Куртизанка в академии магии. Розалия Абиси

Оглавление

• ЧАСТЬ 1. Падение
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ЧАСТЬ 2. Элита
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ЧАСТЬ 3. Содержанка
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ЧАСТЬ 4. Единственная
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ЧАСТЬ 5. Помолвленная
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ЧАСТЬ 6. Легенда
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6

ЧАСТЬ 1. Падение

ГЛАВА 1

…и всё же, я сосала.

   Словно это было чем-то привычным. Словно я не родилась леди Востершстейн. Словно моё гордое имя не значило ничего.

   Я держала член во рту, вцепившись пальцами в край дивана, и чувствовала, как густая, солоноватая тяжесть его плотского желания пульсирует у самого моего горла.

   — Ммм… Да-а… Вот так, детка… — простонал он, вцепившись в мои волосы.

   Я хотела, чтобы он задохнулся. Честно. Чтобы прямо сейчас его глаза выкатились из орбит, а тело затряслось в судорогах, когда я непроизвольно сожму зубы.

   Но я не сделала этого.

   Потому что сегодня он переведет мне триста шестьдесят кристаллов на счёт.

   А завтра у меня лекция по боевой магии.

   Я провела языком по его венистой коже, будто лаская, будто восхищаясь, будто мне не мерзко.

   Мне было мерзко. До отвращения. До судорог в животе.

   Но почему-то…

   Почему-то между ног снова горело.

   — Ты родилась, чтобы это делать, Ама, — прошептал он, когда я закончила, вытирая рот манжетой дешёвой бузы. — Из герцогини в шлюшки — ты даже не сопротивлялась.

   Я не ответила. Просто протянула ему код моего счета. Он отсканировал его, пара кликов — и на экране тут же мелькнуло: «+360 кристаллов».

   Я кивнула.

   — Всё?

   — Всё, — буркнула я.

   Он ушёл, даже не оглянувшись.

   Я осталась сидеть на краю узкого дивана в комнате для отдыха на третьем этаже западного крыла Академии Священного Пламени. На губах ещё оставался привкус. Я с отвращением провела языком по зубам, будто надеясь выцарапать остатки унижения.

   Я — леди Амарелла Востершстейн.

   Или… была ею.

   Считанные месяцы назад всё было иначе.

   Я ходила по этим коридорам в бархатных платьях. Подруги провожали меня восхищёнными взглядами. Парни — боялись приблизиться. Я была обручена с наследником рода де Наль. Моя девственность охранялась сильнее, чем Ключ Маны в Храме Семи Башен. Я жила в элитных комнатах общежития академии, с видом на лунный сад. У меня был личный репетитор по древним проклятиям и телохранитель с шестью медалями за доблесть.

   Я была совершенством.

   А потом…

   Потом всё рухнуло.

   Отец.

   Арестован. Обвинён в антиимперском заговоре. Брошен в Темницу Без Имени.

   Счета заморожены. Мой статус — под сомнением. Мой титул и привилегии — аннулированы.

   Мать? Мать давно сбежала в Аврентию с любовником-алхимиком.

   Я осталась одна.

   А потом меня вызвал Ректор Академии.

   Дверь кабинета медленно захлопнулась за моей спиной, оставляя за собой лёгкий холодок, словно сама надежда исчезала в тени коридора. Я вошла внутрь, едва чувствуя собственные ноги, которые, казалось, сделали из меня лишь безвольное подобие человека, лишённого всякой силы и желания бороться. Его взгляд встретил меня — такой же холодный и безжалостный, каким я видела его и в самые тяжёлые дни, когда слёзы жгли мои щеки, а сердце пыталось удержаться на крошечной нити надежды.

   — Мисс Востерштейн, — голос его был ровным, как удар колокола, возвещающего конец праздника. — К сожалению, оплата за обучение внесена только за первый семестр. Если вы не сможете покрыть хотя бы половину второго до первого дня следующего месяца, мы будем вынуждены отчислить вас.

   Эти слова ударили меня, словно молния, рассекшая небо моих мечтаний. Мир, который казался мне таким огромным и полным возможностей, вдруг стал тесным и душным, как клетка, которую запирают на замок. Я застыла на месте, не в силах издать ни звука, а душа будто сжалась в комок боли и предательства. В голове звучал лишь один вопрос, повторяющийся без конца: «Как? Как я теперь продолжу? Как я переживу этот позор?»

   Но хуже всего было то, что за этими холодными словами последовали взгляды и шепоты — холодные и насмешливые, от тех, кто когда-то был рядом, а теперь лишь источал презрение.

   Подруги, бывшие сестры по учебе и бессонным ночам, теперь стали голосами, которые резали мне сердце.

   — Сброд, — шептали они за моей спиной. — Вот и до неё докатилось.

   — Бедная Ама…

   — Ха-ха, бедная?

   Эти слова, как ледяные иглы, проникали в мою душу, заставляя трепетать от унижения и безысходности. Я пыталась не смотреть на них, старалась не замечать, как в глазах окружающих отражается мое падение, но было невозможно скрыться от их холодных, насмешливых взглядов.

   А затем наступил самый ужасный момент — Большой зал, наполненный студентами, где все тихо переговаривались и готовились к лекции по Трансмутации, вдруг словно замер. Взгляды устремились на меня, и тишина стала гнетущей и всеобъемлющей.

   В середине зала стоял он — Лорд де Наль, мой жених, мой свет в темноте, моя надежда на спасение и одновременно — источник моего величайшего предательства. Его глаза смотрели прямо в мои, холодные и безжалостные, будто он уже давно вынес приговор.

   На его пальце блестело кольцо — символ нашей клятвы, символ будущего, которое мы вместе строили.

   И вдруг он снял это кольцо, медленно и решительно, и бросил его на пол, где оно глухо ударилось о каменный пол. Весь зал словно вздрогнул, воздух наполнился тяжелой тишиной.

   Его голос разорвал молчание, звуча ледяным приговором:

   — Востерштейн, мы не обязаны соблюдать клятвы перед позором.

   Слёз у меня не было.

   Только горечь, обжигающая каждую клеточку моего существа, раздирающая на части всю надежду и гордость, которую я когда-то носила, словно корону.

   Медленно, словно тень, я развернулась и ушла, не оборачиваясь, не позволяя себе сломаться, хотя внутри разрывалась от боли и стыда.

   …Через три дня ко мне подошёл он. Луций Фейнмор. Красавчик. Блондин. Из тех, кого называют «сволочь, но идеал». Он когда-то делал мне комплименты. Я игнорировала. Он ухмылялся.

   — У тебя проблемы с деньгами, Ама? — спросил он. — Могу помочь.

   — Не нужна мне твоя подачка, — ответила я, сквозь зубы.

   Он наклонился к самому уху:

   — А если не подачка? А если предложение? Я заплачу тебе.

   — За что?

   — За тебя. Полностью.

   — …

   — За твою девственность, Востершстейн. Прямо на твоей парте. После занятий. За двадцать тысяч — как раз та сумма, которой хватит, чтобы заплатить за половину семестра.

   И в тот момент меня бросило в холодный пот.

ГЛАВА 2

Два дня. Ровно сорок восемь часов, которые превратились в нескончаемый ад моего внутреннего мучения и раздирающей горечи, что впивалась острыми когтями в моё сердце, словно хищник, готовый разорвать до последней жилы, лишая меня не только сна, но и всякой надежды. За эти сорок восемь часов моя гордость, эта последняя ниточка света, которую я цеплялась в море отчаяния, медленно, словно тающая свеча, угасала под тяжестью происходящего, пока я, словно призрак, ходила по своей комнате с распущенными по ветру волосами, не в силах найти ни покоя, ни утешения.

   Я не ела — не потому что сознательно выбрала голод, а потому что всё внутри меня кричало от боли и бессилия, поглощая желание хоть как-то насытиться физически. Я не спала — каждую ночь меня терзали тёмные мысли, тяжёлые, словно свинцовые цепи, что сковывали меня и не отпускали, заставляя подолгу всматриваться в потолок, не в силах закрыть глаза на бесконечный поток мук. Я просто… страдала. Настоящая леди, которая несёт свой крест с высоко поднятой головой, несмотря на распухшие от слёз глаза и дрожащие от напряжения руки, цепляющиеся за подол дешёвой блузки, которую я нашла в коробке для пожертв возле храма, потому что своей достойной одежды у меня теперь не было.

   Словно шаг за шагом проходя этот путь самоунижения и боли, я пришла к первому из банков — «Имперский союз магического кредита». Беломраморные стены величественно взирали на меня своей холодной бездушностью, отражая свет люстр и приветливые улыбки сотрудников, которые были лишь маской лицемерия и недоверия. Я с трудом, держа голову гордо, как привыкла с юных лет, прошла к менеджеру, готовая сражаться за своё право остаться в академии.

   — Леди Востерштейн, — протянула она с хищной вежливостью, словно обращаясь не к человеку, а к разбитому предмету, внимательно оглядывая мой потрёпанный плащ, — вы, конечно, понимаете, что без поручителей и активных счетов мы не сможем...

   Я не выдержала и выкрикнула в ответ, чувствуя, как в голосе срывается вся дрожь отчаяния:

   — Но я студентка Академии Священного Пламени! — слова вырывались из меня, наполняясь огнём, который, казалось, должен был бы растопить лёд её холодного отношения. — И я… я сдам экзамены с отличием! Я могу подписать контракт! Буду выплачивать всё до последней капли!

   Менеджер, не спуская с меня взгляд, наклонила голову набок, словно рассматривая старую бездомную кошку, которая пришла просить милостыню.

   — А вы и правда верите, что вас оставят в академии, милочка?

   В этот момент я поняла, что мои слова — пустой звук, не стоящий и гроша, и сдержать слёзы больше не могла. Я вскочила с места, кровь ударила в голову, глаза заслезились, и, почти спотыкаясь о ковёр, я выбежала из банка, оглядываясь, как люди вокруг меня поворачивали головы — кто-то с любопытством, кто-то с насмешкой, кто-то с жалостью, но никто не протянул руки помощи.

   Два дня длились мои пытки, но вечер того же дня стал началом ещё большей боли, когда я, измождённая и разбитая, подошла к воротам фамильного особняка Востерштейнов — некогда величественного и гордого дома, что теперь стоял запечатанным и обречённым, словно символ моей собственной гибели. На массивных дубовых дверях блестела магическая печать Конфискационного совета, холодная и непреклонная, как приговор судьбы, что навсегда заперла за этими стенами моё прошлое, мою роскошь, мою семью, мою гордость.

   Я смотрела на двор, где под снежным покрывалом медленно угасали роскошные кусты лунных роз — те самые, что когда-то наполняли воздух нежным ароматом и были свидетелями моих светлых мечтаний и бесконечных надежд. Там, где когда-то блистали мои платья из тончайших тканей, где сверкали мои меха и блистала диадема из алмазов звёздного серебра — теперь была лишь тишина и холод, опустошение, что пронзало сердце и душу до самых глубин.

   Стоя у ворот, я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я не могла плакать — моя душа была уже истерзанной до предела, а гордость, хоть и ослабленная, ещё держала меня на плаву. Я плакала беззвучно, словно пытаясь унести свои страдания внутрь, чтобы никто больше не видел моей слабости.

   Затем, с болью, я повернулась и направилась обратно в Академию, в то место, где мне теперь не было места в башне для элиты. Меня переселили — в подвал, маленькую, тёмную комнату без окон, находящуюся рядом с техническим проходом, где сыро и холодно, а воздух пахнет канализацией. Там, в этом забытом всеми уголке, я лежала на узкой койке, уткнувшись лицом в рваную подушку, рыдая до самого утра, не в силах остановить слезы и обрести покой.

   Мысли не отпускали меня ни на секунду: меня выгонят, я ничто, никто — мусор без будущего, потерянная в этом жестоком мире, где мои мечты растоптаны и забыты.

   Но в глубине души проблескивала слабая надежда: а если я соглашусь? Если я приму предложение того мерзавца, может быть, тогда я смогу выбраться? Найти хоть какой-то свет в этой бездне отчаяния... В таком случае я хотя бы останусь здесь. Получу диплом. Возможно, смогу устроиться в какую-нибудь гильдию. Я выживу. Пусть даже ценой… самой себя.

   Следующим утром я открыла старый комод. Осталась одна коробка с бельём, которое когда-то считала слишком вульгарным. Теперь оно казалось мне… нужным.

   Я надела чёрный кружевной комплект. Бюстгальтер с тонкими лентами. Пояс с подвязками. Те самые чулки в сеточку, которые когда-то купила из каприза. На плечи накинула серое платье. На губы — красную помаду.

   Он ждал меня у центральной лестницы.

   Луций Фейнмор.

   В костюме мужской формы академии. С равнодушной улыбкой.

   — Передумала?

   — Да, — выдохнула я. — Но у меня одно условие.

   — Какое?

   — Без поцелуев.

   Он усмехнулся.

   — Как скажешь, принцесса.

   После пар мы остались в аудитории на третьем этаже. Все ушли. Дверь он запер сам, с помощью простого заклинания, и в этот момент мое сердце забилось так, будто пытаясь вырваться из груди, потому что я понимала, что назад дороги уже нет. Вот он, этот момент, когда моя жизнь снова превращается в кошмар, но я должна вытерпеть, должна пережить, должна не сломаться, хотя внутри меня уже все рушится, а горькая боль предательства и унижения разливается по венам ядовитым током.

   — Разденься, — приказал он, подходя. Голос звучал ровно, без тени сомнения. А я в голове уже мысленно проклинала себя за то, что оказалась здесь, подчиняясь чужой воле. И в то же время что-то внутри, нелепое и позорное, заставляло меня трепетать, словно я — не униженная женщина, а какой-то раб, который находит в этом болезненном покорстве странное, зловещее наслаждение.

   — Я… я не… — пролепетала я, чувствуя, как губы дрожат, и слёзы уже готовы были сорваться, потому что сил держать всю эту маску достоинства, которую я так тщательно строила годами, не осталось.

   — На парту. Сейчас. — Его голос не терпел возражений, и я почти безвольной куклой послушно последовала, садясь на холодное, липкое дерево, которое словно пыталось впитать всю мою боль и страхи. Платье задралось вверх, чулки потрескивали от натяжения, а пальцы его скользнули по бедру — холодно и грубо, но от этого прикосновения в груди опять вспыхивал пожар стыда и постыдного предвкушения, в котором я сама себя ненавидела за то, что не могу отказать.

   — Мокрая? — спросил он с ехидным смехом.

   — Н-нет… — ответила я, хотя в душе знала, что лгу себе самой — тело предательски выдавало меня, и это ощущение было одновременно мучительным и диким.

   Он рассмеялся. Его прикосновения губ к моей шее были не нежными, а голодными, грубыми. Он поедал меня взглядом и губами, словно добычу, и я сжимала кулаки, кусала губу, пытаясь заглушить всё, что бурлило внутри. Боже, как это противно! Как я ненавижу себя, ненавижу его, ненавижу этот мир, в котором я стала игрушкой, сломленной и униженной.

   Он просунул руку под юбку, резко и без предупреждения трогая мою киску — я выгнулась, слёзы выступили на глазах, и его шёпот, словно ледяное жало, проникал глубоко в моё сознание:

   — Слышишь себя, Ама? Ты сама хочешь, чтобы я тебя трахнул. Тело говорит правду, а не язык.

   Нет, я просто желаю выжить. Просто хочу остаться в Академии, не дать всему этому аду разрушить меня окончательно.

   Движения его пальцев стали рваными, грубыми, я хваталась за стол, чтобы не рухнуть, потому что меня сносило обратно, к осознанию того, что я отдаю свою невинность за деньги. Он был жесток, каждое его прикосновение — словно удар, который оставлял синяки не только на теле, но и в душе.

   И всё же… во мне что-то дрожало. Пылало. Расцветал этот страшный цветок страсти и отчаяния, смешанный с жалостью к самой себе. Я шлюха. Но хотя бы буду с дипломом.

   Он толкнул меня на парту, и я вскрикнула от неожиданности — ледяная поверхность жгла кожу, но я не могла пошевелиться, когда он грубо схватился за мои бедра.

   — Раздвинь ноги, — прохрипел он, и я услышала, как в моих словах дрожит страх и протест:

   — Н-нет…

   — Амарелла. Не начинай. Ты уже сказала «да».

   Он встал между моих ног, рывком задрал платье, и я попыталась закрыться руками, но он ловко поймал мои запястья и прижал их к столу, не давая шевелиться.

   Я отчаянно попыталась закрыться, будто можно было оттолкнуть эту жестокую реальность. Спрятать то, что уже давно перестало быть моим, спрятаться от его холодных, беспощадных глаз. Но он был быстрее — поймал мои тонкие, дрожащие запястья, и прижал их к столу, словно кляп, словно клеймо, не дав мне даже мельчайшего шанса двинуться, сопротивляться, вырваться… И в этот момент я впервые осознала, насколько я беззащитна, насколько мое тело, как послушная игрушка, подчиняется чужой воле, хотя душа кричит от ужаса и стыда.

   — Так… Лучше, — произнёс он с хищной улыбкой, — смотри, как ты дрожишь. Твоё тело меня ждало.

   Эти слова были как плеть, бьющая по щекам, и одновременно — как ядовитый мед, что стекал по венам, вызывая странное, мерзкое возбуждение, которое я сама себе не могла объяснить, а только мучительно терпела.

   Его пальцы грубо раздвинули мои бедра, и в этот момент я почувствовала, как податливое кружево трусиков соскальзывает в сторону, обнажая то самое место, которое я ещё вчера мечтала сохранить для любви, для мужа, а сегодня — отдаю как товар на распродаже. Горький вкус стыда наполнил рот, сердце колотилось словно бешеное, а внутри всё сжималось и горело.

   — Чёрт… — прохрипел он. — Ты уже вся мокрая.

   Я пыталась выдавить оправдание, дрожа от неловкости и ужаса, — Это… это не из-за тебя…

   Он усмехнулся, скользя пальцами по моим складкам с пренебрежением и насмешкой, — Конечно нет, — сказал он. — Это просто конденсат, да?

   Мой разум трещал от внутренней борьбы: как можно так опуститься, как можно позволить этому мужчине говорить так безнаказанно, словно я — всего лишь игрушка, а не человек? Но тело предательски отвечало ему, и я закусила губу, пытаясь заглушить подступающий приступ страха и стыда.

   Когда он дотронулся пальцами до самой чувствительной точки, от которой всё внутри меня сжалось, я закусила губу и прошептала почти без сил, в надежде хоть немного вернуть контроль:

   — Не смей…

   — Смею, — ответил он с издевкой.

   Первый палец вошёл медленно, но решительно, второй последовал за ним, и каждое движение было словно удар раскалённым железом — растягивал, разогревал, готовил меня к тому, чего я больше всего боялась и одновременно отчаянно хотела избежать.

   Я пыталась выдохнуть, но дыхание сбивалось, и тело само выгнулось ему навстречу, будто не я, а кто-то другой управлял моими движениями, кем-то, кто давно сдался и покорился судьбе.

   — Слушай, как ты хлюпаешь, Ама, — прошептал он почти ласково, но в его голосе звучала звериная уверенность. — Ты создана для этого.

   — Нет! — закричала я в душе, но из уст вырывался лишь слабый шёпот страха.

   — Громче! — жестко прорычал он, в голосе звучала холодная власть, — Нет что? Уже не хочешь денег? Или хочешь, чтобы я продолжал?

   Я не ответила, потому что голос застрял где-то в горле, душа кричала, а дыхание становилось рваным и прерывистым, словно чужим и не своим. Просто дышала, задыхалась, теряя контроль над собой, пока моё тело, предательское и разбитое, само не выгнулось ему навстречу, словно зверь, загнанный в клетку чужой воли.

   — Вот и правильно, — прошипел он с холодным наслаждением, словно получая удовольствие не только от того, что делает, но и от моей бессильной покорности.

   Он резко вытащил пальцы, и я почувствовала, как головка его члена неожиданно и безжалостно упирается прямо туда, куда мне хотелось бы никогда не пускать никого, кроме мужа, даже в самых страшных снах — прямо в меня. Сердце замерло, а разум, словно разбитый зеркальный сосуд, не мог собрать воедино ни мысли, ни надежды.

   — Луций… не… — прошептала я, едва сдерживая слёзы стыда и страха, молчаливая молитва о чуде.

   — Уже поздно, — холодно произнёс он, и в следующую секунду вошёл.

   Глубоко. Безжалостно.

   Мой крик вырвался из глубин души, громкий и болезненный — от боли, от неожиданности, от того, насколько глубоко он вошёл за один жесткий толчок.

   — Кровь, — прошептал он, — Ммм… Ты правда была девственницей. Такая редкость…

   Он начал двигаться. Сначала медленно, словно изучая каждую складку моего страха, а затем быстрее, яростнее, с каждым ударом отдаваясь в позвоночнике, в груди, в мозгу.

   Он трахал меня, как хотел, как свою собственность, как предмет, который можно сломать и использовать. Его пальцы впивались в мои бёдра, сжимали шею, хватали грудь сквозь лифчик — я вскрикнула от боли и стыда. Он снова вжал меня в стол, и я почти перестала дышать.

   — Скажи мне, что тебе нравится, — прошипел он, голосом резким, словно удар кнута, но с какой-то извращённой нежностью, словно он наслаждался каждым моментом моего унижения.

   — Н-не… — выдохнула я, голос дрожал, сердце разрывалось между ненавистью и каким-то непонятным трепетом, словно часть меня хотела сопротивляться, а другая — сдаться без остатка.

   — Скажи, — настаивал он, глаза сверкали азартом и жестокостью.

   — Я… — начала я, но слова застопорились в горле, прерываясь рыданиями и стоном, потому что это было невозможно произнести вслух, чтобы не разрывать себя на куски.

   — Да, шлюшка? — его улыбка была жестокой, как у хищника, который поймал свою жертву.

   — Я… ненавижу тебя… — выдохнула я, каждое слово было наполнено болью, обидой и презрением, которое я пыталась в себе утаить, но оно прорывалось наружу.

   Он вошёл до конца и задержался, как будто проверяя, что я целиком и полностью в его власти. Моё тело дрожало, словно после бури. Я ненавидела — ненавидела его, ненавидела себя, ненавидела этот мир, который загнал меня сюда, в эту ловушку.

   Но… внизу всё горело. Пульсировало. Жаждало. Не слушая разума, не подчиняясь воле.

   Я ненавидела себя сильнее, чем его.

   Он схватил меня за волосы, дёрнул назад, заставляя выгнуться так, что каждый позвонок болел от напряжения.

   — Смотри на меня, когда я внутри, — приказал он, голос низкий и властный.

   Я смотрела, хотя слёзы беззвучно стекали по щекам, сгорая внутри от стыда и бессилия.

   — Ты плачешь? — спросил он, почти насмешливо.

   — …нет… — прошептала я, пытаясь убедить не только его, но и себя.

   — Лжёшь, — сказал он просто, как будто читал меня как открытую книгу.

   Он продолжал. Быстро. Жёстко. С каждым ударом я чувствовала, как мои ноги дрожат, как комната начинает плавать перед глазами, а сознание постепенно уходит в туман.

   Вдруг…

   Я взорвалась.

   Оргазм накрыл меня, словно молния, якобы случайно, якобы против воли, якобы… я не хотела.

   Я застонала, прямо в его губы, которые даже не коснулись моих. Просто не смогла сдержаться, не смогла молчать.

   — Чувствуешь? — прошептал он, голос холодный, но с вызовом. — Твоё тело предало тебя первым.

   — Ненавижу… — выдохнула я, вся внутри горя и разрываясь между презрением и стыдом.

   — И всё же, ты кончила. Мокрая девочка, — сказал он с насмешкой, доводя себя до конца несколькими мощными толчками.

   Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как его сила переполняет меня. Он остался внутри на секунду. Глубоко.

   Потом вышел.

   Между ног было мокро.

   Липко.

   Горячо.

   Больно.

   Я дрожала. От омерзения. От пустоты. От чего-то… чего не могла назвать.

   Он молча перевёл кристаллы на мой счёт.

   На экране всплыло: +20 000. Баланс: 20 472 кристалла.

   — Ты была совершенна, Ама, — сказал он, застёгивая ремень. — Завтра — ещё?

   Я молчала.

   Он ушёл.

   Я осталась сидеть на парте. С поцарапанными бёдрами. С пятнами крови и спермы. С разорванной душой.

   Я потеряла всё. Но, может быть, теперь у меня есть шанс выжить…

ГЛАВА 3

После той ночи, когда я впервые переступила через себя, через всё, во что верила, через воспитание, кровь, достоинство и имя — мне не хотелось просыпаться. Я лежала на жесткой койке в своей подвальной комнате, с застиранным пледом, который больше напоминал обрывок древнего гобелена, и смотрела в потолок, слушая, как над головой хрипит водопровод.

   Но я знала: выбора у меня больше нет.

   Луций действительно перевёл мне двадцать тысяч кристаллов.

   Я снова увидела это сообщение на своём коммуникаторе, как только очнулась от боли — физической, душевной, моральной, — которую испытала после всего, что произошло. И, несмотря на то, что руки дрожали, а пальцы будто онемели, я тут же перевела эти двадцать тысяч — строго половину стоимости семестра — на счёт академии. Остальное оставила на экстренные нужды: проживание, питание, медикаменты. Так я думала. Так я надеялась.

   И меня не отчислили.

   Меня не выгнали.

   Никто не прислал официальный приказ с сургучной печатью, в котором бы говорилось, что леди Амарелла Востершстейн больше недостойна обучаться в лучшей академии магии Империи.

   Но внутренне… меня уже не было.

   Я ходила по академии с опущенными глазами, кутаясь в старый серый плащ, который казался особенно убогим на фоне ярких мантий и модных капюшонов других студенток. Я пыталась дышать. Сохранять осанку. Делать вид, что всё в порядке. Что ничего не случилось.

   Но я знала: слухи поползли. Сначала — шёпотом в коридоре. Потом — хихиканье в столовой. Затем — прямая насмешка, почти в лицо.

   — Говорят, Востершстейн больше не леди, — бросила одна из девушек, проходя мимо со своей свитой. — Теперь она доступна каждому… за кристаллы.

   — Шлюха с фамильным гербом, — прошептала вторая. — Новая эпоха. Настоящее падение аристократии.

   Я старалась не слышать. Но слова проникали под кожу. Как иглы. Как яд. И чем дольше я молчала, тем увереннее становились они.

   Сперва — взгляды. Мерзкие, оценивающие.

   Мужские глаза, скользящие по телу, по груди, по бёдрам, по губам. Не как раньше — с восхищением, со страхом, с жаждой недосягаемого… а теперь — как по прилавку.

   Потом — слова.

   — Леди Востершстейн… — Один из студентов с факультета ментальной магии подошёл прямо в холле. Высокий, ухоженный, с тонкой бородкой. — Я слышал, вы ищете способы остаться в академии. Я могу помочь.

   Я замерла.

   — Убирайся, — выдавила я.

   Он только усмехнулся и, словно между прочим, вложил мне в руку визитку с золотым тиснением и цифрами.

