелагеи появился на следующий день аккурат к обеду. Его корабль звался «Быстроходный»: две мачты, два десятка команды и большие трюмы. Ну как большие — по здешним меркам. И если те местные, кто не ходил в дальние походы, просто каждый день ставили сети и потом тянули их с уловом, то обладатели крупных судов ходили куда-то существенно дальше и привозили тоже разное.

   Гаврила Григорьевич являл собой пригожего молодого человека лет так двадцати пяти, не более, русоволосого, ясноглазого, чернобрового, с широкой улыбкой, которая, однако, умела мгновенно истаять и смениться суровостью, гневом и бог знает чем ещё. На берег он и сошёл весь из себя улыбающимся, обнял Пелагею, вышедшую встречать, спросил: не чинили ли ей каких неудобств, не знала ли она нужды в чём бы то ни было? Потому что все заказы он привёз, и если кто не оказывал их фамилии должного уважения, он же за это спросит и долго ждать не станет. Пелагея заверила, что никаких неудобств и неуважения не знала, и добавила, что баня ждёт, щи ждут, и рыба ждёт, только поджарить осталось.

   — Что ты, мать, вот разгрузимся, а там уже и баня, и обед, и что там ещё у нас дома бывает, — отмахнулся Гаврила.

   — Гости у нас, пришлецы издалёка, — степенно сказала она.

   А я прислушалась — мы стояли тут же неподалёку, все трое. Любопытно же, что скажет.

   — Это ещё кто? — нахмурился парень.

   — Женевьева, барыня из той самой Франкии, откуда наверх солдаты прибывают. И при ней две ближних женщины.

   — Жаль, что не мужики, хоть помогли бы тебе тут, — к нам Гаврила интереса не проявил.

   Глянул да и пошёл себе, приглядеть за разгрузкой. А мы побрели домой — жарить рыбу.

   Впрочем, Гаврила появился довольно скоро, и мужики, повинуясь его слову, затаскивали во двор мешки.

   — Мать, иди смотреть, что привёз, — крикнул.

   Пелагея руки вытерла да пошла — степенно, не торопясь, без улыбки. Она так и была без улыбки, как обычно, и сам факт приезда сына ей как будто глобально радости не добавил.

   Я тоже высунулась — любопытная Варвара, все дела. Оказалось, что почтительный сын привёз сушёного чайного листа — откуда-то с юга, с границы, где большая ярмарка. Ещё он привёз табак, тонкий прочный шнур — вязать сети, какое-то вещество для пропитки лодок от гниения, и десяток кулей картофеля. Я чуть не заорала от радости, а Пелагея, наоборот, нахмурилась:

   — Кто есть-то станет этот твой картофель?

   — Да, может быть, кто и станет, — отмахнулся Гаврила. — Как завернёт зима, будет нечего есть — вот, пригодится.

   Ещё он привёз троих парней — сказал, останутся жить в Поворотнице. Пока приютить, потом видно будет.

   Дом уплотнили: Меланья, жившая до того в маленькой, но отдельной комнатке, перебралась к нам на лавку. В её комнату поселили тех троих парней — молодых, где-то вокруг двадцати было всем троим. А у каждого из сыновей, оказывается, была в доме комнатка, небольшая, но отдельная, и ту, что для Гаврилы, заранее открыли и приготовили. Пелагея готовила сама, немного просила помочь Меланью, но — именно что немного.

   Я поглядела и пошла к Марье в кухню. Потому что рабочие руки очевидно нужны. Правда, парни-поселенцы тут же были посланы за водой и за дровами, а потом уже им разрешили пойти в баню и накормили обедом.

   Гаврила уселся во главе стола. Громко читал молитву, говорил, что давно не ел материной стряпни и что лучше неё ничего и не пробовал. Пелагея кланялась — молча. И подливала, и подавала.

   А вечером собрался пир на весь мир. Пришёл отец Вольдемар, ещё мужики, которых я по именам так пока и не знала. Пелагея с нашей помощью накрыла, подала, а потом велела Меланье и Марье накрыть для нас всех в нашей комнате. Пусть, мол, мужики там сами.

   У мужиков нашёлся какой-то алкоголь — Гаврила называл его китайской водкой. Сказал: купил на том же торгу, что и чайный лист, а настояна она на рисе — белой такой крупе, тоже в поле растёт, только, говорят, те поля водой всё время залиты. Я слушала и мотала на ус — значит, если что, вся обычная еда может быть добыта. А пока — ну их, мужиков, пусть сами. Только миски им приходилось менять, добавлять и рыбы жареной, и каши, и овощей. А картошку бы сварили — сейчас тоже хорошо бы на стол пошла, думала я.

   Разговоры там у них становились всё громче, потом Гаврила принялся орать и кого-то учить жить, а его самого учил жить отец Вольдемар. Мне прямо интересно было, кто кого, но местный поп одолел.

   — А что дальше? Отдохнёт дома и дальше куда-то поедет? — спросила я у Пелагеи.

   — Как захочет, — пожала та плечами. — Может, решит, что уже наторговал достаточно. За чай, да за табак, да за водку рисовую нас готовы хоть весь год рыбой кормить, он же не только на себя привёз.

   Вот так. Гаврила, оказывается, привозит редкое и ценное, а его семью за то рыбой кормят. Неплохо.