Альфа. Невеста для монстра. Ульяна Соболева

Оглавление

• АННОТАЦИЯ:
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ГЛАВА 19
• ГЛАВА 20
• ГЛАВА 21
• ГЛАВА 22
• ГЛАВА 23
• ГЛАВА 24
• ГЛАВА 25
• ГЛАВА 26
• ЭПИЛОГ

АЛЬФА. НЕВЕСТА ДЛЯ МОНСТРА

   Ульяна Соболева

АННОТАЦИЯ:

Белое платье, союз кланов, обещание, что он будет рядом. Но тот, кто пришёл за мной, не просил согласия. Он разорвал свадебный зал — и унёс меня, как трофей. Цепь на щиколотке. Клетка под землёй. Кровь на руках. Он не спрашивает «можно». Он просто берёт. Он не герой. Он — монстр. Жуткий лютый зверь.

   Его зовут Ромео Мортеллис, и я стала его слабостью. Я кричала. Я дралась. Я молила. А потом… я замолчала. Потому что поняла: Он — моя боль. Он — моя приручённая смерть.

   Он вырвал меня из жизни — и вшил в свою

ГЛАВА 1

Под аркой из белых цветов было удивительно тихо — не снаружи, а внутри меня. Сердце билось не торопливо, как в моменты страха, а глубоко, сильно, как будто знало: сейчас оно отдает себя навсегда. Я стояла у алтаря, и весь мир будто растворился — осталась только я, он, свечи и шелест моего платья, едва касающегося мрамора пола. Белый цвет ткани — не просто символ. Это был мой глоток света после бесконечно долгой темноты. Я сжимала руку своего жениха, и его пальцы — тёплые, надёжные — отвечали мне тем же. Он не дрожал. Он был уверен, как всегда. Защитный. Крепкий, как скала, за которой не страшны были ни враги, ни судьба. И в этот момент я поверила: я больше не одна. Я больше не девочка, которую можно прятать. Я — женщина, за которой стоит семья. И мужчина, готовый стоять до конца.

   Он наклонился ко мне чуть ближе, так, чтобы никто не услышал, и прошептал:

   — Я рядом. Ты в безопасности. Теперь я буду любить и защищать тебя.

   И от этих слов у меня защемило в груди так сильно, что я едва не расплакалась. Не от тревоги, нет — от того, как сильно я любила его. Моего Кайла. Как сильно хотела быть его женой. Как без остатка отдала ему себя, и сердце, и имя, и даже кровь — если бы потребовалось. Я доверяла. Безусловно. Наивно. Красиво.

   Оркестр заиграл мягко, почти сказочно. Воздух был густой от аромата свечей и цветов. Всё было, как в мечте. Как в тех снах, где ты наконец находишь путь домой. Я чувствовала на себе взгляды гостей — в одних затаённая гордость, в других зависть, в третьих усталость от долгой вражды, которую должен был закончить наш союз.

   Я смотрела в глаза своему будущему мужу, и впервые с детства почувствовала, что у меня действительно будет дом. Не стены. А дом. Там, где ждут. Где можно снять платье, сбросить маску и быть просто живой. Где будут дети. Смех. Где не будет страха. Где всё — наконец — закончится.

   Я не знала, что в эту самую секунду, когда я думала о мире — по мою душу уже шёл волк.

   Сначала был щелчок. Тихий, будто где-то за кулисами сорвался механизм, микрофон дал сбой или нога кого-то из гостей случайно задела подсвечник. Я даже не сразу поняла, что этот звук не принадлежит ни музыке, ни церемонии, ни нашему торжественному моменту, потому что мозг — проклятый защитник — не хочет верить в страшное, когда ты стоишь в белом у алтаря, в сердце — любовь, в теле — трепет, а рядом — человек, которому ты только что отдала всю себя. Но тишина, что последовала после, была такой тяжёлой, такой пронзительно вязкой, будто сама ткань мира натянулась до предела, готовая лопнуть. Эта тишина сдавила грудь, разлилась по костям, затекла в ладони, сжимавшие руку жениха. Я почувствовала, как он замер, как пальцы его напряглись, будто стальной захват. Он уловил что-то раньше меня — а может, просто всегда был быстрее, смелее, опытнее в сражениях, которых я никогда не видела.

   — Нарушение периметра, — глухо сказал один из охранников в гарнитуру, и это прозвучало уже совсем не как ошибка. Это было приговором.

   Я успела повернуть голову, и мне показалось, что воздух в зале потемнел. На мгновение свет стал тусклым, как будто кто-то опустил в храм огромную вуаль, сотканную из ночи. В проёме между колоннами появился силуэт. Высокий. Медленный. Чёрный, как провал, из которого не возвращаются. Он не шёл — он скользил, как тень живого кошмара, и всё внутри меня сразу сжалось в точку — остро, панически, животно. Моё тело узнало его раньше, чем разум. До боли, до ломоты, до брезгливого желания исчезнуть, стать невидимой, испариться. Я чувствовала, как вены стынут, как дыхание перехватывает — и ни один мускул не слушается, будто я стала куклой, забывшей, как быть живой.

   Первый выстрел был таким резким, что у меня закружилась голова. Я даже не сразу поняла, что это выстрел, потому что звук был не просто громкий — он был реальный, как шлёпок по лицу, как удар по мозгу. За ним второй — и уже крики, истерика, суета, хаос, женщины в белом, мужчины в чёрном, охотники выхватывают оружие. Кто-то опрокинул скамью, свечи грохнулись о мрамор. Гости начали метаться, будто звери, пойманные в ловушку.

   А он всё шёл.

   Прямо ко мне. Прямо сквозь панику, сквозь тела, сквозь страх. Не торопясь. Как будто знал, что его никто не остановит. Как будто всё это — для него. И для меня.

   Он не врывался, он не ломал двери, не кричал, не суетился, как те, кто боится. Его шаги звучали громче всех криков, чем-то глубоким, гулким, чем-то, что не поддаётся логике, потому что это не был звук — это было присутствие. Оно накатывало, как буря в гробовой тишине: с каждой секундой становилось всё тяжелее дышать. Он шагал по мрамору зала, оставляя после себя тропу ужаса, как будто воздух сам раступался перед ним. В его глазах не было ни злости, ни пены, ни безумия. Там была тишина, убивающая медленнее, чем пуля. Потому что эта тишина смотрела на тебя и говорила: «Ты — уже труп. Просто ещё не упал».

   Охранники среагировали быстро, как и учили. Руки — к оружию, команда — вперёд. И всё это длилось не дольше удара сердца, потому что в следующую секунду — он выстрелил. Не целясь. Не думая. Как будто делал это сто раз. Один — падает, другой — рвёт горло в крике, третьему он перерезал горло, не замедлив шага, просто идя вперёд, будто знал маршрут наизусть. Его окружала кровь, а он шёл, как на прогулке, в идеально выглаженной чёрной рубашке, тёмный, как сама ночь, и ужасно красивый в своей жуткой, хищной цельности.

   И тогда он посмотрел на меня.

   Я не дышала. Он — тоже. Только этот взгляд… этот взгляд прожёг мне грудь, разорвал всё, во что я верила. Потому что я вдруг поняла: он пришёл не разрушить свадьбу — он пришёл забрать меня.

   Жених шагнул вперёд. Закрыл меня собой, как стена. Он знал, что не успеет. Он всё равно закрыл.

   — Уходи! — выкрикнул он, вытягивая руку с серебряным кинжалом. — Она не твоя!

   Но он не ответил. Просто поднял руку.

   Выстрел был глухим. Как бы ты ни готовился, ты не готов услышать, как в сердце твоей любви врезается металл. Пуля врезалась в грудь моего жениха, словно отметина от палача. Его глаза распахнулись, он дернулся — и рухнул, с глухим, страшным стуком, как будто сердце Бога упало на камень.

   Я закричала. Так, как не кричала никогда. Так, как будто всё, чем я была, вырвалось через горло. Я рухнула на колени, обхватила его голову, гладила лицо дрожащими руками, шептала бессвязное: «Пожалуйста… пожалуйста… нет…» Я звала его по имени. А он — уже не слышал. Губы были приоткрыты. Ресницы дрожали, как у спящего. Но это был не сон. Это был ад.

   И тогда он подошёл.

   Он остановился прямо напротив меня, глядя, как я цепляюсь за мёртвое тело. Как цепляется существо, у которого отобрали последнюю надежду.

   Он наклонился, небрежно, как будто рассматривал трофей, и проговорил спокойно, почти насмешливо:

   — Теперь ты вдова. Или как там называют несостоявшихся жен?

   Один миг — его рука в моих волосах. Как клык, вонзившийся в горло. Он не тянул — вырвал меня из собственной жизни, из мёртвого тела жениха, из белого платья, из последней иллюзии, что у меня есть выбор.

   Я вскрикнула — не как женщина, как существо, которого рвут на части. Попыталась отбиться — ногтями, локтями, голосом, всем, что во мне ещё было живым.

   — Ты больной ублюдок!.. — выкрикнула в лицо, ощущая его дыхание, тяжёлое, как дым от пожара. — Отпусти!..

   Он смотрел. Не человек.

   Волк в теле мужчины.

   Глаза — жёлтые. Слишком спокойные. Слишком уверенные, как у зверя, который давно понял: ты уже в пасти.

   Он не шевельнулся, когда я ударила его по лицу. Только щёлкнул шеей — и улыбнулся, как будто я не ранила, а поцеловала.

   — Умница, — выдохнул он. — Моя рыбка не из тех, кто тонет молча.

   Позади раздались крики. Капо охотников бросились вперёд — я узнала лица отцовских друзей, его телохранителей, тех, кто клялся защищать меня до смерти. Кто-то закричал:

   — Назад! Отпусти её, тварь!

   — Сейчас же, Моррелис! Или мы…

   Он повернул голову. Медленно.

   И в следующий миг рванулся вперёд.

   Не руками. Тело его хрустнуло, изменилось, изломалось — под кожей запульсировало что-то дикое, чудовищное. Его лицо вытянулось, кожа треснула, пальцы стали когтями, плечи — раздались. Всё это — на моих глазах. За долю секунды.

   Он превратился. В зверя. В зверя из легенд.

   Мех цвета ночи. Пасть. Массивное тело. Грудь ходит ходуном. Глаза светятся.

   И тогда из теней, из боковых проходов, из воздуха — вырвались другие.

   Его стая.

   Такие же — огромные, тёмные, с урчанием в глотках.

   Они не ждали приказа.

   Всё случилось в один миг.

   Первого охотника — в клочья. Второго — разодрали когтями, как мешок с мясом. Третий пытался выстрелить — не успел, пасть сомкнулась у него на горле.

   Кровь ударила в потолок. Крик женщин слился в ревущий хор. Люди бежали, падали, визжали. Я слышала, как кто-то из священников молится. Кто-то — блюёт.

   Я стояла. Живая. В белом.

   В крови. В эпицентре ада.

   А он, всё ещё держа меня, стоял на задних лапах, полузверь, полубог, полуболь.

   И смотрел.

   Только на меня.

   — Теперь ты поняла, кто я? — прозвучал в голове голос. — Я оставляю след, от которого не отмыться. Ты моя. С этого момента. С этой крови. С этой дрожи в костях. С этого ужаса, который ты никогда не забудешь.И твой кошмар только начался, рыбка!

   Я билась, как раненый зверёныш, слепо, яростно, с безумной верой в то, что смогу вырваться. Ногами цепляла пол, каблук сломался, пальцы рвались из его хватки, я дёргалась, визжала, била его, словно моё тело само отказывалось принять — это не сон. Это не репетиция ужаса. Это реальность. Всё моё естество протестовало, а он тащил меня вперёд, сквозь зал, обагрённый криками, разбитым хрусталём и кровью.

   Бокалы разлетались под моими ногами, звон били, как похоронные колокола по мёртвой невесте. Я сбила поднос с угощениями, перевернула стол, свалила свечу, и та, опрокинувшись, заползла огненной змейкой в подол белого платья, прожигая ткань и превращая её в горящий саван. Но я не чувствовала боли — только дикое, рвущее изнутри желание жить, спастись, вернуться туда, где он не держит меня так, будто я не женщина, а трофей, украденный у самого Дьявола.

   Платье тянулось за мной — длинный, измятый шлейф, как след из крика, из крови, из рваных надежд. Кружево цеплялось за пол, за тела, за щепки, пока в конце концов не треснуло с хрустом, как кость. Я орала, в голос, с надрывом, с отчаянием, в которое уже проникал хрип:

   — Папа! Папа, пожалуйста! Помоги мне!

   И тогда я увидела его.

   Он стоял.

   Не мёртвый. Не раненый.

   Целый. И абсолютно беспомощный.

   Глаза расширены, рот полуоткрыт. Его пальцы дрожали, будто хотел что-то сделать, сказать, броситься… но не смог. Парализованный страхом. Парализованный мощью этого зла, вырвавшего меня у него из рук. Он смотрел мне в глаза — и ничего не сделал.

   Толпа взорвалась паникой. Люди бросались к выходам, охотники выстраивались в оборону, крича команды. Всё грохотало, трещало, рушилось. Гости в белом — женщины с рваными причёсками, мужчины с окровавленными воротниками — метались по залу, как жуки в костре.

   Один из них достал пистолет. Выстрел.

   Пуля ушла в стену.

   И тогда — вспышка тьмы.

   Один из волков Ромео, огромный, черный, с кровавыми клыками, бросился.

   В доли секунды человек стал мясом.

   Пасть сомкнулась на горле — хруст.

   Плечо оторвано, кровь брызнула на лепнину, на лицо женщины рядом. Она завизжала — и её голос слился с ревущим хором ужаса. Её платье — белое, с кружевом — мгновенно стало алой тряпкой.

   Секунды.

   И всё, что было церемонией, стало бойней.

   Мраморный зал, украшенный лилиями, теперь пах кровью, мехом, смертью.

   А он…

   Он держал меня на руках.

   Как будто я — подарок.

   Как будто этот ад — пир, устроенный ради меня.

   Он нёс меня сквозь толпу — мимо мёртвых, мимо сломанных, мимо стенающих.

   Я извивалась, рыдала, цеплялась за воздух, но он только крепче прижимал к себе, как нечто дорогое.

   Как трофей, за который он пролил кровь.

   Как жертву, которую повезёт в логово.

   Как женщину, которую выбрал волк.

   И когда мы проходили мимо моего отца, всё, что тот сделал — закрыл глаза.

   Чтобы не видеть, как его дочь уносят в ад.

ГЛАВА 2

   Я очнулась не сразу. Сначала было лишь ощущение, что я — не я. Что тело — не моё, а выброшенное из жизни, скрученное, забытое где-то в чужом кошмаре. Мне казалось, что я нахожусь внутри мрамора, внутри камня — тяжёлого, холодного, неподвижного. Казалось, я мертва.

   А потом я вдохнула.

   Первый вдох — будто глоток ржавой воды. Воздух был влажным, затхлым, пахнущим сыростью и чужой болью, как в склепе, где давно не молились. Я попыталась пошевелиться — но всё внутри затрещало: кости ломило, мышцы ныли, голова гудела, будто кто-то долго бил меня изнутри молотком.

   Под пальцами — пыль. Камень. Шершавый, живой, как будто дышал вместе со мной. Я медленно приоткрыла глаза. Темнота. Та, которая не просто ночная — подвальная, чужая, вязкая, как мрак в горле чудовища. Только из щёлки под потолком — крошечная решётка. И в этот узкий кусочек мира снаружи — капля света. Бледная. Безжизненная. Почти издевательская.

   Я лежала, свернувшись в ком, как выброшенный щенок. В платье, которое ещё несколько часов назад было символом надежды, а теперь — тряпка, в которой меня утащили в ад. Рука дрожала. На пальцах — кровь. Не моя. Я чувствовала её запах, липкость, тёплую память. На языке — привкус металла, как будто я глотала гвозди.

   Я не помнила, как оказалась здесь. Только… обрывки. Грязные, рваные, как клочья сна. Звук выстрела. Крик. Запах меха. Руки. Чьи-то сильные, чужие, жёсткие — врывающиеся в мою реальность, как молния. А потом — темнота. Тишина. Пустота.

   Я попыталась сесть, но закружилась голова. Мир покачнулся, как на корабле в шторм. Тошнота подступила горлом, но я сжала зубы. Нет. Не дам. Не покажу слабости, даже если дрожу, даже если кожа липнет к камню, даже если я в логове зверя.