   — Когда передумаешь — набери. Я человек деликатный. Никто не узнает.

   Я сжала пальцы. Визитка скомкалась в кулаке, но я не выбросила её. Просто сунула в сумку.

   Через день — ещё один.

   Другой факультет. Другой тон.

   — Ама, ты красивая. Я не такой, как Луций. Я бы заплатил больше. Но нежнее. Гораздо нежнее.

   Третий — вообще младше меня. Подошёл в столовой, пока я наливала воду из кулера.

   — Я слышал, ты теперь… ну… доступна. Я могу устроить тебе несколько встреч. По взаимному согласию. С проверенными людьми.

   Я ударила по его подносу, скинув всё на пол, и убежала. Но вечером нашла ещё одну визитку в своей тетради. Он всё равно оставил её.

   Мир вокруг меня трещал.

   Я держалась.

   Я пыталась убедить себя, что это не повторится. Что я не такая. Что я просто… спасала своё будущее. Разово. Один раз. Один… ужасный… раз.

   Но я знала.

   Никаких щедрых Луциев больше не будет. Никто не заплатит столько за лишённую новизны падшую леди. Теперь — если я захочу остаться, если я захочу дожить до конца семестра, — мне придётся выбирать. Между голодом. И ещё одним мужчиной.

   А может, и не одним.

   После того, как я отказала уже, наверное, пятому — или шестому? — парню, сунувшему мне визитку с предложением «поддержки» в обмен на «некоторые услуги», я почувствовала, как мои внутренности начали сворачиваться в узел не только от отвращения, но и от ужаса. От того самого ужаса, который ползёт по коже в морозные ночи, когда понимаешь: у тебя не осталось денег.

   Не в переносном смысле. Не фигурально. А буквально: на моём балансе оставалось всего четыре кристалла.

   Я знала, что не смогу дотянуть до конца месяца. Стипендии мне не положено — я платная. Помощи ждать неоткуда — отец в тюрьме, мать исчезла ещё в моём детстве. Родственники? После «позора Востершстейнов» все, словно по мановению волшебной палочки, забыли о моём существовании.

   Я посмотрела на экран с балансом ещё раз. Потом — ещё раз. И поняла, что мне хватит только на еду. Один раз. Что-то дешевое. Очень дешевое.

   В академии был подвальный магазин — «для студентов», как говорили. Но на деле — для таких, как я. Нищих, падших, кто еще может платить за обучение, но ни за что больше.

   Для тех, кто уже не живёт, но ещё не умер.

   Я спустилась туда поздно вечером, когда основная масса студентов уже ушла — я не хотела встречаться с чужими глазами, с осуждением, с насмешками.

   Магазин был тускло освещён зелёными лампами, издававшими слабый писк. Полки были пыльные, в воздухе пахло картоном и влажной плесенью.

   Я подошла к секции «уценёнка». Там, как всегда, стояли коробки с просроченной едой. Никто их не разбирал. Кроме таких, как я.

   Я долго смотрела.

   Там были банки с «тушёным мясом» неясного происхождения (этикетки стёрты, даты не видно), макароны, покрытые белёсым налётом, и лапша быстрого приготовления в мятой упаковке с криво напечатанной надписью:

   «Магическая с курицей. Вкусно, как в детстве!»

   Я выбрала её. Потому что стоила всего 3.25.

   И я ещё могла позволить себе два дешёвых чая в пакетиках.

   Когда я подошла к кассе, молодой продавец, ученик первого курса, посмотрел на меня с брезгливой усмешкой. Он что-то прошептал соседу. Тот захихикал. Я сделала вид, что не слышу. Схватила покупку и почти выбежала оттуда.

   В комнате, которую я теперь снимала — точнее, которую мне выделили после понижения социального статуса, — было сыро, темно, и пахло туалетом. Комната располагалась в самом подвале женского блока. Без окон. С одной железной койкой и облупившимся зеркалом. А рядом — общая кухня с одной рабочей плиткой. Я включила её, поставила воду в какой-то старой кружке, потому что даже кастрюли у меня не было. Открыла упаковку лапши.

   Запах...

   Он был кислым, химозным, тошнотворным, но я старалась не вдыхать слишком глубоко.

   Когда вода закипела, я засыпала туда лапшу и пакетик с приправой, который порвался ещё в магазине, поэтому половина высыпалась на дно моей сумки. Цвет воды стал грязно-жёлтым. Пена поднялась мутная, будто кто-то постирал в ней старые носки. Но я всё равно перемешала, выключила плитку и поставила себе эту жидкость на стол.

   Я попыталась есть.

   Лапша была слишком жёсткой, внутри сырой, снаружи — размякшей. Солью всё перебито. Каждый глоток отдавался в желудке, как гвоздь.

   Из кухни раздались шаги.

   — О, Востершстейн, — услышала я знакомый голос. Это была Синелла, одна из девиц с факультета иллюзий. — Варишь себе ужин? Из мусорки?

   Смех. Её подруги подошли и встали за спиной.

   — Какой прогресс, леди! Ещё пару месяцев — и ты станешь мастером приготовления отбросов!

   Я не ответила. Просто ела. Слёзы текли по щекам, но я их не вытирала. Они просто смешивались с приправой.

   Спустя пол часа я почувствовала резь в животе. Сначала — лёгкую. Потом — нарастающую, будто внутри что-то начало пульсировать, извиваться, скручиваться.

   Я бросилась в туалет. Успела добежать.

   Меня вырвало. Один раз. Потом второй.

   Я сидела, уцепившись за унитаз, из которого тянуло сыростью и хлоркой. Блёвотина стекала по керамике. Я дрожала. Мне казалось, я теряю сознание.

   И тут начался понос. Резкий, внезапный, как прорыв плотины. Я не успела встать — просто перевернулась, села на унитаз, держась за живот. Каждая новая волна боли накрывала, как удар.

   Я стонала. Плакала. Дышала с хрипом.

   «Спасибо богам, что я хотя бы знаю противозачатное заклинание, — подумала я, обессиленно закрывая глаза. — Потому что с такими симптомами я бы уже решила, что беременна и умираю одновременно».

   Я не знаю, сколько прошло времени. То ли час, то ли два, то ли вечность, растянутая между спазмами, рвотой и стыдом. Когда я наконец поднялась с холодной плитки туалета, ноги подкашивались, а в голове звенело. Я была вся в поту, слизи, и каком-то липком слое унижения, который не смывался даже самой сильной струёй воды. Я не была уверена, что дойду до кровати.

   Но я дошла. Шатаясь, держась за стены, вжавшись в каждый угол коридора, чтобы не упасть.

   Никто не помог.

   Никто даже не посмотрел.

   Я рухнула на койку, как есть — в одежде, с мокрыми волосами, с трясущимися руками и затуманенными глазами. Сквозь зубы выругалась, пытаясь не заплакать, но предательская слеза всё же скатилась по щеке.

   «Это не может быть моей жизнью», — шептала я, свернувшись клубком под тонким одеялом, которое не грело, а лишь подчеркивало, насколько мне холодно.

   Меня знобило. Каждый вдох отдавался кашлем. Я чувствовала, как температура растёт — как огонь поднимается изнутри, обжигает лёгкие, голову, кости. Всё тело болело. Желудок был пуст, но ныл, как будто требовал ещё унижения. А руки дрожали так, что я едва могла дотянуться до смартфона.

   Я посмотрела экран.

   Баланс: 0,28 кристаллов.

   Я смотрела на это число, как на приговор. Оно не менялось. Не увеличивалось. Не исчезало. Просто... напоминало, что я — ничто. Что я — на нуле. Мне было не к кому обратиться. Ректор? Он и пальцем не пошевелит ради падшей леди. Друзья? Их больше не было. Они исчезли в тот же день, что и моё обручальное кольцо. Любовь? Ха. Какая любовь, когда ты не можешь себе позволить даже зелье от поноса?

   Я достала из сумки… ту самую визитку. Грубую. Без вкуса. С золотым тиснением.

   ТРЕЙ ГАРЛАНД.

   Факультет артефактологии. Третий курс. Наследник торговой династии. Богатый. Надменный. Он подмигивал мне на лекциях. Говорил: «Ты бы отлично смотрелась на моём диване, Ама.» Тогда я смеялась в ответ.

   А теперь я трясущимися пальцами набирала его номер.

   Гудок.

   Один.

   Второй.

   Третий.

   Щёлк.

   — Алло?

   — Привет… — мой голос сорвался. Я закашлялась. — Это… это Амарелла Востершстейн.

   Пауза. А потом лёгкий смешок.

   — А вот и ты. Я знал, что ты позвонишь.

   — Я… — Я вытерла слезу. — Я согласна.

ГЛАВА 4

Прошло всего четыре месяца — и целая вечность.

   Четыре месяца с тех пор, как я впервые продалась, впервые дрожащими пальцами стянула с себя остатки благородства, впервые позволила чужому телу вторгнуться в то, что должно было принадлежать только супругу, только избранному, только тому, кто пронёс бы меня на руках сквозь жизнь… а теперь меня несла только студенческая плитка, когда я, уставшая, возвращалась из общественного туалета, где обслуживала клиента между парами.

   Да. Всё изменилось.

   И я — изменилась. Каждый раз, глядя в треснутое зеркало над раковиной в подвале, я спрашивала: где ты, Амарелла Востершстейн?

   Где та девочка с мечтами, с невинным взглядом, с белоснежными перчатками и кольцом, сиявшим в солнечном саду у фонтана фамильной усадьбы?

   Ответа не было.

   Теперь у меня были два телефона:

   Один — обычный, с академическим мессенджером, на который приходили оповещения о зачётах, лабораторках и дедлайнах.

   И второй — рабочий. Тот самый, который я держала на вибрации в нижнем кармане плаща. Купленный на барахолке за копейки. Старый, облупившийся, с экраном, покрытым паутиной трещин, с кнопкой включения, которую нужно было зажимать ногтем.

   Но именно на него приходили те сообщения, что удерживали меня в стенах академии.

   «Привет, кошечка. У тебя найдётся пол часика между зельями и некромантией? Я бы очень хотел поиграть в "строгого преподавателя"».

   «350, быстро, без прелюдий. Как в прошлый вторник».

   «У тебя осталось то бельё с кружевами? За него доплачу. Напиши, когда освободишься».

   Я записывала их контакты в отдельный список.

   Каждому — метка. Каждому — примечание.

   «Деймон. Менталист. Нравится, когда стону громко».

   «Ларс. Иллюзионист. Хочет, чтоб смотрела в глаза».

   «Ройс. Зельевар. Просит плакать, но не сильно».

   В этом была система.

   График.

   Стратегия выживания.

   Да, цена упала. Очень. Если Луций тогда заплатил двадцать тысяч кристаллов, то сейчас за ночь мне предлагали максимум — шестьсот. А чаще — четыреста. Триста. Иногда — в обмен на зелье или еду. Я обесценилась. Как товар на полке в разделе «уценка». Как фамильный портрет, проданный в комиссионку.

   Но я держалась. Я всё ещё училась. Я всё ещё ходила на пары, делала домашние задания, сидела в третьем ряду и писала эссе о применении зачарованной материи в боевой трансмутации, будто бы я — обычная студентка. Обычная. Как все.

   Иногда я даже ловила себя на мысли: а может, всё не так уж и плохо? Я не умираю с голоду. У меня есть еда — пусть дешевая, пусть вонючая, пусть просроченная. У меня есть крыша над головой — пусть она и протекает. У меня даже есть зелья — самые слабые, но иногда спасают от поноса и простуды.

   Но потом я смотрела на себя в зеркало… На синяки под глазами. На обветренные губы. На сеточку трещин в уголках этих губ, оставшуюся от клиента с факультета боевой магии, у которого были особенно жёсткие волосы в паху. И я понимала: это не жизнь. Это агония, растянутая на месяцы.

   Я перестала мечтать. Перестала верить в чудо. Просто… выживала. Шла изо дня в день, откладывая каждую копейку, каждую монетку, каждый унизительный кристалл, которые зарабатывала, раздвигая ноги по расписанию.

   Потому что выпускной курс стоил дороже, чем я.

   Но я должна была закончить.

   Должна.

   Только тогда, возможно… когда-нибудь… я смогу забыть. Когда-нибудь я снова стану человеком.

   Утро началось с боли в животе, отчаяния в кошельке и новой волны самоненависти, но всё это померкло, как только меня остановил секретарь у лестницы южного крыла и произнёс шёпотом, в котором звучал страх, похоть и административный ужас одновременно:

   — Леди Востершстейн… рек… ректор хочет вас видеть. Немедленно.

   Вены заледенели. В голове вспыхнула единственная мысль:

   Он всё знает.

    Всё. И туалет на втором этаже. И «зельевар в амфитеатре». И даже «разовое по любви за 500». ВСЁ.

   Я шагала по мраморному коридору, как узница собственной судьбы, с глазами, полными безысходности, и сердцем, которое билось так громко, что его, вероятно, было слышно даже в деканате факультета некромантии.

   Но ничто — НИЧТО — не подготовило меня к тому, что я увижу в его кабинете.

   Он стоял у окна, спиной ко мне, залитый утренним светом, как портрет самого греха.

   Чёрная рубашка обтягивала его торс, подчеркивая каждый рельеф, каждую мышцу, каждый… кубик. Рукава закатаны, чтобы все могли видеть жилистые предплечья знатного магистра магии. На лице — лёгкая небритость. На шее — амулет в виде клыка мантикоры. Взгляд — ледяной, как закон. Тембр — горячий, как сауна в преисподней.

   О НЕТ.

   Он не просто знает.

   Он ещё и… секси.

   Я залилась потом, слюной, яростью и чем-то странным, колючим, что родилось внизу живота. Я ненавидела себя за это. Я презирала своё тело за предательство. Я стыдилась своих сосков, которые так не вовремя решили пожить отдельной жизнью прямо под этим эгоистическим ректорским взглядом.

   Он обернулся.

   — Леди Востершстейн, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как приговор, как пощёчина, как начало романа с рейтингом 18+.

   Я сглотнула. Воздух. Вину. Слюну.

   Он подошёл. Близко. Слишком близко. От него пахло властью, пряным ладаном и каким-то шампунем для мужчин, который явно стоил дороже моего месячного заработка.

   Я напряглась. Морально. Физически. Полностью.

   — Мне известно, — сказал он, и каждая его буква проникала в меня как моральное унижение, — …чем вы занимались всё это время.

    Мое дыхание сбилось. Я стояла, как вкопанная и старалась не разрыдаться прямо здесь, не упасть перед ним на колени — и не по другим причинам, честное слово!

   — Академия — место для обучения. Не для... предоставления интимных услуг, — продолжал он, обводя взглядом мои плечи, мою шею, моё загнанное, но почему-то блестящее лицо.

   Он собирается выгнать меня. Все. Я пропала. Снова канализация. Снова скидки на тухлую колбасу. И все это из-за него. Из-за его благовония. Из-за его груди. Из-за…

   — Но! — сказал он, опуская голос, как будто он и был тем самым запретным заклинанием, — Я готов закрыть на это глаза. При одном условии.

   Я не дышала. Я потеряла связь с реальностью. В голове — только фразы из любовных романов и слово "УСЛОВИЯ".

   — Раз в неделю. Здесь. У меня. Без лишних слов. Без оплаты. Я — ваш драгоценный клиент. Вы — моя маленькая… учебная практика.

   Он положил ладонь мне на плечи, и я чуть не вскрикнула. Это было не прикосновение — это была директива. Императив. Субдоминанта в стиле спайси.

   Я закивала. Не осознавая.

   Не существуй. Не чувствуя себя.

   Я его ненавижу.

   Я унижаю себя.

   Это против природы.

   …Но БОЖЕ, КАКОЙ У НЕГО ТОРС!

   — Начнём прямо сейчас, — сказав он. — Закрой. Изнутри.

   Я подчинилась. Словно заклинание, дверь щёлкнула, отрезая меня от остального мира. От других студентов. От реальности. От самой себя. Я осталась один на один с ректором… и с ужасом осознания, что сейчас… что-то произойдёт. Что-то непоправимое.

   Он медленно подошёл. Каждый его шаг отдавался вибрацией в полу — будто сама академия содрогалась от силы его ауры… или просто от силы его икроножных мышц, обтянутых идеально сидящими брюками. Я стояла, не двигаясь. Сердце колотилось в горле. Ноги подкашивались. Виски пульсировали. А он…

   Он смотрел. В упор. Так, будто видел меня насквозь. Не одежду, не плоть. А… дешевизну моей гордости.

   — Сядь, — приказал он и указал на край массивного стола из темного дерева.

   Я села. Не споря. Почти по-механически. Как сломанная кукла. Как удобная вещь.

   Он подошёл ближе. Опёрся руками по бокам стола, загнав меня в ловушку своих рук, жара и доминирующей энергетики. Я задохнулась. Его лицо было слишком близко. Его дыхание касалось моих щёк. Его губы… были из той же сказки, что и мои кошмары.

   Ненавижу. Презираю. Просто хочу умереть. Заберите меня кто-нибудь из этого тела — или хотя бы дайте нюхнуть нашатыря!

   — Ты ведь понимаешь, — сказал он, наклоняясь, — Что теперь ты принадлежишь мне.

   Эти слова обожгли сильнее, чем любое боевое заклятие.

   Я закрыла глаза. Я не хотела видеть. Но внутри… что-то дрогнуло. Тонкая трещина между стыдом и предвкушением. Между унижением и… чем-то, от чего мне хотелось одновременно кричать и кусать себя за губу.

   Он провёл пальцем по моему горлу. Медленно. Ледяным касанием. Я вздрогнула. Он это почувствовал. Усмехнулся. И продолжил.

   Его рука скользнула к вырезу на моей форменной блузке — он не рвал её, не спешил. Он просто касался, как художник — холста, как маг — рун, как… как хищник — жертвы, которой он наслаждается ещё до того, как вцепится зубами в горло.

   Это ошибка. Я не должна тут быть. Это не ради диплома. Это… ради того, чтобы он… чтобы я… О БОЖЕ, Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ.

   Но тело не слушалось.

   Тело хотело.

   Тело горело.

   Он наклонился ниже. Его губы коснулись моей шеи. Он медленно, мучительно, тянул момент — как будто знал, что каждое новое прикосновение — ещё одна сданная сессия, ещё один оплаченный экзамен, ещё одна галочка в списке «путь к диплому через моральный крах».

   Я закусила губу. Он взял мою руку. Положил её себе на грудь. Я почувствовала под пальцами силу, жар, биение сердца… и пресловутые кубики пресса, о которых мечтала половина факультета чаров и зельеварения.

   Ненавижу.

   Обожаю.

   Проклинаю.

   И хочу, чтобы он не останавливался.

   Он прошептал мне на ухо:

   — Ты будешь помнить каждую секунду. Потому что каждую секунду я пропитаю смыслом… и удовольствием.

   И начал действовать.

   Он поднял подбородок и я посмотрела в его глаза — холодные, как лёд северных морей, и такие же глубокие, как пропасть, в которую я добровольно шагнула в тот день, когда впервые взяла в руки деньги, пахнущие спермой, потом и разбитыми мечтами.

   Он не улыбался. Но его губы дрогнули в том почти-незаметном движении, которое можно было бы принять за насмешку… если бы оно не было столь же властным, сколь и… возбуждающим.

   — Раздевайся, — сказал он. Просто. Без эмоций. Без угроз.

   И всё же его голос, обтянутый бархатом и приказом, ударил по мне сильнее, чем любой окрик.

   Мои пальцы дрожали, когда я дотрагивалась до пуговиц своей академической формы. Каждый щелчок — как выстрел. Каждое движение — как смертный приговор моей морали.

   Я ощущала, как ткань соскальзывает с моих плеч, обнажая не только кожу, но и все слои моего позора, стыда, вины…

   Он смотрел. Молча. Но это молчание сжигало, как проклятие.

    Я ненавижу тебя.

    Ты мерзкий.

    Ты — символ всего, что я презираю.

    И я... мокну от одного твоего взгляда.

   Он подошёл ближе, настолько, что между нами не осталось даже воздуха. Только напряжение. Только искры. Только ожидание.

   Он провёл рукой вдоль моей талии, так медленно, как будто хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждую дрожь.

   — Ты дрожишь, — сказал он, почти ласково. — Боишься?

   Я не ответила. Я не могла. Горло сжалось, дыхание перехватило, а в голове звучало только одно:

   Не смей плакать. Не смей наслаждаться. Не смей быть слабой, когда тебе нравится каждое его прикосновение.

   Его ладони коснулись моего бедра — не торопливо, как у любовника, а властно, как у магистра, который уже решил, что он будет делать с твоей душой и телом.

   Он притянул меня к себе — резко, жёстко, как будто хотел стереть грань между «ученица» и «расплата».

   Я вскрикнула — не от боли, нет, а от резкой, острой волны чувства, которое нельзя было назвать иначе как… страшное удовольствие.

   Он поцеловал меня. Без нежности. Без игры. Это был поцелуй, который говорил:

   «Теперь ты — моя. Без остатка. И ты ещё будешь умолять, чтобы я не останавливался».

   Его пальцы скользнули вверх, по спине, и я почти потеряла равновесие. Мне казалось, что я распадаюсь. На мысли. На плоть. На слёзы. На стоны, которые вырывались из моего рта вопреки воле.

   А он продолжал.

   Он целовал мою шею, плечи, грудь — с той неторопливой тщательностью, которая больше подходила скрупулёзному палачу, чем любовнику. И каждая секунда тянулась вечностью, в которой я теряла честь, гордость, память о матери и даже ощущение дощатого пола под ногами.

   Он использует меня.

   Как вещь. Как игрушку.

   И всё во мне протестует.

   Кроме тела. Проклятого, подлого тела, которое извивается под его прикосновениями, как будто жаждет ещё.

   Я... я монстр?

   Или просто... шлюха?

   Он поднял меня, снова посадил на край стола, как трофей, как объект, как реликвию падения. Я ахнула. Его руки раздвинули мои бёдра с такой уверенностью, будто он делал это сотни раз — не со мной, нет, со всеми. Со всеми, кто был до меня. И с теми, кто будет после.

   Но в этот миг, в этой комнате, в этом мире — была только я. Только он. И моё тело, которое стонало за меня.

   Он расстегнул брюки, достал свой огромный эрегированный член и вошёл в меня — не спросив, не извинившись, не притворившись. Как закон. Как приговор. Как та сумма на банковском счету, которую я пыталась собрать месяц назад, поедая тухлый сыр и плача в студенческом туалете над приложением с балансом.

   Я зажмурилась. Я пыталась представить, что нахожусь где-то ещё. Что это — не я. Не здесь. Не так. Но всё вокруг было слишком настоящим. Его руки. Его дыхание. Его вес. И мои собственные стоны, вырывающиеся наружу, как предательство.

   Я не хотела этого.

   Я не хотела его.

   Я просто хотела остаться в академии.

   И почему же тогда моё тело выгибается ему навстречу, как будто оно — его собственность?

   Он двигался внутри меня с такой уверенностью, как будто знал каждую мою слабость, каждую грань моей уязвимости, каждую миллисекунду, в которую я готова была сорваться с крика на шёпот и обратно. Его движения были размеренными, но властными. Он знал, что делает. Он был мужчиной, который никогда не просит — он берёт. И я была женщиной, которая, несмотря на весь ужас, позволяла ему это снова и снова.

   — Ты чувствуешь это? — прошептал он, прикусив мочку моего уха. — Это не удовольствие. Это — твоя расплата.

   Эти слова пронзили меня, как заклинание, как кнут, как признание вины, которую уже невозможно искупить. И в тот момент, когда я должна была возненавидеть его — сильнее, чем когда-либо, — моё тело содрогнулось от волны, которую невозможно было остановить.

   И я… Я…

   О, как же я ненавижу себя за это…

   Он не сказал ни слова, когда закончил. Просто отошёл. Подал мне одежду. Без эмоций. Без ласки. Без благодарности. Как будто это была просто… встреча по расписанию.

   Я одевалась молча, глотая внутри всё, что рвалось наружу. Гнев. Стыд. Удовольствие. Боль в ногах. Дрожь в пальцах. Пепел на месте души.

   Когда я вышла из кабинета, дверь за мной закрылась с сухим щелчком. Я стояла в коридоре, глядя в никуда, с лицом, на котором, возможно, ещё оставались следы слёз — или пота — или его пальцев.

   Я не шлюха. Я… просто делаю всё, чтобы выжить. Чтобы закончить учёбу. Чтобы не вернуться в мир, где меня никто не ждёт. И если ради этого мне нужно каждую неделю ложиться на его стол… Значит, я это сделаю. С высоко поднятой головой. И с проклятым красным бельём под формой, купленным в лавке «Ведьмина страсть» по акции.

ГЛАВА 5

Кабинка в туалете третьего этажа. Мужской туалет. Стены в серо-зеленую плитку, запах дезинфекции и чего-то… унизительно мужского. Я стояла, прижавшись спиной к двери, дрожащими пальцами теребя край юбки. Всё это… всё это было таким мерзким, таким отвратительно постыдным… и таким привычным.

   — Давай быстрее, — проворчал он, расстёгивая брюки. — У меня через десять минут лекция по элементальному призыву.

   Я кивнула. Гордо. Как настоящая леди. Как последняя идиотка, что по собственной воле выбрала путь расплаты через унижение.

   Он не был особенно вежлив. И не особенно уродлив. Один из обычных. Таких, что пишут мне в обед — «Есть 300 кристаллов, хочу отсос на перерыве». Я соглашалась. Потому что надо. Потому что каждый кристалл — это ещё один день, когда меня не вышвырнут на улицу. Ещё один день, когда я могу есть хоть какую-то еду.

   Он опустил руку, схватил меня за волосы. Резко. Без предупреждения. Я вздрогнула, но не сопротивлялась. Я уже знала, что так легче. Быстрее.

   — На колени, шлюшка.

   Я опустилась. Пол был холодным, пахло затхлостью и страхом. Он расстегнул ширинку, член выпрыгнул, уже наполовину стоящий. Я смотрела на него и думала… думала о том, как низко я пала. Как глубоко. Как... мокро у меня между ног, хотя я всем сердцем НЕНАВИЖУ то, что со мной делают.

   Он схватил меня за затылок, натянул на себя.

   — Глубже. Слышишь?

   Я закашлялась. Глаза заслезились. Слёзы текли, не потому что больно. А потому что стыдно. Я даже не сопротивлялась — лишь выполняла. Как послушная. Как хорошая. Как та, кто хочет выжить любой ценой.

   Его движения были рваными. Грубоватыми. Он стонал, шептал что-то про мою «академическую дырочку», про то, как ему нравится «учиться с такой, как я». А я… я считала секунды. До конца. До облегчения. До того, как он кончит мне в рот, и я смогу снова быть одна. Только я и мой стыд.

   Он схватил меня за волосы крепче, вжал в себя. Горячая, вязкая жидкость наполнила рот. Я зажмурилась. Мысленно повторяла: «Это просто... это оплата. Это просто оплата. Просто семестровая оплата...»

   Когда он закончил, я поднялась медленно. Он уже застёгивал брюки, даже не взглянув на меня.

   — Ты молодец, — хмыкнул. — Приятно, когда всё чётко. Я переведу на твой кристалл-счёт.

   Я кивнула. Он вышел, хлопнув дверью кабинки. И всё стихло.

   Я осталась одна. Сидела на унитазе, глядя в одну точку. Слюна, сперма, стыд — всё перемешалось во мне в какой-то вязкий коктейль самоуничтожения.

   Я не плакала. Нет. Я просто дышала. Глубоко. Беззвучно. Как делают те, кто дошёл до дна, но всё ещё надеется, что можно как-то всплыть.

   Потом медленно встала. Вышла из кабинки. К зеркалу. Открыла кран, полоскала рот. Тщательно. Как будто могла вымыть из себя то, чем стала. Брызги капали на воротник. Вода стекала по подбородку. Я смотрела на своё отражение — бледное, заплаканное, с потёками туши — и думала:

   «Как же... как же я дошла до такого? Я ведь была... Востершстейн. Амарелла Востершстейн. Я была будущей герцогиней. А теперь...»

   Теперь я всего лишь...

   Дверь в туалет распахнулась. И с этого мгновения началась другая часть моего унижения.

   Я подняла голову.

   Дверь мужского туалета закрывал чей-то силуэт. Я вздрогнула. В голове мелькнула мысль — ещё один клиент? Но фигура была не мужская. Высокая. Изящная. В белоснежном плаще, с вышивкой серебром. Волосы, словно пролитое шампанское, падали на плечи мягкими волнами. Каблуки цокали по кафелю, словно отмеряли моё время.

   Она остановилась перед зеркалом. Смотрела не на своё отражение. Смотрела на меня.

   — О боги, — сказала она, отворачиваясь театрально. — Я, конечно, слышала, что ты… доступная. Но чтобы здесь? В мужском туалете? Между парами? Это даже для шлюхи как-то… экономно.

   Я застыла. Сердце застучало где-то в горле. Мне казалось, что воздух стал плотным, как кисель. Я не знала, что ответить. Не потому, что не хотела. А потому, что всю себя в этот момент хотелось стереть с лица земли.

   — Неужели у тебя нет ни капли гордости? — продолжала она, подкрашивая губы, как будто мы сидели в каком-нибудь аристократическом салоне, а не между писсуарами. — Хотя… если бы была — ты бы не сосала за 300 кристаллов.

   У меня дрогнули руки. Я не могла сдвинуться с места. Даже глотать было больно. Я просто стояла. Как мебель. Как грязная мебель, которую забыли выбросить.

   — Я видела, как он выходил, — добавила она, и её голос стал шелковым, почти интимным. — Смеялся. О, да, он был очень доволен.

   В этот момент из-за двери начали слышаться шаги. Гомон студентов. Кто-то вошёл. Кто-то — остановился у входа. Я обернулась — трое. Девушки с факультета артефактов. Парень из моей группы. Их глаза метались между мной и белоснежной незнакомкой.

   — О, — сказала она уже громче, повернувшись к ним, — простите. Я просто хотела немного приватности, но, как видите, здесь обслуживают клиентов. Надеюсь, никто из вас не ждал своей очереди?

   Смех. Громкий. Липкий. Прицельный.

   Я не плакала. Нет. Леди не плачут на публике. Леди страдают внутри. Я задыхалась от собственных соплей, но продолжала стоять. На прямых ногах. На каблуках, которые предательски дрожали.

   Она подошла ближе. Настолько, что я почувствовала аромат её духов — дорогих, холодных.

   Наклонилась к моему уху. Её голос стал льдом:

   — Если ты ещё хоть раз посмеешь коснуться Лоренса, я вырву твои грязные пальцы по одному. Он — мой. Ты — его позор. И я не позволю, чтобы он опускался до таких… как ты.

   И тут я поняла.

   Лилиана фон Вальден.

   Тая, чья фамилия шепталась в академии, как священное заклятие. Та, с кем он до недавнего времени встречался. Та, с кем его видели в ректорской галерее. Та, чьё имя он больше никогда не произносил.

   Мой рот пересох. Колени подогнулись.

   А она уже уходила. Грациозная. Королева. Идеал.

   А я…

   Я постояла ещё секунду. Голова гудела.

   Смех за спиной. Шёпот.

   Пальцы сжались в кулаки.

   Потом – бег. Быстрый, как последний шанс.

   В женский туалет. В кабинку. Дверь на замок. На шпингалет. На что-нибудь, что будет держать этот мир на месте.

   И рыдания.

   Громко. Нескромно. Як у той, кого впервые обозвали проституткой не за спиною, а в глаза.

   Я не смогу... Не смогу не прикасаться к нему... Потому что он — единственная причина, почему я еще остаюсь в Академии. Единственная причина, почему я еще не умерла в том подвале... И если я откажусь — выгонит. А я... мне некуда идти. Мне нечем жить.

ГЛАВА 6

Я вернулась в свою подваленную берлогу, волоча ноги и душу. В голове пульсировало: «Шлюха. Позорище».

   Смех в коридоре. Её слова — будто нож по горлу.

   «Не смей прикасаться к нему. Не смей…»

   Я хотела умереть.

   Нет, не просто умереть — раствориться. Исчезнуть. Исчезнуть настолько, чтобы даже воспоминания обо мне изгнили в чернильной жиже академических архивов. Чтобы никто, никогда, ни при каких условиях не вспомнил о том, что где-то жила девушка по имени Амарелла Востершстейн, которая продавала себя за мелочь между парами и стонала от унижения в мужских туалетах.

   Так прошли выходные. А потом — утро понедельника, когда перед парами один из клиентов вызвал меня на «быстрый перепихон после эротического сна про девушку, в которую он был влюблен, но которую нельзя было трогать до свадьбы, потому что она, в отличие от меня, ПОРЯДОЧНАЯ».

   Когда я, возвращаясь, толкнула дверь своей конуры, она предательски скрипнула — как будто даже она смеялась надо мной. Я вошла. Усталая. Опустошённая. Воняло сыростью, прошлой ночью прорвало трубу — у меня опять промок матрас. Я бросила сумку на пол, села на край койки и уставилась в пустоту, в которую давно превратилась моя жизнь.

   И вдруг — увидела.

   На подушке, аккуратно, с какой-то пугающей изысканностью, лежала коробочка. Глянцевая. Чёрная. Завёрнута в тонкую ленту серебряного цвета. А рядом — карточка. Плотная, как те, что дарят на приёмах для высшего света. Я взяла её дрожащими пальцами. Почерк был безупречный:

   «Леди заслуживает того, чтобы выглядеть достойно.

    Доброжелатель».

   Я застыла.

   Что это… розыгрыш? Насмешка? Или…

   Нет. Это — ловушка. Я сразу поняла. Каждая клеточка моего изгаженного существа кричала: не трогай. Не открывай. Не смей.

   Но…

   Но я открыла.

   Внутри была косметика. Набор — дорогой, изысканный, будто с прилавка самой Селестины ди Лоренц, императорской визажистки. Флакончики мерцали магией. На них не было бренда — только узоры, выгравированные с пугающей утончённостью.

   Я поднесла один флакон к лицу. Вдохнула.

   Боже. Он пах… надеждой.

   «Нет! Нельзя! Ты не знаешь, что это может быть! Ты не знаешь!» — орала моя интуиция.

   Но я устала. Я так… устала. Устала быть грязной. Устала быть униженной. Устала смотреть в зеркало и видеть в нём ничтожество.

   Я хотела… быть красивой. Хотя бы на вечер. Хоть на одну, чёрт возьми, лекцию.

   «Если это ловушка — пусть. Может, я сдохну и всё закончится».

   Я встала. Подошла к тусклому зеркальцу. Распустила волосы.

   — Просто немного. Просто попробовать…

   Я прикоснулась к коже. Крем мгновенно впитался. По щекам пробежал лёгкий жар. Я посмотрела на своё отражение — и ахнула.

   Я… сияла.

   Кожа стала ровной. Щёки налились живым румянцем. Губы были мягкими и влажными, будто я только что вернулась с приёма у мага-любовника. Даже глаза — потускневшие от бессонных ночей — заискрились. Я дотронулась до лица.

   — Я… я снова… красивая?

   И в этот миг захотелось жить. Хотелось выпрямить спину. Пойти на пары. Посмотреть в глаза тем, кто смеялся. И сказать:

   «Да. Я такая. Но вы всё равно не достойны даже лизнуть пыль с моих каблуков!»

   Я улыбнулась себе в зеркало. Впервые за долгое время.

   Смерть — подождёт!

   Я шла по коридору, и каждый шаг казался мне почти королевским, словно я была самой важной особой в этом бесконечном здании Академии, хотя в глубине души ощущала, что мои ноги едва держат меня после тех всех унижений и мерзостей, через которые мне пришлось пройти. Казалось, что вот сейчас, прямо здесь, под этими серыми сводами, на меня смотрят тысячи глаз — глаза, полные жадности, зависти и… какая-то странная смесь отвращения и восхищения, которая рвала мне душу на мелкие клочки, заставляя сердце биться все чаще, а мысли — путаться еще больше.

   Я не просто шла — я летела на крыльях собственной гордости, гордости, рожденной из боли и предательства, гордости женщины, которая уже не могла себе позволить слабость, потому что слабые умирали в этих стенах, и умирала бы вместе с ними, если бы сдалась. Мой плащ развевался за спиной, подобно мантии, которую я сама себе и соткала из разочарования, страха и горечи, но он казался мне символом непокорности — и пусть этот мир считает меня шлюхой, но я была тем же камнем, которым могли поранить любого, кто посмеет встать у меня на пути.

   Студенты поворачивались, шептались между собой, бросали косые взгляды — парни смотрели с жадностью, женщины — с холодной ненавистью. В их глазах я читала целый рассказ о моём позоре, о том, как легко их сломать и как я стою здесь, словно на вершине мира, хотя на самом деле каждое мое движение — это борьба с самим собой, с собственной гордостью и с тем бездушным миром, который не даёт пощады.

   В аудитории я села с достоинством, будто сидела на троне, и даже преподаватель, обычно равнодушный к студентам, на мгновение задержал на мне взгляд, как будто удивляясь, что я ещё здесь, ещё борюсь, ещё не сломалась. Я слушала лекцию, пыталась сосредоточиться, но внутри что-то не давало мне покоя. Моё тело начало изменяться — в первый раз дрогнул левый глаз, затем дернулась бровь, и я вдруг почувствовала, как внутри меня будто что-то шевельнулось, как будто моё тело начинало говорить без моего разрешения, выдавая меня, разрывая на части.

   Внезапно преподаватель прервала лекцию, спросив, всё ли у меня в порядке, и я, сдерживая дрожь в голосе и внутреннее отчаяние, пробормотала «да», но понимала, что мне уже не скрыть своё состояние. Смех в аудитории только усиливал мою мучительную неловкость, словно тысячи глаз смотрели не на меня, а прямо в мою душу, выставляя напоказ все мои слабости и страхи.

   Не выдержав, я вскочила с места, промолвила что-то невнятное о том, что мне нужно в туалет, и едва не спотыкаясь, вылетела из аудитории в коридор, где стены словно сжимали меня, а ноги превращались в ватные, не давая опереться ни на что. Голова казалась тяжелой, будто наполненной свинцом, а внутри не умолкало одно отчаянное чувство: страх, позор и беспомощность, смешанные в горький коктейль боли и непонимания.

   Забежав в туалет и заперевшись в кабинке, я вытащила маленькое зеркало и впервые увидела себя со стороны — лицо, измученное слезами и бессонными ночами, кожа, покрытая странной сыпью. Я закричала, разрываясь между ненавистью к себе и отчаянной попыткой сохранить хоть каплю достоинства в этом мире, где меня уже давно лишили права называться человеком.

   Я стояла в той туалетной кабинке, чувствуя, как сердце бьётся с такой силой, словно пытается вырваться из груди и спасти меня от самой себя. Но всё было тщетно! Душа, будто измученная и израненная лань, искала хоть малейший уголок покоя в этом холодном и бездушном мире, где меня уже давно записали в черные списки, где каждое мое дыхание словно приговор, а каждая слеза — доказательство того, что я не смогла стать той, кем мечтала быть.

   Моё тело дрожало, и я слышала этот звук — словно скрип старой двери, которая вот-вот рухнет под тяжестью собственного позора. Я прикрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от своих собственных мыслей, которые сыпались градом, каждое как молоток по моей разбитой гордости. «Как я дошла до этого?» — вопил внутренний голос, словно цепляясь за каждое воспоминание, за каждую ошибку, за каждую ночь, когда я продавала себя за кристаллы, за шанс остаться в Академии, за миг надежды, который с каждым днем становился все призрачнее и больнее.

   В голове крутились слова тех, кто уже считал меня не человеком, а лишь игрушкой для удовлетворения чужих желаний, смехи и шепоты, которые преследовали меня повсюду, как страшный сон, из которого невозможно проснуться. И в этой кабинке, среди холодной плитки и затхлого запаха, я вдруг поняла, что уже не в силах сопротивляться — мое тело, стыдливо обнажённое перед зеркалом, шептало совсем другое: оно хотело забыться, забыть, раствориться в боли и страсти, чтобы хоть на миг почувствовать себя живой.

   Слезы текли по щекам, смешиваясь с горечью и отчаянием, но в этом потоке была и странная капля сладости — дикая, непривычная, жгучая, как сама жизнь, которую я так безжалостно предала, но которую всё ещё не могла отпустить.

   Я знала, что через пару минут выйду из этой кабинки, смою с себя следы ещё одной униженной встречи, но вместе с водой не смою того, что осталось внутри — той самой боли, тех самых цепей, которые крепко держали меня в плену, не давая ни шанса на спасение, ни надежды на свободу.

   И в этот момент, когда я стояла у зеркала, вытирая лицо, в голове промелькнула одна страшная мысль — «Что если это никогда не закончится? Что если я навсегда останусь той, кем меня считают, и никому не смогу показать, что внутри я — больше, чем просто сломанная девочка?»

   Я сидела на полу женского туалета, прижавшись к холодной плитке, как будто в ней можно было найти хоть каплю утешения, хоть слабый отблеск той роскоши, что когда-то жила в моей коже. Но кожа теперь горела. Жгла. Кусалась. Она больше не принадлежала мне. Она отказывалась быть моей.

   Пальцы дрожали, когда я дотронулась до щеки. Острая боль пронзила череп, будто тысячи иголок прокалывали моё лицо изнутри. Пузырьки. Красные пятна. Шелушение. Это был ад. Я больше не Амарелла Востершстейн. Я — кошмар с облезлой кожей. Страшная сказка, в которую превратилась бывшая леди. Ирония? Нет. Карма.

   Я всхлипнула. Один раз. Потом ещё. И вскоре уже завывала, уткнувшись в руки, будто хотела спрятаться в собственной коже. Но и это было невозможно — моя кожа теперь предавала меня. Она предала меня раньше, чем я сама себя предала.

   «Они увидят это», — прошептала я себе сквозь слёзы. — «Они будут смеяться. Они всегда смеются. Но теперь… теперь у них будет причина».

   Я вспомнила, как он смотрел на меня — ректор. Его холодные глаза. Его безупречное лицо. Как он бросал слова, будто клинки. Как заставлял меня дрожать. Как… как я надеялась, что хоть он не будет смеяться.

   А теперь?

   Теперь даже он отвернётся. Даже он не станет касаться этого. Этой мерзости. Этого уродства. Этой вонючей, нищей шлюхи с воспалённой кожей.

   Моё дыхание сбилось. Я вытерла лицо рукавом. Но слёзы не прекращались. Они текли и текли, словно внутри меня прорвало плотину, которую я строила с тех самых пор, как мой отец впал в немилость и был арестован, как конфисковали особняк, как я впервые… отдалась клиенту.

   «Зачем я вообще родилась?» — пронеслось в голове. — «Чтобы умереть вонючим пятном на полу дешёвого туалета Академии Священного Пламени?»

   Я пыталась встать. Пошатнулась. Опёрлась на раковину. Зеркало не пощадило. Оно выдало всё. Я вгляделась в своё отражение и не узнала себя.

   Глаза опухшие. Щёки покрыты красными волдырями. Губы сухие, треснутые. Шея чесалась, будто я побывала в муравейнике. Из-под воротника выглядывала красная сыпь, как клеймо.

   «Вот ты и дотрахалась, Востершстейн», — прошептала я себе. — «Даже зеркало не выдержало твоего позора».

   Я опустила голову. Стояла, тяжело дыша. Щеки мокли от слёз. Колени дрожали.

   И именно в этот момент дверь приоткрылась.

   — Боже, — лениво произнес кто-то позади. — Я думала, это гремлины подрались. А это просто ты.

   Я замерла.

   Обернулась. Очень медленно.

   Она стояла возле двери, вся в белом — как ангел. Холодный, насмешливый, с идеальной укладкой и блестящими, как утренний иней, глазами.

   Лилиана.

   И сейчас она смотрела на меня, как на плесень под ногтём.

   — Ты серьёзно накрасилась этой жуткой мазью из лавки на Вонючей улице? — протянула она, подходя ближе, изящно морща нос. — Надеюсь, тебе хотя бы сделали скидку для шлюх.

   Я попятилась, вжимаясь в умывальник. Хотела ответить, но ком подступил к горлу.

   — Хотя… зачем я спрашиваю? — она хмыкнула. — Тебе и лицо-то больше не нужно. У тебя же теперь другая профессия. Глубокоуважаемая, да. А для нее и просто дырки хватает.

   — Уйди, — прошептала я.

   — О, бедняжка, — наклонилась она ближе, и я почувствовала её духи: что-то дорогое, хищное, ледяное. — Только попробуй ещё раз положить свои грязные пальцы на моего ректора… и я сделаю так, что от тебя не останется даже этой шелушащейся кожи.

   Я всхлипнула. Её слова — как лезвия. Я зажмурилась, прикусила губу до крови.

   А потом побежала.

   Я бежала через весь корпус, не разбирая дороги. Вниз. По лестницам. В подвал. Мимо студентов. Мимо света. Мимо воздуха.

   Дверь в мою комнату хлопнула за спиной. Я бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку. Там пахло плесенью. И мной. Мною настоящей. Несчастной. Жалкой. Раздавленной. Я выла. Плакала. Кусала грязную наволочку, чтобы не закричать. В груди клокотало. Губы дрожали. А сыпь... становилась всё хуже.

   Кожа чесалась, будто внутри завелись змеи. Щёки горели. Веки опухли. Я даже не могла открыть глаза полностью.

   И в голове крутилась одна мысль:

   «Она знала».

   Лилиана знала, что сегодня… мой день. День, когда я должна быть у него. В его кабинете. Встать на колени. Сделать всё, как он любит. По договору. По долгу. По долбаному расписанию.

   И она сделала это со мной. Подложила мне отраву. Чтобы я не смогла прийти. Чтобы я сидела тут, вонючая, больная, опозоренная, и не смела даже дышать рядом с ним.

   А если не приду — он выгонит меня из академии за проституцию в стенах его учебного заведения. Он же не будет ждать. У него строгие правила. У него нет чувств. Он даже не человек.

   Я согнулась. Сжалась. Закрылась руками. И плакала. Без слов. Без звука. Без надежды.

   Ткань жёсткая, дешёвая, пахнет сыростью, стыдом и моими собственными слезами. Как же я ненавижу эту комнату. Эти стены из ободранного камня, эти трубы, гудящие ночью. Эти плесневелые щели. Эти серые тени, что ползают по углам, как мои мысли.

   Я должна была быть у него. Сейчас. На коленях. В его кабинете.

   Но я валяюсь здесь — опухшая, красная, облезлая, как вонючий уличный кот после бури.

   Я тихо всхлипнула. Потом ещё раз. И ещё.

   А потом уже не смогла остановиться.

   Всё. Конец. Он меня выгонит. Я не успела. Я подвела. Я — мусор. Я — использованная салфетка. Я опозорилась даже как проститутка. Даже как товар я никчёмная. Меня никто не возьмёт даже за скидку.

   Целительница на ТАКОЕ стоила бы минимум пятьсот кристаллов. А я не могу позволить себе взять эти деньги с отложенного на счету, потому что тогда точно не соберу на половину первого семестра выпускного курса. А еще впереди летняя сессия и курсовая, на которые, скорее всего, тоже нужны будут деньги на взятки — без них МНЕ вряд ли согласятся поставить зачеты. Ведь не все преподаватели согласятся за «расплату натурой», тем более — от такой подешевевшей шлюхи, которой я стала.

   Я тихо забилась в угол кровати и начала раскачиваться. Вперёд и назад. Вперёд и назад. Как безумная.

   Я не могу показаться ему такой. Нельзя. Он презирает слабость. Он презирает уродство. Он презирает… меня.

   Я чуть не задохнулась. Шея пылала. Кожа зудела. Казалось, она хочет сойти с меня живьём, сбежать. Умереть где-то отдельно, подальше от той грязи, в которую я опустилась.

   — Всё, хватит. Умри. Просто умри. Стань воздухом. Стань чем-то, чего не видно. Исчезни. Растай, как трупная слизь под дождём…

   Слёзы снова затопили лицо. Я втирала их в подушку, как будто могла вытереть вместе с ними и себя. Я не достойна даже унижения. Я — ничто. Пыль. Грязь. Академическая влага на стене мужского туалета…

   Вдруг я услышала где-то наверху. За трубами. Над головой.

   Шаги.

   Тяжёлые. Ровные. Властные.

   Я замерла.

   Нет. Нет. Нет. Только не он. Пожалуйста, пусть это будет не он. Пусть это… сантехник. Дракон. Демон из подземелья. Кто угодно. Только не он.

   Но шаги приближались.

   Я резко села. Сердце забилось, как бешеное. Волосы прилипли ко лбу. Ресницы спутались от слёз. Колени задрожали.

   Может, не заметит? Может, я затаюсь? Спрячусь под кровать? В стену? В канализацию? Я стану вонью. Стану плесенью. Он не заметит. Не найдёт. Уйдёт. Пожалуйста…

   Прозвучал щелчок. Дверь открылась. Он вошёл. В комнату, а не в меня… по крайней мере, пока что.

   Я зарылась в подушку глубже. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в сырости стен, стать куском грязи на полу — таким же жалким, как моя гордость, как мои мечты, как я сама.

   Я не могла пойти к нему. Не могла. Посмотри на себя, Востершстейн. У тебя лицо, как ошпаренный персик. Ты чешешься, как последняя дворняжка. Ты не можешь даже встать с кровати, чтобы не застонать.

   Я зарылась в подушку ещё сильнее, сжимая ткань так, словно могла с ней утопить весь этот срам. Всё горело. Лицо. Шея. Грудь. Душа. Всё внутри трещало, как потрескавшаяся штукатурка на потолке.

   Сама виновата… Сама полезла… Сама пошла к нему в тот день и… согласилась… Сама воспользовалась той косметикой, которую тебе прислал неизвестно кто!

   Я знала. Знала, что сегодня моя очередь. Сегодня — день по расписанию. Раз в неделю. Один раз. И я должна быть готова. Всегда.

   Но я… не могу. Я жалкая. Больная. Покрыта сыпью проститутка, которую даже трогать противно. Разве он захочет? Разве он…

   Ох, как же мерзко. Я лежала, дрожа, словно лихорадка добралась до костей. В подушке всё было мокро — от слёз, от пота, от стыда.

   Я подняла голову. Он стоял надо мной и смотрел на меня.

   Лоренс Арден Риверлей, ректор Академии Священного Пламени.

   Вся суть его была — ледяная статуя власти. Свет от тусклого фонаря в коридоре подсвечивал скулы, прямые, словно вырезанные лезвием. Чёрные волосы убраны назад, рубашка расстёгнута у горла, манжеты закатаны до локтей. Он выглядел… как всегда. Холодно. Безупречно. Омерзительно прекрасно.

   А я…

   Я — кошмар, забытый богами. Вся в сыпи. С лохматой гривой, с опухшими глазами.

   Он закрыл дверь. Щелчок.

   Я села. Колени дрожали. Голос застрял где-то между трахеей и позором.

   — Я… не смогла… прийти… — пролепетала я, опуская глаза. — Простите…

   Он подошёл ближе. Один шаг. Второй. И замер. Прямо напротив моей кровати.

   — Я заметил, — тихо сказал он.

   И этого было достаточно, чтобы я снова всхлипнула. Я вцепилась в одеяло, прижимая его к груди. Хотелось закопаться. Исчезнуть. Не существовать.

   — Ты выглядишь… жалко, — произнёс он.

   Я сжалась. Каждое слово его — как ледяной нож. Я знала. Да, знала, что выгляжу как последний мусор. Но слышать это от него… От того, кто был… кем-то.

   Я молчала. Он стоял. Смотрел. И в его взгляде не было ни капли сочувствия. Ни тени милосердия. Только холодная оценка. Так смотрят на вещь. На инструмент. На подчинённую.

   — Тебя отравили, — произнёс он наконец. — Я провёл проверку. Это была косметика.

   Я подняла голову. Он знал?

   Я открыла рот, но он жестом остановил меня.

   — Можешь не говорить. Я знаю, кто. И зачем.

   Он наклонился ближе. Его голос стал почти интимным.

   — Ты должна понимать, Востершстейн. Если ты решила играть в эту игру — ты должна уметь в ней выживать. Без жалоб. Без пауз. Без слабости.

   Я почувствовала, как всё внутри снова скручивается. От ужаса. От бессилия. От… предвкушения?

   — Но… — продолжил он, выпрямляясь. — Сегодня ты… непригодна.

   Я закрыла лицо руками. Слёзы хлынули сами. Не из глаз — из души. Он пришёл. Посмотрел. Оценил. И…

   И даже не захотел.

   Так стыдно. Так… унизительно. Я уже шлюха. Уже ничто. И даже в этом — я недостаточно хороша.

   И тут… он сделал шаг ближе.

   Я вздрогнула. Он наклонился. Осторожно положил ладонь на мой подбородок. Поднял моё лицо.

   — Но я не люблю, когда меня подводят, — прошептал он. — Даже если у тебя есть причины.

   Я смотрела на него сквозь слёзы. А он смотрел на меня — прямо, глубоко, в самую суть. И в этом взгляде было что-то такое, от чего моё сердце пропустило удар.

   — Поэтому сегодня, — сказал он, — Я сам тебя использую.

   Мои губы задрожали. Я не знала — от страха или от… чего-то другого. Тело было ослаблено, но чувствовало каждую вибрацию в воздухе, каждый оттенок его голоса. Слишком близко. Слишком властно.

   Он выпрямился и протянул руку.

   — Встань.

   Я повиновалась. Медленно, слабо, опираясь на край кровати. Колени подогнулись, но он поддержал. Крепко. Надёжно. Грубо.

   — Сними все лишнее, — велел он.

   Я сглотнула. Волосы прилипли к вискам. Щёки всё ещё горели — и от болезни, и от стыда. Но я подчинилась. Разделась почти догола. Осталась только лишь в тонкой нижней сорочке.

   Он посмотрел на мою кожу. На волдыри. На красные пятна. И хмыкнул.