   Только сейчас я заметила — на лодыжке что-то тянет. Тяжесть. Я дёрнулась — и тут же застыла: цепь. Холодная, настоящая, впившаяся в кожу, как метка. Щиколотка сжата — как будто мою свободу затянули в кольцо железа.

   Я медленно опустила голову на руки.

   И в первый раз за этот ужасный, бесконечный день — заплакала по-настоящему. Не от шока. Не от паники. А от того, что поняла:

   я больше не в мире, где есть двери.

   Я в клетке.

   Я — у зверя.

   Я почувствовала её не сразу. Сначала был просто вес — что-то чужое, жёсткое, обвившее мою щиколотку, как застывшая змея. Я шевельнулась — и раздался звон. Глухой, мерзкий, из тех, что вонзаются в уши, как капель в карцере: раз — два — три — ты не уйдёшь. Я посмотрела вниз, и моё дыхание оборвалось.

   Цепь.

   Настоящая. Тяжёлая, с коваными звеньями, вонзившаяся в кожу, как клеймо. Металл был ледяным, как смерть. Он не просто обвивал меня — он сжимал, врезался в плоть, как будто хотел, чтобы я запомнила его форму, вес, присутствие на коже.

   Я дёрнулась — резко, от страха, от гнева, от инстинкта: сбежать, вырваться, бежать, бежать, бежать...

   Боль ударила в мозг, будто ток. Кожа под цепью содралась мгновенно — я чувствовала, как хлынула кровь, горячая, унизительная, как будто моё тело кричало вместе со мной. Я зажала рот рукой, чтобы не заорать. Но руки дрожали, как листья под ливнем. Сердце колотилось, как в запертой клетке птица, — оно всё ещё верило, что может вырваться. Только не знало — куда.

   Я ползком отодвинулась от стены — и вдруг поняла, что всё платье снизу в крови и грязи. Ткань тянулась за мной, тяжёлая, как мокрый саван. Под ней — ссадины, следы чьих-то пальцев, тёмные пятна на бёдрах и коленях, как отпечатки зверя, что решил, что я теперь его вещь.

   Пол был холодным. Сырой камень вытягивал из меня тепло, как вампир — жизнь. Я прижалась спиной к стене, но и оттуда тянуло промозглой, сырой тьмой. Всё тело сотрясалось от холода — и не только физического. Я дрожала как от лихорадки. Каждая клетка дрожала — от ужаса, от бессилия, от осознания, что это не сон. Это не спектакль. Это теперь мой мир.

   Мир, где цепь — твой браслет.

   Где пол — твоя постель.

   Где ты — невеста, которую никто не спросил, хочет ли она быть живой.

   Я почувствовала это сразу — липкость на коже, вязкую и чужую. Моя правая рука была вся в крови. Она подсохла, стала тёплой коркой на запястье, липкой к пальцам, зловещей в своём молчаливом присутствии. Я уставилась на неё в темноте, не сразу осознавая, что это не моя кровь. Она была слишком густая, слишком тёмная. Я знала этот оттенок. Я видела, как он стекал из груди человека, которого я любила.

   Мир опять пошатнулся. Я прислонилась лбом к холодной стене, и будто за спиной выросли голоса — шепчущие, напоминающие, насмешливые. В голове мелькал один и тот же кадр, как заевшая плёнка: его глаза в тот момент, когда пуля вошла в грудь. Его взгляд. Резкое движение. Его тело, рухнувшее к моим ногам. Его кровь, бьющая фонтаном на белое платье. Его губы, чуть приоткрытые, будто он хотел что-то сказать. Но не успел.

   Мой желудок сжался. Внутри всё начало клокотать — страх, горе, отвращение к себе, к ситуации, к этой тюрьме. Я развернулась в сторону ближайшего угла и меня вырвало — резко, горько, некрасиво. Это было унижение в чистом виде, физическое доказательство того, что я больше не принадлежу себе. Что я не невеста. Что я — живой обрыв.

   Я захлёбывалась, кашляла, рыдала, издавала какие-то дикие, животные звуки — как будто рвала из себя саму себя. И всё равно этого было мало. Я чувствовала, как поднимается безумие — медленно, ледяной змеёй по позвоночнику.

   Я опёрлась рукой на стену, потянулась другой — и начала царапать. Бессмысленно. Ладонью, ногтями, изо всех сил, с остервенением, как будто хотела пробиться в другой мир сквозь эти камни. Царапала, скреблась, визжала, пока не почувствовала резкую боль — один ноготь треснул, сломался, и из-под него пошла кровь. Горячая. Моя.

   Я отдёрнула руку, посмотрела на палец — и рассмеялась. Хрипло. Жалко. Почти беззвучно. Смех в котором не было ничего, кроме ужаса.

   Слёзы лились сами, без спроса. Потоком, не прерываясь. Как будто тело решило избавиться от всей воды, что в нём осталась, чтобы высохнуть — и исчезнуть.

   Я прижалась к стене, захлёбываясь, дрожа, с разодранной рукой и пальцем, который больше не ощущал себя частью тела. И с одной мыслью, бьющейся в голове, как в клетке:

   Он забрал у меня всё.

ГЛАВА 3

   Он вошёл, как всегда — без предупреждения, без стука, без страха. Точно знал, что найдёт меня сломленной. Сидящей в углу, с потухшим взглядом, с пустыми ладонями. Он привык, что я тишина. Что я тень. Что я уже начала растворяться в его правилах.

   Но сегодня я не была тенью. Сегодня я — пепел, готовый вспыхнуть.

   Я услышала, как скрипнула дверь. Почти бесшумно — он всегда входил так, как входят хищники. Плавно. Без угроз. Они не нуждаются в них. Их присутствие само по себе — приговор.

   Но я уже стояла. Он не успел увидеть, как я поднялась с пола, как сжала в пальцах цепь, как она обожгла кожу своим ледяным весом. Она была тяжелой, как затаённая ярость. Молчаливой, как моя ненависть. И в этот миг я не думала. Я просто рванулась.

   Я бросилась на него так, как бросаются в бездну — с рывком, с отчаянием, с внутренним криком, который не звучит, но рвёт изнутри. Цепь взвизгнула в воздухе, когда я замахнулась. Это был не удар из силы — это был удар из боли. Из унизительного молчания, из ночей в холодной клетке, из его взгляда, смотрящего сквозь меня, как будто я предмет, как будто я — никто.

   Я не целилась — я металась, как раненая волчица, загнанная в угол, готовая вгрызаться в плоть врага, даже если он сильнее. В глазах застыл блеск слёз, расплавленный в ярости. Мне было всё равно, попадёт ли удар. Главное — чтобы он понял. Я не была куклой в его логове. Не была вещью, которую можно поставить в угол и забыть.

   Я не хотела убивать.

   Я хотела уязвить.

   Оставить след.

   Заставить помнить меня не как жертву — как сопротивление.

   На миг показалось, что я действительно могу. Что цепь войдёт в его плечо, что он вздрогнет, что усмехнётся — с болью, с уважением, как зверь, который наконец встретил достойного противника.

   Но миг закончился.

   И началась реальность.

   Я не помню, как именно его рука поднялась — всё произошло слишком быстро, будто сама сцена сгорела в воздухе до того, как я успела осознать, что началась. Он не отшатнулся, не испугался, не растерялся.

   Удар пришёлся по левой щеке. Мир качнулся, как на волне. Не от силы — от неожиданности. В голове звякнуло. Пространство сдвинулось, и в следующую секунду пол встретил меня с глухим ударом. Камень впился в бок, боль отозвалась в ключице, в затылке, в зубах. Я не закричала. Воздух сам вышибло из груди. Всё тело онемело, а щека горела, будто по ней прошёлся хлыст, оставив не след — метку.

   Он не подошёл. Не подал руки. Не посмотрел сверху с презрением или раскаянием. Он просто остался стоять там, где стоял, будто ничего не произошло. Будто я сама споткнулась. Будто сама захотела лечь. Его взгляд был холодным, как мрамор, и таким же гладким — в нём не было эмоций. Ни злобы. Ни удовлетворения. Ни капли жалости. Только пустота. Только чужая, хищная отрешённость, с которой зверь смотрит на падаль, не желая её добивать — слишком неинтересно.

   Я лежала, чувствуя, как под щекой разливается кровь, как камень впивается в бедро, как гордость медленно сочится из меня, капля за каплей, вместе с солёной влагой, которую я не давала себе пролить. Руки дрожали, как листья под ливнем. Колени не слушались. Я не была сломана. Но я упала. И в этом было всё: позор, боль, унижение, признание.

   Он смотрел. И сказал почти лениво, как выдох, как пыль в солнечном луче:

   — Не рычи, если не готова быть укушенной.

   И пошёл прочь. Не торопясь. Не бросая взгляда назад.

   Оставив меня на полу — мокрую от крови, дрожащую от злости, живую.

   Словно это не конец.

   Словно это было начало.

   Тьма в подвале была вязкой, как смола. Она не просто обволакивала — она давила, проникала под кожу, забивалась в лёгкие. От неё не спасал ни угол, ни закрытые глаза, ни даже память о свете, которую я пыталась удержать в себе, как ребёнок держит осколок сломанной игрушки. Всё в этом месте дышало его запахом. Даже воздух, даже камни, даже я.

   Он вошёл беззвучно. Не как человек — как нечто, что не нуждается в приветствии. Просто появился, как бывает в кошмарах: стоял — и смотрел. Его силуэт медленно вытекал из темноты, чернильный, без острых линий, только ощущение — он здесь, он рядом, он всё видит. А потом он заговорил.

   Голос.

   Он был ровным. Не резким. Никакой агрессии, никакой угрозы — только ледяная уверенность. Слова выскальзывали из его горла, как змеи: мягко, плавно, но с ядом под кожей.

   — Разденься.

   Я вздрогнула, как будто эти два слога пронеслись не по воздуху, а по коже. Медленно, с нажимом, как нож, который не режет — а заставляет тебя ждать боли. Я смотрела на него, не сразу осознавая смысл. Сердце на мгновение замерло. Я ждала продолжения. Объяснения. Уточнения. Но больше ничего не последовало. Он не добавил ни «пожалуйста», ни «сейчас», ни «иначе». Потому что не нужно было. Это не была просьба. Это был приказ.

   Тишина сгущалась. Давила на уши. Воздух стал тяжёлым, ядовитым, как перед грозой, когда чувствуешь: ещё секунда — и небо рухнет. Я слышала, как в груди стучит сердце — громко, болезненно, так, что мне казалось, он тоже его слышит.

   Я не сразу ответила. Но знала, что отвечу.

   И сказала:

   — Нет.

   Одно слово. Четыре буквы. Как плевок в лицо. Как последняя попытка удержать себя за кожу, не дать сорвать. Я не закричала, не умоляла, не взмолилась. Я произнесла это тихо, но в голосе был осколок стали. Хрупкой, хрупкой, но всё ещё острой.

   Он не сдвинулся. Не изменился в лице. Только взгляд стал… тише. Опаснее. Не вспышкой — тлеющим углём. Он не разозлился. Он не удивился. Он просто знал. Он знал, что я скажу это. Знал — и всё равно ждал.

   Потому что в его мире «нет» — это не ответ.

   Это — приглашение.

   Он двинулся с места так, будто всё это уже происходило прежде — не раз и не два, как будто в его голове я уже стояла здесь, именно в этом углу, именно в этой дрожащей коже, именно в этом платье, которое он собирался сорвать. И то, что сейчас случится, — не выбор, не импульс, а ритуал, задуманный заранее, без места для перемен. Он не шёл — он надвигался, как прилив, медленно, точно, с той бездушной решимостью, перед которой бессмысленно молиться, потому что даже Бог уже отвернулся.

   Он не кричал. Он не грозил. Он просто смотрел. Но его взгляд… он был хуже любого прикосновения. Он снимал с меня слои, ещё до того, как к ним прикоснётся рука. Я чувствовала, как его глаза скользят по телу — не торопливо, не похотливо, а взвешенно, как мясник перед разделкой. В этом взгляде не было ни желания, ни отвращения. Только владение. Холодное, абсолютное, как собственник, который уже знает, как и куда положит свою вещь. Он не раздевал меня — он разоружал.

   Я отступила. Инстинктивно. Медленно, будто тонула в воздухе. Спина ударилась о камень, неровный, сырой, ледяной. Дальше идти было некуда. Но я не опустила голову. Не сложила руки. Я смотрела на него — не вызывающе, не умоляюще, а тихо, будто уговаривая саму себя: я ещё здесь. я ещё целая. я ещё могу сказать «нет».

   Но он уже поднял руку.

   Медленно. Без всплеска, без угрозы. Как будто хотел коснуться плеча — не для ласки, а чтобы начать счёт. Его пальцы легли на ткань — с той же нежностью, с какой ветер срывает лепесток. Он не дёрнул. Он тянул. Медленно, как снимают бинт с ожога. И я чувствовала, как платье слабеет, как нити трещат, как холод начинает обволакивать кожу, добираясь до лопаток, до бёдер, до горла.

   Он не сорвал его — он забрал.

   Без резкости. Без гнева. Без касания. Только — неумолимость, страшнее любого насилия. И страшнее того, что он делал, было то, чего он не делал. Он не бил. Не хватал. Не угрожал. Он просто делал, как знал, что может. И я поняла: это не мужчина. Это не зверь. Это стихия. Это то, что не боится последствий.

   И я стояла.

   На грани.

   Без кожи.

   Без имени.

   Он не коснулся меня — ни пальцем, ни дыханием. Но это не имело значения. Потому что он раздевал меня взглядом. Не в переносном смысле, а буквально. Я чувствовала, как он смотрит. Как этот взгляд медленно сползает по коже, цепляется за грудь, за живот, за бедра. Не оставляя следов — оставляя ожоги.

   Ткань моего платья треснула в швах, как натянутая кожа. Он потянул за подол, за плечо, за застёжку — без резкости, без суеты. Как будто открывал коробку, в которой знал, что лежит его собственность. Платье не сопротивлялось. Оно поддавалось ему так, как будто с самого начала было пошито не для меня — для него. И вот оно падает. Стекает вниз, как мёртвая вода, медленно, тяжело, с шелестом, который становится громче в тишине, чем любой крик. Оно ложится у моих ног, как жертва, и я остаюсь обнажённой, перед ним, перед тьмой, перед собой.

   Он не двигается. Он просто стоит. И смотрит.

   Но этот взгляд…

   Этот взгляд — не просто взгляд.

   Это похоть.

   Не человеческая. Не мужская. Не плотская.

   Это похоть зверя, который умеет ждать.

   Похоть, выученная на боли. Похоть, которая не берёт — метит.

   Я чувствую, как моё тело дрожит. Не от холода. От этого желания, которое он излучает, не касаясь. Он будто обнажает не только кожу — кости, нервы, дыхание. Он смотрит, как голодный бог на свою жертву, зная, что она уже отдана, даже если стоит, даже если сопротивляется, даже если шепчет «нет».

   Мои соски напрягаются, тело выдает меня. Это не возбуждение — это предательство, это ужас, смешанный с чем-то таким, о чём мне стыдно даже подумать. Я хочу прикрыться руками, но боюсь, что он только усмехнётся — он уже снял с меня всё, не дотронувшись. Я чувствую, как стыд опускается по мне, как пепел. Словно всё, что было мной, — теперь его.

   Он не двигается к прикосновению. Но в его глазах уже происходит всё.

   Он медленно облизывает губы. И в этом жесте — обещание ада.

   Не ласки.

   Не любви.

   Подчинения.

   И я стою.

   На каменном полу.

   Раздетая.

   Опалённая.

   С телом, которое стало не моим.

   С дыханием, в котором больше нет моего «я».

   С ощущением, что дальше — он войдёт не в меня, а в самую суть.

ГЛАВА 4

   Он смотрел на меня, как смотрят не на женщину — на вызов. На то, что осмелилось сказать «нет» и всё ещё стоит. Его зрачки были узкими, золотыми, звериными — не горящими, нет, это был холодный голод. Без страсти. Без нежности. Просто инстинкт, обернутый в плоть. И я поняла: он не хочет меня — он возьмёт.

   Он шагнул — и всё внутри меня дёрнулось назад. Тело попыталось отползти, но цепь на щиколотке рванула, и я упала на локти. Грудь ударилась о пол, кожа обожглась о холодный камень. Он подошёл медленно, будто знал: мне уже некуда. Скользнул ладонью по затылку — не ласково, как будто проверял: дышит ли.

   — Перевернись, — сказал он тихо.