   — Даже уродливой ты умудряешься быть возбуждающей, Востершстейн. Интересно.

   Я отвернулась. Хотелось провалиться. Но он коснулся пальцами моей шеи. И прошептал заклинание.

   Свет. Мягкий. Теплый. Он разлился по моему телу, проникая под кожу, растворяя зуд, боль, жжение. Я ахнула — не от боли, а от её исчезновения. Как будто кто-то взял и стёр всё это безумие. Волдыри исчезли. Щёки стали гладкими. Губы — полными. Кожа — чистой.

   Я задохнулась. Мои пальцы дрожали, когда я подошла к треснувшему зеркалу в углу комнаты.

   Это… я?

   Я не видела себя такой уже давно. Неуверенной, да, заплаканной — да, но не… красивой.

   Я обернулась к нему. Слёзы вновь навернулись, но теперь — иные.

   — Спасибо… — прошептала я. — Я… я не заслуживаю…

   Он усмехнулся. Холодно. Словно я только что предложила ему обсудить погоду.

   — Ты не заслуживаешь. Но я не делаю это из милости.

   Я замерла.

   Он подошёл ближе. Его взгляд — как обжигающий лёд.

   — За исцеление, Востершстейн… ты мне должна больше, чем просто обслуживание.

   Моё сердце сжалось. Я знала. Он же предупреждал. С самого начала.

   — На колени, — приказал он. — Покажи, что умеешь хорошенько благодарить.

   Я опустилась. Молча. Пылая. Сгорая от стыда. От унижения. От чего-то, что щекотало внутри.

   Он смотрел на меня сверху вниз. Его рука легла на мои волосы.

   — Соси его. Медленно. Без фальши.

   Я сглотнула и обхватила рукой его огромный эрегированный член. Мощный, рельефный, настоящий титан. Дрожа, облизала губы и медленно вобрала его, ощущая крепкий, солоноватый вкус на своем языке. Вкус, который просто сводил с ума! Делал жадной.

   У меня было уже достаточно опыта в минете. За эти месяцы я пересосала столько членов, что даже сбилась со счета. Но еще ни разу ничей стояк вот так полностью не заполнял весь мой рот, все мои мысли, всю меня, пока я скользила по нему своими пухлыми губами.

   Я старалась. Я… делала, как он сказал. Пальцы дрожали. Горло жгло. Душа… ломалась. Но он был доволен. Его пальцы сжимали мои волосы. Грубо, жестко, направляя. Управляя. Уничтожая.

   Я слышала, как он выдыхал. Как шептал:

   — Хорошая девочка. Видишь, как ты создана для этого.

   Я закрывала глаза, чтобы не видеть отражение в зеркале. Чтобы не видеть себя — ту, в кого я превратилась…

   Его сперма брызнула мне в рот бурным потоком, который едва не сбил мены с ног! Горячая, пряная, обжигающая. Пытаясь проглотить ВСЕ ЭТО, я закашлялась и выпустила его член из губ.

   А он… он вытер пальцами мою щеку. Как будто… как будто это было что-то будничное. Обыденное. Ничтожное.

   — Ложись, — приказал он, сбрасывая верхнюю одежду.

   Я подчинилась. Понимала, что спорить — бесполезно.

   Он опустился рядом. Пальцы легко стянули с меня остатки одежды. Касания — не ласковые, а требовательные. Он не спрашивал. Он брал. Как брал всегда. Как мужчина, который никогда не сомневается в своём праве.

   — Шире. — Голос тихий, хриплый. — Быстрее.

   Я раздвинула ноги. Сжимая губы. Сердце грохотало. Лицо горело.

   Он вошёл. Резко. Безжалостно. Моё тело вздрогнуло, и я закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

   — Всё ещё тугая, — прошептал он, делая первый толчок. — После всего… ты всё ещё сопротивляешься.

   Его движения были размеренными. Тяжёлыми. Ритмичными. Он вдавливал меня в матрас, снова и снова. Я царапала подушку. Дышала рвано.

   Стыд пульсировал. Но… с ним — и другое. Жар. Тепло. Трепет.

   — Признай, — прорычал он, склоняясь к моему уху. — Ты любишь это. Ты создана для того, чтобы служить. Чтобы тебя трахали. Ты моя, Востершстейн. И ты это знаешь.

   Я молчала. Но моё тело говорило за меня. Я дрожала. Трепетала. Задыхалась. Он чувствовал это. Он ускорился. Его грудь прижималась к моей. Его дыхание жгло.

   — Скажи, что хочешь меня, — прошептал он.

   Я… я ничего не сказала. Только стон. Приглушённый. Жалкий. Искренний.

   Он сделал размашистый толчок, вошёл глубже. Замер.

   — Вот и хорошо. Молчание — знак согласия, — усмехнулся он.

   А потом кончил. Не спрашивая. Не глядя. Просто… как будто поставил точку.

   Пульсация его огромного члена стихла, новый поток спермы вылился в меня. Ректор вышел и вытер свой ствол салфеткой, которую бросил на пол возле кровати. А я осталась лежать. Слёзы на щеках. Внутри — пустота. И странное, отвратительное тепло, от которого хотелось выть.

   Он поднялся. Оделся.

   — В следующий раз не опаздывай, — бросил он.

   И ушёл.

   А я…

   Я разрыдалась.

ГЛАВА 7

Высокие своды зала возвышались над головами, как молчаливые стражи традиций. Воздух дрожал от магической энергии — кто-то из старшекурсников демонстрировал элементарную трансмутацию, кто-то метался с цветастыми шарами стихийной магии. Аплодисменты, смех, перекрикивания…

   А я стояла у дальней колонны. Незаметная. В своем тёмном платье, купленном за уценку на секонде в самый дешевый день. Волосы собраны в низкий пучок. Глаза — в землю. Пусть никто не видит, как они покраснели от бессонных ночей. От стыда. От боли. От… от всего.

   Я пришла, потому что обязана. Академия требовала от студентов присутствия на церемониях. Даже от тех, кто живёт в подвале. Даже от тех, кто…

   — Какой сюрприз, — раздался звонкий, обволакивающе-холодный голос. — Востершстейн решила выйти в люди?

   Я вздрогнула. Студенты замерли. Сотни глаз обернулись.

   Лилиана фон Вальден.

   Богиня в белом. Безупречно-выглаженная мантия, серебряные украшения в волосах. Всё её существо светилось ледяным благородством. И презрением.

   — Или тебе здесь платят за часы? — продолжила она с леденящей вежливостью. — Неужели кто-то заказал развлечение прямо на торжественной церемонии?

   Смех прокатился по залу. Короткий, но острый, как плеть.

   Я сжала зубы. Я не заплакала. Не сейчас. Не перед ними.

   — Госпожа фон Вальден… — начал кто-то из преподавателей.

   Но она подняла руку. Легко. Не злобно — просто как аристократка, которая устала от глупой возни.

   — Я пришла не ссориться. Я пришла… с вызовом, — сказала она и повернулась ко мне.

   — Амарелла Востершстейн. В стенах этой академии ты нарушила главное правило. Ты посягнула на мужчину, с которым была связана честь. Моя честь.

   Шепот разнёсся по залу, как порыв холодного ветра.

   — Я вызываю тебя на дуэль.

   Тишина. Абсолютная. Гнетущая. Даже фейерверки от трансмутации стихли. Я чувствовала, как жар поднимается к щекам. Как сердце стучит где-то в горле.

   — Дуэль… — прошептала я, не веря ушам.

   Лилиана подошла ближе. Осторожно. Статно. Словно я — не человек, а пыль на её белоснежных туфлях.

   — Да, — прошептала она сладко. — Магическая. По всем академическим канонам. На рассвете. Через два дня. На арене. Пусть весь факультет увидит, кто ты такая.

   Я знала, что отказаться — значит признать себя трусихой. Позор.

   — Я… принимаю, — выдавила я. Голос дрожал. Но я стояла. Прямо. Не опуская головы.

   А в глазах Лилианы сверкнул торжествующий огонь. Она уже видела, как я лежу в грязи, растрепанная, побежденная, высмеянная всем факультетом.

   Но я пока еще стояла. И я не упаду.

   После того, как Лилиана фон Вальден бросила вызов, зал словно замер в тяжёлом молчании. Все взгляды, как прожекторы, обрушились на меня — на бедную девочку, которая, казалось, вот-вот развалится под тяжестью позора, но упорно стояла, как скала посреди шторма.

   Сердце колотилось так, будто хочет вырваться из груди. Кажется, даже дыхание стало тяжелее, но гордость сдавала меня не в эту минуту — она держала меня, будто цепь, которую нельзя порвать.

   Лилиана стояла как царица смерти, холод её взгляда прожигал меня насквозь. «Ты — грязь под ногами», — кричали её глаза. Я знала — это публичное унижение, что весь факультет будет смеяться, шептать и тыкать пальцами. Но отступать нельзя. Никогда.

ГЛАВА 8

Следующий день принес мне неожиданность: в мой подвал пришла она — Пудилла фур Шляпм, моя вечно слегка пьяная, но очаровательная подруга с факультета Некромантии. Ее семья не была богатой, их денег едва хватало, чтобы оплачивать обучение. Она — та, кем я пренебрегала раньше… и та, единственная, кто не отвернулась от меня после моего падения.

   — Амарелла, — заявила она, чуть шатаясь, — То, что случилось вчера… та твоя грядущая дуэль… Это дерьмо, но ты не одна. Мы пройдём через это вместе. У меня есть парочка идей, как не умереть с позором…

   Я посмотрела на неё с недоверием, но в ответ получила хитрую, чуть безумную улыбку.

   — Некромантия — это не только про мёртвых, — тихо сказала она. — Мы вызовем кое-что, что поможет тебе.

   Внутри закралось тёплое пламя надежды, но вместе с ним — и страх. Я понимала, что вхожу в бездну, из которой не факт, что выберусь.

   — Так что за штуку ты хочешь вызвать? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе, которая предательски выдавала моё внутреннее напряжение. Пудилла улыбнулась ещё шире, как будто предвкушая собственную затею, которая явно перевернёт мой мир с ног на голову.

   — Это не совсем штука, — прошептала она, наклонившись ко мне и заговорщицки подмигнув. — Это древнее заклинание, такое, что может и напугать, и защитить одновременно. Мы позовём тень... Тень, которая сожрёт страхи и превратит их в силу.

   Я отшатнулась, вглядываясь в её глаза, где мелькала искра безумия и непокорности. Но, признаюсь честно, мне было плевать на риск — лишь бы не оказаться перед всей академией разбитой и униженной.

   — Ты уверена, что это не приведёт к тому, что меня ещё больше проклянут? — прошептала я, цепляясь за остатки рассудка.

   Пудилла рассмеялась, словно это была лучшая шутка века.

   — Да ты что! Если проиграешь дуэль, то вряд ли Лилиана оставит тебя живой. А не вызовешь тень — тебя съедят сплетни и зависть. Выбор очевиден, дорогуша.

   Внутри меня разгорелось пламя — не уверенности, а безысходной решимости. Сегодняшний день — это первый шаг на пути в бездну, из которой нет обратного пути.

   Пудилла протянула руку и мы соединили пальцы — знак нашего пакта и обещания не сдаваться.

   — Давай начинать. Время не ждёт.

   И я знала — на этот раз мне придётся сражаться не только с Лилианой, но и с самой собой, со страхами и с позором, который давно поселился в моей душе.

   Вечер опустился на Академию, словно тяжёлое покрывало, давящее на грудь. В подвале царила полная темнота, нарушаемая лишь мерцанием пламени свечи, которую Пудилла аккуратно зажгла. Её лицо казалось одновременно умиротворённым и озорным, словно она знала тайны, про которые я могла лишь догадываться.

   — Слушай, — начала она, садясь рядом, — чтобы призвать Тень, нам понадобится что-то личное. Что-то, что связывает тебя с тем, что ты боишься потерять.

   Я смотрела на свои исцарапанные руки, дрожа и ощущая горечь собственной слабости. Вспомнила Ректора — холодного, неприступного, но почему-то заставляющего моё сердце рваться из груди, даже когда я ненавидела себя за это.

   — Что, если я не смогу? — выдохнула я, голос дрожал, как будто отступая перед собственной судьбой.

   — Тогда тебя ждёт публичное унижение, — ответила Пудилла, улыбаясь жестоко и по-дружески одновременно. — Но я не дам тебе упасть одной. Мы будем бороться вместе, даже если это будет последний бой.

   Она протянула мне крохотную шкатулку, украшенную странными символами. Внутри — пучок моих волос, вырванных в отчаянии за последние недели.

   — Это твой якорь, — сказала она тихо. — Тень будет знать, кого защищать.

   Я взяла шкатулку, и ощущение тревоги и надежды смешались в моём сердце, как гром и молния в одном шторме.

   — Готова? — спросила Пудилла, поднимая руки и начиная тихо шептать слова на языке, который казался одновременно древним и запретным.

   Тьма в подвале будто ожила. Воздух наполнился холодом, и я почувствовала, как что-то невидимое скользит рядом, прислушиваясь, готовое прийти на помощь или поглотить меня навсегда. Моё сердце колотилось так громко, что казалось, что его слышат все стены Академии.

   — Я больше не боюсь, — прошептала я, крепко сжимая шкатулку. — Я буду бороться. Я выживу.

   Пудилла кивнула и продолжила заклинание, а я впервые за долгое время ощутила в себе искру силы, которая могла разогнать даже самые мрачные тени.

   Подруга продолжала тихо нашёптывать заклинания, слова на древнем языке, который звучал словно ветер в старых деревьях. Её пальцы изящно водили над шкатулкой, а в комнате начал сгущаться густой туман, словно сама тьма решила войти в этот заколдованный круг.

   Я сидела неподвижно, сжимая кулачки, ощущая, как напряжение нарастает внутри, словно на грани взрыва. Вдруг по воздуху прокатился тихий шепот — будто тысячи голосов, забытых и затаённых, стремящихся прорваться наружу.

   Пудилла улыбнулась, будто слыша что-то, что мне было недоступно.

   — Готовы, — сказала она наконец, — сейчас придёт помощь, но будь осторожна: цена у этого дара высокая.

   Воздух напрягся, и я почувствовала холодок, пробегающий по коже. Тени вокруг словно ожили, приняли форму силуэтов — расплывчатых, эфемерных, но поразительно знакомых.

   — Что это? — спросила я, вздрогнув.

   Пудилла хитро прищурилась:

   — Побочный эффект ритуала. Теперь когда каждый из твоих бывших клиентов, которые спали с тобой за деньги хотя бы раз, умрут — духи каждого из них будут преследовать тебя до конца твоих дней. Это призрак твоей кармы, дорогая Амарелла. Не каждый сможет вынести это бремя.

   Я замерла и обхватила плечи дрожащими пальцами. О боги… это ж сколько призраков теперь будет меня на старости…

   — Они будут шептать, — продолжала Пудилла. — Иногда помогут, иногда — будут пытаться сбить с пути. Ты должна научиться слушать, а не бояться.

   Внутри меня что-то оборвалось и одновременно начало крепнуть — понимание, что отныне мой путь будет ещё более тернистым и полным испытаний, чем я могла себе представить.

   Я кивнула, чувствуя одновременно страх и странную гордость. Это было начало новой главы в моей трагичной жизни — с мистическими союзниками и врагами, невидимыми для всех остальных.

ГЛАВА 9

Утро в Академии выдалось холодным и мрачным, словно само небо плакало вместе со мной. Каждый шаг по мраморным коридорам отдавался эхом в моём разбитом сердце. Перед глазами стояло одно лишь проклятое слово — дуэль.

   Лилиана фон Вальден. Звонкое имя, окутанное ледяным шепотом ненависти и пренебрежения. Она не просто вызвала меня — она обрушила на меня всю свою ледяную ярость, горькую как трава полыни, перед толпой студентов и преподавателей, которые теперь смотрели на меня как на жалкую тень.

   Я пыталась держать спину прямо, глаза полные слёз, но в глубине души рвалось и колотилось всё — горечь, обида, страх, и что-то, что стыдливо горело и шептало: «Он же смотрит на тебя… он же может прийти…»

   Толпа сжималась вокруг, словно насаждая меня на копья из взглядов, из пересудов и насмешек. А Лилиана стояла там, как ледяная королева, с улыбкой, в которой не было ни капли тепла, и словами, которые резали глубже любого кинжала.

   — Амарелла, — холодно сказала она, — ты посмела думать, что сможешь быть рядом с Лоренсом? С нашим ректором? Ты — грязь под ногтями его высокородной жизни. Ты — позор Академии. Не смей больше появляться в его глазах и на его члене.

   Я слушала, и внутри словно что-то ломалось окончательно. Казалось, что всё вокруг затягивает в черную бездну, где нет места для меня. Но я знала — отказать нельзя. Для меня это — вопрос жизни и смерти, чести и бессмертия моей жалкой души.

   Собравшись с последними силами, я ответила тихо, но с огнём в голосе:

   — Если я не приму вызов, то потеряю всё. Но я сражусь. Пусть все увидят, что Амарелла — не просто игрушка для забав.

   Моя подруга, Пудилла фур Шляпм, слегка покачиваясь, подошла ко мне и шёпотом, почти безумным, прошептала:

   — Не забывай, Амарелла, ты не одна. Мы вызвали кое-что, что поможет нам — духи, которые не дадут Лилиане сломать тебя. Помни, их нельзя бояться, они — твоя сила.

   Я кивнула, пытаясь сосредоточиться. Руки дрожали, сердце било тревожный марш, а в голове крутились мысли — страшно ли мне? Конечно. Можно ли отступить? Нет. Это дуэль за жизнь, за честь, за право быть хоть кем-то.

   Лилиана начала, холодным голосом произнося заклинание. Из её рук вырвались осколки ледяного света, которые пронзали воздух и обжигали кожу, словно предательские слова, бросаемые в лицо. Я уклонилась едва ли не в последний момент, чувствуя, как лед пронзил бы меня, если бы я была хоть на секунду медленнее.

   Тени, привязанные ко мне Пудиллой, завыли призрачными голосами, наполняя зал загадочной атмосферой и заставляя смотреть на дуэль совсем иначе — как на битву не только двух девушек, но и миров, и судеб.

   Лилиана смеялась — её насмешка была ядовитой, как яд скорпиона, каждое движение было хищным и уверенным. Она нападала снова и снова, каждый раз бросая всё более сложные магические приёмы. Я же из последних сил старалась отражать, уворачиваться и даже контратаковать, вспоминая уроки из далёких дней, когда ещё верила в свои силы.

   В какой-то момент я почувствовала, как силы мои на исходе, а Лилиана готовится нанести решающий удар. Тогда Пудилла, не стесняясь, вытащила бутылку дешёвого некромантского вина, сделала пару глотков, затем громко выкрикнула заклинание, и призрак сгорбленной старой ведьмы вынырнул из тени, окружённый зловещим фиолетовым светом.

   Этот дух с хриплым голосом начал петь древние заклинания, которые сбили с толку Лилиану, замедлив её движения и нарушив концентрацию.

   Я, собрав все остатки сил и веры, выдохнула и сделала прыжок навстречу своей сопернице. Дух сгорбленной ведьмы, окутанный фиолетовым сиянием, устремился прямо на Лилиану, издавая пронзительный вой, который заставил зал содрогнуться. Его хриплый голос наполнял пространство древними чарами, которые звенели, словно гудящие колокола проклятой церкви. Ведьмина аура разлеталась по воздуху, посылая огненные стрелы и колючие щупальца, направленные прямо в сердце моей соперницы. Но Лилиана, холодная и расчетливая, не растерялась. Она соскользнула в сторону, подняв руки и вызвав вокруг себя прозрачный ледяной барьер, который рассеял атаки духа, словно тёплый свет рассеивает тьму.

   Её глаза сверкнули ледяным огнём, и она ответила ударом: магический клинок из кристаллов вырвался из её ладони, направленный прямо на меня.

   Я едва успела поднять щит из пылающей энергии, но клинок прорезал защиту, оставив болезненный шрам в магическом поле. Моё тело пронзила паника — я чувствовала, как щит трещит, медленно, но верно отдаваясь трещинами, а потом начало распадаться на осколки.

   В этот момент всё вокруг замедлилось. Зал, полный зрителей, отступил на второй план, и только грохот моего собственного сердца наполнял уши. Я стояла на грани гибели — без щита, без сил, без надежды. Воспоминания о потерях, страхах, о том, как низко я пала, налетели словно шторм.

   «Всё пропало… Я обречена… Я — слабая, жалкая, беспомощная...» — звучало в голове, словно приговор.

   В этот самый мрачный и безнадёжный момент раздался резкий, властный голос:

   — Хватит!

   И в зал, словно буря, ворвался он — ректор Лоренс, в развевающемся плаще, с глазами, сверкающими сталью и холодом. С таким равнодушным взглядом, будто весь мир вокруг перестал существовать. Его лицо было маской ледяного презрения, будто он не человек, а безжалостный механизм, решивший сокрушить всё на своём пути.

   — Лилиана фон Вальден, — его голос прорезал воздух, словно острое лезвие, — Ты стоишь здесь, вся такая эффектная, вся такая гордая, но поверь, для меня ты давно перестала быть чем-то значимым. Для меня ты — лишь тень, пустое место, которое я когда-то позволил тебе занять, но которое тебе больше не принадежит.

   Он сделал медленный, уверенный шаг вперёд, и каждое его слово звучало словно приговор:

   — Между нами всё кончено. Ты — лишь часть моего прошлого, которое я оставил в пыли. Ты думаешь, что можешь вернуть меня своими играми? Забудь. Это иллюзия, которую я раздавлю одним плевком.

   Он вздохнул, холодно улыбнулся, словно наслаждаясь собственным превосходством:

   — Академия — не место для слабых и иллюзионисток. Твои попытки выглядеть важной — жалкая маска для тех, кто уже проиграл. Запомни, здесь правит сила, а не слёзы и мольбы.

   Лилиана осталась стоять, словно в оцепенении, ощущая, как слова ректора разрывают её изнутри, словно ледяной нож. Её глаза расширились, губы дрожали, но она не могла вымолвить ни слова, только смотрела, как он холодно и безразлично повернулся к другой стороне зала.

   Там, где стояла я. Хрупкая, разбитая, но всё ещё живая. Ректор шагнул ко мне, не обращая внимания на шёпоты и удивлённые взгляды собравшихся.

   — Ты — моя собственность, — сказал он почти шёпотом, но так, чтобы все слышали, — и я не позволю никому трогать то, что принадлежит мне. Ни ей, ни кому-либо другому.

   Я видела, как вокруг воцарилась тишина, словно сама академия затаила дыхание. Все взгляды были устремлены на него — холодного, безжалостного, но в то же время какого-то невероятно притягательного. Его глаза — ледяные, безэмоциональные, но в них горел огонь, который одновременно пугал и будил во мне что-то запретное.

   Он смотрел прямо мне в глаза, и я ощущала, как внутри всё сжимается от противоречивых чувств. Он — жестокий, эгоистичный и властный, и в этом вся его сила. Но именно эта сила сводила меня с ума. Как он мог быть одновременно и приговором, и спасением?

   Без слова он легко и холодно подхватил меня на руки — так, чтобы я почувствовала себя лишь вещью, его собственностью, которую никто кроме него не имеет права трогать. Я дрожала, но он не позволял мне упасть. Его хватка была крепкой, безжалостной, и в этом холоде я словно растворялась.

   Он повернулся и, не оборачиваясь, направился прочь из зала, оставляя за собой шепоты и удивлённые взгляды. А я — просто тень в его руках, его вещь, его собственность. И никакой силы в мире не было, чтобы изменить это.

   — А теперь, — прошептал он мне на ухо, властно прикусив хрящик. — Я отнесу тебя в свои покои и оттрахаю так, что ты неделю не сможешь ходить.

ЧАСТЬ 2. Элита

ГЛАВА 1

Что отличает элитную шлюху от обычной?

   Она умеет сказать это красиво:

   — Ты будешь первым, кто пройдёт в мой чёрный ход, — прошептала я, прикусив нижнюю губу и откидывая назад шелковистые, только что уложенные волосы.

   Голос звучал бархатно, как у героини дешёвого романа, но в груди всё тряслось от ужаса, а между лопаток выступил холодный пот.

   Он застыл. Потом сглотнул. И медленно закрыл за собой дверь лекционной.

   Мы остались вдвоём. Ночь. Аудитория. Запертая дверь и мои кружевные трусики цвета бордо.

   Потому что для этой ночи я подготовилась, как на бал — последний, решающий, грязный бал.

   За последний месяц я вложила почти все свои заработки в себя. Увлажняющие маски. Новое платье. Молочный пилинг. Депиляция интимной зоны, после которой я два дня не могла сидеть нормально. Шампунь с ароматом грейпфрута и цветов апельсина — дорого, но я пахла, как чёртова нимфа.

   И всё это ради чего? Ради того, чтобы выглядеть «дорого». Чтобы никто даже не посмел спросить, сколько я стою — они бы просто смотрели и думали: «не по карману».

   Но я знала цену. И она выросла. В том числе — за такие вещи, как эта ночь.

   Он предложил намного больше обычного. Почти вся сумма уйдёт на расчёт с мастером, делавшей мне глубокое бикини, и на покупку новой премиум-косметики для ухода. Остатка едва хватит на прокладки и кофе.

   Но выбора не было.

   Он был молодым. Высоким. Красивым. Один из немногих преподавателей, на которого не жаловались в курилках. Он читал «Теоретическую метамагию» на моем курсе, и как-то раз уже ставил мне зачёт.

   Смотрел при этом так, будто хотел съесть.

   Сегодня он смотрел точно так же. Но в отличие от ТОГО дня я была уже не недосягаемой дочкой герцога!

   А просто куртизанкой, которую в самом деле можно просто купить, если у тебя достаточно кристаллов на счету.

   Он подошёл ближе. Краем пальца провёл по моей щеке, медленно скользнул к подбородку, чуть наклонился.

   — Ты уверена? — тихо спросил профессор Ардан. — Говорят, ты никому этого не позволяла.

   — Я просто жду того, кто может себе это позволить, — ответила я, выгибаясь и кладя руки ему на грудь.

   Он вздрогнул. Его глаза потемнели.

   Я знала этот взгляд. Я выучила его за последний месяц. Мужчины смотрят так, когда уже мысленно раздевают тебя, мысленно берут, мысленно кончают в тебя — а ты ещё даже не сняла лифчик.

   Он положил руку мне на талию. Осторожно, будто боялся сломать.

   Вторая рука скользнула к бедру, медленно поднимая край юбки.

   — Здесь, да? Ты согласна здесь? — прошептал он, почти касаясь губами мочки моего уха.

   — Здесь, — кивнула я. — Ты же мечтал, профессор.

   Он сжал мою талию сильнее.

   Я откинулась на преподавательский стол, раскинув руки и прикусив губу, стараясь выглядеть как можно более развратной. Хотя внутри всё дрожало.

   Это было страшно. Это было унизительно. Это было... возбуждающе.

   Я ненавидела себя.

   Но чувствовала, как между ног становится жарко.