   Я не двинулась. Он схватил меня за волосы, потянул — резко, вниз, так, что позвоночник выгнулся. Его рука легла между лопатками, вжала грудью в камень. Колени мои соскользнули в стороны, и я почувствовала, как воздух исчез из комнаты. Остался только он. Его запах — звериный, жгучий. Его дыхание — короткое, тяжёлое, почти рычащее. Его тело — нависающее, как камень.

   Он прижался всем весом, сильной рукой удерживая меня внизу. Вторая — грубо развела бёдра. Я хотела закричать, но горло сжалось. Больше не от страха. От осознания.

   Он не будет ждать.

   Он не будет спрашивать.

   Он просто будет насиловать. Потому что именно так можно причинить максимум боли, максимум страданий.

   Когда он вошёл, моё тело сжалось от боли. Это было грубо, резко, зверино. Без прелюдий. Без права привыкнуть. Просто боль. Настоящая, жгучая, разрывающая. Я зажмурилась, вцепилась в пол, пыталась выдохнуть — но вместо этого из горла сорвался всхлип. Он продолжал — без жалости. Его движения были быстрые, вбивающие, без капли сдержанности, как будто он пытался не занять меня, а уничтожить.

   Слёзы лились. Горячие, солёные, унизительные. Я не чувствовала ничего, кроме боли — внутренней, физической, моральной. Моё тело не предавало. Оно стонало, сопротивлялось, но было взято силой, сломлено, использовано, и ничего не могло с этим сделать.

   Он не остановился. Ни на миг. Он делал это с такой тишиной, с таким внутренним мраком, что я поняла: он не злой. Он просто не видит меня человеком

   Каждый толчок выбивал из груди не воздух — остатки сопротивления. Я чувствовала, как пальцы у меня сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони, как губы дрожат, но не произносят ничего — потому что слов нет для этого.

   Он наклонился, облизал мочку уха, и прошептал:

   — Теперь ты знаешь, каково это — быть моей.

   И я… знала.

   Бог мой, я знала.

   Пол подо мной был холодный, но внутри всё горело. И в какой-то момент я перестала бороться. Не потому, что приняла. А потому, что сил больше не было.

   Когда всё закончилось, он встал. Молча. Не прикрыл. Не посмотрел. Просто ушёл, оставив меня лежать на холодном камне — голую, изнасилованную, без имени…без чести. Только с телом, которое уже не принадлежало мне. Только с плачем, который больше не был слышен.

   Когда дверь захлопнулась, тишина ударила по ушам, как выстрел.

   Я осталась лежать, не двигаясь. Голова была повернута вбок, щека прижата к камню. Он был холодный, мокрый, и я не чувствовала в этом больше боли — только тупую, безысходную немоту. Как будто всё внутри обрушилось. Я лежала под этим грузом, раздавленная, но живая. И не знала, зачем.

   Ноги дрожали. Между бёдер — боль. Настоящая, тянущая, липкая. Я чувствовала, как оттуда медленно, мерзко стекает кровь — не каплями, а тонкой струйкой. Смешиваясь с влагой на полу. Как будто моё тело плакало вместо меня.

   Слёзы уже высохли. Глаза жгло. Я не закрывала их — просто смотрела в камень, будто он мог спасти. Или проглотить. Хотелось именно этого — исчезнуть. Пропасть в трещину. Исчезнуть из своего тела. Потому что оно теперь было не моё.

   Я не чувствовала себя женщиной. Не чувствовала человеком. Я чувствовала себя использованной шкурой, которую отбросили в угол. Ни одна часть меня не принадлежала мне. Даже слёзы, даже дыхание — всё, что было мной, разорвали.

   Я с трудом поднялась. Руки скользнули по камню предательски дрожащие. Я села, подтянула колени к груди. Ноги были в ссадинах, плечи горели. Я обняла себя, как будто могла собрать заново, что осталось. Но всё скользило. Всё вываливалось изнутри, как пепел.

   И всё время в голове звучал его голос. Не грубый. Не яростный. Тихий. Мерзко ласковый.

   — Теперь ты знаешь, каково это — быть моей.

   Я не была его. Я никогда не буду его. Наклонилась и вырвала. Пусто. Горько. В горле горело. Но хоть что-то вышло из меня — хоть что-то я смогла отдать обратно.

   А потом… я села. Подтянула ноги ближе. Уперлась лбом в колени. И замерла.

   Я не молилась. Не проклинала. Не кричала.

   Я просто жила в этой тишине, и впервые поняла — она никогда не будет прежней.

   Я не знаю, сколько прошло времени.

   В подвале всегда одинаково темно. Здесь нет часов. Здесь даже дыхание звучит гулко, как чужое. Я сижу на голом камне, сжавшись, будто пытаюсь исчезнуть. Руки обнимают колени, подбородок вжимается в них, и только плечи время от времени подрагивают — не от холода. От того, что внутри.

   Боль уходит медленно. Не как синяк — как яд. Он не просто проник в меня — он остался, растворившись в каждой жилке, в каждом суставе. Я не чувствую себя изнасилованной. Я чувствую себя стертой. Словно была написана, а потом кто-то стер ластиком — неаккуратно, с усилием, пока от души не осталась только бумага с дырами.

   И самое страшное — я не знаю, почему.

   За что?

   За что он это сделал со мной?

   Я не кричала на него. Не предавала. Не пыталась убить. Я просто… была. Просто стояла в свадебном платье. Просто жила. Просто собиралась замуж.

   Он даже не объяснил. Не сказал, что я чем-то виновата. Он просто смотрел. И взял. Как будто я обязана. Как будто моя боль — это его право.

   Я тереблю край цепи. Она звенит в пальцах — тупо, скупо. Иногда я тяну её, просто чтобы знать: она есть, и я всё ещё тут. И это не сон.

   Папа…

   Я шепчу, почти беззвучно. Папа, за что?..

   Ты же говорил, что я особенная. Что у меня светлая душа. Что я рождена для чего-то большего. А теперь я — в клетке. Голая. Униженная. Я даже не знаю, что со мной сделали. Потому что это не просто насилие.

   Это будто меня заклеймили.

   Как скот. Как дичь.

   Как ту, на кого не смотрят как на человека.

   Я не могу даже молиться. Я боюсь, что Бог сюда не смотрит. Что сюда не доходит свет. Что я теперь навсегда — внутри его тени.

   И самое страшное…

   Я чувствую, что это только начало.

   Цепь натянулась — коротко, глухо, как рвущийся вдох. Я дёрнулась, инстинктивно, глупо, будто могла упрямиться. Но железо на горле не позволило. Оно было тугим, тяжёлым, и казалось, что с каждым шагом оно становится не просто ошейником, а частью позвоночника. Теперь он врастал в меня. Он вёл.

   Я шла за ним, босиком, по каменному полу, как по лезвию. Холод впивался в пятки, поднимался вверх, через ноги, бедра, живот. Я вся была в дрожи — но не от холода. От стыда. От ощущения, что иду не как человек. А как что-то выведенное из подвала. Как товар. Как зверь.

   На мне была только сорочка. Лёгкая, тонкая, она почти не скрывала ничего. От каждого взгляда хотелось умереть, спрятаться, провалиться в пол. Но я даже не смела прикрыться — руки опущены, взгляд в пол. Не потому, что он приказывал. Потому что уже не могла иначе. Потому что знала: любой жест — будет воспринят как вызов. А вызовы здесь... не прощают.

   Гул голосов. Мужской смех. Запах табака, вина и кожи.

   Он вывел меня в зал.

   Я чувствовала на себе взгляды. Скользящие, прожигающие. Кто-то присвистнул. Кто-то хмыкнул с одобрением. Я не поднимала головы. Если бы увидела их лица — я бы сломалась. Ещё сильнее. Но я уже трещала изнутри. Как стекло.

   Ромео шёл передо мной. Спокойный. Величественный. Он держал цепь не как жестокий палач — а как хозяин. Как тот, кто не объясняет. Кто не оправдывается. Кто просто владеет. Его спина прямая, походка уверенная, как у короля на охоте. Только дичь на этот раз была я.

   Каждый мой шаг отзывался болью в ступнях, вибрацией в груди, эхом в позорном унижении. Я споткнулась. Колено ударилось о камень. Я рухнула — беззвучно, тяжело, как мешок. Цепь натянулась. Он не обернулся. Не помог. Только остановился на миг — как будто смотрел, ожидая.

   Вставай.

   Он ничего не сказал. Но я слышала это. Телом.

   Я поднялась. Медленно. Сломанно. Всё ещё не поднимая глаз. Слёзы жгли горло. Но я не позволяла им упасть. Потому что знала: это всё, что осталось от меня.

   Я чувствовала их, ещё до того, как увидела. Их взгляды — тягучие, хищные, оценивающие. Зал был полон, и каждый из них смотрел. Не потому, что не мог отвести глаз. А потому, что мне не позволено было быть невидимой. Он вывел меня сюда именно для этого. Чтобы они видели.

   Никто не смеялся. Не оскаливался. Не отпускал пошлых шуток. Это было страшнее. Потому что в их молчании не было презрения — было уважение к тому, кто держит поводок. Они не смотрели на меня с жалостью. Они смотрели на Ромео — через меня. Я была не девушкой. Я была аргументом. Доказательством. Символом силы.

   Некоторые самцы смотрели с интересом, хищно, лениво облизывая губы. Я чувствовала, как взгляды скользят по груди, по бедрам, по шее, как будто уже пробовали на вкус. В их взгляде не было желания — была готовность забрать, если бы позволили. Только они знали — никто не позволит.

   А самки... Самки смотрели иначе. С презрительной завистью. Некоторые — с молчаливой яростью, как будто я заняла чьё-то место. Как будто моё унижение — было чьей-то мечтой. И это было самым отвратительным. Я — в сорочке, в крови, босиком, с ошейником. А в их глазах — ревность.

   Я чувствовала себя мясом. Разделанным, свежим. Не женщиной, не пленницей — куском, который показали, но не отдали. Кусок, который нельзя купить. Только один может взять. Тот, кто уже взял.

   Ромео стоял рядом. Уверенный, как скала. Он держал цепь, не дёргал, не тряс — просто напоминал: я привязана. Он не смотрел на меня — он показывал меня. Как статую. Как трофей. Как что-то, что принадлежит только ему. Его спина прямая, подбородок высоко, в глазах — холодное удовольствие. Ему не нужно было говорить. Вся сцена кричала за него:

   Вот она. Та, что была вашей врагиней. Та, кто теперь под моей ногой.

   Один из старших кивнул. Его голос был хриплым, как песок:

   — Красивая.

   Я сжалась. Как от плети. Слово пронзило не ухо — грудную клетку. Я не знала, кого он хвалит — меня или его право на меня. Но это уже не имело значения. Потому что я была не личностью, не даже телом. Я была отражением его силы.

   И он знал это.

   И он хотел, чтобы знала я.

   Я почувствовала движение раньше, чем увидела.

   Один из них — высокий, с шрамом через щеку, с ленивыми глазами волка, который давно перестал охотиться из голода — медленно вышел из полукруга. Его шаг был вальяжным, даже неуверенным — он будто показывал всем, что не боится. Не Ромео. Не меня. Не цепи между нами.

   Он подошёл ближе, остановился. Улыбка скользнула по губам — не враждебная, но мерзкая. Та, что не принадлежит другу. Та, что принадлежит тем, кто нюхает добычу, прежде чем вонзить клыки.

   — Можно я?.. — спросил он, не глядя на Ромео. Говорил, будто мы здесь вдвоём. Будто меня можно разделить, как закуску на празднике.

   Его рука потянулась к моему лицу. Медленно, как капля яда по коже.

   Я не отпрянула — не успела. Я застыла, как пленная статуэтка. Потому что в тот момент не знала, что страшнее: его прикосновение — или то, что сделает Ромео.

   В зале стало тихо. Настолько, что я услышала, как где-то упал лёд в бокале. Никто не шелохнулся. Ни один взгляд не дрогнул. Все ждали.

   Я не дышала.

   А потом это случилось.

   Рык.

   Не крик. Не гнев. Рык — низкий, животный, несущий в себе первобытный закон. Звук, от которого звери поджимают хвост, а люди вспоминают, что они хрупкие. Воздух затрещал. Пространство сжалось. Сердце пропустило удар.

   Ромео. Он стоял справа, всего в двух шагах. И этого хватило.

   Он двинулся с места. Не броском — ударом молнии. Его рука сжала запястье альфы, не предупреждая, не давая времени понять. Щёлкнуло. Громко. Хрустко. Как сучок под ногой. Альфа захрипел — не закричал, а именно захрипел, как раненый зверь, осознавший, что проиграл.

   Его рука свисала под неестественным углом. Он упал на колено, прижав её к груди, но Ромео даже не посмотрел на него. Его глаза — на мне. На той, к кому потянулись без разрешения.

   — Только я касаюсь своей собственности, — сказал он тихо.

   И никто не возразил.

   Ни шрама на щеке, ни те, кто был старше. Потому что в этом зале — только один Арх Альфа.

   И теперь все помнили это.

ГЛАВА 5

   Я сижу в полумраке, не двигаясь, не дыша глубоко. За дверью — она. Аврора. Каждый её вдох — как игла под кожу. Не потому что звучит громко. А потому что звучит вообще. Потому что она жива.

   А те, кого я любил, — нет.

   Тишина. Выжженное поле. На нём больше ничего не растёт. Ни память. Ни сострадание. Ни слабость.

   Я — то, что осталось от дома.

   Обугленный каркас. Кровь, запёкшаяся в трещинах пола. Я сам — трещина.

   Я слышу, как она ворочается, как цепь тихо звякает. И это не успокаивает. Это бесит. Потому что она дышит. А мама… мама больше не дышала, когда я к ней приполз. Лицо было открытое, в глазах — ничего. Только отражение пламени от разбитой люстры.

   Я не забываю. Не могу.

   Эта тишина — не покой. Это эхо.

   И оно бьётся в голове так, будто каждый вдох Авроры — осколок. И я заглатываю их. Один за другим.

   Потому что заслужил.

   Потому что не умер тогда вместе с ними.

   Я не вспоминаю.

   Я не держу прошлое в шкафу, как выцветшее платье.

   Оно не лежит — оно шевелится. Рвёт изнутри. Гложет, как крыса в бетонной стене. Это не флешбек — это резь, острая, как лезвие под ребро.

   Запах серебра я чувствую до сих пор. Вонючий, тошнотворный. Он тогда пропитал всё — игрушки, шторы, стены детской. В углу стояла кроватка. Маленькая. С пыльной мобилкой, на которой болтались красные шарики. А рядом... рядом растекалась кровь. Горячая. Из живота моей жены.

   Из ее беременного живота...Мы ждали дочь. Через месяц она должна была родиться...но теперь она навсегда только в моей больной голове.

   Я не успел закрыть глаза матери.

   Не успел ничего. Только ползать по полу, рваными руками хвататься за мёртвые тела, пока меня держали за волосы и били прикладом в лицо. Смех охотников был липкий, мерзкий, с дымом в голосе.

   — Кончай его. Не жалей. — сказал один.

   И выстрелил. Серебряная пуля вошла в мою спину, как лезвие. Вторая — в бедро. Третья... даже не помню, куда. Всё стало тьмой.

   Я не мог кричать. Ни рёва, ни стона. Только глаза. Глаза — запоминали. Их рожи. Их ухмылки. Татуировки. Кривые зубы. Челюсти, двигающиеся от жвачки. И всё это вжигалось в меня, в сердце, в кости, как клеймо на шкуру.

   Я не забуду.

   Никогда.

   Я не прощу.

   Никому.

   Моё тело тогда изрешетили, как бумагу. Разорвали. Но я не умер. К моему проклятому сожалению — я остался. И с этого дня живу только для того, чтобы каждый, кто носит ту кровь — платил. Не просто умирал. Нет.

   Тлел. Гнил. Плакал. Молил.

   Как молила она, когда они стреляли...как закрывала живот руками.

   Я не мог встать. Ноги были как тряпки, мышцы — обожжённые жилы, срезанные пулями. Я чувствовал, как тёплая кровь медленно течёт по спине, липнет к коже, к полу. Но я всё равно полз. Ладонями, локтями, лицом — тянулся к ней, к моей жене, к женщине, которую любил больше, чем себя.

   Она лежала на спине, будто спящая. Только глаза… глаза были распахнуты. Пустые. Стеклянные. Не её. Не живые.

   Я задыхался. Горло было пережато, не воздух — ржавчина внутри. Я дотянулся. Поднял дрожащую руку и закрыл ей веки. Пальцами, которые соскальзывали от крови. Так, как делал отец с бабушкой. Закрыл — и только тогда позволил себе завыть.

   Потом натянул простыню. Медленно, осторожно, будто боялся навредить даже мёртвой. Прикрыл её. До шеи. До подбородка. До плеч. Я хотел чтоб на нее никто не смотрел...и на мою нерожденную дочь тоже

   — Прости, — хрипел я. — Прости…

   Слова рвались сквозь кровь в горле.

   Я не знал, сколько лежал на ней. Целовал холодный лоб. Обнимал её живот, в котором больше не билась жизнь. Ревел. Как животное. Как ребёнок.

   Потом — мать. Я увидел её в углу. У стены. На полу. Сползшую, как тряпичную куклу. Голова свесилась на плечо, губы были приоткрыты. Она смотрела в потолок.

   Я пополз к ней, скрипя зубами, волоча за собой ноги. Ладони оставляли кровавый след на паркете. Я весь был в их крови. В своей.

   Я дотронулся до её щеки. Она была тёплая. Но это уже не значило ничего.

   — Мама…

   Я схватил её за руку, сжал. Она не ответила.

   Внутри что-то треснуло. Тонко. Тихо. Как паутина в мороз.

   Я заорал. Закричал так, что воздух стал стеклянным. Грудь вывернулась, сердце заколотилось в бешеной агонии.

   Я хрипел, бился в собственной боли, рвал ногтями пол, пока сознание не потухло, как лампа в шторм.

   Тьма.

   Только тьма.

   И в ней — я.

   Умерший, но живой. Самое страшное, что может быть.

   Восстановление — это не про тело. Это про то, сколько криков ты можешь не издать, пока тебя снова вшивают в собственную плоть. Не крик, а шов. Не слово, а игла. По утрам меня поднимали под руки, как старика, сажали, натягивали одеяло, как саван, кормили ложкой, как ребёнка. Я не был человеком. Я был телом. Проклятым, перевязанным, подотчётным. Я глотал, не потому что хотел. А потому что умирать было уже поздно. Тогда, когда я полз по полу, целуя лоб своей жены, прикрывая её простынёй, у которой на краю осталась вышивка моего имени. Тогда — я умер. А всё, что началось после, было выживанием трупа.

   Никто не говорил мне, что я потерял всех. Никто не говорил: «Ромео, как ты дышишь, если у тебя внутри пепел и чужая кровь?» Потому что им было всё равно. Они надеялись, что я забуду. Что я забуду её голос, её руки на животе, её волосы, пахнущие мёдом и молоком. Что я забуду, как мать смотрела на меня из угла — уже без лица, без надежды, без молитвы. Но я не забыл. И я не прощал.

   Я встал впервые через шесть недель. Земля была не моя, комната — чужая, тело — выжженное. Я держался за поручень, как за последнее, что напоминало, что я когда-то был живым. И сделал шаг. Один. Всего один. И рухнул. Лицом в кафель, зубами в собственный хрип. Я не плакал. Я рассмеялся. Смехом без звука, без воздуха. Потому что понял: если я снова стою — они снова падут.

   В зеркале было существо. Серая кожа, ввалившиеся щёки, взгляд чужака. Но под этим — я. Плоть. Порванная, сшитая, трепещущая от ненависти. Я — собранный из боли. Не человек. Напоминание. Я не стал другим. Я просто снял кожу.

   Когда Николо пришёл, он не жалел. Он положил папку на подоконник. Досье. Фото. Подписи. Имя — одно из главных. Я узнал. Он был там. Он отдал приказ. Он стоял на крови моей семьи и говорил: «Добей. Не жалей.» И на одной из страниц была она. Аврора. Девочка. Светлая. Выдана замуж. За охотника. Ради мира между кланами. Ради них.

   Я долго смотрел на её лицо. В глазах не было вины. Только свет. Слишком много света. Я не почувствовал желания. Я почувствовал цель. Она станет их расплатой. Она будет тем, на чьей коже я оставлю клеймо боли. Через неё они поймут. Я не приду с оружием. Я приду с телом. С прикосновением. С властью. С долгом, который они забыли. А я нет. Я не забуду. Я не дам забыть. Её день свадьбы станет их днём траура. Её слёзы — их откупом. Её слом — их прощением. И если бог существует, он будет смотреть мне в спину, когда я вхожу в храм.

   Потому что эта девочка — моя. Уже. Её отец держал в руках кровь моей жены. А теперь я держу в кулаке её сердце. Она ещё не знает. Но скоро. Очень скоро.

   Я не спешил. Слишком часто те, кто спешат, умирают не в бою, а в собственной гордости. Месть не должна быть горячей — она должна быть медленной, как ржавчина. Я собирал. Людей. Имена. Лояльных. Плотных, молчаливых. Старых. Тех, кто помнил кровь, а не дипломатию. Новую стаю. Они не клялись. Они просто пришли, когда я позвал. Потому что знали — если я стою, кто-то должен упасть.

   У храма, где должна была состояться свадьба, я был дважды. В первый раз — как тень. Притворился охранником. Прошёлся по периметру. Понял, где камеры, где слепые зоны, где тупые морды с кобурами, которым за наличные всё равно, кто идёт к алтарю. Я смотрел на стены, как палач смотрит на гильотину. Не с почтением — с расчётом. Во второй раз я был внутри. В чёрном, в тишине. На репетиции. Она шла по проходу. Светлая. Тихая. Не смотрела ни на кого. Как будто знала. Как будто слышала меня. Я сидел в самой дальней скамье. Пальцы дрожали не от эмоций — от сдерживания. Я мог. Уже тогда мог. Подняться. Выхватить нож. Бросить её на плиту у алтаря. Но я не сделал. Потому что это было бы просто. А просто — значит слабо. Я сильнее. Я жду.

   В день перед свадьбой я не спал. Мои руки перебирали ремни. Ножи. Патроны. Но главным оружием была не сталь. Главным был я. Мой взгляд. Моя походка. Моё имя. Ромео Мортеллис — мёртвый, которого не добили. И теперь я сам вырезаю себе дорогу обратно. В ад. Но не для того, чтобы гореть. А чтобы сжигать.

   Я стоял у окна в своём доме. Тёмный костюм. Рубашка — простая, как саван. Кожа пахла сигаретами и сталью. В отражении — не человек. В отражении — зверь, которому дали имя. И теперь он идёт за ней. Не чтобы спасти. Не чтобы убить. А чтобы забрать. Насовсем. Плевать, любит она или нет. Плевать, дышит или нет. Главное, чтобы помнила. Каждый раз, когда прикоснётся к себе. Каждый раз, когда откроет рот. Каждый раз, когда закроет глаза. Чтобы там был я. Как пуля, которую не вынуть. Как шрам на шее. Как ошейник из крови.

   Ночь перед свадьбой была холодной. Камни под ногами дышали инеем, как будто сама земля чувствовала, кто по ней идёт. Я спустился в подвальное помещение — старое логово, покрытое следами старых битв. Обугленные стены, стальные шкафы, запах оружия и мокрого меха. Стая ждала. Они не сидели. Они стояли — плотной массой, напряжённой, как тетива. Волки в человеческой коже. Мои. Не по клятве. По крови.

   Я прошёл мимо них, не говоря ни слова. Молчание — сильнее приказов. Оно гудело в бетонных стенах, как предгрозовая тишина. Я встал у длинного стола, на котором лежали схемы, фотографии, чертежи храма. Моя ладонь скользнула по ним. Я не смотрел вниз. Я смотрел только на них.

   — Завтра, — сказал я, и голос мой разнёсся, как рык. — Мы не оставим свидетелей. Только её.

   Кто-то хрустнул пальцами. Кто-то кивнул. Никто не спросил, зачем. Они знали. Это не была месть. Это был ритуал. Кровь за кровь. Прах за прах. Тело за тело. Её тело — за тела моих.

   Я кивнул Николо. Он подошёл ближе, хромая на старую ногу. Его глаза — ещё живые, ещё чёрные, ещё мои. Он смотрел на меня, как смотрят на чёрную дыру — не потому что боятся, а потому что не знают, что за ней.

   — Всё готово, — сказал он. — Люди расставлены. Машины подогнаны. В церкви будет около сорока. С ней — восемь охотников. С ним — пятеро.

   — Он умрёт первым, — тихо сказал я.

   — А она?

   Я не ответил сразу. Только подошёл к маленькой коробке, что лежала на дальнем столе. Деревянная. Простая. Без украшений. Я открыл её. Внутри — металл. Стальной обод, тёмный, матовый, чуть шершавый. В нём не было драгоценностей. Не было ни одной надписи. Только замок. И цепь, уходящая за край бархатной подложки.

   — Не кольцо, — прошептал Николо. — Жёстко.

   — Честно, — ответил я.

   Я взял его в руки. Оно было тяжёлым. Настоящим. Я не надену его на её палец. Я замкну его на её горле. Не как трофей. Не как украшение. А как знак. Это не будет клятва. Это будет метка. Чтобы даже в темноте она чувствовала — чья она теперь.

   Я поднял взгляд. Стая ждала. Николо молчал. Я сжал кольцо в кулаке, и металл резанул по коже. Кровь выступила — капля. Ровно одна.

   — Утром, — сказал я. — Мы заберём её.

   И пусть весь их мир рухнет.

   Я не пришёл — я вошёл в этот день, как нож в живот. Не спеша. Не бросаясь. Как тот, кто знает — его не ждут, но уже поздно прятаться. Солнце било в окна храма, как будто не понимало, куда светит. Лепнина сверкала, музыка лилась по камню, как вино по мрамору. Она стояла там. Белая. Хрупкая. Чужая. Наивно глядящая в глаза мужчине, которого считала спасением. В другой жизни — я бы, может, даже посмеялся. В этой — нет. В этой я просто держал ладонью холодный металл и шагал.

   Первый убитый — охранник у ворот. Он даже не успел вздохнуть. Второй — на лестнице. Я вырвал у него пистолет, перерезал горло и поймал взгляд его напарника — того, кто целился мне в спину много лет назад. Его сердце лопнуло на кафеле, как спелый плод. Стена церкви впервые за долгое время напиталась настоящей кровью.

   Я вошёл под своды, когда священник поднял глаза. Его речь оборвалась. Музыка захлебнулась. Люди обернулись. Я не бежал. Я шёл. Медленно. Как смерть. Не с криком — с молчанием. У меня не было лица. Только взгляд. Люди дёрнулись. Кто-то крикнул. Жених схватил её за руку, отступил. Хороший инстинкт. Поздно.

   Охотники рванулись вперёд. Два упали от пуль, третий — от клыков. Я позволил своим быть зверями. Пусть. Это была их месть тоже. Я прошёл сквозь стрельбу. Сквозь дым. Сквозь крики. К ней. Она осталась. Не сдвинулась. Глупая. Смелая. Бессмысленно сильная.

   Он заслонил её. Стал перед ней, как будто из него можно построить стену между мной и тем, что теперь моё. Я поднял руку. Он понял. И не отступил. И всё равно — лёг первым. Пуля вошла ему в грудь. Он охнул. Без пафоса. Без последнего слова. Просто упал. Упал ей под ноги. И весь её свет в глазах — погас. Я увидел это. Увидел и зацепился, как зверь за запах.

   Она закричала. Не моё имя. Не в мольбе. Просто — крик. Живой. Резкий. И это было как музыка. Я подошёл. Схватил её. За запястье. За волосы. За горло — нет. Ещё нет. Она билась. Плакала. Вырывалась. Я молчал. Она ударила меня. Ладонью. По щеке. С дрожащей яростью. Как девочка. Как дочь убийцы. Я усмехнулся.

   — Ты моя, — сказал я, и её мир треснул.

   — Рыбка, — добавил я тише. — Добро пожаловать в ад.

   Я поднял её на руки. Как трофей. Как дар самому себе. Мимо тел. Мимо криков. Мимо крови. Она извивалась. Я держал крепко. Не нежно. Не жестоко. Как положено тем, кто не отпускает.

   Позади раздавались выстрелы, вой, шаги. Но я уже вышел. Я уже нёс её. И в этот момент я понял: теперь я живой. Потому что она рядом. Потому что она не моя женщина. Она — моя расплата.

ГЛАВА 6

   АВРОРА

   Я очнулась от тьмы, которая была не просто темнотой — а состоянием души. Медленно, как треснувший лёд по весне, в сознание возвращалась боль. Не та, что пронзает тело, а та, что выворачивает внутренности и заставляет сердце биться в окровавленной клетке из рёбер, как подыхающая птица.

   Первое, что я почувствовала — холод камня под щекой. Второе — тяжесть цепи на щиколотке, впившейся в кожу, как змея в добычу. А третье... третье было хуже всего. Ощущение, что моё тело больше не принадлежит мне. Словно кто-то выкрал изнутри всё, что делало меня собой, и оставил только оболочку — для своего удовольствия, для своего торжества.

   Я не знала, сколько прошло времени. Дни и ночи слились в один сплошной кошмар, как размытая акварель на мокром полотне. Но я знала, чьи руки держали кисть, раскрашивая мою жизнь в оттенки ада.

   Ромео.

   Он не приходил с того момента, как швырнул меня на холодный пол этого подвала. Возможно, хотел, чтобы я сгнила здесь от голода и жажды. Или чтобы я сломалась раньше, чем он соизволит явиться. Я лежала, свернувшись калачиком, как побитый щенок, и считала удары сердца — просто чтобы знать, что оно всё ещё бьётся, хотя, может быть, лучше бы перестало.

   Дверь открылась беззвучно, как рана. В подвал хлынул свет — резкий, безжалостный, вспарывающий тьму. Я зажмурилась, инстинктивно отползая к стене, будто она могла защитить. Глупо. В мире, где сильные пожирают слабых, стены — всего лишь декорация к спектаклю насилия.

   — Она очнулась, — произнёс чей-то голос. Не Ромео. Другой. Низкий, хриплый, как наждачная бумага по свежей ране.

   В подвал вошли трое. Двое мужчин и одна женщина. Не просто люди — хищники в человеческой коже. Я видела это по их походке, по тому, как они принюхивались, по тому, как их глаза оценивали меня — не как личность, а как добычу, которая по какой-то причине ещё не съедена, но уже помечена.

   Женщина была высокой, с идеальной осанкой, словно её позвоночник был выкован из стали. Её рыжие волосы пылали в скудном свете, как костёр, в котором сгорело моё будущее. Она смотрела на меня так, как смотрят на таракана, которого ещё не решили — раздавить или позволить пожить для развлечения.

   — Это она? — спросила она, не обращаясь ко мне. Словно я была вещью, неспособной отвечать. — Та самая дочь Веласкеса? Я думала, она будет... внушительнее.

   — Разочарована, Кайра? — усмехнулся один из мужчин, массивный, с шрамом, пересекавшим его правую бровь.

   — Просто удивлена, — она пожала плечами с той небрежной грацией, что бывает у прирождённых убийц. — Ромео обычно питает слабость к более... особенным игрушкам.

   Они говорили так, будто меня здесь не было. Или словно я была мебелью, о которой спорят новые хозяева — стоит ли оставить или выбросить на помойку. Я сжалась, но заставила себя не отводить взгляд. Если смерть придёт — пусть смотрит мне в глаза.

   Второй мужчина шагнул ближе. Старше. Седые виски, глаза цвета застывшего янтаря, в которых плескалась древняя мудрость и еще более древняя жестокость. Он наклонился, и я инстинктивно отпрянула — так кролик отшатывается от змеи.

   — Николо, — представился он, и его голос был странно мягким для человека с таким взглядом. — Я принёс тебе одежду и воду. Ромео приказал, чтобы ты была... презентабельной.

   Он положил перед собой сверток. В нём была простая белая сорочка и тёмные брюки. Ничего изысканного — одежда раба, не гостя. Рядом — бутылка воды и кусок хлеба. Не еда — подачка.

   — Зачем? — мой голос прозвучал хрипло, как старая пластинка. — Зачем всё это?

   — Ты здесь не для вопросов, девочка, — женщина по имени Кайра сделала шаг вперёд, и что-то в её движении заставило меня инстинктивно сжаться. Она была не просто агрессивна — она была опасна той особой опасностью, что исходит от существ, наслаждающихся чужой болью. — Ты здесь, потому что твоя кровь принадлежит нам. Твой клан убивал наших веками. А теперь пришёл наш черёд.

   Я видела, как что-то мелькнуло в её глазах — на долю секунды они стали золотыми, нечеловеческими, и клыки удлинились. Не полное превращение — предупреждение.