   Вот так и начинается вечер "дорогой женщины"…

   Он целовал меня в шею — нежно, сдержанно, почти с благоговением. Как будто не собирался грязно трахнуть меня на краю преподавательского стола в лекционной, где сегодня читал свой предмет моему потоку, а планировал сделать мне предложение руки и сердца.

   Я всхлипнула — не от боли, не от страха, а от того, что внутри разрывалась на части. Хотелось одновременно сбежать и остаться, плюнуть ему в лицо и прижаться крепче, застонать и захлебнуться в слезах.

   — Ты правда позволишь мне это? — прошептал он, проводя рукой по моей спине, ощупывая каждый миллиметр кожи, которую я сегодня обработала дорогостоящим лосьоном с пудровым ароматом.

   — Да, — выдохнула я, сглатывая. — Только осторожно… ты первый.

   Он замер. Я чувствовала, как напряглись его пальцы. Потом медленно, будто смакуя каждый звук, он произнёс:

   — Чёрный ход Амареллы Востерштейн... это честь.

   «О, боги, убейте меня прямо сейчас», — подумала я. — «Я только что продала остатки достоинства за 5000 кристаллов. На карту. Автоматически. С уведомлением на экран».

   Он целовал мои плечи, а я вспоминала, как всего месяц назад сидела на полу в своём вонючем подвале, ревя в подушку.

   А теперь… теперь я стоила дорого. После той злополучной дуэли, после того, как ректор Лоренс взял меня на руки перед всей академией и унёс, как победную куклу, я стала легендой.

   Спрос вырос. Очень вырос.

   Я подняла цены.

   Теперь — никаких минетов за три сотни. Меньше восьмисот — даже не открывала гель-смазку. Интим — от тысячи. Особые просьбы — как этот вот случай — обсуждались индивидуально.

   Скидки — только для одного клиента. И то — по вторникам.

   Всё остальное — бизнес. Я вкладывала в себя. Кремы, пудры, процедуры, отбеливания, депиляции, тренировки. Я должна была выглядеть дорого. Чтобы брать дорого.

   Чтобы ректор…

   Ректор…

   — Ты дрожишь, — шепнул преподаватель, проводя пальцами по моей талии.

   — Не привыкла, — сдавленно выдавила я.

   Он отстранился. Я увидела, как в его взгляде мелькнуло нечто странное — смесь страсти, восхищения и какой-то… одержимости.

   — Я буду нежен, — пообещал он. — Но ты даже не представляешь, как долго я об этом мечтал. Я даже подбирал тебе зачётные задания попроще, лишь бы ты не бросила мой предмет и осталась...

   — О боги… — простонала я. — Ты из тех?

   Он рассмеялся.

   И в этот момент я почувствовала, как мои трусики медленно сползают вниз.

   Он встал на колени передо мной — прямо здесь, в лекционной. Его руки ласкали мои бёдра, медленно раздвигая их, будто я не студентка, которую он должен был экзаменовать, а запретная богиня, чьё тело он собирался обожествить языком и пальцами.

   — Ты такая… милая, — прошептал он, нежно покусывая моё бедро. — Как ты вообще решилась?

   Я сжала пальцы, вцепившись в край стола, и тихо выдохнула:

   — Я не знаю… Просто сделай это, пока я не передумала.

   Он провёл пальцами по внутренней стороне моего бедра — медленно, с чувством, будто рисовал по коже заклинание. Мои колени подогнулись, сердце колотилось в груди.

   «Амарелла, остановись! Ты же ещё можешь!» — вопила совесть.

   «Ты уже согласилась на оплату», — шептала карта в телефоне.

   Он смотрел на меня снизу вверх, и я почувствовала, как его рука ложится мне на спину.

   — Расслабься, — сказал он хрипло. — Я хочу, чтобы тебе тоже было… ну, хотя бы не больно.

   Я хохотнула сквозь сжатые зубы:

   — Это уже щедрость, профессор. В отличие от других, ты хотя бы предупредил.

   Он провёл языком по моей ключице, потом медленно поднялся и приблизился. Я почувствовала, как его пальцы касаются меня сзади, нежно, но настойчиво.

   — Ты вся дрожишь… — шептал он. — Это от страха или от возбуждения?

   Я зажмурилась.

   — От ужаса перед собой, — прошептала я. — И от того, как легко я на это согласилась.

   — Ты стоишь этого, — его голос стал резким. — За такую, как ты… я бы заплатил вдвое больше.

   — Так и скажи в следующий раз, — выдохнула я. — Возможно, подниму цены.

   И в этот момент… он вошёл в мою попку. Медленно. Терпеливо. Осторожно. Но я всё равно вскрикнула — от неожиданности, от боли, от внутреннего крика:

   «Господи, за что?!»

   Моё тело выгнулось. Я вцепилась в край стола, уткнулась лицом в столешницу.

   — Больно? — прошептал он.

   — Да… но не останавливайся.

   — Почему?

   Я приоткрыла глаза и прошептала в ответ:

   — Потому что хуже будет, если ты остановишься. Тогда я останусь одна — с собой.

   Он замер на секунду, потом продолжил. Его движения стали глубже, но всё ещё осторожными. Он гладил мою спину, целовал плечо, шептал:

   — Такая красивая… такая грешная… моя маленькая испорченная принцесса…

   Я сдавленно всхлипнула.

   — Замолчи. Не говори так.

   — Почему? Это ведь правда.

   Я чувствовала, как меня разрывает. Не физически — душевно. Моя гордость, моя боль, мои мечты — всё растворялось в этой тьме.

   И мне было стыдно.

   Но и… тепло. Где-то глубоко внутри — мерзкое, сладкое тепло. Я была не одна. Я была… нужна. Хоть кому-то. Хоть на ночь.

   Он двигался медленно, будто растягивал мои мучения, будто хотел, чтобы я прочувствовала каждый сантиметр его члена в моей попке, каждую секунду этой порочной близости. Его рука легла мне на спину, он прижался ко мне, и я почувствовала, как из моих губ вырвался невольный всхлип. Громкий. Жалобный. Униженный.

   — Слишком? — прошептал он, не останавливаясь.

   Я вцепилась пальцами в край кафедры и прохрипела:

   — Нет… Просто… я никогда не думала, что соглашусь на такое.

   Он усмехнулся мне в ухо:

   — Все когда-нибудь соглашаются. Вопрос лишь — за сколько.

   — Ты мерзавец.

   — Но ты же здесь, милая.

   Слёзы выступили у меня на глазах — не от боли, не от наслаждения. От осознания. От того, как низко я пала. Я лежала, прижавшись грудью к прохладной поверхности стола, пока он заполнял меня, заполнял до краёв, будто хотел вытеснить всё: надежды, воспоминания, стыд…

   И в какой-то момент — мне действительно стало легче. Потому что боль и унижение — проще, чем одиночество.

   Он сжал мои бёдра, ускоряя ритм. Его дыхание стало тяжелее, губы — жарче. Он прикусил мой затылок, потом провёл языком по шее.

   — Скажи мне… — хрипло прошептал он. — Кто ты теперь, Амарелла?

   Я зажмурилась.

   — Шлюха, — прошептала я. — Дорогая. Роскошная. Но всё равно — шлюха.

   — И ты нравишься себе в этой роли?

   — Нет…

   — А телу нравится?

   Я не ответила. Только всхлипнула. Потому что да. Тело предало. Сердце предало. Всё, кроме проклятой гордости, которую я пыталась сохранить — тщетно.

   Он вжал меня в себя, с силой, с жаром. Последний толчок, тяжёлый выдох, с которым в мою попку из его дрожащего члена полился поток горячей спермы… и тишина. Только наши дыхания. Только моё дрожащее тело, сотрясающееся от реальности.

   Он чуть отстранился, посмотрел на меня, смятую, растрёпанную, со сползшим платьем и размазанной тушью.

   — Ты великолепна, — сказал он. — Даже в таком состоянии.

   — Ты мне платишь, — пробормотала я. — Ты не обязан говорить такие вещи.

   — Я говорю, потому что хочу. Потому что ты этого заслужила.

   Я не смогла больше. Упала на колени — не от боли, от усталости, от внутреннего обрушения. Он подошёл, сел рядом, вытащил из кармана телефон и перевёл мне деньги.

   — Пять тысяч кристаллов, как договаривались. И… ещё тысяча — просто за то, что ты такая.

   Я подняла на него глаза. Он улыбался. Нежно. Почти по-настоящему.

   И именно это было хуже всего.

   Я дошла до своей комнаты, шатаясь, будто пьяная, будто на каблуках по льду… Ручка двери предательски заедала, как всегда. Я вжалась в неё плечом, и, когда наконец вошла внутрь, мир словно рухнул.

   Хлопок двери.

   Тишина.

   Я сползла по стене и осела на пол. Пальцы всё ещё дрожали. Колени болели. Где-то внутри меня пульсировала тупая, ноющая боль — не от тела. От души.

   «Ты справилась, Амарелла», — прошептала я себе в тишину. — «Ты стала элитной. Дорогой. Особенной».

   И мне стало невыносимо смешно. От этого пафоса. От жалкой гордости. От горечи. Смех сорвался с губ, истеричный, резкий. И тут же перешёл в рыдания. Я упала на матрас, вжавшись лицом в подушку.

   «Я позволила это. Я сама захотела. Я сама… продалась. Не потому, что вынудили. А потому, что мне нужны были кристаллы на сраный шампунь!»

   Меня трясло. Слёзы текли по щекам, растекаясь по наволочке. Подушка уже пахла отчаянием — как и я. Я обняла её, как родную, и зашептала, захлёбываясь:

   — Я ненавижу себя. Ненавижу, что тело дрожало от удовольствия. Ненавижу, что он был красивый. Что он говорил, будто я не мусор. А я ведь — мусор. Я сама выбрала быть им.

   Я же даже улыбалась! Я флиртовала! Как шлюха! Как дорогая, приученная, опытная шлюха, которая знает, за сколько её чёрный ход стоит!

   А теперь что? Теперь у меня есть деньги. Целых шесть тысяч кристаллов на карте. И пустота в груди.

   Я повернулась на спину, уставившись в потолок, где паутина раскачивалась от сквозняка.

   — Почему, чёрт возьми, я чувствую себя так, будто потеряла что-то навсегда?..

   Телефон пикнул.

   Сообщение от салона красоты:

   «Дорогая Амарелла, благодарим за визит. Напоминаем, что ваш долг мастеру депиляции составляет 800 кристаллов. Ждём вас снова!»

   Я рассмеялась вслух.

   — Вот. Всё не зря. Я хотя бы больше не буду ходить с чёртовым кустом между ног.

   Потом я встала. Медленно. Как после боевого поля. Пошла к зеркалу — и увидела её.

   Себя.

   С опухшими глазами. Со следами помады, размазанной по щеке. С царапинами от ногтей на шее.

   Я провела пальцем по коже.

   — Красиво, — прошептала я. — Как дорогая вещь после распродажи.

   И вдруг — мысль. Ужасная.

   А что, если он узнает? Ректор. Если кто-то скажет ему, что я согласилась на анал с преподавателем?

   А если он…?

   Я замерла.

   — Нет.

   Он не узнает. Никогда.

   Я вытерла слёзы. Встала. Взяла в руки телефон и открыла камеру.

   Посмотрела на себя.

   — Улыбнись, Амарелла. Ты ещё в игре. И эта игра только началась.

ГЛАВА 2

— От тебя несёт… — Пудилла прищурилась, поводя носом в воздухе. — Дороговизной. Проституцией. И даже, прости Костяную Мать, уважением.

   — Спасибо, — буркнула я, отпивая карамельный латте с кристалловой пылью. — Это были дорогие духи.

   — Нет, — фыркнула подруга-некромантка. — Это не духи. Это… аура. Как будто ты вчера согласилась на что-то, на что долго не соглашалась. Что-то… анальное?

   Я поперхнулась.

   Она понимающе ухмыльнулась и откусила маффин.

   — Знала! Я тебя знаю, Амарелла Востерштейн. Ты слишком тщательно сегодня уложила волосы. А у тебя есть два стиля: "я бедная, но гордая" и "я дорогая, но грязная". Сегодня — второй.

   — Ты преувеличиваешь.

   — Может быть. Но только не в этом случае.

   Она наклонилась ко мне, понижая голос:

   — Надеюсь, ты взяла не меньше семи тысяч. За чёрный ход — должно быть дорого. Рынок требует.

   Я покраснела. Но в груди всё равно тепло защемило. Гордость. Позор. Щемящая смесь, от которой слёзы и смех борются за выход.

   — Слушай, — пробормотала я. — Ты же не расскажешь никому?

   Пудилла скривилась, глядя в сторону.

   — Только если мне самой не придётся продаваться ради новой косметики.

   И мы рассмеялись.

   — А ещё... — Она снова наклонилась ко мне, — Ты заметила, кто тут?

   Я повернула голову — И сердце ёкнуло.

   Лилиана фон Вальден.

   Белая, как всегда. Идеальная, как всегда. Беспощадная, как всегда — но в этот раз с другим лицом. С лицом тишины. С безмолвной, ледяной маской, как у статуи на фамильной гробнице. Она прошла мимо, даже не глянув в нашу сторону. Но все остальные смотрели. На неё. Потом — на меня. И снова на неё.

   После той дуэли Лилиана исчезла с радаров. Не подходила. Не говорила. Не травила. Просто… испарилась.

   — Думаешь, сдалась? — шепнула я.

   — Она? — Пудилла выгнула бровь. — Это было бы слишком скучно. Скорее — копит яд, чтобы плеснуть в нужный момент. Или в нужное место.

   Она чокнулась со мной стаканом.

   — В твой коктейль, например. Или в твою репутацию. Хотя твою репутацию, подруга, уже ничто не испортит.

   — Спасибо, обнадёжила.

   Молчание повисло между нами. Я посмотрела в её глаза.

   — А если… вдруг… она действительно всё отпустила?

   — Ама, это наша академия. Здесь никто ничего не отпускает. Просто делают вид, чтобы потом ударить в спину.

   На парах я сидела, будто неживая. Перед глазами мелькали руны, мелкие каракули, уравнения магической проводимости и формулы преобразования эфирных потоков, но мозг мой отказывался воспринимать хоть что-либо из этого. Слова профессора, один за другим падающие в аудиторию, казались мне далёким шумом, будто шорохом дождя за запотевшим стеклом. Все было неважно. Все потеряло смысл. Потому что сегодня вторник.

   Вторник. День, когда я должна идти к нему. По нашему с ним… «договору». Один раз в неделю — его право. Его час. Его удовольствие. Его вещь.

   Меня трясло. Я едва удерживалась, чтобы не закусить губу до крови, не начать раскачиваться на стуле, как безумная. Внутри всё клокотало: стыд, тревога, предвкушение, грязное возбуждение, от которого хотелось одновременно умереть и продолжать жить ради ещё одной капли.

   Я не могла ни на чём сосредоточиться. Ни на формулах, ни на соседях, ни на собственных записях, ни даже на том, что за окном кто-то вызвал магическую бурю и ветер бился в стекло с такой силой, что трещали рамы. Всё, о чём я думала — он. Его голос. Его рука на моем горле. Его холодный взгляд, от которого внутри всё сжимается, как от боли, и тут же пульсирует, как от желания.

   Я вспомнила прошлую ночь — и щёки мгновенно вспыхнули. Профессор Ардан. Его руки. Его поцелуи. Его язык, скользящий по моей коже. Его просьбы. Его... цена.

   Я согласилась. Я продалась. В очередной раз. Но впервые — иначе. Впервые — туда.

   Я не знаю, что было глупее: то, что я сделала это в лекционной, на кафедре, посреди полок с зачарованными конспектами… Или то, что я получила от этого удовольствие. А может, то, что я теперь панически боюсь, что ректор узнает.

   А вдруг уже знает? А вдруг ему рассказали? В академии слухи разносятся быстрее, чем магический огонь. Один шёпот — и через день это уже анекдот. И все знают, все обсуждают:

   «Амарелла Востерштейн не даёт в зад» — говорили они раньше.

   А теперь, после этой ночи... после этих шести тысяч кристаллов, которые я не могла себе позволить отвергнуть... Я нарушила свою последнюю границу.

   И теперь — вторник. А я иду к нему, как ничего не было. Господи, пусть он не знает. Пусть не спрашивает. Пусть просто... Пусть просто сделает то, что всегда делает. Пусть будет грубым, холодным, унижающим. Лишь бы — не разочарованным.

   Я сжала колени под партой. Стянула руки в замок. Пальцы дрожали.

   Внутри — словно в животе поселился демон, скребущий когтями по кишкам. Я хотела бежать. И одновременно — быть с ним. Лежать под ним. Чувствовать его вес, его дыхание. Хотеть, чтобы он полюбил меня. Хотеть — ненавидеть себя за это.

   Смешно.

   Жалко.

   Грязно.

   И всё же... именно эти чувства — стали моей новой религией.

   Через час после последней пары я стояла перед его дверью. Той самой. Чёрной, массивной, с гравировкой герба академии, за которой скрывалась вселенная боли, унижений и... надежды. Моя ладонь дрожала, едва касаясь холодной латунной ручки. Металл обжигал кожу, как будто уже знал, что я пришла вновь — по своей воле, хотя называла это иначе.

   «Обязанность. Долг. Уговор. Цена за выживание», — повторяла я себе, как заклинание. Но внутри всё знало правду: я хотела этого. Хотела его. Даже если это — зависимость. Болезнь. Проклятье.

   Сердце билось в висках, дыхание сбилось, будто я пробежала марафон по зачарованным лестницам. Я стояла, замирая в страхе и ожидании, будто ворота ада уже приоткрылись, но я сама тяну к ним руки, срываю с себя одежду и умоляю — впустите.

   «Если он узнает… если он скажет, что я грязная шлюха… если он бросит меня…»

   Мозг крутил одно и то же. Как заевшееся заклинание.

   «Пусть. Главное — чтобы посмотрел. Чтобы захотел. Чтобы снова… прикоснулся».

   Я постучала. Один раз.

   Тишина.

   Потом — снова. Три коротких удара, будто сердце. Раз… два… три…

   Тишина.

   А потом… Голос. Низкий. Леденящий.

   — Входи.

   Я толкнула дверь и зашла. Кабинет был полутемный. Жалюзи прикрыты. Свет от единственного магического факела играл на кожаной обивке кресел, отбрасывая тени на стены. Воздух пах кожей, деревом… и им. Его магия здесь была повсюду — густая, как кровь, сладкая, как яд. Она касалась кожи, будто невидимые пальцы. Заставляла внутренности сжиматься, а горло пересыхать.

   Он сидел за своим столом, не поднимая взгляда. Писал что-то, водя пером по пергаменту, как будто я была просто шумом на фоне. Пятно. Случайностью. Вещью, которая пришла вовремя.

   Я сделала шаг вперёд. Потом ещё. Туфли слегка скользнули по ковру. Губы дрожали, но я сдержалась. Я должна была быть сильной. Я должна была быть красивой, желанной, идеальной — ради него.

   Он не поднимал головы.

   Прошла вечность, прежде чем он наконец отложил перо. Сложил руки. Поднял на меня глаза. Холодные. Стальные. Безжалостные. Как всегда.

   — Ты опоздала, — сказал он тихо.

   Я сглотнула.

   — Простите, ректор… я…

   — Разденься, — перебил он.

   Никаких вопросов. Никаких ласковых слов. Ни капли тепла. Только приказ. Так, как будто я — не человек. А собственность.

   И всё же… сердце подпрыгнуло, как у дурочки. Пальцы дрожали, но я начала расстёгивать пуговицы. Одна за другой.

   На мне был новый комплект белья — кружевной, черный, тонкий, как дыхание. Я купила его вчера на последние кристаллы.

   Сегодня я была не для клиентов.

   Сегодня я была для него.

   Я сняла платье, уронив его на пол. Осталась в белье. Он встал. Подошёл. Его пальцы обхватили мою шею. Нежно. Почти ласково. Но с той самой силой, что не позволяла забыться: я — его.

   Он наклонился. Губы скользнули по уху. Голос — обволакивающий, низкий, хищный:

   — Слышал, ты теперь берёшь по шесть за задницу. Надеюсь, я получу товар получше, чем тот профессор из лекционной.

   Я вскрикнула от стыда. Щёки вспыхнули.

   — Я… я… — начала было лепетать я.

   Он не дал мне закончить. Его рука резко сжалась на моём затылке, заставляя запрокинуть голову. Он впился губами в шею — горячо, грубо, жадно, так, что я задрожала.

   — Заткнись, — прошептал он. — Если я захочу услышать твоё мнение, я его из тебя выбью.

   И я… покорно кивнула. Потому что именно этого ждала.

   Он не смотрел мне в глаза. Его пальцы скользнули вниз по моей шее, вдоль ключиц, в ложбинку между грудями — будто он открывал давно знакомую книгу, страницы которой запомнил наизусть, но всё равно перечитывал с особым наслаждением. Он не торопился — наоборот, двигался медленно, с ленивой жестокостью, давая мне время прочувствовать каждое прикосновение, каждый холодок, бегущий по коже от одного лишь его взгляда.

   — И всё же, — выдохнул он, обводя кончиком пальца кружево на моём лифчике, — как забавно: ты изо всех сил строишь из себя товар класса люкс, но в душе… ты такая же дешёвая, как и раньше. Такая же мокрая и послушная, как в ту первую ночь, когда пришла ко мне, дрожа от страха и возбуждения.

   Я зажмурилась, губы дрогнули, но я не ответила. Потому что он был прав. Потому что его слова — как нож, но каждый удар этого ножа лишь заставлял сердце биться сильнее. Как будто боль была — подтверждением. Подтверждением того, что я существую. Что он меня видит. Пусть и как вещь. Пусть как игрушку. Но всё же…

   — Ты ведь ждала, — продолжал он, приближаясь, пока я не почувствовала, как его тело касается моего. Он нависает надо мной, тёплый, тяжёлый, опасный. — Ждала, что я приду. Что возьму тебя. Опять. Что у тебя снова не останется выбора, кроме как стонать подо мной, неважно, что было до, кто был до… Да?

   Я кивнула. Медленно. Почти незаметно. Слишком униженно, чтобы вслух признаться, слишком разбита, чтобы солгать.

   Он сорвал с меня лиф, небрежно, как рвут обёртку с ненужного подарка. И грудь моя оказалась перед ним — обнажённая, уязвимая, дрожащая от холода и ожидания. Он провёл языком по шее, оставляя влажную дорожку, потом накрыл сосок губами, горячо, нетерпеливо, будто хотел раздавить, забрать, подчинить.

   Я вскрикнула, пальцы вцепились в край стола — тот самый стол, где он подписывал отчисления, где он решал судьбы студентов. А теперь он решал мою.

   — Сними трусики. Сама.

   Я послушалась. Медленно. Стыдно. Он не отводил взгляда, и в его глазах было то самое… холодное, мучительное любопытство, как у алхимика, наблюдающего за реакцией яда на живую плоть.

   Я стояла перед ним голая, горящая, униженная. Хотела прикрыться, но не смела.

   Он сел на край стола, раскинул ноги, притянул меня ближе.

   — Сядь на меня.

   Я замерла. Сердце грохотало в груди.

   — Боишься?

   Я кивнула. Он усмехнулся. Холодно.

   — Привыкай. Это будет не последний раз.

   Он держал меня за талию — крепко, как будто я могла выскользнуть. Как будто ему хотелось быть абсолютно уверенным, что в этот момент я принадлежу ему. Только ему. Даже если он сам в этом себе не признаётся. Даже если я — не больше чем удобная дырочка, на которую он положил глаз.

   Я медленно опустилась, чувствуя, как он входит в меня. Нежно — нет. Бережно — никогда. Грубо. Властно. Сразу до конца, как будто хотел напомнить: всё, что у меня есть, принадлежит ему. Даже внутри.

   Я задохнулась, прикусила губу, едва не вскрикнув.

   — Так глубоко... — вырвалось у меня.

   Он усмехнулся, наклонившись к моему уху.

   — Я даже ещё не начинал, Амарелла.

   И начал. Медленно, но мощно, как будто пытался выбить из меня всю память, все мысли, всех клиентов до него. Каждое движение — как удар клейма. Я была на грани боли и наслаждения, и, чёрт побери, мне это нравилось. Настолько, что я ненавидела себя сильнее, чем когда-либо.

   — Тебе нравится? — прошептал он, сжав мою шею так, чтобы я смотрела ему в глаза.

   Я задыхалась, вся дрожала на его коленях, впитывая его тепло, его силу, его презрение. Он трахал меня, как будто мстил за что-то — за своё желание, за моё существование, за весь этот мир.

   — Говори, Амарелла. Ты ведь хочешь быть моей хорошей девочкой?

   — Да... — прошептала я, сгорая от стыда. — Да, я хочу...

   — Хочешь, чтобы я кончал в тебя каждую неделю, как по расписанию? Хочешь, чтобы никто больше не прикасался к тебе, кроме меня?

   — Да... Я хочу... Только ты... — мои слёзы смешались с потом, я не могла больше молчать. Я была вся в его руках, во власти этого мужчины, который не любил меня, но именно поэтому я хотела его ещё сильнее.

   Он двигался всё быстрее. Я царапала его спину, задыхалась, шептала бессвязные слова.

   — Никогда, слышишь? — прорычал он, вбиваясь в меня с такой силой, будто хотел оставить меня навсегда сломанной. — Никогда не принадлежи никому. Только мне. Только моя шлюха. Моя.

   Я закричала. От боли. От восторга. От бессилия.

   Всё моё тело выгнулось. Мир исчез. Остались только его пальцы, сжимающие мои бёдра, его губы на моей шее и низкий, опасный голос у самого уха:

   — Твоя ставка сегодня себя оправдала, Востерштейн.

   И он кончил. Глубоко. Властно. Так, как будто ставил точку в этой сцене. Но мы оба знали — это была лишь запятая.

   Он вышел из меня с ленивым, уверенным движением, как будто забирал своё, не более того. Я почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла теплая сперма — доказательство того, что он был во мне, до самого конца.

   Он ничего не сказал. Просто молча встал, откинул прядь волос со лба, медленно застегнул штаны. На его лице — всё то же ледяное равнодушие, которое я когда-то принимала за сдержанность. Глупая. Наивная. Жалкая.

   Я лежала на столе, раздвинув ноги, с растрёпанными волосами, вся в его запахе. Голая. Использованная. Никому не нужная. Даже себе.

   — Ты можешь одеться, — сказал он наконец. Его голос — спокойный, деловой. Как будто он только что не был во мне. Как будто я не задыхалась, не шептала его имя, не кричала, когда он выговаривал мне, что я его шлюха.

   Я кивнула, не в силах говорить. Он уже повернулся к двери, даже не взглянув назад.

   Даже. Не. Взглянув.

   — Ты... — хрипло вырвалось у меня. Я не знала, зачем это сказала. Что хотела. Он не остановился.

   — День и время — те же, — бросил через плечо. — Не опаздывай.

   И ушёл.

   Дверь за ним захлопнулась, будто гробовая крышка. Я осталась одна. Голая. В его кабинете. Ноги дрожали. Руки — не слушались. Мне было холодно, противно, стыдно.

   И хорошо.

   Боги, как мне было хорошо. Не только телом — душой. Потому что он снова выбрал меня. Потому что я всё ещё нужна ему, даже если только как тело. Даже если он смотрит на меня, как на мясо, которое получает в подарок.

   Я провела рукой по бедру, собрала его семя на пальцы.

   Фу, Амарелла. Ты отвратительна. Ты больна.

   Но глубоко внутри что-то довольно урчало. Что-то, что хотело, чтобы он вернулся. И остался.

   Я натянула трусики, не в силах смотреть в зеркало. Не сейчас.

   Завтра — снова клиенты. Снова расчёты. Снова обман. А через неделю — он. По расписанию. Как всегда. И я уже знала: я буду считать часы.

ГЛАВА 3

Я сидела на полу в своей подвальной комнате, завернувшись в пушистый халат с розовым воротником, купленный на скидке в магазине для провинциалок, и считала кристаллы.

   Клиенты? Конечно, были. Но в последнее время я стала... избирательней. Ценник поднялся.

   Теперь — 2000 кристаллов за ночь. 1500 — за «короткую страсть».

   А минет вообще стал эксклюзивом — только по предоплате. Я же дорогая, чёрт побери. И ни одна дешёвка теперь не могла даже мечтать тягаться со мной.

   Но всё равно денег не хватало. Салон красоты премиум-класса — 2400. Пилинг, депиляция, новая сыворотка для сияния кожи.

   Шампунь — 1000. Тот самый, с феромонами и обещаниями, что ты станешь как из рекламы.

   Еда? Эм... макароны и травяной чай. Всё.

   Я вздохнула.

   Нет, я не жаловалась. Я выбрала эту жизнь сама. Ну... почти сама. Но теперь — нужно держаться. Иначе всё, что я построила — рухнет. А я слишком много вложила, чтобы просто всё бросить.

   Я раз двадцать проверила уведомления на телефоне, трижды пересчитала оставшиеся кристаллы и пыталась вспомнить, сколько ещё дней смогу растягивать дешевый травяной чай без сахара. Мои губы всё ещё пахли клубничным блеском, а в ванной лежало платье — короткое, шелковое, слишком красивое для подвального убожества. Подарок одного из клиентов, который так и не дождался "особой ночи". Жмот. Не доплатил.

   Стук.

   Я вздрогнула. Нахмурила брови и подошла к двери.

   За дверью стоял молодой мужчина. Высокий, в дорогом костюме. В руках — шикарный букет бордовых роз и бархатистая плоская черная коробка, перевязанная золотой шелковой лентой. Золотой логотип на ней я сразу узнала — конфеты «Амарис». Дорогие. Очень. Таких я даже в витринах не видела, они продавались в магазинах для аристократов. В прошлой своей жизни я их очень любила, отец баловал меня такими время от времени. Когда-то очень-очень давно.

   Этот мужчина. Он был... не как остальные.

   Густые волосы цвета тёмного золота, чёткие скулы, светлые глаза, в которых читалась лёгкая усмешка. Не вульгарная. Не голодная. А какая-то... тёплая. Обволакивающая. Словно он не спал с десятками таких, как я.

   — Амарелла Востерштейн, — мягко улыбнулся он.

   Я кивнула, не сводя взгляда.

   — Простите за внезапность. Я хочу предложить вам вечер. Особенный. Без спешки. Без грязи. Без дешёвых слов.

   Он протянул букет и конфеты, а сверху положил карту — золотую, с кристаллической гравировкой.

   — 3000 — прямо сейчас. За ужин. Только ужин. После... если вы согласитесь — продолжим за отдельную доплату. В номере. Но я хочу, чтобы вы почувствовали себя… — он запнулся. — Настоящей леди. Сегодня я просто хочу пригласить вас на свидание. И заплатить вам столько, чтобы никто в академии не смел и думать, будто вы дешевая.

   У меня пересохло во рту.

   — Вы… клиент? — выдавила я, всё ещё не веря.

   — Да. — Его голос был спокоен. — Но я хочу быть не очередным, а первым, кто предложит вам вечер, который вы запомните. У меня есть бронь в «Серебряном Фонтане». Столик у окна, магические свечи. И, если вы согласитесь — номер на верхнем этаже в «Гранд Хейлуме».

   Я чуть не села.

   «Гранд Хейлум» — это был не отель, это было заявление. Там снимали комнаты министры, королевские любовницы и богачи с внешних кристальных островов. Простая бронь стоила нереальных денег.

   — Почему… я? — выдохнула я, и голос дрогнул.

   Он улыбнулся. Не нагло. Не снисходительно. А так, что на секунду захотелось поверить.

   — Потому что вы — Амарелла Востерштейн. Та, о ком здесь говорят шёпотом. И я хочу узнать, что скрывается за этими легендами.

   Моё сердце сжалось. Я должна была сказать: "нет". Запереть дверь. Закрыться в ванной.

   Но вместо этого я прошептала:

   — Мне нужно десять минут.

   Он кивнул, слегка склонив голову.

   — Я подожду.

   А когда я вышла — в том самом платье, которое берегла на случай «особой ночи», — он смотрел на меня, как будто я не девушка, живущая в сыром подвале, а волшебница из легенд.

   И я пошла за ним, как зачарованная.

   Ресторан «Серебряный Фонтан» встретил нас ароматом лилии и тонкой золотой музыкой, которая лилась будто из самого воздуха. Все вокруг сверкало: бокалы, люстры, глаза официанток, бросающие на моего спутника полные вожделения взгляды. И, конечно, на меня — в коротком черном платье с тонкими бретельками, которое, при всей его сдержанной элегантности, подчёркивало всё, за что обычно мне платили кристаллы.

   Но сейчас… всё было иначе.

   — Ваш столик, господин Грейвуд, — поклонился метрдотель, уводя нас в самый центр зала, к столику с живыми свечами и ледяными виноградными гроздьями в магическом вазоне.

   Грейвуд. Так, значит, его фамилия. К этому моменту я знала только имя — Кейр.

   И он не лгал: всё здесь кричало об уровне, на котором я не жила с тех пор, как отца арестовали.

   Он пододвинул мне стул. Сел напротив. Вино, вода, серебряные приборы с выгравированными инициалами. Он знал, как обращаться с женщиной. И делал это так, будто я не проститутка, а принцесса, потерявшая своё королевство.

   — Расскажи о себе, — попросил он, глядя мне прямо в глаза. — Только не то, что говорят другие. Я хочу услышать тебя. Настоящую.

   Я не знала, что ответить. Впервые за долгое время я чувствовала себя… странно. Неловко. Голой. Но не в теле — в душе.

   Я рассмеялась. Горько.

   — А настоящая я, Кейр… это просто банкрот, упавший с пьедестала. Девчонка, которая продаёт себя ради шампуня и оплаченной комнаты. Я — позор своего рода, а не легенда.

   Он не отвёл взгляда.

   — А по-моему, ты — женщина, которая не сломалась. Которая после падения семьи не побоялась взять то, что может. В этом мире все платят. Просто ты честнее остальных.

   Я чуть не расплакалась. Не потому, что поверила. А потому, что захотела поверить.

   Ужин прошёл в каком-то волшебном тумане. Я смеялась. Я ела дорогие ягоды. Он касался моей руки так, будто боялся её спугнуть. Я на миг забыла, кто я.

   А потом… он заплатил, не моргнув глазом.

   — Ты готова? — спросил он. — Или мне уйти?

   — Куда? — голос дрогнул.

   — В номер. — И добавил: — Если ты не хочешь, я уйду. Деньги останутся у тебя.

   Я посмотрела на него. И, может быть, впервые в жизни прошептала:

   — Я хочу.

   Мы поднялись на верхний этаж, который так контрастировал с моей комнатой в подвале общежития. Лифт шёл медленно, в нём было тихо, как в исповедальне, и я слышала, как в груди стучит моё сердечко, как будто я не на свидании, а на казни.

   Кейр стоял рядом, не касаясь. Но я чувствовала его тепло, его дыхание, его взгляд, который прожигал мне шею, пока я делала вид, что рассматриваю светящиеся панорамные окна.

   «Это не работа. Это не клиент. Это...»

   Нет, Амарелла. Не строй иллюзий. Он платит. Он такой же, как и все.

   Но когда двери открылись, и я вошла в люкс, я чуть не забыла, как дышать.

   Бархатные шторы. Потолок с зачарованным звёздным небом. Огромная кровать с шёлковыми подушками. Аромат — тонкий, мужской, чуть древесный. На столике уже стояло ведро со льдом и бутылка шампанского, будто номер знал, что мы придём. Или… он заказал заранее?

   — Тебе удобно здесь? — спросил он, подходя ближе.

   Я кивнула.

   — Это лучше, чем мой подвал.

   Он усмехнулся.

   — Тогда оставайся здесь навсегда.

   «Шутка, Амарелла. Он просто шутит. Не вздумай надеяться, глупая».

   Он открыл шампанское — с тихим щелчком, как в романтических фильмах, налил в высокие бокалы. Протянул мне один, его пальцы чуть коснулись моих.

   — За что мы пьём? — спросила я, надевая улыбку, за которой пряталась дрожь.

   — За ночь без лжи, — сказал он. — Без ролей. Просто ты и я.

   «Он играет. Конечно, он играет. Это слишком красиво, чтобы быть правдой».

   Мы пили, смеялись. Он рассказывал о детстве где-то в ледяных горах, я — о том, как сбежала с урока алхимии, чтобы поесть пирожных на крыше библиотеки. Я снова забыла, кто я. Или… хотела забыть. Он смотрел так, будто я была хрупким чудом.

   А потом он поставил бокалы.

   — Пойдём. — Голос стал ниже. — Я больше не могу просто смотреть.

   Он подошёл. Взял меня за руку. И повёл к кровати. Шаг за шагом. Величественно. Медленно. Как будто шёл на жертвоприношение. Или в храм. А я шла за ним. И с каждым шагом сердце билось всё громче.

   Он остановился. Развернул меня к себе. И посмотрел так, будто видел во мне что-то большее, чем тело.

   — Я не буду спешить, — прошептал он, скользя пальцами по моему обнажённому плечу. — Ты будешь просить. Ты сама захочешь всего. И даже больше.

   Я уже хочу. Уже сгораю. Но не могу... не должна...

   Но губы мои дрожали, а взгляд — плыл. А когда он наклонился и поцеловал меня в шею, медленно, с жаром, с наслаждением… я уже не помнила, как дышать.

   Он стоял напротив, тянул ко мне руки — медленно, будто боялся спугнуть, сорвать с ветки изящную бабочку. Его взгляд плавил, проникал сквозь кожу, проскальзывал под рёбра. Его пальцы коснулись края платья.

   — Разрешишь? — прошептал он, голосом, от которого всё внутри сжалось.

   Я кивнула. Платье упало на пол, как шелковая лента. Я осталась в белье — тонком, дорогом, на которое я потратила столько драгоценных денег, нужных для оплаты выпускного курса, только чтобы выглядеть дорого. Чтобы быть не девкой, а женщиной. Чтобы никто не забыл, сколько я стою.

   Он смотрел. Не торопился. Не бросался. Наслаждался.

   — Ты прекрасна, — сказал он. — Восхитительно хрупка. Как фарфор.

   Он подошёл ближе. Провёл пальцами по моему бедру. Потом — по животу, вверх, к ключицам. И я дрожала под его лаской, как будто это были крылья, а не руки.

   И вдруг — образ. Холодный. Жёсткий. Высокая фигура в чёрном. Пронзительные глаза.

   Ректор.

   Я вздрогнула. Как плетью по спине. В голове вспыхнул его голос, резкий, повелительный:

   «Ты — моя собственность».

   Я сжала зубы.

   Нет! Сейчас не время. Он никогда не скажет мне, что я красива. Никогда не коснётся меня с такой нежностью. Для него я — развлечение. Игрушка. Вещь.

   Я глубоко вдохнула. Посмотрела в глаза этому мужчине — Кейру, такому мягкому, такому внимательному.

   Сконцентрируйся, Амарелла. Сейчас — ты не чья-то вещь. Сейчас — ты женщина. С ним.

   Он будто прочитал мои мысли. Его ладони скользнули к моей талии, к спине. Он прижал меня к себе, обнял. Его губы нашли мои — не грубо, а медленно, с обещанием. Он не торопился, не давил. Он вплетал в поцелуй слова, которых не говорил:

   «Ты не одна. Ты не брошена. Ты — желанная».

   Я застонала сквозь поцелуй. Его руки снова пошли вниз. Он опустился на колени. Поцеловал живот, бёдра, провёл пальцами по внутренней стороне… и я задохнулась.

   — Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь, — прошептал он, поднимаясь, глядя мне в глаза. — Не как сделку. А как что-то настоящее.

   Мои пальцы сами потянулись к его пуговицам. Раз за разом я расстёгивала рубашку, будто снимала с него защиту. А внутри — внутри бился пульс, и кровь пела.

   Когда он взял меня на руки и опустил на постель, мне казалось, что я лечу. Что я не Амарелла Востерштейн, дочь опального герцога и проститутка после пар.

   Я была просто девушка, которую хотят. Бережно. Жадно. Красиво.

   Шёлк простыней обжигал кожу, как будто сама ткань дышала жаром. Я лежала под ним — оголённая, дрожащая, раскрытая. Он смотрел на меня, и во взгляде не было ни тени пошлости. Только восхищение. Только жаркая жадность, спрятанная за ледяным самообладанием.

   Он наклонился. Коснулся губами моего плеча. Затем — шеи. И ниже, ниже… Губы оставляли следы, будто цветы цвели на моём теле. А пальцы… Господи, его пальцы — это были стихи. Они скользили по мне, изучали, ласкали, будто хотели запомнить каждую кривую.

   — У тебя… — хрипло выдохнул он, скользя взглядом по моей груди, животу, — …безумно красивая кожа.

   Я застонала. Лицо горело. Сердце колотилось, как у девчонки.

   Но ведь я не девчонка… Я…

   Я — проститутка. Я сплю с мужчинами за деньги. Я беру кристаллы и расставляю ноги. А он… он делает это так, будто я не продаюсь. Будто я — его.

   Он лег рядом, притянул меня к себе. Руки — на талии. Нога — меж моих. Его бедро прижалось к самому центру, и я не смогла сдержать судорогу.

   — Ты дрожишь, — прошептал он в самое ухо. — Боишься?

   — Нет… — соврала я.

   Конечно боюсь!

   — Это… слишком по-настоящему, — вырвалось.

   Он улыбнулся. Его губы коснулись моей щеки, затем — рта.

   — Я хочу, чтобы ты почувствовала себя желанной. Не купленной. Не использованной. А женщиной, которую добиваются.

   — Но ты же... заплатил.

   — За право быть рядом. — Он скользнул ладонью вниз, между бёдер. — А не за право брать.

   Я застонала снова. Его прикосновения были ласковыми, как шёлк, но в то же время — твёрдыми, уверенными. Он знал, чего хотел. Знал, как доставить удовольствие. И хотел, чтобы я наслаждалась. Не как клиент. А как… мужчина?

   Он вошёл в меня медленно. Почти почтительно. Его движения были размеренными, глубокими. Он не спешил. Наслаждался каждым сантиметром проникновения внутрь, каждым стоном. А я — сгорала под ним, под его дыханием, под его губами, под тяжестью его тела.

   И где-то в этой вспышке, на грани оргазма, я опять увидела его лицо.

   Ректора.

   Я всхлипнула, проклиная себя. Что ты делаешь, Амарелла? Почему ты думаешь о нём, когда рядом такой мужчина?

   Но Кейр будто почувствовал моё замешательство. Он остановился, посмотрел в глаза.

   — Ты здесь. Со мной. Сейчас. Только ты и я. — Его ладонь легла на мою щеку. — Дыши.

   Я вцепилась в него. Вцепилась, как в спасение.

   И отдалась.

   Целиком.

   Его движения были такими нежными, что у меня дрожали ресницы. Он не просто входил — он исследовал. Каждый сантиметр моего тела был будто под его микроскопом: он касался, прикусывал, гладил, будто заучивал меня наизусть.

   Его ладони скользнули под поясницу, чуть приподняли бёдра, чтобы глубже войти. И я почувствовала — как будто он хотел не просто взять меня, а раствориться во мне.

   Он наклонился и провёл языком по ложбинке между грудей, затем медленно, мучительно обвёл сосок губами. Я застонала — это было слишком. Слишком интимно. Слишком чувственно.

   — Такая нежная, — прошептал он, прикусывая мой сосок так, что я изогнулась. — Такая настоящая.

   Его рука скользнула вниз, между моих ног, туда, где я уже пульсировала от желания.

   — Ты горишь, — прошептал он. — Значит, хочешь меня.

   — Замолчи... — выдохнула я, сгорая от стыда и желания одновременно.

   — Нет. Я хочу, чтобы ты запомнила каждый момент. Чтобы потом, когда ты будешь одна, вспомнила именно это. Как я... заставляю тебя гореть.

   Его пальцы скользнули туда, где я уже и так была почти на грани. Он знал, куда прикасаться. Как водить. С какой силой. Всё внутри сжалось. Я царапала ему спину, тёрлась о его бедра, и уже не знала, кто я.

   Он вошёл снова — медленно, но с силой. А пальцы продолжали ласкать. Я теряла сознание. Мир рушился. Слёзы подступали к глазам.

   — Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептал он, глядя прямо в мои глаза.

   — Я... я не знаю…

   — Тогда я покажу тебе, чего ты достойна.

   Он ускорился. Движения стали жадными, но точными. Пальцы между моих ног — всё ещё были там. И когда его ритм достиг пика — я вскрикнула. Всё внутри взорвалось. Волна за волной. Судороги прокатились по телу.

   Я кричала. Царапалась. Сжималась в его руках, как будто он был единственным якорем в этом мире.

   Он не остановился сразу. Он ждал, пока я полностью не растворюсь. Пока дыхание не станет рваным и счастливым. Пока я не прильну к нему всем телом — истерзанная, разбитая, но такая живая.

   И только тогда он обнял меня, прижал к груди и прошептал:

   — Вот теперь ты запомнишь меня навсегда.

   Я лежала на атласных простынях, раскинувшись, как грешница после исповеди. Сердце билось медленно, с перебоями, как будто пыталось догнать меня издалека. Он был рядом. Всё ещё рядом.

   Вместо того чтобы подняться, одеться, кинуть деньги на счет и исчезнуть, как это делали другие… он остался.

   Он коснулся моих шоколадных волос, осторожно перебирая пряди, как будто я была фарфоровой куклой, которую он боялся сломать.

   — У тебя невероятные глаза, — прошептал он. — Будто в них можно утонуть.

   Я засмеялась, но смех вышел натужно, как рыдание.

   — Не смей говорить мне такие вещи, — пробормотала я. — Это... не по-настоящему.

   — А если я хочу, чтобы было? — Он повернулся ко мне, положил руку на талию. — Почему ты думаешь, что ты не заслуживаешь настоящего?

   Моё сердце сжалось.

   Не говори этого. Не смей. Потому что если я поверю — всё рухнет.

   — Я всего лишь... — начала я, но он приложил палец к моим губам.

   — Ты — женщина, которую хочется обнимать. Дарить подарки. Радовать.

   Он замолчал, а потом добавил:

   — Ты — та, с кем я хотел бы просыпаться.

   Я зажмурилась.

   Он лгал. Или... я просто не могла поверить, что это правда.

   — Я заказал завтрак в номер, — сказал он спокойно, будто мы были парой, которая провела вместе не один месяц. — У тебя есть аллергия на клубнику?

   — Нет…

   — Хорошо. Тогда ты попробуешь лучший торт в столице.

   Он встал, накинул халат и направился к столику, где уже ждал ледяной графин с соком и новое ведерко с шампанским. И только сейчас я увидела — на подносе лежала коробочка. Маленькая. Ювелирная.

   — Это что?..

   — Подарок, — сказал он, не глядя. — Просто потому, что ты была со мной.

   Я знала: так не бывает. Никто не дарит украшения просто так. Никто не приносит клубнику и шампанское «просто потому».

   Но я хотела. Я до боли хотела в это поверить.

   Я была женщиной, которая продавала своё тело, чтобы выжить. Но сейчас я чувствовала себя принцессой. И если бы я умерла в эту секунду — умерла бы счастливой.

ГЛАВА 4

— Ты просто светишься, Ама, — протянула Пудилла, щурясь от утреннего солнца и потягивая через трубочку лимонад из стакана, который совершенно непонятно откуда у неё взялся… Лимонад же? Не может же она начать квасить утром, еще до конца пар? …или может? — Прямо-таки искришь феромонами. Признавайся, кто он, этот принц на белом единороге?

   Мы сидели на тёплой скамейке в саду внутреннего двора Академии Священного Пламени. Солнце лениво ласкало кожу, сквозь лепестки вишнёвых деревьев проникал мягкий свет, а ветер игрался с моими шелковыми локонами. Я поправила край платья — нового, очень дорогого, цвета шампанского, которое сидело на мне так, будто было сшито по заказу. А ведь по сути, так и было: я впервые позволила себе индивидуальный пошив. После той ночи у меня остались кристаллы. И воспоминания. Жгучие, неотвязные, сладко-постыдные.

   — Он… — Я закусила губу, зарываясь взглядом в голубизну неба. — Он был другим. Никаких грязных слов, никаких пошлых намёков. Он держал меня за руку, как будто боялся потерять. Смотрел в глаза. А в них было… — я сглотнула. — Чистое восхищение. Как будто он видел не куртизанку из подвала, а… девушку. Настоящую. Ценную.

   Пудилла крякнула, закусила трубочку и подняла бровь.

   — Погоди, ты говоришь, что он не только заплатил тебе целую кучу кристаллов, но ещё и вёл себя как благородный идиот? Ты уверена, что он не фантом?

   — С утра я нашла под дверью коробку шоколада ручной работы и букет роз. Красные. Огромные. — Я улыбнулась. — Он написал, что не может забыть ту ночь.

   — Сладко. Приторно. — Пудилла фыркнула. — Но, признаюсь, романтично. И, давай будем честны, для нас с тобой такое случается нечасто. Так что… — Она хлопнула меня по коленке. — Наслаждайся моментом. Пока не закончится.

   Я хотела ответить. Сказать, что это не просто момент. Что с каждым его сообщением, с каждым взглядом я всё глубже вязну. Что он казался идеальным — добрым, внимательным, щедрым. Не тем, кто хочет использовать, а тем, кто хочет ЗАБРАТЬ. Спасти. Сделать своей единственной.

   Но мою мысль пронзила жгучая, ледяная игла.

   Сегодня — мой день.

   День, когда я должна снова пойти к нему. В его кабинет. Снять с себя одежду. Подчиниться. Отдаться. Потому что мы договорились. Потому что я не посмела сказать "нет" и вылететь из академии. Потому что иначе…

   Меня охватила дрожь. Пудилла это заметила. Села ближе.

   — Что-то случилось?

   — Нет, — солгала я, поднимаясь. — Просто… холодно.

   Но внутри было жарко. Слишком. Обжигающе. Потому что каждое слово, каждый взгляд моего таинственного клиента словно оживали в голове — но поверх них, как жуткая тень, всегда проступал он. Лоренс, ректор. Холодный. Властный. Безжалостный.

   И я знала: если он сегодня решит снова напомнить мне, кто я… я не смогу сопротивляться.

   Я никогда не могу.

   Я стояла перед дверью его кабинета, как перед вратами ада. Сердце колотилось, ладони вспотели, а дыхание предательски сбивалось, будто я не пришла на очередной приём, а к палачу, который не только вынесет приговор, но и исполнит его с наслаждением.

   Дверь отворилась. Ему не нужно было звать. Он знал, что я приду. Я обязана прийти.

   Я вошла.

   Он стоял у окна, в тени, спиной ко мне. Свет скользил по его широким плечам, по безупречно сидящему костюму, по линии подбородка, которую я помнила даже во сне. Он не повернулся. Не сказал ни слова. Лишь медленно, почти лениво отпил глоток из бокала — красное вино. И я поняла: он уже в настроении.

   — Садись, — бросил он наконец, даже не глядя на меня. Голос был холодным, как лёд, в котором прятался огонь. — Или, может, ты предпочитаешь стоять? На коленях?

   Я сжала пальцы. Медленно подошла к креслу и села, скрестив ноги. Молча. Он любит, когда я молчу.

   — Я слышал, — продолжил он, оборачиваясь и бросая на меня тот самый взгляд, от которого внутри всё сжимается в узел. — Что вчера ты провела вечер в ресторане «Серебряный Фонтан»… А потом — в отеле «Гранд Хейлум». Номер на верхнем этаже. Кровать размером с половину моего кабинета. Всё — за счёт клиента. Ты начинаешь зарабатывать почти как приличная женщина, Востерштейн.

   Я вздрогнула.

   — Это… не ваше дело, — выдохнула я, хотя голос предал. Прозвучало неуверенно. Почти жалко.

   Он усмехнулся. Губы скривились в ухмылке, в которой не было ни капли тепла.

   — Ах да. Ты же у нас теперь почти настоящая леди. Салонные платья. Укладка. Маникюр. Подгузники от «Феи Престиж»…

   — Я зарабатываю честно! — вспыхнула я, поднимаясь. — И хотя бы один мужчина в этой академии относится ко мне не как к вещи!

   Он подошёл ближе. Медленно. Властно. Как хищник, не спешащий с последним ударом.

   — Не обольщайся. Ты — вещь. Просто дорогая вещь. Декоративная. Приятная на ощупь. Но вещь, Амарелла. И знаешь, что самое ироничное?

   Он наклонился ко мне, лицо было совсем рядом. Его дыхание обжигало мою кожу.

   — Даже тот твой новый, сладкий мальчик… он купил тебя. За кристаллы. Как все.

   Я почувствовала, как в глазах щиплет. Унижение было слишком сильным. Я хотела ударить его. Хотела закричать. Хотела уйти. Но тело не двигалось.

   Он провёл пальцами по моей щеке, медленно, почти нежно.

   — Хочешь знать, где твоё место?

   Я не ответила. Не смогла.

   Он схватил меня за волосы. Резко. Без боли, но с силой.

   — Сейчас я тебе напомню.

   Он потянул меня за волосы, заставив встать, и я, как марионетка, подчинилась, проклиная себя за это подчинение. Его ладонь сжала мой затылок, другая — уже расстегнула мое платье. Сложно сказать, в какой момент я перестала сопротивляться — или я вообще не начинала?

   — Руки на спинку кресла, — скомандовал он. — Шире ноги.

   Я почувствовала, как по коже прокатилась горячая волна — не от стыда, не от страха, а от того странного, запретного удовольствия, которое всегда приходило, когда он говорил со мной вот так. Грубо. Властно. Без права выбора.

   «Я ненавижу себя… Я ничтожество…»

   Но я подчинилась.

   Кресло, в котором я сидела пару минут назад, теперь стало моим орудием унижения. Я опиралась руками на его массивную спинку, наклонившись вперёд, пока ректор Лоренс стоял позади, и его пальцы уже расстёгивали ремень. Медленно. С наслаждением. Будто давая мне время осознать, кто здесь хозяин. А кто — дешёвая, хоть и дорогая игрушка.