   — Достаточно, Кайра, — резко сказал Николо. — Ты забываешься. Только Ромео решает, что с ней делать.

   Кайра отступила, но в её взгляде плескалась ненависть. Я поняла, что она ждёт — ждёт момента, когда сможет разорвать меня на части. И лишь приказ её альфы удерживает её от этого.

   — Переоденься, — Николо положил сверток рядом со мной. — У тебя пять минут. Потом я вернусь.

   Они вышли, оставив дверь приоткрытой — не из уважения к приватности, а чтобы я знала: бежать некуда. И как бы в подтверждение этой мысли, я услышала тяжёлые шаги — кто-то встал на страже.

   Руки дрожали, когда я развернула сверток. Сорочка была простой, но чистой. После дней в изорванном свадебном платье даже это казалось роскошью. Я переоделась, обливаясь слезами стыда. Моё тело было покрыто синяками, следами чужих пальцев, тёмными метками насилия. Каждое движение отзывалось болью — не только физической. Болью унижения, страха, потери.

   Когда Николо вернулся, я стояла, обхватив себя руками, будто пытаясь удержаться от распада на части. Старый волк — теперь я знала, что они не люди, а оборотни — окинул меня оценивающим взглядом и кивнул:

   — Следуй правилам, и, возможно, выживешь, — сказал он почти с сочувствием. — Первое: не говори, пока к тебе не обратятся. Второе: никогда не смотри в глаза доминантным членам стаи. Третье: ты здесь никто — ниже последнего омеги. Помни это.

   Он достал из кармана ошейник — тонкий, но прочный, с выгравированной на нём руной. Я отшатнулась, но цепь натянулась, и я едва не упала.

   — Это не обсуждается, — отрезал он. — Ошейник или смерть. Выбирай.

   Я опустила голову, позволяя ему надеть это унизительное украшение. Металл был холодным, как приговор. Николо защёлкнул замок и отступил.

   — Теперь ты официально собственность Ромео Мортеллиса, — сказал он. — А теперь запомни главное правило: только он может касаться тебя. Только он может говорить с тобой. Только он решает, живёшь ты или умираешь. Нарушишь — и даже я не смогу тебя защитить.

   — Почему вы делаете это? — прошептала я, не в силах сдержаться. — Я никогда не причиняла вам вреда. Я даже не знала о вас до...

   Удар пришёлся по щеке — не сильный, но унизительный. Глаза Николо сверкнули золотом.

   — Правило первое, — напомнил он. — Не говори, пока не спросят. И не лги. Ты Веласкес. Этого достаточно.

   Я сжала зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева — последний оплот моего достоинства. Но гнев здесь — роскошь для тех, у кого есть клыки. У меня их не было.

   — Ромео ждёт тебя, — сказал Николо, отстёгивая цепь от кольца в стене, но оставляя её на моей ноге. — Идём. И молись своим богам, чтобы он был сегодня в хорошем настроении.

   Он потянул за цепь, как за поводок, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, спотыкаясь на подгибающихся ногах. Мы поднялись по каменным ступеням, каждая из которых была как ступенька эшафота. Холод подвала сменился теплом верхних помещений, но в моей душе становилось всё холоднее.

   Я впервые увидела логово оборотней при свете дня. Старинный особняк, похожий на крепость из камня и дерева. Огромные окна, тяжёлая мебель, головы убитых животных на стенах. И повсюду — члены клана Мортеллис.

   Они смотрели на меня, когда мы проходили мимо. В их глазах я видела всё: презрение, любопытство, голод, ненависть. Никто не проявлял сочувствия. Для них я была просто мясом, которое почему-то ещё не съели.

   Я заметила иерархию сразу — по тому, как они расступались перед Николо, как одни склоняли головы, а другие лишь слегка кивали. Беты стояли прямо, с гордо поднятой головой, но не смели смотреть прямо в глаза Николо. Омеги жались к стенам, опустив взгляд, словно боясь привлечь внимание.

   И над всем этим незримо витал он — Ромео Мортеллис, альфа над альфами, чьё присутствие ощущалось даже там, где его не было. Я чувствовала его запах — терпкий, властный, опасный. Запах хищника, отметившего свою территорию.

   Николо привёл меня в большую комнату, похожую на кабинет. Массивный стол из тёмного дерева. Книги в старинных переплётах. Камин, в котором танцевало пламя, словно насмехаясь над холодом моего страха. И он — Ромео. Стоял у окна, спиной ко мне, высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост.

   — Привёл её, как ты приказал, — Николо склонил голову, хотя Ромео даже не обернулся.

   — Оставь нас, — голос Ромео был тихим, но в нём звучала сила, способная ломать кости и волю.

   Когда дверь за Николо закрылась, я осталась наедине с чудовищем, которое разрушило мою жизнь. Он всё ещё стоял ко мне спиной, словно я не заслуживала даже его взгляда.

   — Правила, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Ты будешь жить по моим правилам, Аврора Веласкес. И если хоть одно нарушишь — пожалеешь, что я не убил тебя в тот день в церкви.

   Моё имя в его устах звучало как ругательство. Как оскорбление. Он наконец повернулся, и я увидела его лицо — красивое той опасной красотой, что свойственна хищникам. Безупречные черты, которые могли бы принадлежать ангелу, если бы не глаза — тёмные, бездонные, как колодцы, в которых утонула вся человечность.

   — Не говори без разрешения, — он начал перечислять, медленно приближаясь ко мне. — Не смотри в глаза никому из клана, кроме меня. Не пытайся бежать. Не сопротивляйся. Не плачь, если я этого не приказал. Твоё тело, твой разум, твоя душа — всё принадлежит мне. Ты понимаешь?

   Я стояла, опустив глаза, как мне велел Николо, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий, как раскалённое железо. Мне хотелось кричать. Хотелось плюнуть ему в лицо. Хотелось умереть. Но вместо этого я едва заметно кивнула.

   — Я не слышу, — его голос стал опасно мягким.

   — Да, — выдавила я, глотая слёзы. — Я понимаю.

   — "Да, альфа", — поправил он, подходя вплотную.

   Слова застряли в горле. Это было уже не просто унижение — это было требование отречься от себя, признать его власть не только над телом, но и над волей.

   — Я... не могу, — прошептала я.

   Его рука метнулась молниеносно — схватила меня за горло, приподнимая над полом так, что ноги едва касались земли. Я захрипела, цепляясь за его запястье, чувствуя, как лёгкие горят от недостатка воздуха.

   — Можешь, — прошипел он, и его глаза на мгновение полыхнули золотом. — И будешь. Или я сломаю тебе шею и отправлю твоему отцу по частям. Начиная с глаз.

   Он разжал пальцы, и я рухнула на пол, жадно хватая воздух. Перед глазами плясали чёрные точки. В горле стояли слёзы и желчь.

   — Да, — прохрипела я, — альфа.

   Каждое слово было как глоток кислоты. Каждый вдох — как предательство всего, во что я верила. Но инстинкт выживания сильнее гордости. Он всегда сильнее.

   Ромео улыбнулся — без тепла, без радости. Улыбка хищника, показывающего добыче, что зубы всё ещё остры.

   — Хорошая девочка, — сказал он, и эта похвала была хуже любого оскорбления. — А теперь скажи мне, Аврора Веласкес, почему я не должен убивать тебя прямо сейчас? Почему я должен кормить дочь человека, убившего мою семью?

   Я подняла глаза, не в силах сдержаться:

   — Почему?.. — мой голос дрожал. — Если ты всё решил, зачем спрашивать? Если я заслуживаю смерти за грехи отца, почему ты просто не убьёшь меня?

   В его глазах мелькнуло что-то... странное. Не гнев. Что-то более глубокое. Более тёмное.

   — Потому что смерть — это милосердие, — ответил он. — А ты его не заслуживаешь. Никто из вас не заслуживает.

   Он отвернулся, подошёл к столу, на котором лежали какие-то бумаги, фотографии. Я увидела, как он берёт одну из них, всматривается, и его пальцы слегка дрожат. А потом резко швыряет её в сторону — она падает у моих ног, и я вижу... семью. Мужчину, женщину и маленького мальчика. Они улыбаются. Счастливые. Живые. И я понимаю, что смотрю на Ромео в детстве, на его родителей.

   — Они верили в мир, — сказал он тихо. — Они верили, что клан Веласкес сдержит слово. Что договор будет соблюдён. Что серебро не коснётся нашей крови. Глупцы...

   Я молчала, не зная, что ответить. Не понимая, о чём он говорит. Какой договор? Какое серебро? Мой отец никогда не упоминал о Мортеллисах, кроме как о врагах, диких зверях, которых нужно истребить.

   — Ты не знаешь, — он посмотрел на меня с холодной усмешкой. — Конечно, не знаешь. Виктор никогда бы не рассказал своей драгоценной дочери, что за зверь прячется под его человеческой кожей. Что он сделал с моей семьёй. С моей женой. С моим нерождённым ребёнком.

   Что-то внутри меня оборвалось. Я знала, что мой отец суров. Знала, что он безжалостен к врагам. Но услышать это... от Ромео, от того, кто видел ужас своими глазами...

   — Я не верю, — прошептала я. — Мой отец не стал бы... не стал бы убивать женщину... ребёнка...

   Его смех был страшнее крика. Сухой. Мёртвый. Как осенние листья под ногами.

   — Не стал бы? — он подошёл ко мне, рывком поднял на ноги, заставляя смотреть себе в глаза. — Тогда объясни мне, почему я нашёл свою беременную жену с дырой в животе? Почему моя мать лежала с перерезанным горлом? Почему мой отец был прибит к полу серебряным колом?!

   Его голос сорвался на рык, глаза вспыхнули золотом, а из-под кожи проступила частичная трансформация — черты заострились, клыки удлинились. Я задрожала, инстинктивно отшатнувшись, но его хватка была как стальной капкан.

   — Я... не знаю, — выдохнула я. — Клянусь, я не знаю...

   — Поэтому ты здесь, — его голос снова стал тихим, почти нежным, и от этого ещё более пугающим. — Чтобы узнать. Чтобы почувствовать. Чтобы твой отец знал, что его дочь испытывает то же, что испытала моя семья. Каждый. Грёбаный. День.

   Он отпустил меня так резко, что я упала на колени. Моё сердце колотилось как безумное, в ушах шумело, а в горле стоял крик, который я не смела выпустить.

   — Ты спрашиваешь, почему я держу тебя здесь, — продолжил он. — Потому что ты — моя месть, Аврора Веласкес. Ты — моё напоминание вашему клану, что долги всегда платят. И ты будешь платить за отца. За деда. За всех, кто носит вашу кровь.

   Он повернулся к окну, словно мой вид вдруг стал невыносим:

   — Теперь иди. Николо покажет тебе твоё место. Скоро ты познакомишься с остальной стаей. Пусть видят, что дочь великого охотника теперь ничтожнее последней омеги.

   Я поднялась на дрожащих ногах, чувствуя, как мир вокруг меня разваливается на куски. Всё, что я знала, всё, во что верила, рушилось с каждым словом Ромео. А вместе с этим рушилась и надежда на спасение. Ведь если он прав, если мой отец действительно совершил эти зверства... кто придёт меня спасать? И заслуживаю ли я спасения?

   Я была почти у двери, когда его голос остановил меня:

   — И, Аврора, — он произнёс моё имя так, словно пробовал его на вкус, — не пытайся найти здесь друзей или союзников. В этом доме тебя все ненавидят. Каждый волк, от альфы до омеги, с радостью вырвет тебе горло, если я позволю. Помни об этом.

   Дверь за мной закрылась, и я осталась наедине с Николо, который ждал в коридоре. В его глазах я увидела не ненависть — скорее усталость и что-то похожее на сожаление. Но не сочувствие. Никогда — сочувствие.

   — Идём, — сказал он, дёргая цепь. — Пора познакомиться с остальными.

   Когда мы шли по коридорам особняка, я смотрела на роскошь вокруг: мраморные полы, старинные картины, хрустальные люстры — и думала о том, что нет клетки страшнее, чем та, что выстлана шёлком. Я задыхалась не от недостатка воздуха, а от избытка страха. Я тонула не в воде, а в чужой ненависти. И я понимала, что самое страшное ещё впереди.

   Потому что Ромео Мортеллис только начал свою месть. И я была лишь первой кровавой страницей в этой книге возмездия.

   Когда Ромео ушёл, я думала, что останусь одна до утра. Но не прошло и часа, как дверь снова открылась. На пороге стояла женщина — не Исабель, другая. Ниже ростом, с тёмными волосами, собранными в тугой узел, и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки.

   — Идём, — сказала она без приветствия. — Альфа приказал привести тебя в порядок.

   Я медленно поднялась с кровати, не понимая, что происходит. Очередная пытка? Новое унижение? Женщина закатила глаза, видя моё замешательство:

   — Ты воняешь, — объяснила она грубо. — Кровью, потом и страхом. А у нас острое обоняние. Альфа сказал, что если ты будешь так пахнуть ещё день, кто-нибудь из молодых волков не выдержит и перегрызёт тебе горло просто от раздражения.

   Она бросила мне тонкое полотенце и сменную одежду — такую же простую сорочку, как та, что была на мне, только чистую.

   — Пять минут на душ. Не больше.

   Я машинально взяла вещи, чувствуя странную оторопь. Конечно, я знала, что они оборотни. Моя семья веками охотилась на таких, как они. Отец говорил о них как о животных, опасных, диких существах, не заслуживающих жизни среди людей. Но я никогда не участвовала в охоте. Никогда не видела оборотня вблизи. До сегодняшнего дня.

   — Я не сбегу, — сказала я тихо, когда женщина грубо схватила меня за локоть, выводя из комнаты. — Мне некуда идти.

   — Не мне ты должна это говорить, — отрезала она. — И не за побег тебя стоит бояться. А за то, что тебя могут разорвать просто потому, что ты — Веласкес.

   Я молчала, пока мы шли по коридору. Здесь было тихо — большинство обитателей логова, видимо, отправились спать или ушли на ночную охоту. Только изредка я замечала жёлтые глаза, сверкавшие из тёмных углов — стражи, следившие за каждым моим шагом.

   — Ты знала, кто мы такие? — вдруг спросила женщина, когда мы подошли к неприметной двери в конце коридора. — До того, как Ромео забрал тебя?

   Я кивнула:

   — Знала. Мой отец — охотник. Глава клана охотников, — я сглотнула комок в горле. — Он рассказывал о... вас. О ликанах.

   — И что же он рассказывал? — в её голосе зазвенел металл.

   — Что вы опасны, — я не стала лгать. Какой смысл? — Что вы убиваете людей. Что вы не можете контролировать свою звериную сущность.

   Женщина издала короткий, лающий смешок:

   — А что ещё мог рассказать человек, руки которого по локоть в крови наших детей?

   Я вздрогнула. Снова эти обвинения. Снова эта история, которую я не знала.

   — Я не понимаю, — сказала я тихо. — Мой отец никогда не упоминал о... детях. О семьях. Он говорил только о взрослых особях, представляющих угрозу.

   Женщина остановилась и развернула меня к себе, заглядывая в глаза. В полутьме коридора её лицо казалось вырезанным из камня:

   — Ты правда не знаешь, что сделал твой отец? Что сделал клан Веласкес?

   Я покачала головой, чувствуя, как внутри разрастается странное, тревожное чувство. Что-то большее, чем страх. Что-то похожее на предчувствие ужасной правды.

   — Тогда тебе предстоит многое узнать, — сказала она после паузы. — И я не завидую тебе, когда ты это узнаешь.

   Она толкнула дверь, за которой оказалась небольшая ванная комната. Старая, но чистая. Душевая кабина, унитаз, раковина. Никаких излишеств, никаких зеркал — видимо, чтобы нельзя было разбить и использовать осколки как оружие.

   — Пять минут, — повторила женщина. — Я буду ждать за дверью. Попытаешься что-нибудь выкинуть — пожалеешь.

   Она вышла, закрыв за собой дверь, но не запирая её. Я стояла посреди ванной, дрожа от холода и напряжения, и не могла поверить, что мне предоставили такую... человеческую роскошь, как возможность помыться.

   Я быстро сбросила грязную сорочку, морщась от боли в ушибленных местах. Моё тело было картой насилия, которому я подверглась: синяки на рёбрах, ссадины на коленях, тёмные отметины на шее, где Ромео сжимал мне горло. И кровь — запёкшаяся, тёмная, въевшаяся в кожу. Моя и моего жениха, смешавшаяся в тот момент, когда пуля оборвала его жизнь.