   — Ты думала, если тебя сводят в ресторан, ты — принцесса? — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Нет, Востерштейн. Ты — всего лишь шлюха. Моя шлюха.

   Я зажмурилась. Хотела сказать: «Нет, не так… Я не такая…»

   Но язык не повернулся. Потому что… он был прав.

   Его ладонь скользнула по моим бёдрам, медленно, почти ласково, но с каждым касанием я чувствовала, как теряю контроль. Он знал, что делает. Он знал, как довести меня до безумия и заставить желать унижения.

   — Для него ты разовая сказка, — продолжал он, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. — А для меня ты — порочная легенда.

   Я всхлипнула. Не от боли — от чувства вины. От желания. От омерзения к себе.

   — Почему вы делаете это со мной?.. — прошептала я, зажмуриваясь от ощущения, с которым кружево трусиков скользило по моим ногам, пока он их стягивал. — Почему вы не отпустите меня?

   Он рассмеялся. Тихо. Холодно.

   — Потому что ты не хочешь, чтобы я отпускал.

   И в этот момент он рывком задрал подол юбки моего платья. Его тело сомкнулось с моим. Резко. Без предупреждения. Без нежности. И я вскрикнула — не от боли, а от силы. От ощущения, что снова оказалась в ловушке, в его плену, из которого не выберусь никогда.

   Каждое движение было как наказание, как утверждение его власти. Он не целовал меня. Он не говорил слов любви. Только приказы. Только рычание. Только жар его кожи и сила его рук на моей талии. Только его пальцы, спускающие шлейки платья с моих плеч и обнажающие грудь, которую он жестко сминал. Только мой крик, когда эти пальцы с силой сжимали чувственный сосок.

   Но я хотела большего. Хотела слёз. Хотела, чтобы он хотя бы притворился, что я для него — нечто большее, чем просто плоть.

   «Пожалуйста… хотя бы на секунду… скажи, что тебе не всё равно…»

   Но он молчал. Лишь ускорялся. Лишь сжимал сильнее.

   А я… я выгибалась, я стонала, я стыдилась себя. И всё равно — принимала. Принимала всё.

   Он продолжал двигаться во мне, властно, резко, так, будто не просто обладал моим телом, а выжигал в нём метку, клеймо, напоминание: я — его. Каждое его движение отдавалось внутри огненным толчком, выбивая из меня воздух, мысли, гордость. Его пальцы сжимали мои бёдра, не оставляя мне права на побег, а голос, хриплый и ледяной, шипел прямо в ухо:

   — Ты думаешь, он был другим? — рычал он, прикусив мочку моего уха. — Ты думаешь, он увидел в тебе женщину, а не дорогую игрушку? О, какая же ты дура... Все вы одинаковы. Всем вам нужны только иллюзии.

   Я сжала веки. Внутри разрывалось сердце, но тело предавало меня. Я не могла не чувствовать, как каждая его грубая ласка вонзалась в мою душу, вырывая признание, которое я ненавидела:

   Я принадлежу ему. Я вся — его.

   — Признай, — прошептал он, кусая мою шею. — Признай, чьей ты стала. Кем ты была для него? Подарком на ночь? А для меня — собственность.

   Я захлебнулась в собственном стоне, не выдержав напора его тела, прикосновений, слов, боли и сладости, переплетённых в единый, извращённый танец. Всё внутри пылало, кричало, плакало — и всё равно принимало. С жадностью, с унижением, с непереносимым желанием.

   — Скажи это, — потребовал он, уткнувшись лбом мне в висок. — Кому ты принадлежишь?

   Я сжала зубы. Сопротивлялась. Старалась. Но его рука скользнула между наших тел, нашла точку, от которой я вздрагивала даже во сне, и начала двигаться, безжалостно, быстро, с точностью палача.

   Я не выдержала.

   — Вам, ректор… — выдохнула я. — Только вам…

   Он зарычал, глубоко, почти победно. Сжал меня сильнее, вошёл жёстче, будто добивал моё сопротивление. Всё внутри меня содрогалось от этой атаки, от чувств, от боли, от унижения — и, боже мой, от безумного наслаждения.

   А потом всё взорвалось. Он стиснул меня, вдавил в обивку, и в этот момент я почувствовала, как его тело напряглось, как дыхание сорвалось в грубый, хриплый выдох, с которым ректор излился в меня, и он рухнул на меня, тяжёлый, как вся боль моей зависимости от него.

   Мы застыли, слипшиеся, спутанные, переплетённые. И я, глядя в пол, с трясущимися руками и мокрыми от слёз висками, думала:

   Я всё понимаю. Я всё осознаю. Но всё равно… я хочу, чтобы он любил меня.

   А потом он, отдышавшись, поднялся, вышел из меня и молча застегнул штаны.

   — Вымойся. Ты пахнешь дешевым шампанским и фальшивыми надеждами.

   Я замерла, дрожа, с каплями пота на спине и слезами на щеках. Всё ещё опираясь на кресло, будто без него я бы рухнула.

   Он ушёл, оставив дверь открытой. А я осталась — полуголая, разбитая, с разорванной душой и болью между ног, которая не имела ничего общего с физической.

ГЛАВА 5

Я шла по коридору, туфли постукивали по мраморным плитам, отражая мою неуверенность и внутреннюю дрожь. Академия в это утро казалась особенно громкой — будто сама магия вокруг смеялась надо мной. А внутри меня всё ещё звенело от прикосновений ректора. Вся я будто пропиталась его запахом, его голосом, его тяжестью. Его властью. Даже сейчас, когда он был далеко, он продолжал держать меня на привязи — незримой, но прочной, как заклинание, вплетённое в мою плоть.

   Каждый шаг отдавался в голове стоном. Я попыталась прогнать воспоминания, сосредоточиться на расписании — пара по Защитной Магии, потом обед, потом консультация по Зельеварению… Но всё это не имело значения. Всё было тусклым, ничтожным фоном для одного единственного вопроса, жгущего меня изнутри: почему он делает со мной это? Почему берет только тогда, когда ему угодно, когда внутри у меня уже всё выжжено от ожидания, от боли, от надежды?

   Я свернула за угол, и в этот момент — сердце сжалось, дыхание оборвалось. В нескольких шагах от меня стояла она.

   Лилиана фон Вальден.

   Безупречная. Белая, как утренний туман над Северными лугами. В приталенном платье с серебряной вышивкой, с идеально уложенными волосами цвета шампанского. На лице — та самая полуулыбка, от которой мне всегда хотелось спрятаться, исчезнуть, стереть себя из мира, лишь бы она не смотрела так.

   Её глаза встретились с моими. Она не сказала ни слова — но и не нужно было. В этом взгляде было всё: насмешка, превосходство, злорадство. Она знала. Чёрт бы её побрал, она всё знала. Она улыбалась. Чуть-чуть. Едва заметно. Но мне хватило. Я инстинктивно отступила на шаг назад, как от удара. В груди сдавило, будто тугая верёвка обвилась вокруг рёбер. Я развернулась и поспешила прочь, чувствуя, как затряслись пальцы на руках.

   Она не пошла за мной. Её больше не было рядом. Но я всё равно ощущала её присутствие — как привкус крови на языке, как гвоздь в виске.

   Я дошла до пустой лестничной площадки и опустилась на каменную скамью. Обхватила себя руками, уткнулась лбом в колени. Почему боль не уходит? Почему именно сейчас? Почему я снова чувствую себя ничтожной?

   Мысли метались, словно ночные мотыльки на свету. В них снова и снова всплывали картины: он и она. Он целует её запястье. Он шепчет ей на ухо. Он прижимает её к себе…

   А я? Что я для него?

   Ничто. Просто тело. Просто оболочка. Просто способ сбросить напряжение после сложного дня. Он не интересуется, что у меня внутри. Ему плевать, как я живу. Он даже не спрашивает. Он просто берёт.

   И я позволяю. Я позволяю, потому что не могу иначе. Потому что его голос срывает у меня дыхание. Потому что его взгляд сжигает кожу. Потому что даже от его презрения я таю, как воск на солнце.

   А если он и с ней был таким? Или… был другим? Был добрым? Заботливым? Звал по имени?

   «Лили…» — он мог звать её так. Мог держать за руку. Мог обнимать, когда ей было страшно.

   А со мной? Со мной он не делает ничего такого. Как будто боится привязаться. Как будто гнушается.

   Я сглотнула, встала и медленно направилась к окну. Отсюда был виден внутренний двор академии, где студенты загорали на весеннем солнце. Смех, разговоры, живое движение — как в другом мире. А я стою здесь, словно призрак. Словно что-то выброшенное за грань нормальной жизни.

   И всё же я жду. Как дура. Как рабыня. Как… влюблённая.

   И если Лилиана знает, что я чувствую — она обязательно это использует. Она не оставит меня в покое. Я знаю. Я чувствую это каждой клеткой своего тела.

   Звонок вывел меня из оцепенения. Сжав кулаки, я пошла вперед. Сегодня был важный день: сессия. Первый экзамен. Один из самых сложных предметов.

   В горле пересохло, как перед казнью. Я боялась, что не готова. Но всё равно пошла. Как на бойню.

   Когда я вошла в экзаменационный зал, сердце билось где-то в горле. Жужжание разговоров студентов, шелест пергамента, скрип стульев — всё слилось в гул, который оглушал. Казалось, будто стены сдвигались ближе, давили.

   Я глотнула воздуха, стараясь сосредоточиться. Я готовилась. Я читала. Я учила. Но всё выветрилось из головы.

   В аудитории было душно. Я заняла своё место, стараясь не встречаться взглядом с преподавателем. Он всегда вёл себя так, будто мы все были недостойны даже его презрения.

   — Подходим по очереди. Без лишнего шума. Время на подготовку — двадцать минут.

   Когда очередь дошла до меня, пальцы дрожали.

   — Тяните, — сказал он холодно.

   Моя рука дрожала, когда я вытянула карточку. Бросила беглый взгляд — и сердце рухнуло куда-то в пятки.

   Теория фазовых наложений при инверсных потоках в трёхмерных полях.

   Что?! Когда мы это вообще проходили?

   Я села за стол. Пыталась вспомнить хоть что-то. Хоть один параграф. Хоть одно определение. Я глотнула воздуха, стараясь сосредоточиться. Я готовилась. Я читала. Я учила. Но в голове был белый шум. Никакой магии — только паника и усталость.

   Я попыталась вспомнить хоть что-то. Хоть одну формулу. Хоть одно определение. Но в голове — пусто. Белый туман и глухой звон тревоги.

   На подготовку я потратила впустую все двадцать минут, а потом — как в бреду — пошла отвечать. Профессор слушал меня с каменным лицом. Я пыталась выкручиваться, на ходу придумывать, строить логические мостики… Но каждое моё слово всё глубже зарывало меня в яму. Он задал один уточняющий вопрос. Второй. Я не смогла ответить. Видела, как преподаватель криво усмехается, как ставит в своей ведомости жирную чёрную пометку.

   — Достаточно. Пересдача, — сухо бросил он. — Через час после экзамена подойдите ко мне на кафедру, сообщу дату.

   Я кивнула и вышла, стараясь не заплакать. В ушах гудело. Глаза жгло. Мир рассыпался.

   Прошёл час. Я стояла у двери кафедры, выпрямив плечи, будто броню надела. Постучала, дождалась «войдите» и вошла. Профессор Маркан был на кафедре один, сидел за столом, листая какую-то ведомость. Он не поднял взгляда.

   — Входите, — раздался голос профессора.

   Я зашла. Он стоял у окна, спиной ко мне. Повернулся, оценивая взглядом. Слишком долго смотрел. Слишком внимательно.

   — Закройте дверь.

   Я сделала, как он сказал. Он подошёл ближе.

   — Вы понимаете, что при повторной неудаче вы будете отчислены?

   Я молча кивнула.

   — Значит, вы осознаёте, насколько… щекотливо ваше положение. — Он сделал паузу. — Есть способ избежать пересдачи.

   Я затаила дыхание. Но он продолжал:

   — Вы уже работали с моим коллегой. Насколько я знаю, у вас с ним недавно был... один эксклюзивный опыт. — Он поджал губы. — Мы предлагаем вам сделку. Сегодня ночью. Вы, я и он. На кафедре, после закрытия. Без свидетелей. Взамен — зачёт без лишних вопросов.

   Я окаменела.

   — Вы… серьёзно?.. — выдохнула я.

   Он кивнул и, не отводя взгляда, положил на стол визитку.

   — Здесь мой номер. Примите решение до шести. После — предложение теряет силу.

   — А если нет?.. — прошептала я, с трудом сглатывая.

   — Тогда ты не получишь зачёт и будешь отчислена. Уверен, ректор в курсе твоих… успехов в учебе. Думаю, он поддержит решение преподавателей.

   Я вышла из кабинета, как во сне. Сжимала в руке ту злополучную визитку, как смертный приговор. Всё тело ломило. В груди — пустота. В голове — только один вопрос: как я докатилась до этого?

   Я села на скамейку в коридоре. Долго смотрела на визитку. Внутри всё клокотало. Отвращение, стыд… и безысходность.

   Я не знала, как выбрать между двумя видами ада.

ГЛАВА 6

Я брела пустым коридором, не замечая ни солнечного света, льющегося сквозь витражи, ни аромата цветущей сирени с улицы. Всё внутри будто сжалось в комок — плотный, глухой, безысходный. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь, обжигая изнутри.

   Если я откажусь — меня отчислят. Меня просто вышвырнут отсюда, как ненужную тряпку, и тогда... всё, через что я прошла, будет зря. Вся грязь и сперма, которую я проглотила. Вся боль. Всё унижение. Ради чего тогда всё это? Чтобы в итоге оказаться на улице без копейки за душой, диплома и надежды на будущее, в котором проституция будет не единственной возможной для меня профессией?

   Я стояла на лестничной площадке, обхватив себя руками, и смотрела в окно. Закат полыхал огнём, небо было оранжево-алым, как вспышка взрыва. Даже это не радовало. В груди жгло, как от удара током. А вдруг... если я соглашусь... и просто переживу это, как ещё одну ночь, ещё одну сцену? Просто работа. Как и всегда. Только более... унизительная.

   Но голос в голове, мерзкий, вязкий, не отпускал:

   «С двумя. Сразу. Ты правда на это пойдёшь, Амарелла? Вот так просто?»

   Я закусила губу до крови, кулаки сжались. Перед глазами всплыло лицо Маркана — ухоженного, смазливого, самодовольного. Его усмешка, его голос, когда он говорил это… с каким хищным интересом он смотрел на меня. Для него это — просто игра. Просто развлечение.

   А потом — лицо ректора. Холодное, отстранённое. Словно он знал бы об этом — и даже не удивился бы. Лишь скривился бы в презрительной усмешке и, может, добавил:

   — Ну раз тебе нравится трахаться за оценки — не забывай, кому ты по-настоящему принадлежишь.

   Я всхлипнула. Губы дрожали. Хотелось закричать. Хотелось исчезнуть. Слёзы подступили к глазам. Я — шлюха без будущего.

   Пальцы задрожали. Я открыла контакт Маркана. Его имя горело, как пульсирующая язва на экране.

   Позвонить?

   Горло перехватило. Я медленно опустилась на скамью, закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Один. Второй.

   «Ты просто соглашаешься. Это не ты. Всё ради диплома. Всё ради выживания. Ты уже проходила через унижения — одним больше, одним меньше…»

   Я нажала кнопку.

   Гудки. Один. Второй.

   — Слушаю, — прозвучал его голос, мягкий, ленивый, как шёлк по коже.

   Я сглотнула.

   — Это… Амарелла. По поводу зачета. Я… согласна.

   Пауза. Молчание. А потом — хриплый смешок.

   — Хорошая девочка, — сказал он. — Сегодня в полночь. Кафедра. Скажи охране, что у тебя допуск. Не опаздывай.

   Щелчок. Я опустила телефон, сжимая его так, что побелели костяшки. Желудок скрутило. В ушах звенело. Я только что подписала себе приговор.

   И да, я понимала: даже если я собираю деньги на следующий семестр — всё равно не могу позволить себе роскошь быть слабой. Нельзя больше терзать себя за каждое решение. Я уже в этом. По горло.

   И вот наступила глубокая ночь. Академия уже спала, укутанная в липкий туман. Где-то за стенами административного корпуса доносилось уханье совы и глухой плеск воды из старинного фонтана. Я брела по коридору, как призрак, босоногая внутри — без веры, без огня. Туфли цокали по мрамору, пальцы сжимали юбку, будто она могла спрятать меня целиком.

   Кафедра Превосходства и Волевого Управления Энергией. Именно здесь преподавал Маркан, мой палач на эту ночь. И его друг — тот самый, кто вошёл в мою анальную историю. Мне казалось, что я буквально слышу их голоса за дверью, даже сквозь массивное дерево и латунную ручку. Смех. Шёпоты. Неторопливое ожидание, как охотники перед поимкой жертвы.

   Я остановилась, дрожа от стыда и злости. На себя. На них. На всех.

   Но не могла уйти.

   Это ради диплома. Ради будущего. Ради смысла всей этой боли.

   Рука сама потянулась к ручке. Я открыла дверь. Они уже были там. Свет магических ламп отбрасывал тени по стенам. На кафедральном столе стояло вино, серебряный поднос с клубникой. Атмосфера — как для любовного свидания, но с изнанкой мерзости. В воздухе витал аромат мужского парфюма.

   Маркан обернулся, ухмыльнулся:

   — А вот и наша звезда. Не опоздала — это радует. Входи, Амарелла. Чувствуй себя как дома.

   Я шагнула внутрь и дверь за спиной закрылась с глухим щелчком.

   Другой мужчина — пофессор Ардан — уже расстёгивал рубашку, показывая крепкое тело. Эти двое выглядели, как из дурного сна: безупречные, накачанные, ухоженные. Красивые, как грех, и такие же опасные.

   — Хочешь вина? — Маркан поднёс бокал, и я взяла его автоматически. Пальцы дрожали.

   Он подошёл ближе, провёл пальцем по моему подбородку, поднял взгляд:

   — Надеюсь, ты подготовилась. Ведь это будет... незабываемо.

   Я сглотнула, сделала глоток вина — терпкого, обжигающего — и поставила бокал на стол. Мир покачнулся.

   Ты просто исполняешь роль. Это не ты. Это тело. Это просто ночь. Просто сцена.

   — Где ты хочешь? — спросил Ардан, обводя меня взглядом. — Стол? Пол? Подоконник?

   — Стол, — сказал Маркан, не отрывая от меня глаз.

   Они подошли с двух сторон. Руки — горячие, настойчивые — скользнули под юбку. Одежда падала на пол, сердце стучало, как безумное. А внутри — пустота и тихий вой.

   Я стояла на коленях между ними, как на алтаре. Только это был не храм, а кафедра магических наук. Не алтарь, а преподавательский рабочий стол, на который текли синие отблески от магических ламп. Воздух был густым, как сладкий яд — запах дорогого мужского парфюма, вина, воска и... возбуждения.

   Мои руки дрожали, но я вытянула спину, как будто так можно было сохранить хоть остатки достоинства. В голове билось: «Ты знала, на что шла. Это просто работа. Просто очередной акт. Просто унижение, которое нужно пережить». Я сама себе внушала, будто от этого станет легче.

   Маркaн наклонился первым. Его рука мягко, но безапелляционно сжала мою щеку, заставив поднять взгляд. В его глазах плясали искры любопытства и власти. Он наслаждался каждым мгновением, каждым вздохом моей покорности.

   — Такая покладистая, — прошептал он, большим пальцем поглаживая мои губы. — Вот так и надо, Амарелла. Мы ведь знаем, что ты создана для этого. Быть красивым украшением. Быть игрушкой в чужих руках.

   Я хотела что-то сказать, хотя бы посмотреть с вызовом — но вместо этого просто выдохнула. Горло сжалось. Он провёл пальцем по моей нижней губе, медленно, с нажимом, как будто хотел проверить, дрожу ли я.

   — Не бойся, — вмешался Ардан, подходя ближе. Его голос был мягче, почти нежный. Но это не обманывало. Я помнила, как он шептал, когда был внутри моей попки в той самой аудитории. — Мы сделаем тебе хорошо. Очень хорошо. И ты получишь зачёт, который так тебе нужен.

   Я зажмурилась, пытаясь изгнать из головы образы, но вместо этого перед внутренним взором всплыло лицо ректора. Ледяной взгляд. Тонкие губы, сжимающиеся в презрительной усмешке. И голос, звучащий внутри меня:

   «Ты принадлежишь мне. И никакие твои клиенты этого не изменят».

   Я резко вдохнула, открыв глаза.

   — Встань, — приказал Маркан, и я подчинилась, всё ещё не до конца осознавая, как ноги поднимают меня. Тело слушалось само, будто я была марионеткой. — Сними платье. Медленно.

   Я опустила руки к вырезу, пытаясь не выдать дрожь в пальцах. Ткань скользнула по плечам, затем по бёдрам. Холодный воздух обволок обнажённую кожу. Я осталась стоять в нижнем белье — изящном, чёрном, тонком, которое надевала с расчётом на эту ночь. Внутри всё сжималось, но я выпрямилась. Они смотрели. Оценивающе. Как покупатели в лавке редкостей.

   — Бюстгальтер тоже, — уточнил Ардан. Его глаза блестели в полумраке. — Мы же хотим видеть всё.

   Я послушно расстегнула застёжку. Грудь освободилась, и я сжала губы, чтобы не выдать ни звука. Я не стыдилась уже. Даже не злилась. Просто ждала — когда начнётся. Когда всё это закончится.

   Маркaн подошёл первым, обвёл пальцами мою талию, медленно провёл по изгибу спины до самой поясницы, и я вздрогнула — не от холода, а от того, как уверенно, как привычно он обращался со мной. Как будто я давно была его. Как будто знал каждую мою дрожь.

   — Ну что, моя маленькая звезда, — пробормотал он, наклоняясь к самому уху. Его горячее дыхание обжигало. — Покажи нам, как сильно ты хочешь остаться в академии.

   Його руки скользнули на бедра, сжав их сзади. Я инстинктивно подалась вперёд — и тут почувствовала, как пальцы Лайвеля скользнули по моим рёбрам, вверх, к груди. Ладони были тёплыми, нежными — в этом был контраст. Один гладил, как будто с трепетом, второй — держал с напором, сжатием, от которого захватывало дыхание.

   — О, ты дрожишь, — с усмешкой заметил Ардан. — Боишься? Или возбуждена?

   Я стиснула зубы, но не ответила. Он провёл языком по моей ключице, и я не сдержала лёгкого стона. Господи, что со мной не так? Почему я… Почему моё тело снова сдаёт?

   Я чувствовала, как мои соски твердеют под их пальцами. Стыд жёг сильнее, чем прикосновения. И всё равно — я стояла, позволяла, принимала. Потому что нельзя было иначе. Потому что выхода не было. Потому что я была не Амарелла Востершстейн, дочь герцога. Я была просто девушка, которая продалась за зачет.

   Мои колени подгибались, но я держалась. Я уже не ощущала, кто из них касается меня первым, кто вторым — движения сливались в единый поток, в жаркую, удушающую волну. Пальцы, губы, дыхание — всё накрывало, как наваждение, как дурман. Их руки двигались синхронно, то лаская, то терзая, и я чувствовала, как сама превращаюсь в куклу из огня и соли.

   — Слишком покорно, — усмехнулся Маркан, обхватывая мою шею ладонью, не сильно, но властно. — А может, ты этим живёшь? Может, тебе это нужно больше, чем зачёт?

   — Она красива, — добавил Ардан, скользя губами по моей спине. — И вкусна. Как будто сделана для греха.

   Я всхлипнула. Не от боли — от напряжения, от отчаяния, от злости на себя. Почему моё тело снова предаёт меня? Почему внутри всё горит, но не от унижения, а от безумного, стыдного возбуждения?

   Они развернули меня между собой. Один — спереди. Второй — за спиной. И я снова оказалась на коленях, но уже на ковре, ощущая, как их тела приближаются, окружают, ловят в западню. Я слышала, как расстёгиваются их пояса. Видела, как скользят вниз штаны. Дыхание сперлось в груди.

   — Открой рот, — приказал Маркан.

   Я повиновалась. Он вложил пальцы между губ, мягко, но неумолимо, проводя по языку, как будто приучал к своему вкусу. За спиной пальцы Ардана сжали мои бёдра, развели их чуть шире. Я затаила дыхание, сердце колотилось, как у зверя, загнанного в клетку.

   Большой, твердый член, который когда-то впервые оказался в моей попке, снова протиснулся в нее, плотно заполняя меня.

   — Ты знаешь, что делать, — пробормотал Ардан, наклоняясь. Его волосы щекотали мою шею. — И я уверен, ты сделаешь это красиво. У нас с Марканом сегодня праздник.

   Праздник. Конечно. Только для меня это была казнь.

   И всё же я кивнула. Подалась вперед, захватывая губами мощный член, который так нетерпеливо упирался в мои губы горячей, влажной головкой. Я начала двигать головой, снова и снова скользя по рельефному стволу губами. Как наученная, как привыкшая. Но внутри всё кричало. Образы вспыхивали в сознании, всплывая один за другим: отец в кандалах, дом, опечатанный стражей, первая ночь с ректором, моя клятва себе «я выдержу всё ради диплома»...

   А сейчас я стояла на коленях между двумя мужчинами и давала собой пользоваться, как будто это было нормально.

   — Вот так, — выдохнул Маркан, пряча стон и потягивая меня за шелковистые шоколадные волосы, накрученные на кулак. — Ах, ты умеешь сосать... Талант не пропьёшь.

   Он сжал мои волосы, притянув голову ближе, и я позволила — уже не сопротивляясь, уже даже не думая. Сзади Ардан, снова и снова вгоняя свой член в мою попку, медленно вёл пальцами по моей пояснице, всё ниже. Я чувствовала, как влажность между ног выдает моё состояние — и ненавидела себя за это.

   — Я знал, что ты будешь такой, — прошептал он. — Ты не просто хочешь зачёт. Ты хочешь, чтобы тебя выебали во все дыры. Это ведь правда, да?

   Я не ответила. Губы были заняты членом, горло перехвачено, душа — сожжена. Я лишь выгнулась, принимая всё, что они требовали. Потому что уже не могла иначе. Потому что иначе — я снова стану никем.

   Они менялись. Один входил, другой ласкал. Один терзал, другой шептал. Моё тело качалось между ними, как маятник: боль и сладость, страх и забвение. И всё это — ради подписи в зачётке. Ради маленькой отметки, которую никто потом даже не заметит.

   Но я помню.

   Я буду помнить это вечно.

   Я терялась между ними, как в густом тумане, в котором нет ни времени, ни пространства — только руки, губы, тела и мой собственный позор. Члены: в моих руках, на моих щеках, в моем рту, моей киске и попке. Меж моих грудей. Пальцы Маркана впивались в мои бёдра, направляя, держа, командуя.

   Но если бы ему было не все равно, сейчас он бы не делал со мной ЭТОГО на пару со своим дружком!

   — Ты чудесна, — прошептал он в какой-то момент, когда его руки сжали мою грудь, а губы коснулись моего виска. — Просто идеальна. Никто в академии даже представить себе не может, насколько ты прекрасна.

   Я зажмурилась, чтобы не разрыдаться.

   Потому что я слышала эти слова уже тысячу раз. От других. От клиентов. От тех, кто платил и хотел верить, что покупает не только тело, но и иллюзию близости. А я делала вид, что верю им, — потому что иначе нельзя было выжить.

   Один прижимался ко мне сзади, орудуя членом в попке, а другой закинул мои ноги на свои плечи и жадно трахал в киску. Дико, неистово, разрывая на части, вырывая крики из горла. Тела двигались в ритме, ускоряясь, меняясь местами, переплетаясь, как в какой-то безумной симфонии. Мои крики эхом отражались от стен кафедры, и я не знала, от чего они — от удовольствия или от того, что внутри меня всё трещит. Каждый новый толчок сразу двух членом отзывался болью, каждый новый поцелуй — ещё большим унижением. И всё равно я продолжала. Потому что иначе — никак.

   В какой-то момент я оказалась на преподавательском столе, лежащая на спине, волосы разметались по бархату, дыхание было рваным, кожа — вся в следах от мужских рук. Ардан держал мою руку, гладил запястье, а Маркан с усмешкой наблюдал, как я извиваюсь под ним, прикусив губу.

   — Знаешь, — хрипло выдохнул он. — Я бы поставил тебе не просто зачёт. Я бы дал тебе диплом с отличием… если бы мог пользоваться тобой каждый семестр.

   — Жаль, что вы не ректор, — прошептала я сквозь стон, даже не понимая, зачем. Просто — чтобы ранить. Хоть кого-то. Хоть его.

   Он усмехнулся. Притянул меня за шею к себе.

   — Зато я доступнее, — прошипел он, и в его взгляде сверкнуло что-то жестокое, хищное.

   Когда всё закончилось, я не сразу поняла, что они уже кончили. Моё тело дрожало. Кожа была липкой от спермы, пота и слёз, дыхание сбилось, губы саднили от грубых поцелуев и минетов. Я лежала, раскинув руки, глядя в потолок, а в голове был только один вопрос: зачем?

   Маркан первым поднялся. Нехотя, лениво, он потянулся, затем стал одеваться. Его рубашка легла на плечи так, как будто он никогда её и не снимал. Он подошёл к столу, вынул мою зачётку, положил её передо мной — пока я ещё лежала голой. Лист бумаги шлёпнулся на мой живот.

   — Готово, — сказал он. — Поздравляю, Востершстейн. Теперь ты на шаг ближе к диплому.

   Ардан смеялся. Он уже застёгивал штаны, глядя на меня с довольной ухмылкой, как будто я была их трофеем.

   — Ну что, может, в бар? Отметим?

   — Да. Идём. А ты, — бросил Маркан, оборачиваясь ко мне. — Можешь тут полежать, отдышаться. Только не забудь закрыть за собой дверь.

   И они ушли.

   Просто… ушли.

   Я лежала, не двигаясь. С зачёткой на груди. С телом, пульсирующим от боли. С душой — в осколках. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и тушью, которая давно размазалась.

   Я медленно села, дрожащими руками натянула нижнее бельё, потом платье. Волосы были спутаны, губы распухли. Я не смотрела в зеркало — боялась увидеть там лицо, которое не узнаю.

   Я вышла из кабинета. Коридоры были пустыми, только в одном из окон светилась луна, бросая серебряные отблески на мраморный пол. Я шла, спотыкаясь, босиком — туфли так и остались на кафедре. Хотелось исчезнуть. Раствориться в стене. Стать пылью.

   Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность. Я присела на ступеньки под лестницей, в углу, где никто не увидит. Обняла себя за плечи. И зарыдала. Тихо. Судорожно. Беззвучно. Потому что я знала: назад пути нет.

   И именно в этот момент я услышала знакомый голос:

   — Ама?.. Амарелла, это ты?

   Я замерла.

   Кейр стоял в просвете коридора, в сиянии лунного света, как нарисованный. На нём была светлая рубашка, расстёгнутая у горла, тёмные брюки, пальто, небрежно накинутое на плечи. В руках — бумажный пакет, из которого выглядывала горлышко бутылки с лимонадом и коробка с пирожными. На лице — растерянность, тревога и… щемящая, невозможная доброта.

   — Что с тобой?.. Ты… — Он подскочил ближе, опускаясь на колени рядом. — Ты плачешь? Кто тебя обидел?

   Я резко отвела лицо, пытаясь закрыться волосами, но он уже осторожно касался моего плеча, скользнул пальцами к моей щеке, убирая слёзы. Ласково. По-настоящему ласково. Не как клиент, не как мужчина, который платит и требует. А как…

   Как будто я ему важна.

   — Ты дрожишь, — прошептал Кейр. — Господи, ты вся холодная. Пойдём отсюда, пожалуйста… Я отведу тебя в общежитие. Или… если хочешь — просто посидим в саду. Ты ведь любишь жасмин, я помню.

   — Зачем ты пришёл? — выдохнула я глухо, хрипло, не поднимая глаз. — Что тебе от меня надо?

   Он опешил, но не отстранился. Напротив — его ладонь накрыла мою, и он сжал её так крепко, что мне вдруг стало теплее.

   — Я... просто волновался. Сегодня ты не отвечала на сообщения. И… я подумал, может, у тебя что-то случилось. Я и правда просто хотел тебя увидеть. Без задней мысли. Просто...

   Он замолчал. А потом добавил почти шёпотом:

   — Потому что я... скучаю по тебе, даже когда вижу тебя каждый день. Потому что мне небезразлично, Ама. Очень.

   Я всхлипнула, уже не в силах сдерживать ком в горле. В груди горело, будто я распахнулась на сквозняке боли и стыда. Я — после… после этого. Грязная, разбитая, униженная до основания. И он — весь такой светлый, правильный, добрый. Как из книжки, которую я когда-то читала под одеялом, мечтая, что и со мной однажды случится что-то настоящее.

   А теперь — вот он. Протягивает руку. И зовёт с собой.

   Я не понимала. Не верила. И потому спросила тихо, почти беззвучно:

   — Даже если я… такая?

   Он удивился.

   — Какая?

   — Грязная. Сломанная. Слишком многое… позволившая. — Мой голос дрожал. — Даже тогда… ты хочешь меня видеть?

   Он медленно кивнул.

   — Именно, — сказал Кейр. — Потому что ты — настоящая. И потому что, чёрт возьми, никто не должен проходить через это один.

   Я зарылась лицом в его плечо. Он прижал меня к себе, не спрашивая больше ничего, не требуя, не торопя. Только гладил мои волосы, тихо шептал, что я в безопасности, что всё уже позади, что он рядом.

   Я не верила ему. Не могла. Но я всё равно позволила себе — хоть на миг — расслабиться в этих объятиях, выдохнуть, просто посидеть в его тепле, как будто я не Амарелла Востерштейн, проклятая куртизанка без будущего, а просто… девочка. Уставшая, растерянная. Живая.

   Он не спрашивал, что со мной произошло. Не пытался выяснить, где я была и почему выгляжу, словно выжженная изнутри. Он просто шёл рядом — медленно, молча, оберегающе. Держал меня за плечи, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. А я… я шла, глядя в каменные плиты дорожки, и не верила. Просто не верила.

   На входе в общежитие он задержался, как будто не решался отпустить.

   — Вот… — Кейр опустил глаза и вдруг протянул мне свёрток. — Тут… цветы. И пирожные. Я хотел тебе подарить это ещё утром, но не знал, как ты отреагируешь. Просто… хотел, чтобы ты улыбнулась.

   Я машинально взяла коробку и букет — нежные розовые бутоны, такие свежие, как будто только с клумбы. На коробке был бант. Всё это было… нелепо. Наивно. Слишком светло, слишком чисто — для такой, как я.

   Он чуть наклонился ко мне, и — только лоб, осторожно, ни на что не претендуя — поцеловал меня. Тихо. Почти воздушно. И сразу отступил, не задерживаясь ни на миг.

   — Спокойной ночи, Ама, — прошептал он. — Если захочешь поговорить… я рядом.

   Он развернулся и ушёл.

   Я долго стояла в темноте у двери, сжимая коробку и букет. Сердце билось, как раненая птица. Ноги дрожали.

   Невозможно. Это неправда. Так не бывает. Не со мной. Не теперь.

   Я прошла в комнату, не включая свет. Просто опустилась на кровать и села, прижав свёрток к груди. Комната была пуста, тихо тикали часы, за окном ветер трепал листва деревьев.

   Я смотрела в темноту и думала — а если… если это и правда шанс? Если он действительно другой? Если он... видит во мне что-то большее?

   Но вместе с этими мыслями возвращались образы.

   Руки. Голоса. Стол. Грубые движения. Холод кафедры. Хохот, двери, захлопнувшиеся за спинами. И… зачётка, шлёпнутая мне на живот, как ярлык.

   Я шлюха. Какой бы милой ни была сказка, она не для меня.

   Я расстегнула бантик на коробке. Внутри лежали маленькие пирожные с клубничным кремом. Ровные, красивые. На одном из них было сердечко из шоколада. Я провела пальцем по крему… и вдруг, сама не понимая как, начала плакать.

   Тихо. Беззвучно. Как будто изнутри вытекала душа.

   Я свернулась клубочком, уткнулась лицом в колени. Букет упал на пол, рассыпав лепестки. Пирожные стояли на тумбочке, нетронутые. А я… я рыдала.

   Потому что было больно. Потому что было слишком поздно. Потому что если бы это случилось раньше… может быть, я ещё могла бы поверить, что достойна большего.

   Но теперь — уже нет.

ГЛАВА 7

Экзамен по «Магическим трансмутациям и теории элементарных плетений» был третьим за неделю. Утро началось с нервного подъема и бессмысленного пролистывания конспектов. Я знала, что это бесполезно: голова была забита не формуладами, а голосом ректора, его пальцами, его телом, его властью надо мной. Но, на удивление, билет, который я вытянула, оказался мне знаком. Профессор даже кивнул, когда я закончила — нейтрально, без раздражения. Зачет.

   Выйдя из аудитории, я на мгновение замерла под теплым майским солнцем. Лето цвело над Академией, как насмешка над моими внутренними бурями. Я присела на скамью у фонтана, в тени кустов, и позволила себе роскошь — просто дышать. Может, не всё ещё потеряно? Может, я смогу всё таки...

   — Ама. — Голос прозвучал тихо, почти шепотом, но я сразу узнала его.

   Я подняла голову. Кейр стоял передо мной — светлая рубашка с открытым воротом, мягкий взгляд, волосы аккуратно уложены. В этот момент он казался совершенно чужим академии, будто пришёл из другого мира — мира, где всё проще, чище... безопаснее.

   — Привет, — сказала я, пытаясь улыбнуться, но вышло неловко.

   Он сделал шаг ближе, взглянув на меня с тем странным выражением, от которого у меня внутри защемило.

   — Нам нужно поговорить. Сегодня вечером. Это важно.

   Я нахмурилась. — Ты снова хочешь... встретиться? Как клиент?

   Он покачал головой.

   — Нет. Это не об этом. Я не покупаю время. И не покупаю тебя. Просто... прошу. Поговори со мной. Не как с кем-то, кто хочет тела. Как с человеком. Я не шучу, Ама. Мне важно, чтобы ты пришла. Там, в лекционной, та, что старая, на втором этаже. Восемь вечера. Я буду ждать.

   — Кейр... — начала я, но он уже шагнул назад, взглядом словно лаская, но в то же время не давая приблизиться.

   — Пожалуйста, просто подумай. Я не причиню тебе боли.

   И ушёл. Просто так — исчез между деревьями, будто и не стоял тут.

   Я долго сидела, глядя в одну точку, не в силах двигаться. Что это было? Он говорил... серьёзно. Без фальши. Не как обычно. В нём не чувствовалось ни привычного интереса, ни наигранного вожделения, ни типичной мужской наглости.

   Он был... мягкий. Добрый. Почти опасно добрый.

   Я посмотрела на свои ладони. На ногти, обкусанные в нервах. На запястье, где всё ещё виднелась тень от хватки ректора прошлой ночью. И поняла — я всё равно пойду.

   Конечно, я пойду.

   Он ждал меня у входа в старую лекционную аудиторию, куда в это время никто уже не заглядывал. Сумерки стекались за окнами, проникая внутрь сквозь витражи, окрашивая стены туманными разводами фиолетово-синего. Кейр стоял у двери, будто из какого-то спектакля — в белой рубашке, полуоткрытой, с легкой тенью на щеках, в руках — ничего. Ни цветов, ни подарков. Только напряжение в глазах и что-то в кулаке.

   — Ты пришла, — выдохнул он, будто боялся, что я не приду. — Спасибо.

   Я не ответила. Просто прошла мимо него и остановилась у одной из парт. Присела, скрестив ноги, сцепив пальцы. Сердце билось неритмично. Мне было плохо. Плохо от предчувствия, от неопределённости, от той странной боли, которая не имела названия.

   Он не садился. Остался стоять в полуметре, словно боялся спугнуть что-то хрупкое и невидимое между нами.

   — Я долго думал, как начать. Но, наверное, лучше прямо. — Он открыл ладонь. Там была небольшая бархатная коробочка, в которой лежало кольцо с бриллиантом. — Не бойся. Я не сумасшедший.

   Я смотрела на кольцо, не понимая, дышу ли вообще. Сердце сжалось, будто предчувствовало что-то фатальное.

   — Я... хочу, чтобы ты ушла отсюда, Ама. Из академии. Из всего этого. — Он кивнул, будто подтверждая самому себе. — Я могу забрать тебя. Прямо сейчас. Не как развлечение. Не как девушку на ночь. А как ту, которую я хочу рядом. Навсегда.

   — Что ты... — начала я, но голос сорвался. Я сглотнула. — Что ты говоришь?

   Он сел рядом, не касаясь меня, но близко. Коробочку положил между нами.

   — Я влюбился в тебя. Не знаю, когда. Возможно, с той самой минуты, как ты подняла глаза в коридоре. Я видел твою боль. Твою ярость. Твоё унижение. И... твою силу. И я понял, что не могу просто смотреть. Я хочу вытащить тебя из этого ада.

   Я смотрела на него, как на человека, говорящего на непонятном языке. Мои руки дрожали. Плечи сводило от напряжения.

   — Но зачем? Зачем тебе я? — выдохнула я. — Я не та, с кем строят жизнь. Я... у меня за плечами столько грязи, что она въелась в кожу.

   — Я знаю. И мне плевать. Я хочу быть рядом. Хочу, чтобы ты забыла, кем тебя сделали. Я хочу быть тем, кто покажет тебе, что можно иначе. Без боли. Без страха. Без унижения.

   Я отвернулась. Слёзы подступили к горлу, но я их сдержала. Это было чересчур. Неправдоподобно. Громко. Как сказка.

   — Это безумие.

   — Возможно. — Он кивнул. — Но я не шучу. Я богат. У меня есть свой особняк. Земли. Титулы. Я не вру. И... — он указал взглядом на кольцо. — Это не игра. Это — обещание. И если ты согласишься... Мы уедем. Начнём всё сначала. Я буду рядом. Всегда.

   Я не могла дышать. Просто не могла. Грудь сводило, горло жгло. Я не была готова к этому. К добру. К свету. К шансам. Мне было привычно — ползать в грязи, бороться за каждый вдох, за каждый кристалл.

   — А если я откажусь? — спросила я.

   Он замер. Потом мягко, почти шепотом ответил:

   — Тогда ты останешься здесь. Со всем этим. С ректором. С болью. С одиночеством. И я исчезну. Я не буду мешать тебе. Но знай — другой такой возможности не будет. Я не стану ждать вечно. Отвечай. Сейчас.

   Я сжала кулаки. Хотела сказать, что он ошибается. Что я сильная. Что справлюсь. Но слова не шли. Потому что — внутри было пусто. Слишком пусто, чтобы быть сильной.

   И именно тогда я поняла: сейчас — тот самый момент, когда я должна сделать выбор.

   Я сидела в тишине старой аудитории, будто призрак, растворяющийся в холодных стенах, которые словно впитывали каждый мой вздох, каждый удар разбитого сердца. Его слова всё крутились и крутились в моей голове, словно железные тиски, сжимающие всё плотнее и плотнее, не оставляя ни капли свободы, ни малейшего шанса на выбор. «Тогда ты останешься здесь...» — эти слова леденели внутри, словно ледяные капли, пробираясь под кожу, заставляя смотреть в бездну, что зияла прямо под ногами. Я ощущала, как этот холод постепенно смешивается с каким-то диким возбуждением — словно меня ждала неизбежная тёмная судьба, и я уже не могла отвернуться от этой пропасти.

   Мысли рвались на куски: «Это ли настоящий выбор? Или я просто стою на перекрёстке, где оба пути ведут в никуда? Могу ли я вообще без ректора — этого жестокого, холодного мужчины, который овладел каждым сантиметром моей жизни, превратив меня в свою вещь, свою игрушку? Он — моя боль, но он есть. Он держит меня, хоть и ломает. А что без него? Пустота. Одиночество. Неведомость. Самообман».

   Сердце сжалось тугой горстью, будто кто-то сжал его в кулак. Я вспоминала его пальцы — холодные, властные, что сжимали мою шею, его голос, который сводил меня с ума и в то же время разбивал на мелкие части.

   «Это ненависть, зависимость, наказание, — шептало что-то внутрию — Но это единственное, что держит меня на плаву». И я понимала, что не готова разорвать эти цепи. Потому что без них — лишь бездна.

   Я хотела сказать «да», хотела поверить в сказку, которую он пытался мне продать. Хотела представить, что где-то существует место, где меня примут, где моё тело и душа не обменяются на кристаллы и власть. Но правда была слишком острой, слишком больной. Я знала, что эта «спасительная» рука, что протянул Кейр, — лишь хитрый капкан, который затянет меня ещё глубже в пропасть лжи самой себе.

   Его взгляд не отрывался от меня, словно он читал каждую мою мысль, каждое невыраженное желание и страх. Я почувствовала, как голос дрогнул, и холодные слова вырвались из уст, разрывая воздух и моё сердце одновременно.

   — Я… я не могу. Просто не могу. — Голос казался чужим, слабым, но это была правда. — Я не могу оставить всё... быть без ректора. Я знаю, что для него я — ничто. Просто вещь, игрушка... но он слишком нужен мне. Я не могу мечтать о большем. Не могу даже надеяться. Но без него я — никто.

   Я отвела взгляд, заливаясь горячими слезами, что текли по щекам, но не падали на холодный пол аудитории. «Ах, до чего я докатилась», — пронеслось в голове. «До этой пропасти, этого унижения, этой дикой боли, ставшей моей сутью».

   Он стоял неподвижно, глаза сужены, губы искривлены в насмешливой ухмылке, которая сразу же заставила меня почувствовать себя мелкой, жалкой игрушкой. Его голос прозвучал резко и цинично, будто холодный нож прошелся по самым уязвимым частям моей души.

   — Ну, что ж, Ама, — начал он медленно, словно наслаждаясь каждым словом, — Я честно пытался. Почти поверил, что ты станешь той, кто порвёт все связи с этим чудовищем, кто уйдёт в новую жизнь, где тебя ждут любовь, деньги, сытная еда и шикарный особняк. Но нет. Ты выбрала боль. Ты выбрала унижение. Ты выбрала его.

   Он шагнул ближе, и я почувствовала, как тьма сгущается вокруг меня, давя и душа, словно пьянящее зелье, наполняет каждый вдох.

   — Но вот что забавно, — продолжал Кейр с явной злорадностью. — Это ты до сих пор думаешь, что я здесь ради тебя. Что я хочу тебя спасти. Ха-ха! Какая наивность.

   Он рассмеялся, и этот смех был мерзким, пустым, без капли настоящего чувства.

   — Я — никто. Полный банкрот. Деньги? Их нет. Это всё Лилиана. Она мне заплатила, чтобы я играл с тобой, водил в рестораны и дорогие отели, дарил подарки. А сегодня пришёл сюда. Чтобы ты поверила. Чтобы ты впилась в эту иллюзию и порвала с ректором, а потом — чтобы тебя выставили на посмешище, выгнали из академии, унизили до последней капли и оставили на улице ни с чем.

   Его глаза блестели от удовольствия, когда он наблюдал, как мой мир рушится в одно мгновение. И вдруг он отпустил этот низкий, гадкий смех — злой, гнусный, словно у какого-то жалкого злодея из дешевого фильма. Этот смех, полный пренебрежения и насмешки, эхом отозвался в холодных стенах аудитории, отдаваясь удвоенной жестокостью.

   — Ахахаха! — он хохотал так, что зубы сверкнули в тусклом свете. — Ну что, Ама, какая же ты наивная, да? Как же ты могла поверить в эту сказку? В то, что кто-то придет и спасет тебя? Ха! Ты — грязная, жалкая потаскуха! Да ещё и такая дура, что сама себе веришь! Ты просто пылинка, которую Лилиана использовала, а я — её грязный инструмент. Ты даже не понимаешь, как низко ты упала. Ты — ничтожество, дрянь, которая пытается казаться сильной, но на самом деле — жалкая, беззащитная и одна.

   Он насмехался над каждым своим словом, получая удовольствие от того, как моё лицо искажается от боли и злости, от слёз, которые так и рвутся наружу, но я всё ещё пытаюсь сдержаться.

   — Ты думаешь, что можешь уйти от ректора? Что тебя кто-то полюбит? Пф! Ты — просто товар, дешёвая шлюшка… ох, простите, ДОРОГАЯ ШЛЮШКА! Которую гоняют по углам, и ты этому радуешься. Какая жалость. Какая жалость!

   Его слова были как ножи — холодные, острые, режущие насквозь, оставляя раны, которые невозможно залечить. Я чувствовала, как каменное лицо опускается на меня, я пытаюсь запереть слёзы глубоко внутри, но сдавленная боль вырывается наружу — я начинаю тихо рыдать, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать рассыпавшиеся осколки души.

   И в самый разгар моего отчаяния дверь вдруг с шумом распахнулась.

   Вошёл… нет, влетел! Он — ректор, с глазами, горящими холодным огнём. Взгляд, способный убить, — направился прямо на Кейра. Тот застыл, как мышь, пойманная в капкан.

   — Ты совсем оборзел, щенок?! — прорычал ректор ледяным голосом.

   Кейр попытался что-то сказать, но получили кулаком по лицу — удар был быстрым, точным и жестоким. Кейр рухнул на пол, зажимая челюсть, глаза вылупились от боли и удивления.

   — Ты отчислен. С этого момента. Можешь передать Лилиане, что её дешёвые интриги закончились на мне. И на тебе тоже.

   Ректор шагнул к двери и, повернувшись ко мне, тихо сказал:

   — Пойдём. Всё кончено.

   Он протянул руку и я, всё ещё рыдая, приняла её — холодную и в то же время пылающую внутренним огнём. И позволила повести себя по пустынным коридорам Академии. Мои пальцы дрожали, словно цепляясь за последний луч надежды, но вместе с ним я ощущала странное спокойствие, будто сейчас всё изменится, но уже не по моей воле, а по его решению.

   Взгляд его был тяжел, как предвестник грозы. Мы шли молча, и каждая секунда тянулась, сжимая моё сердце в ледяных тисках. Коридоры казались бесконечными, как будто, само время замерло.

   Когда мы дошли до его кабинета, он резко прижал меня к стене, удерживая за руку. Его глаза, наполненные хищной властностью, встретились с моими и я ощутила, как внутри всё сжимается от страха и смятения.

   — Слушай меня внимательно, — прошипел он, наклоняясь так близко, что я почувствовала жар его дыхания на губах. — Ты больше не будешь трахаться ни с кем, кроме меня. Ни одного взгляда, ни одного прикосновения — ты моя. Моя собственность.

   Пальцы его уверенно обвили мои волосы, туго намотав их на кулак. Я зажмурилась, пытаясь сдержать наворачивающиеся слёзы, сердце бешено колотилось, разрываясь между страхом и странным желанием подчиниться.

   — Ты ненавидишь себя за то, что чувствуешь, да? — его голос стал мягче, но в нём не было пощады. — Но знай: я тебя хочу. Ты — огонь, которым я управляю. Ты моя шлюха. Только моя. Да, Амаралла: я хочу, чтобы ты стала моей содержанкой. Я оплачу тебе обучение, я обеспечу тебя. Но — ни одного чужого взгляда, ни одного чужого прикосновения. И ты будешь делать абсолютно все, что я тебе прикажу. Где угодно. Днем и ночью.

   Он приблизился ещё ближе, губы коснулись моей шеи, и я ощутила, как всё во мне ломается, как будто меня разрывают на части. Я хотела закричать, убежать, но ноги словно приросли к полу, а сердце разрывалось от боли и унижения.

   — Можешь ненавидеть меня, можешь плакать и мечтать о свободе, — его губы шептали ледяные слова прямо в моё ухо. — Но без меня ты — ничто. Ты — вещь, которую я взял в свою собственность и не отпущу.

   Слова жгли, будто раскалённое железо. Я сдавленно дышала, ощущая, как страсть и боль переплетаются в каждом вдохе. Я не знала, сколько ещё смогу выдержать этот взгляд, эти прикосновения, эту власть, что он держит надо мной.

   И в этот момент, на грани между любовью и ненавистью, покорностью и отчаянием, я поняла — это мой мир. Мой плен. Моя судьба.

   — Я твоя, — прошептала я, — Потому что иначе не могу. Потому что не умею иначе.

   Он улыбнулся — жёстко, холодно, но в этой улыбке была его победа.

   — Прекрасно. Ты — моя. Отныне и навсегда, пока не умрешь.

   Я стояла, ощущая, как тянет вниз тяжесть этой присяги, как меня затягивает в бездну, где нет свободы, нет надежды — есть только он и я, связанная навеки.

   Это была не любовь. Это была собственность, и я стала вещью, которой он распоряжается по своему усмотрению.

   В этот момент я ненавидела себя — за слабость, за то, что позволила так себя сломать. Но я была и благодарна ему, потому что именно он дал мне то, что я искала — принадлежность. Пусть холодную, пусть болезненную, но единственную, которая осталась. Я, разбитая, покорённая, и живущая в горячем плену его власти.

ЧАСТЬ 3. Содержанка

ГЛАВА 1

Я стояла на лестничной площадке, сжимая перила до побелевших костяшек пальцев. В жарком, пропитанном запахами старинной древесины воздухе висела тишина, как перед бурей. Но буря уже началась — в моей голове, в моём теле, моем сердце, в каждом клеточном разряде боли.

   Ректор вошел в холл своего особняка, как в театральную постановку. С другой женщиной на руках. Высокая, с идеальной укладкой, в платье цвета шампанского, она смеясь обнимала его за шею, а он — он целовал её в губы. Жадно. Влажно. Будто никогда не целовал никого другого.

   Меня он не заметил сразу.

   Я даже не успела выдохнуть,