   Я включила воду, и она хлынула — ледяная сначала, потом постепенно теплеющая. Я шагнула под струи, не дожидаясь, пока они станут горячими. Холод обжёг кожу, но я не отстранилась. Эта боль была... очищающей. Настоящей. Моей.

   Я стояла под душем, чувствуя, как вода смывает грязь последних дней. Как уносит с собой кровь, пот, слёзы. Но не могла смыть память. Не могла смыть ужас. Не могла смыть осознание того, что моя жизнь закончилась в тот момент, когда Ромео Мортеллис вошёл в церковь и произнёс моё имя.

   На полке стоял простой кусок мыла — без запаха, без цвета. Я намылила тело, стараясь не задевать самые болезненные участки. Каждое прикосновение к синякам заставляло вздрагивать. Каждое прикосновение к царапинам — шипеть от боли. Но я продолжала, методично очищая себя, как будто могла смыть не только грязь, но и само чувство беспомощности.

   Я мыла волосы, когда дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Я вскрикнула, пытаясь прикрыться, но вместо женщины-охранницы в проёме стоял он. Ромео. Его взгляд скользнул по моему обнажённому телу — не с вожделением, а с холодным интересом, как смотрят на лабораторный образец.

   — Пять минут прошли, — сказал он ровно.

   Я застыла, парализованная стыдом и страхом. Вода продолжала струиться по телу, смывая мыльную пену, но мне казалось, что она не может смыть его взгляд — тяжёлый, оценивающий, пронизывающий.

   — Я... почти закончила, — выдавила я, глотая непрошеные слёзы.

   Он кивнул, но не вышел. Просто стоял, наблюдая, как я дрожащими руками пытаюсь смыть остатки мыла с волос. Это было хуже пытки — стоять обнажённой перед человеком, разрушившим мою жизнь. Перед хищником, который видел меня не женщиной — добычей.

   — Я знаю, что ты не охотилась на нас, — вдруг сказал он, и его голос звучал почти задумчиво. — Я знаю, что ты никогда не держала в руках серебряную пулю. Не стреляла в волка. Не убивала нас.

   Я замерла, не понимая, к чему он клонит:

   — Тогда почему? — прошептала я. — Почему я здесь?

   Ромео улыбнулся — без тепла, без радости. Улыбка, от которой по спине пробежал холодок:

   — Потому что ты — самое ценное, что есть у твоего отца. Его гордость. Его наследие. Его маленькая принцесса, которую он хотел выдать замуж за сына главного охотника, чтобы укрепить свою власть.

   Он шагнул в ванную, и я инстинктивно отступила, прижимаясь спиной к холодной плитке. Вода продолжала литься, но теперь я её почти не чувствовала. Всё моё внимание, всё моё существо было сосредоточено на мужчине, стоявшем передо мной.

   — И теперь ты моя, — сказал он тихо. — Не потому что ты виновна. А потому что он любит тебя так же сильно, как я любил свою семью.

   Он протянул руку, и я зажмурилась, ожидая удара. Но его пальцы лишь отвели прядь мокрых волос с моего лица — почти нежно, почти по-человечески. А потом скользнули ниже, к шее, где бился пульс — быстрый, испуганный, как у загнанного кролика.

   — Ты боишься меня, — сказал он, и это был не вопрос. — Правильно. Бойся. Потому что я сделаю всё, чтобы Виктор Веласкес чувствовал то же, что чувствовал я, когда держал тело своей беременной жены.

   Его пальцы на мгновение сжались на моём горле — не до удушья, но достаточно, чтобы я почувствовала его силу. А потом он отпустил меня и вышел, бросив через плечо:

   — Вытирайся и одевайся. Через минуту Лина отведёт тебя обратно в комнату.

   Когда дверь за ним закрылась, я рухнула на пол душевой кабины, давясь рыданиями. Вода смешивалась со слезами, уносила их в сток, но не могла унести страх, поселившийся внутри. Страх и что-то ещё — тревожное, болезненное осознание того, что за ненавистью Ромео стоит не просто жестокость. За ней стоит такая же боль, как та, что сейчас разрывала моё сердце.

   Я знала об оборотнях с детства. Знала, что они существуют, что они опасны, что они враги. Но никогда не задумывалась о том, что у них тоже есть семьи. Дети. Любимые. Что они могут чувствовать так же глубоко, как люди. Что они могут страдать... как я сейчас.

   Это не оправдывало Ромео. Ничто не могло оправдать то, что он сделал со мной, с моим женихом, с моим кланом. Но это заставляло меня задуматься: что, если всё, что я знала о войне между охотниками и оборотнями, было ложью? Что, если мой отец... не был героем, каким я его считала?

   Женщина по имени Лина постучала в дверь, выводя меня из оцепенения:

   — Время вышло, охотница.

   Я поспешно вытерлась, натянула чистую сорочку на всё ещё влажное тело и вышла. Лина окинула меня оценивающим взглядом и кивнула:

   — Так лучше. По крайней мере, ты больше не воняешь кровью.

   Мы молча вернулись в мою комнату. Перед тем как запереть дверь, Лина внезапно сказала:

   — Если хочешь выжить здесь, девочка, забудь всё, что твой отец рассказывал тебе о нас. Всё это ложь. Как и то, что он рассказывал о себе.

   Я смотрела на неё, не понимая, почему она говорит мне это. Почему даёт совет, который может помочь мне выжить. Но она лишь покачала головой, словно читая мои мысли:

   — Не думай, что мне жаль тебя. Я бы с радостью перегрызла тебе горло, если бы Ромео позволил. Я потеряла троих детей из-за твоего клана. Троих.

   И с этими словами она захлопнула дверь, оставив меня в темноте — с чистым телом, мокрыми волосами и душой, полной вопросов, на которые я боялась получить ответы.

   Я легла на узкую кровать, свернувшись калачиком, и закрыла глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Ромео в тот момент, когда он говорил о своей беременной жене. В его глазах была такая боль, такая чистая, незамутнённая агония, что на миг мне захотелось протянуть руку и коснуться его — не из жалости, а из странного, иррационального желания разделить эту боль. Почувствовать её. Понять.

   Но в следующее мгновение я вспомнила, как он убил моего жениха. Как приказал своим волкам растерзать моих соклановцев. Как смотрел на меня — не как на человека, а как на орудие мести.

   И я поняла: в этой войне нет невинных. Ни среди охотников, ни среди оборотней. Есть только жертвы. И я была лишь одной из них — пешкой в игре, начавшейся задолго до моего рождения. Игре, правила которой я только начинала постигать.

   Я засыпала с этой мыслью, чувствуя, как по щеке катится слеза — последняя на сегодня. Но не последняя в этой истории, которая только начиналась.

ГЛАВА 7

   Дверь открылась без предупреждения, как и всё в этом доме — резко, жёстко, без права на подготовку. Я успела только сесть на узкой кровати, вжимаясь спиной в холодную стену. Даже не помню, спала ли я этой ночью. Время превратилось в вязкую, мутную субстанцию, в которой я тонула, как муха в янтаре — живая, но застывшая навсегда.

   Николо стоял в дверном проёме — высокий, с седыми висками и глазами цвета старого золота. Эти глаза смотрели сквозь века, словно видели сотни таких, как я — сломленных, потерянных, запутавшихся в паутине чужой мести.

   — Поднимайся, — сказал он без лишних слов. — Ромео хочет, чтобы ты присутствовала на собрании клана.

   Я сглотнула. Горло пересохло от страха. Вчерашнее знакомство со стаей уже было кошмаром, но собрание... Что это значит? Что он задумал?

   — Зачем? — прошептала я, забыв о запрете говорить без разрешения.

   Николо не разозлился, лишь посмотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже начала узнавать — смесь раздражения и чего-то похожего на жалость. Не сочувствие — никогда сочувствие. Просто осознание того, что некоторые существа обречены страдать, и с этим ничего не поделаешь.

   — Затем, — ответил он, — что его слово — закон. Иди. Или я потащу тебя, как вчера.

   Я поднялась на дрожащих ногах. Ошейник на шее казался тяжелее, чем вчера. Он не просто сдавливал кожу — он давил на душу, напоминая, что я больше не человек. Я — собственность. Вещь. Трофей в войне, о которой почти ничего не знала.

   Николо протянул мне свёрток — чистая сорочка, простая, но хотя бы не заляпанная кровью, как та, в которой меня привезли сюда.

   — Переоденься, — сказал он. — Быстро.

   Он не вышел, не отвернулся даже. Просто стоял и смотрел с тем холодным безразличием, с каким смотрят на мебель. Я закусила губу до крови, но молча подчинилась. Стыд давно перестал быть роскошью. Он стал просто ещё одним инструментом пытки.

   Николо надел на меня цепь — не на щиколотку, как вчера, а на ошейник. Теперь я была буквально на поводке, как животное. Унижение жгло изнутри сильнее, чем металл снаружи.

   — Запомни правила, — сказал он, ведя меня по коридору. — Глаза в пол. Не разговаривай. Не реагируй на провокации. Некоторые члены стаи будут пытаться вывести тебя из себя. Не поддавайся. Ромео не всегда сможет сдержать их, если ты дашь повод.

   Я кивнула, слишком измученная, чтобы спорить. С каждым шагом по этому проклятому особняку я чувствовала, как что-то внутри меня умирает. Не надежда — она умерла первой. Что-то более глубокое. Вера в то, что мир может быть справедливым. Вера в то, что боль когда-нибудь закончится.

   Большой зал был полон, как и вчера. Но сегодня атмосфера была иной — более официальной, более напряжённой. Волки стояли по рангу, формируя идеальные концентрические круги вокруг большого стола из тёмного дуба. Ближе всего к центру — беты, доверенные лица Ромео. За ними — молчаливые, мускулистые дельты, воины клана. У стен — омеги, с опущенными глазами и сгорбленными плечами, ни на что не претендующие, ничего не требующие. Лишь благодарные за право существовать.

   Когда мы вошли, разговоры смолкли. Взгляды — десятки пар глаз, от янтарных до почти чёрных — обратились на меня. Я не смотрела в ответ, как велел Николо. Но кожей ощущала — они не просто смотрели. Они нюхали. Изучали. Оценивали. Так хищники изучают добычу, запоминая запах страха, чтобы потом найти её в любой темноте.

   Николо подвёл меня к центру зала и остановился. Я почувствовала движение справа и скосила глаза, не поднимая головы. Это была она — Исабель. Рыжие волосы пламенем струились по спине, глаза сверкали нечеловеческим голодом. Она смотрела на меня не как на врага — как на оскорбление. На пятно, которое нужно стереть.

   — Ей здесь не место, — сказала Исабель, не обращаясь ни к кому конкретно. — Веласкес в логове Мортеллисов. Это противоестественно.

   Её голос был похож на звон хрустального бокала — изысканный, чистый и смертельно опасный, если разбить. Я стояла, сжав зубы. Молчать. Глаза в пол. Не реагировать.

   — Ромео решает, кто имеет право находиться в его логове, — ответил Николо, и его тон не оставлял места для дискуссии.

   Исабель сделала шаг вперёд, и я почувствовала её запах — терпкий, с нотами мускуса и чего-то дикого, звериного. Она была так близко, что я видела, как пульсирует вена на её шее. Быстро. Возбуждённо. Гнев усиливал её звериную сущность, делал её ближе к волчице, чем к женщине.

   — Она воняет страхом, — прошипела Исабель. — И охотниками. Её запах оскверняет наш дом.

   По залу прошла волна шёпота — одобрительного, поддерживающего. Я поняла, что у Исабель много сторонников. Возможно, большинство. И все они хотели бы видеть меня мёртвой.

   — Достаточно, — голос Ромео разрезал шёпот, как лезвие — шёлк.

   Он вошёл в зал через боковую дверь, которую я раньше не замечала. Высокий, в чёрной рубашке и тёмных брюках, с волосами, собранными в низкий хвост. Его присутствие мгновенно изменило атмосферу — воздух стал плотнее, тяжелее. Каждый волк в комнате словно съёжился, став меньше, незаметнее. Даже Исабель отступила на шаг, хотя в её глазах всё ещё тлели угли неповиновения.

   Ромео прошёл мимо меня, не удостоив взглядом. Но я чувствовала, как от него исходят волны силы — не физической, а какой-то древней, первобытной мощи. Власти, которая заставляла других склонять головы и подставлять горло. Он был Арх Альфой не из-за титула. Он был им, потому что каждая молекула его существа источала превосходство.

   Он сел во главе стола и жестом указал Николо вести меня к нему. Старый волк потянул за цепь, и я последовала, как послушная марионетка. Каждый шаг отдавался в сердце стуком похоронного молота. Я знала — что бы ни ждало меня сегодня, это будет хуже вчерашнего.

   — Собрание клана Мортеллис объявляю открытым, — произнёс Ромео, и его голос эхом отразился от стен.

   Волки синхронно склонили головы — не в поклоне, а в признании. Признании его власти. Его права решать их судьбы.

   — Аврора, — он впервые обратился ко мне напрямую, и я вздрогнула, как от удара. — Встань здесь. Рядом со мной. Я хочу, чтобы ты слышала и видела всё, что сегодня произойдёт.

   Николо подвёл меня к Ромео и передал ему цепь. Это был символический жест — передача власти, передача права. Теперь я была привязана напрямую к нему. Без посредников. Без защиты.

   — Стая, — продолжил Ромео, обращаясь к собравшимся, — сегодня мы планируем следующий этап нашей войны против клана Веласкес. Войны, которая началась не вчера. Не год назад. А веками ранее, когда первые охотники решили, что имеют право уничтожать нас только за то, что мы существуем.

   По залу прокатился одобрительный рокот — не человеческий звук, а низкое, утробное рычание десятков глоток. Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как ненависть вокруг меня сгущается, становится осязаемой, как туман.

   — Но сегодня, — Ромео обвёл взглядом собравшихся, — преимущество на нашей стороне. Потому что у нас есть то, что дороже Виктору Веласкесу любых денег, любой власти, любых титулов.

   Он дёрнул цепь, заставляя меня сделать шаг вперёд. Я почти упала, но удержалась, вцепившись в край стола. Его рука легла мне на плечо — не сжимая, но давая понять, что я в его власти.

   — Его дочь, — произнёс Ромео с такой холодной яростью, что у меня по спине пробежал озноб. — Его наследница. Его маленькая принцесса. Которую он готовил в жёны сыну главного охотника, чтобы скрепить свою власть кровью.

   Я закрыла глаза, чувствуя, как комната начинает кружиться.

   Но я никогда не думала, что буду монетой в другой игре. В игре, где ставкой была смерть.

   — Итак, — Ромео развернул на столе большую карту. — Наша разведка сообщает, что Виктор стягивает силы вокруг своей основной базы. Он ожидает нашего нападения. Он знает, что мы придём за дочерью.

   — Мы должны ударить первыми! — выкрикнул один из молодых бет, стоявших ближе всего к столу. Его глаза горели боевым азартом. — Пока они не подтянули подкрепление с других территорий.

   — Нет, — Ромео покачал головой. — Мы ударим не по основной базе. Это ловушка. Виктор ждёт, что мы бросим все силы туда. Но мы умнее.

   Он указал на карту, отмечая несколько точек:

   — Вот здесь, здесь и здесь — тренировочные базы охотников. Там молодняк, недавно принятые в клан. Будущие убийцы наших детей.

   Его палец замер над одной из точек:

   — Мы ударим здесь. Тихо. Быстро. Безжалостно. Не оставим никого в живых. Это будет первый урок для Виктора Веласкеса. Урок о том, что значит терять будущее.

   По залу прокатился одобрительный гул. Волки улыбались — если оскал, обнажающий клыки, можно назвать улыбкой. Я стояла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он говорил о тренировочной базе. О молодых охотниках. О новобранцах, которым едва исполнилось восемнадцать. О мальчишках и девчонках, которые, возможно, ещё ни разу в жизни не держали оружие в руках.

   — Нет, — слово вырвалось прежде, чем я успела остановить себя. — Нет, не надо...

   Зал затих. Даже дыхание, казалось, остановилось. Все взгляды обратились на меня — изумлённые, злые, жаждущие крови. Я нарушила правило. Я заговорила без разрешения. Я вмешалась в священное собрание стаи.

   Рука Ромео на моём плече сжалась — медленно, с нарастающей силой, пока боль не стала такой острой, что кости, казалось, вот-вот треснут под его пальцами. Каждое нервное окончание выкручивало, как проволоку на раскалённом металле. Перед глазами поплыли чёрные точки.

   — Ты что-то хочешь сказать, Аврора? — его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Пожалуйста, поделись своими мыслями со стаей.

   Я молчала, прикусив язык до крови. Но Ромео не отпускал. Его пальцы впивались в плечо, как когти, рвали мышцы до самой кости, и я знала — он не остановится, пока не получит ответ.

   — Они... они дети, — прошептала я наконец. — Многие из них даже не охотники ещё. Просто... дети. Пожалуйста...

   — Дети? — Ромео развернул меня к себе, заставляя смотреть в глаза. В его зрачках плясало золото — признак волка, готового вырваться. — Такие же дети, как мой нерождённый ребёнок? Такие же дети, как сын Мары, которому было пять, когда твой отец приказал сжечь его заживо? Такие же дети, как дочь Николо, которую охотники изнасиловали, а потом подвесили на серебряных крюках, чтобы посмотреть, как долго она продержится?

   Каждое слово било сильнее кулака. Я не знала. Не могла знать. Мой отец никогда не рассказывал мне об этом. Он говорил только о диких зверях, убивающих людей. Никогда — о людях, убивающих детей оборотней.

   — Я... я не знала, — прошептала я, и слёзы потекли по щекам. — Клянусь, я не знала...

   — Конечно, не знала, — Ромео отпустил моё плечо и провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. Этот жест был бы нежным, если бы не лёд в его глазах. — Виктор никогда не рассказал бы своей драгоценной дочери, что он за чудовище на самом деле. Как и о том, что твоя мать умерла не от болезни, а от его руки. За то, что пыталась защитить семью оборотней с детьми.

   Мир вокруг меня рухнул. Рассыпался, как карточный домик. Мама... Моя мама, которая умерла, когда мне было семь. Которую я помнила лишь по запаху лаванды и тихой колыбельной перед сном. Моя мама, о которой отец говорил с такой любовью и тоской...

   — Ты лжёшь, — выдохнула я, и в этот момент ненависть вытеснила страх. — Ты лжёшь, ты чудовище, ты...

   Его рука метнулась молниеносно — схватила за горло, приподнимая над полом. Воздух исчез из лёгких. Мир сузился до его глаз — золотых, нечеловеческих, полных такой ярости, что рядом с ней моя ненависть казалась детской обидой.

   — Я чудовище? — прошипел он, и его лицо начало меняться — черты заостряться, клыки удлиняться. — Я никогда не убивал детей. Никогда не сжигал семьи в их домах. Никогда не подвешивал беременных женщин на серебряные крючья, чтобы посмотреть, как долго они проживут, пока ребёнок не умрёт в утробе.

   Он отшвырнул меня, как тряпичную куклу. Я упала на колени, хватая ртом воздух, чувствуя, как в груди что-то хрустнуло. Каждый вдох выворачивал лёгкие наизнанку, словно их протащили через колючую проволоку. Зал молчал. Даже Исабель не торжествовала, глядя на моё унижение. В её взгляде читалось что-то другое — словно эта сцена пробудила в ней собственные болезненные воспоминания.

   — Встань, — приказал Ромео, и его голос снова стал контролируемым, холодным. — Встань и посмотри правде в глаза, Аврора Веласкес. Посмотри на то, что сделал твой отец. Что делал твой клан веками. И скажи мне, кто здесь чудовище.

   Я поднялась на дрожащих ногах, цепляясь за край стола. Горло саднило от его хватки. Внутри всё дрожало от ужаса и потрясения. Я не могла поверить. Не хотела верить. Но глубоко внутри что-то шептало: это правда. Слишком много боли в его словах, чтобы это была ложь.

   Ромео щёлкнул пальцами, и один из волков принёс ему папку. Толстую, потрёпанную, с выцветшей надписью "Секретно. Клан Веласкес".

   — Сегодня, — сказал он, открывая папку, — ты узнаешь, кто твой отец на самом деле. И почему каждый в этом зале имеет право на твою кровь.

   Он достал фотографии. Десятки фотографий. И разложил их передо мной на столе. Я не хотела смотреть. Но не могла отвести взгляд.

   На первой был ребёнок. Маленький мальчик, лет пяти, с обугленной кожей, скрюченными пальцами и застывшим в вечном крике ртом. Ожоги покрывали всё его тело. Серебряные ожоги — я узнала характерный серый налёт, о котором читала в книгах об охоте на оборотней. Серебряные цепи, раскалённые докрасна. Оружие охотников.

   На второй — женщина. Молодая, красивая, с волосами цвета воронова крыла. Подвешенная на крюках, пронзивших плечи, бёдра, живот. Живот, в котором угадывалась округлость беременности. Её лицо застыло в гримасе такой боли, что желудок скрутило узлом, выворачивая до самой глотки.

   Третья. Четвёртая. Пятая. Десятая. Тела. Изуродованные. Сожжённые. Разрезанные. Дети. Женщины. Старики. Все — с одинаковыми серебряными ранами. Все — с одинаковым ужасом в остекленевших глазах.

   А потом я увидела его. Своего отца. Молодого, с тёмными волосами без седины, в форме главного охотника. Он стоял над телом женщины — той самой, с крюками. И улыбался. Улыбался, чёрт возьми.

   Я отшатнулась, зажимая рот рукой. Желудок скрутило. Тошнота подкатила к горлу, выворачивая внутренности до самого нутра. Я бы упала, если бы Ромео не подхватил меня, удерживая за локоть. Не из заботы — чтобы я продолжала смотреть. Чтобы не могла спрятаться от правды.

   — Это... это... — я не могла договорить. Не хватало слов. Язык превратился в сухую наждачную бумагу.

   — Это твой отец, — закончил за меня Ромео. — Виктор Веласкес. Самый жестокий охотник за последние сто лет. Человек, который получал удовольствие от пыток. Который устраивал публичные казни наших детей, чтобы сломить дух стаи.

   Он перевернул ещё одну фотографию, и я увидела себя. Маленькую, лет семи. В белом платьице, с венком полевых цветов на голове. Рядом со мной — мама. Красивая, с моими глазами и мягкой улыбкой. А за нами, в тени дерева — размытая фигура. Оборотень. Судя по очертаниям — альфа-самка. Она смотрела на нас с каким-то странным выражением. Не с ненавистью. С чем-то похожим на... защиту?

   — Твоя мать, — голос Ромео стал тише, почти интимнее, — была единственной в клане Веласкес, кто пытался остановить бойню. Она спасла детей из семьи Лунных. Вывела их тайно через лес, к границе нашей территории. И Мара, — он кивнул на размытую фигуру на фото, — поклялась защищать её и тебя, пока жива.

   Я смотрела на фотографию, не в силах оторваться. Моя мама. Моя мама, о которой я почти ничего не помню. Моя мама, которая, оказывается, была героиней. Которая спасала детей оборотней. Которая...

   — Виктор узнал, — продолжил Ромео, и его голос стал жёстким, как камень. — Узнал и не простил. Никто не знает, как именно он убил её. Но все знают — она не умерла от болезни. Её тело нашли в лесу, со следами пыток. Серебряных пыток.

   Слёзы текли по моим щекам, но я их не чувствовала. Внутри разрасталась пустота — чёрная, бездонная, пожирающая всё, что я знала о себе, о своей жизни, о своей семье.

   — Почему ты показываешь мне это? — спросила я, и мой голос звучал чужим, надломленным. — Зачем?

   Ромео повернул меня к себе, заставляя смотреть ему в глаза:

   — Потому что ты должна знать, за что платишь, Аврора Веласкес. Ты должна знать, какую цену заплатят все, кто носит имя твоего отца. Все, кто поднимал руку на наших детей. Все, кто считал нас животными, недостойными жизни.

   Он отпустил меня и вернулся к карте на столе:

   — План не меняется. Мы атакуем тренировочную базу сегодня ночью. Без пощады. Без пленных. И ты, — он посмотрел на меня с такой холодной решимостью, что по спине пробежал озноб, — будешь смотреть. Каждую секунду. Каждую смерть. Каждый крик. Чтобы понять, что значит терять своих.

   Я стояла, оцепенев от ужаса. Он собирался взять меня с собой. Заставить наблюдать, как убивают моих соклановцев. Тех, кого я знала с детства. С кем росла. С кем делила хлеб и кров.

   — Я не могу, — прошептала я. — Пожалуйста... Не заставляй меня.

   Ромео улыбнулся — без тепла, без радости. Улыбка хищника, показывающего добыче клыки перед смертельным броском:

   — Ты можешь. И будешь. Как я смотрел, когда убивали мою семью. Как я смотрел, когда пытали мою беременную жену. Как я смотрел, когда сжигали наших детей. Теперь твоя очередь, Аврора. Твоя очередь смотреть.

   Я отступила на шаг, но цепь натянулась, не давая отойти дальше. Ромео держал другой конец крепко, не позволяя ни физического, ни морального отступления.

   — Собрание окончено, — объявил он, не сводя с меня глаз. — Приготовьтесь к ночной охоте. Сегодня мы ужинаем охотниками.

   Волки разошлись, возбуждённо переговариваясь. Предвкушение боя уже висело в воздухе — плотное, почти осязаемое. Я чувствовала их голод. Не физический — душевный. Голод мести, который не утолить никаким количеством крови.

   Когда зал опустел, мы остались вдвоём — Ромео и я. Он всё ещё держал мою цепь, но уже не так натянуто. Словно давал немного иллюзорной свободы, чтобы потом отобрать и её.

   — Почему? — спросила я, и в этом вопросе было всё. Почему я? Почему ты не убил меня сразу? Почему заставляешь проходить через это?

   Ромео смотрел на меня долго — так долго, что я начала думать, что он не ответит. А потом произнёс тихо, почти интимно:

   — Потому что смерть была бы слишком милосердна, — произнес он, и в этих словах звучала такая неумолимая правда, что она вворачивалась в сознание, как ржавый гвоздь. — Смерть — это конец страданий. А я хочу, чтобы ты жила, Аврора. Жила и помнила. Помнила каждую секунду боли, которую испытают твои соклановцы. Помнила, что чувствовали мои близкие, когда умирали от рук твоего отца. Помнила, что значит быть беспомощной, когда всё, что ты любишь, разрушается на твоих глазах.

   Он подошёл ближе, так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах его кожи — терпкий, мускусный, нечеловеческий.

   — И когда ты пройдёшь через это, — прошептал он, наклоняясь к самому уху, — когда ты испытаешь хотя бы каплю того, что испытал я... тогда, может быть, я позволю тебе умереть. Но не раньше. Не раньше, чем ты поймёшь, каково это — потерять всё.

   Он выпрямился, и на его лице снова была маска холодного безразличия. Словно не он только что открыл мне свою душу — чёрную, израненную, полную такой боли, что даже смерть казалась милосердием.

   — А теперь, — сказал он обыденным тоном, — пора подготовить тебя к твоей роли в сегодняшней... церемонии.

   Он потянул за цепь, и я последовала, как марионетка с обрезанными нитями. В голове пульсировало лишь одно: моя мать. Моя мать, которую убил собственный муж. Моя мать, спасавшая детей оборотней. Моя мать, чья смерть стала ещё одним кровавым пятном в истории этой бесконечной войны.

   Я не знала, верить ли Ромео. Не знала, правда ли то, что он показал мне. Но глубоко внутри что-то шептало: да, это правда. Слишком много боли в его глазах. Слишком много крови на фотографиях. Слишком много совпадений, чтобы всё это было ложью.

   И если это правда... то кто я такая? Чья кровь течёт в моих венах? Кровь убийцы детей? Или кровь женщины, отдавшей жизнь, чтобы их спасти?

   Ромео привёл меня в свои личные покои — роскошные, но строгие, без излишеств. Чёрное дерево, тёмная кожа, приглушённый свет. Царство хищника, привыкшего к ночи.

   — Переоденься, — он бросил мне на кровать тёмное платье — простое, но элегантное. — Ты будешь выглядеть достойно, когда мы явимся к твоим соклановцам. Пусть видят, что даже в плену дочь Виктора Веласкеса сохраняет гордость.

   Я взяла платье дрожащими руками. Оно было из мягкой ткани, приятной на ощупь. Стоило, наверное, больше, чем всё, что я носила в жизни. И это почему-то ужасало больше, чем побои и унижения. Эта странная, извращённая забота. Словно он готовил меня не на казнь, а на свадьбу.

   — Зачем этот спектакль? — спросила я, сжимая платье в руках. — Зачем эта... показуха?

   Ромео усмехнулся, и в его улыбке была горечь:

   — Потому что месть — это искусство, Аврора. Я ждал этого момента семь лет. Семь лет планировал, готовился, представлял, как Виктор Веласкес будет платить за каждую каплю крови моей семьи. И я хочу, чтобы это было красиво. Чтобы это было... совершенно.

   Он подошёл ко мне, и его пальцы коснулись моей щеки — почти нежно, почти ласково. Я вздрогнула, но не отстранилась. Не могла. Его прикосновение было как удар тока — болезненное, но притягивающее. Заставляющее чувствовать себя живой среди этого кошмара.

   — Ты прекрасна даже в горе, — прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то... странное. Не ненависть. Не гнев. Что-то более сложное, более тёмное. — Я понимаю, почему твой отец так дорожил тобой. Почему хотел для тебя самого лучшего жениха. Ты — его шедевр. Его гордость. Его наследие.

   Его рука скользнула ниже, к шее, где бился пульс — быстрый, испуганный. Я стояла, не дыша, не двигаясь, ожидая... чего? Удара? Ласки? Чего-то, что страшнее обоих?

   — Переоденься, — повторил он, резко отстраняясь. — У тебя пять минут. Потом мы идём. И помни, Аврора, — его глаза на мгновение вспыхнули золотом, — сегодня ты будешь не просто зрителем. Ты будешь участником. Ты будешь частью этой мести. Хочешь ты того или нет.

   Он вышел, оставив меня одну в своей комнате. Я стояла, сжимая в руках платье, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Не страх — для страха нужна надежда. А у меня её больше не было. Только осознание: что бы ни случилось сегодня ночью, я уже потеряла себя. Потеряла свою жизнь. Потеряла всё, что знала и во что верила.

   И самое страшное — я больше не была уверена, что хочу вернуть это прежнее "я". Ту девушку, которая не знала правды о своём отце. О своей матери. О войне, которая велась веками в тени человеческого мира.

   Я медленно начала переодеваться, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в избитом теле. Платье село идеально, словно было сшито специально для меня. Возможно, так и было. Возможно, Ромео планировал это давно. Возможно, он продумал каждый шаг, каждый момент этой мести задолго до того, как я оказалась в его логове.

   Когда он вернулся, я стояла посреди комнаты — гордая, с высоко поднятой головой. Не из бравады. Из последних остатков достоинства, которые я отказывалась отдать. Если мне суждено стать частью его мести, я сделаю это с гордостью дочери своей матери. Не своего отца.

   Ромео окинул меня взглядом — одобрительным, оценивающим. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Но лишь на миг. Потом вернулась привычная холодность.

   — Ты выглядишь... достойно, — сказал он. — Как и подобает дочери великого охотника. Как и подобает женщине, которая сегодня станет свидетельницей падения своего клана.

   Он протянул руку, и я поняла, что он хочет, чтобы я взяла её. Не как пленница — как спутница. Как часть его спектакля. Я колебалась лишь секунду. А потом вложила свои пальцы в его ладонь — сухую, тёплую, сильную. Ладонь, которая забрала у меня всё. Ладонь, которая сегодня заберёт ещё больше.

   — Я ненавижу тебя, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Каждой клеточкой своего существа.

   Ромео улыбнулся — впервые искренне, без холода и расчёта:

   — Я знаю, — ответил он просто. — И это делает мою месть ещё совершеннее.

ГЛАВА 8

   В детстве я любила сказки, где принцессу похищает дракон, но в конце прекрасный принц спасает её и убивает чудовище. Отец всегда хмурился, когда я просила прочитать мне такую историю. Теперь я понимаю почему. Он знал, что в жизни бывают чудовища куда страшнее сказочных драконов. И что иногда никакой принц не приходит.

   Два джипа с тонированными стёклами неслись по ночной трассе. В первом был Ромео и ещё два волка из его ближнего круга. Во втором — я и Николо. Лунный свет серебрил дорогу, превращая асфальт в реку ртути. Я смотрела в окно и думала, что, может быть, эта ночь закончится для меня вместе с рассветом. Может быть, Ромео решит, что я уже достаточно заплатила за грехи отца. Может быть, смерть придёт как избавление.

   Но это были ложные надежды, и я знала это. Таким, как Ромео Мортеллис, всегда мало крови. Их месть не утолить одной ночью. Им нужны месяцы, годы, вечность страданий, чтобы наконец почувствовать себя отмщёнными.

   — Скоро приедем, — голос Николо вывел меня из оцепенения. — На твоём месте я бы морально подготовился к тому, что увидишь.

   Он не сказал "к тому, что мы сделаем". Николо был странным. Для старого волка он проявлял что-то, похожее на совесть. Или, может быть, просто усталость. Усталость от вечной войны, в которой не осталось ни правых, ни виноватых. Только жертвы.

   — Почему ты не ненавидишь меня? — спросила я, хотя знала, что не должна говорить. Но сегодня, перед лицом того, что ждало впереди, правила казались бессмысленными. — Все остальные в вашей стае смотрят на меня как на кусок мяса, который нужно растерзать. А ты... не так.

   Николо долго молчал. Его профиль, вырезанный из тьмы светом приборной панели, казался высеченным из камня. Древний, мудрый, печальный.

   — Потому что я был там, — наконец ответил он. — Когда твоя мать пришла с детьми Лунных на руках. Когда она просила защиты. Когда поклялась, что никогда не причинит вреда нашему роду.

   Сердце сжалось. Каждое упоминание о матери было как лезвие, проворачиваемое в свежей ране.

   — Она правда... спасала ваших детей?

   — Не просто спасала, — Николо покачал головой. — Она рисковала своей жизнью. Она знала, что Виктор убьёт её, если узнает. И всё равно делала это. Снова и снова. Она была... особенной.

   В его голосе звучало что-то, чего я не ожидала услышать от оборотня, говорящего о человеке. Уважение. Почти благоговение.

   — Почему? — прошептала я. — Почему она это делала?

   Николо повернулся ко мне, и его глаза на мгновение вспыхнули янтарём:

   — Потому что твоя мать верила, что мы не просто кровожадные звери. Что в нас есть душа. Что в этой войне нет правых и виноватых. Только выбор, который делает каждый.

   Он смотрел на меня так, словно ждал, что я пойму что-то важное. Что-то за пределами его слов.

   — И какой выбор сделала она? — спросила я, уже зная ответ, но нуждаясь в том, чтобы услышать его.

   — Выбор сострадания, — просто ответил Николо. — Даже когда это стоило ей жизни.

   Мы замолчали. Машина неслась вперёд, к месту, где я должна была стать свидетельницей бойни. Где кровь моих соклановцев прольётся на землю ради мести Ромео. И всё, о чём я могла думать, — это выбор, который сделала моя мать. Выбор, который теперь предстоял мне.

   Тренировочная база охотников находилась в лесу, в пятидесяти милях от города. Старое трёхэтажное здание бывшей гостиницы, переоборудованное для нужд клана. Я бывала здесь много раз. Здесь учили стрелять из лука, метать ножи, отличать следы разных видов оборотней. Здесь готовили детей к войне, о причинах которой никто не рассказывал.

   Машины остановились на опушке, в полумиле от базы. Волки вышли и собрались в круг, ожидая приказов Ромео. Я тоже вышла, подталкиваемая Николо, и встала рядом с альфой. Ночной воздух был наполнен запахами сосны, влажной земли и чего-то ещё — острого, металлического. Запахом предвкушения. Запахом крови, которая вот-вот прольётся.

   — Аврора, — Ромео обратился ко мне, и его голос звучал почти мягко, что пугало сильнее, чем крик, — сегодня ты увидишь, как умирает часть твоего клана. Это будет больно. Это будет страшно. Но это будет справедливо.

   — Справедливо? — я не могла молчать. Слишком много всего обрушилось за последние дни. — Убивать тех, кто, возможно, даже не знает, за что воюет? Тех, кого обманывали так же, как меня?

   Ромео посмотрел на меня, и в лунном свете его глаза казались двумя золотыми монетами. Древними. Безжалостными. Видевшими слишком много смертей.

   — Справедливость, — медленно произнёс он, — это не то, что даруют боги. Это то, что мы забираем сами. Своими руками. Своими клыками. Своей кровью.

   Он сделал шаг ко мне, и волки вокруг замерли, наблюдая за этим странным танцем между нами.

   — Сегодня мы встретимся с информатором, — сказал Ромео, внезапно меняя тему. — Человеком из клана Веласкес, который работает на нас.

   Шок прокатился по телу, как удар тока. Предатель? В нашем клане? Кто-то, кто всё это время помогал врагу?

   — Не может быть, — выдохнула я. — Наши люди преданы клану до смерти.

   Ромео улыбнулся, и эта улыбка не коснулась глаз:

   — Нет ничего вечного, Аврора. Ни преданность. Ни верность. Ни даже ненависть. Со временем всё меняется. Особенно когда правда вылезает наружу.

   Он взял меня за руку — не грубо, но крепко, не оставляя выбора.

   — Идём. Нам нужно встретиться с ним до атаки.

   Мы пошли вдвоём через лес. Остальные волки растворились в темноте, как тени. Видимо, им предстояло занять позиции вокруг базы, подготовиться к нападению. А мы с Ромео шли куда-то в сторону, по едва заметной тропинке между деревьями.

   Луна висела в небе огромная, полная, словно наблюдающая за нами с любопытством богиня. Я споткнулась о корень, и Ромео удержал меня, не дав упасть. Его рука была тёплой и сильной. И на миг — всего на миг — я почувствовала странное облегчение от этого прикосновения. А потом вспомнила, кто он. Что он сделал. Что собирается сделать.

   — Почему ты взял меня с собой? — спросила я, когда мы остановились на маленькой поляне. — Почему не оставил в машине?

   Ромео посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Словно решал, достойна ли я ответа.

   — Потому что ты должна увидеть всё, — наконец сказал он. — Не только кровь и смерть. Но и причины. Я хочу, чтобы ты знала, почему твой клан заслуживает того, что с ним происходит. Почему я не остановлюсь, пока не уничтожу последнего Веласкеса.

   — Кроме меня, — горько усмехнулась я.

   — Кроме тебя, — кивнул он, и его взгляд скользнул по моему лицу с каким-то странным выражением. Почти с нежностью. Что было куда страшнее ненависти. — Ты — особый случай, Аврора. Ты платишь иную цену.

   Я хотела спросить, какую именно, но вдруг услышала шорох в кустах. Ромео напрягся, как хищник перед прыжком. Его рука скользнула под куртку, где наверняка был спрятан пистолет. Но через мгновение он расслабился.

   — Выходи, — сказал он негромко. — Это мы.

   Из тени деревьев вышел мужчина. Высокий, худощавый, с нервным лицом и бегающими глазами. Я узнала его сразу, и сердце оборвалось.

   Марк Хеллер. Один из ближайших помощников моего отца. Тот, кто учил меня стрелять из лука, когда я была ребёнком. Тот, кто всегда приносил мне сладости на день рождения. Тот, кто поклялся в верности клану Веласкес на крови.

   — Ты... — я не могла произнести это слово. Предатель. Оно застряло в горле, как осколок.

   Марк посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Но лишь на миг. Потом его лицо стало жёстким, почти равнодушным.

   — Аврора, — кивнул он. — Не думал, что ты будешь здесь. Ромео не говорил.

   — Я не обязан отчитываться перед тобой, — холодно ответил Ромео. — Ты принёс то, что обещал?

   Марк кивнул и достал из внутреннего кармана флешку.

   — Здесь всё. Схема базы. Пароли от систем безопасности. Расписание смен. Имена всех, кто сейчас там находится. Тридцать два человека. Из них шесть инструкторов, остальные — новички. Самому старшему — двадцать три года.

   Он говорил деловито, сухо, словно речь шла не о жизнях людей, которых он предавал, а о каких-то абстрактных цифрах. Я смотрела на него и не узнавала. Как будто под знакомой внешностью скрывался совершенно другой человек.

   — Почему? — спросила я, и мой голос дрожал от ярости и боли. — Почему ты это делаешь, Марк? Ты же клялся моему отцу в верности. Ты был как член семьи. Почему?

   Марк посмотрел на меня, и теперь в его глазах не было ни стыда, ни сожаления. Только холодная решимость.

   — Потому что я видел, — тихо сказал он. — Видел, что твой отец делал с пленными оборотнями. Видел пытки. Видел эксперименты. Видел, как он улыбался, когда они кричали.

   Каждое слово было как удар под дых. Я хотела закрыть уши, не слышать, забыть. Но правда — она как волна. Когда она приходит, ты можешь только стоять и принимать её. Или утонуть.

   — Я был там, Аврора, — продолжал Марк, и его голос стал жёстче. — Когда твой отец привёз тело твоей матери из леса. Когда приказал сказать всем, что она умерла от болезни. Когда заставил меня помочь спрятать следы. Я видел раны на её теле. Серебряные ожоги. Следы пыток. Я знал, что это сделал он. Или приказал сделать. Но молчал. Все эти годы молчал.

   Тошнота подкатила к горлу. Я закрыла рот рукой, пытаясь сдержать крик, рвущийся из груди. Это было слишком. Слишком много жестокости. Слишком много лжи. Слишком много правды, которую я не была готова услышать.

   — А теперь — хватит, — Марк повернулся к Ромео. — Я сделал всё, как договаривались. Я дал тебе информацию. Открыл доступ к базе. Теперь моя часть сделки выполнена. Я хочу того, что ты обещал.

   Ромео кивнул и достал из кармана конверт. Протянул Марку. Тот быстро заглянул внутрь, кивнул и спрятал его во внутренний карман.

   — Новые документы и билеты ждут тебя по указанному адресу, — сказал Ромео. — Деньги переведены на счёт. Мои люди проводят тебя до аэропорта. Но учти: если ты когда-нибудь вернёшься...

   — Не вернусь, — перебил его Марк. — Здесь для меня больше ничего нет.

   Он бросил на меня последний взгляд — странная смесь сожаления и решимости — и растворился в тени деревьев так же внезапно, как появился.

   Мы с Ромео остались одни на поляне. Ночной ветер шелестел листвой, где-то вдалеке ухнула сова. Обычные звуки обычной ночи. Как будто не происходило ничего страшного. Как будто мир не рушился под моими ногами с каждым новым откровением.

   — Он солгал, — прошептала я, цепляясь за последнюю надежду. — Всё это ложь. Мой отец не мог... не мог убить маму. Не мог пытать... Это неправда.

   Ромео смотрел на меня без злорадства, без торжества. Только с каким-то странным пониманием. Почти с состраданием. И это было хуже всего. Потому что говорило: он знает, через что я прохожу. Знает, каково это — когда мир, в который ты верил, оказывается иллюзией. Когда человек, которого ты любил больше всего, оказывается монстром.

   — Идём, — сказал он тихо. — Скоро начнётся.

   Я шла за ним, как во сне. Ноги двигались сами, словно не принадлежали мне. В голове звучали слова Марка. Снова и снова. Как заевшая пластинка. Я видел, что твой отец делал с пленными оборотнями. Видел пытки. Видел эксперименты. Видел, как он улыбался, когда они кричали.

   Мы вышли на небольшой холм, с которого открывался вид на тренировочную базу. Здание было освещено, вокруг патрулировали охранники. Ничего не подозревающие люди, готовившиеся к обычной ночи. Не зная, что она станет для них последней.

   Ромео достал телефон, набрал номер.

   — Начинайте, — сказал он коротко и убрал телефон обратно в карман.

   А потом повернулся ко мне, и его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора. Прекрасным и бесконечно жестоким.

   — Сейчас ты увидишь, — сказал он тихо, — на что способны мои волки. И запомнишь это навсегда.

   Я не успела ответить. Внезапно воздух наполнился звуками. Низкий, утробный рык, раздавшийся со всех сторон одновременно. Звук, от которого мурашки побежали по коже. Звук, который не мог исходить от человеческого горла.

   Ромео сделал шаг назад, и его тело начало меняться. Не как в фильмах — медленно, с жуткими трансформациями костей и мышц. Нет. Это было быстро. Почти мгновенно. Как будто из-под человеческой оболочки вырвалось то, что всегда там было. Его истинная сущность.

   Волк.

   Огромный, чёрный, с глазами, горящими золотом в ночи. Размером больше любого земного хищника. С клыками, способными перекусить человеческую кость, как веточку. С мускулами, перекатывающимися под блестящей шерстью, словно жидкая сталь.

   Я отшатнулась, не в силах сдержать ужас. Одно дело — знать, что они оборотни. Совсем другое — видеть это своими глазами. Видеть, как человек, с которым ты только что разговаривал, превращается в зверя из кошмаров.

   Ромео-волк посмотрел на меня, и в его взгляде всё ещё читался разум. Человеческий разум, заключённый в звериное тело. Он мотнул головой, указывая на дерево рядом со мной. Я поняла — он хочет, чтобы я забралась на него. Чтобы лучше видела, что произойдёт.

   Дрожащими руками я подтянулась на нижнюю ветку, потом на следующую. Платье мешало, но я всё равно карабкалась выше, как будто это могло спасти меня от того, что должно было произойти. Хотя я знала — ничто не спасёт. Ни меня. Ни тех, кто сейчас находился в здании базы.

   С высоты я увидела их. Волки. Десятки волков, окружавших базу со всех сторон. Чёрные, серые, рыжие. Огромные, с горящими глазами. Они выходили из леса, словно ночные кошмары, материализовавшиеся из тьмы.

   А потом Ромео поднял морду к небу и завыл.

   Это был не просто вой. Это был сигнал. Приказ. Объявление войны.

   И волки бросились вперёд.

   Первыми пали часовые. Они даже не успели поднять тревогу. Просто рухнули под тяжестью звериных тел, и их крики оборвались, не успев начаться. Волки ворвались в здание, разбивая окна, выламывая двери. Изнутри донеслись выстрелы, крики, звон разбитого стекла.

   Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Это было как смотреть на аварию на трассе — ужасно, но ты не можешь отвернуться. Не можешь перестать видеть то, что происходит перед твоими глазами.

   Люди выбегали из здания, пытаясь спастись. Но волки были повсюду. Они настигали их, рвали клыками, отбрасывали в сторону, как тряпичных кукол. Кровь брызгала фонтанами, чёрная в лунном свете. Крики становились всё реже, всё тише.

   А потом из здания выбежал он. Молодой парень, почти мальчик. Я узнала его — Алекс, новичок, которого привезли на базу всего месяц назад. Ему было семнадцать, и он всё ещё писал стихи украдкой, думая, что никто не видит. Он бежал, спотыкаясь, оглядываясь через плечо. В руке у него был пистолет, но он держал его неуверенно, как будто не знал, как им пользоваться.

   Волк — огромный, серый, с шрамом через морду — прыгнул на него сзади. Алекс упал, выронив оружие. Перевернулся на спину, пытаясь отползти. Его лицо было искажено от ужаса. Он кричал, умолял, просил пощады.

   Волк приблизился, оскалив клыки, готовясь к смертельному удару.

   И я закричала.

   Не знаю, что на меня нашло. Не знаю, откуда взялась эта безумная храбрость. Или безумная глупость. Я просто знала, что не могу смотреть, как этот мальчик, этот ребёнок, умирает на моих глазах.

   — Нет! — закричала я так громко, как могла. — Остановитесь! Он всего лишь ребёнок! Пожалуйста!

   Волк замер. Поднял морду, глядя в мою сторону. Его глаза сверкнули в темноте — не золотом, как у Ромео, а серебром. Он смотрел на меня долго, словно решая что-то. А потом... отступил. Сделал шаг назад от Алекса, который всё ещё лежал на земле, дрожа от ужаса.

   Я не поверила своим глазам. Волк послушал меня? Волк, пришедший убивать, остановился из-за моего крика?

   Но не было времени думать об этом. Потому что внезапно передо мной возник Ромео — снова в человеческой форме. Обнажённый, покрытый кровью, с глазами, всё ещё горящими золотом. Он схватил меня за плечи, стаскивая с дерева. Я упала на землю, больно ударившись коленями. Но физическая боль была ничем по сравнению со страхом, который я испытала, увидев его лицо.

   Ярость. Чистая, незамутнённая ярость. Он был в бешенстве.

   — Что ты сделала? — прорычал он, встряхивая меня так, что зубы клацнули. — Ты посмела вмешаться?

   Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Его руки на моих плечах были как раскалённые тиски. Его глаза прожигали меня насквозь. Я думала, что сейчас умру. Что