Оглавление
- ГЛАВА 1. Баба ягодка опять
- ГЛАВА 2. Он дракон
- ГЛАВА 3. Приглашение
- ГЛАВА 4. В путь!
- ГЛАВА 5. В гостях у дракона
ГЛАВА 1. Баба ягодка опять
Я проснулась и, к своему искреннему изумлению, поняла — спина не болит. Совсем. Ни тебе прострела в пояснице, ни этого сладкого покалывания, как будто кто-то там мелким молоточком настукивает. И колени — ах ты ж, матушки святы! — не крутят! Я даже осторожно пошевелила ногой, потом другой. Встаю — и не хрустну! Как новенькая! Хоть пляши, хоть в хоровод иди. Я даже ладонь себе на грудь положила, чтобы удостовериться, не во сне ли всё это. Грудь, кстати, тоже странная — упругая, тяжёлая, и… простите, но явно не моя. У меня-то последние лет двадцать там, где раньше был третий размер, оставались разве что тёплые воспоминания и бюстгальтер на резинке. А тут — красота! Прямо чудо, а не бюст.
Я попыталась сесть и окончательно обомлела: постель подо мной — не моя старенькая кровать с продавленной пружиной, а нечто огромное, мягкое, с балдахином, кружевами и простынями, белыми как стиральный порошок «Лотос», когда его ещё в советское время давали по блату. Потолок — с лепниной, стены — с обоями, которые, будь я жива, даже тряпкой протирать побоялась бы, чтоб не содрать позолоту. А напротив — зеркало в золочёной раме. И вот тут я поняла: всё. Конец.
Потому что из зеркала на меня смотрела не я.
Вместо привычного отражения — той самой тётки с седыми кудрями, морщинами, мешками под глазами и упрямыми губами, что годами командовала соседями, давая советы, как им лучше капусту солить, — теперь стояла молодая девица, от которой, честное слово, у меня самой дух перехватило. Белые волосы, как у этих, знаете, кинозвёзд, у которых шампунь не из «Магнита», а импортный. Глаза — голубые, ясные, будто небо над Елабугой в июне, когда трава по пояс и комары ещё не сожрали всех подряд. Щёки розовые, кожа — гладкая, ни тебе пигментных пятен, ни второго подбородка. А губы… ой, губы! Такие, что ими, кажется, можно было даже в холодильник не ходить — достаточно просто улыбнуться, и температура в комнате поднимется на три градуса.
Я, честно говоря, даже привстала, подбежала ближе к зеркалу и, не удержавшись, ущипнула себя за щёку. А потом за другую. Больно. Значит, не сон. Я стояла, таращилась на своё новое лицо и пыталась вспомнить, что, чёрт побери, произошло.
Последнее, что я помнила… Ах да. Эта чёртова свинья.
Я шла с рынка, как обычно, с сумкой картошки в одной руке и батоном в другой, прикидывала, что приготовлю к ужину — макароны по-флотски или, может, кашу с тушёнкой, если банки ещё не протухли. И тут — хрюк! — из-за угла вылетает соседская свинья, та самая розовая гадина, что всегда рылась под забором. Выбежала, хрюкунула на меня всем своим пятидесятикилограммовым телом, и я, как мешок с мукой, шлёпнулась на землю. Помню, как ударилась затылком о бордюр, мелькнуло небо, потом — темнота. Всё.
А теперь вот я стою в спальне, одета в кружевную ночнушку (такую, что у меня бы в подъезде за неё соседка Рая глаза выцарапала, сказав, что «в моём возрасте такое неприлично!»), и не понимаю, куда меня занесло.
— Господи, — пробормотала я, перекрестившись на всякий случай. — Или, может, не Господи, а кто тут у вас главный по загробным вопросам?..
Ответа, естественно, не последовало. Только где-то за окном щебетали птицы и тянуло ароматом чего-то сладкого, будто кто-то пирожные печёт. Я подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору — и чуть не села обратно.
Это был не Елабуга.
Там, где я ожидала увидеть облупленный пятиэтажный дом и забор из профнастила, простирался сад — огромный, ухоженный, весь в цветах, статуях и аккуратных дорожках. Вдалеке белели колонны, и фонтаны брызгали, как будто им электричество не экономят. А ещё — дворец. Нет, не дом, не особняк, а именно дворец с башенками, витражами и, кажется, флагом на крыше. Я бы не удивилась, если бы откуда-то вышел сам король, снял шляпу и сказал: «Добро пожаловать, миледи».
Только вот кто такая «миледи» — я понятия не имела.
Я подошла к туалетному столику, где, между прочим, стояли флакончики с духами, щётки, пудры и даже какая-то записочка. Почерк — завитушками, слова — непонятные. Ни кириллицы, ни нормальных букв. Попробовала прочесть — язык, будто узел завязался. Ну точно, загробный мир.
— Значит, померла я, — подвела я итог, — И, выходит, попала к буржуям. Интересно, рай это или ад? Хотя, если в аду такие зеркала и молодые тела, то, может, не так уж и плохо грешить было.
Сказала я это сама себе, но внутри стало тревожно. Ну не бывает же такого, чтобы человек умер, а потом — бац! — и проснулся молодухой. Даже если молодуха эта с лицом, за которое в моём доме на пенсию не хватило бы ни на один крем.
Я снова посмотрела на себя в зеркало. Молодая, красивая, но всё же — не я. Какая-то чужая. Хоть и лицо приятное, и волосы хорошие, но внутри — та же самая Мария Ивановна, которой сорок лет назад сосед Витька на танцах наступил на ногу, а потом убежал, не извинившись.
Я вздохнула, провела рукой по волосам — мягкие, шелковистые, как в рекламе шампуня. Никаких седых корней! И ногти — ухоженные, розовые, блестящие, а не эти обломки, которыми я последние годы открывала банки с солёными огурцами.
— Мария Ивановна, — сказала я себе строго, — Спокойно. Ты, значит, умерла. Тебя, значит, свинья сшибла. Всё. А теперь — новое тело. Молодое. Красивое. Может, и мозги к нему прилагаются получше, чем те, что у тебя были. Надо не паникуй, а разбираться, где ты и как отсюда выбраться.
Но тут дверь тихо скрипнула — и я вздрогнула.
На пороге стояла девушка. Ну, то есть, почти ребёнок — лет четырнадцать, в чепце и фартуке, с глазами по пять копеек. Увидела, что я сижу, и ахнула.
— Миледи Мариэль! — пискнула она. — Вы очнулись!
Я заморгала. Миледи кто? Мариэль? Это она мне, что ли?
— Ну… допустим, — осторожно сказала я. — А ты, голубушка, кто будешь?
Девчонка округлила глаза ещё больше, будто я спросила у неё, как работает холодильник.
— Я Лили, миледи! Ваша горничная! Господин Джонатан будет так рад услышать, что вы пришли в себя!
И она — хлоп! — вылетела из комнаты, прежде чем я успела открыть рот.
Я осталась стоять, хлопая глазами. Ну вот. Уже и горничная есть. Господин Джонатан — это кто? Муж, отец, брат? Я, конечно, понимала, что после смерти возможны всякие сюрпризы, но чтоб воскреснуть аристократкой с прислугой — такого даже в телесериалах не показывали.
— Вот тебе, Мария Ивановна, и «рай для праведных», — буркнула я себе под нос. — Ещё бы мне самовар сюда принесли, да солёные огурцы — и вообще сказка.
Но, признаюсь, где-то в глубине души зашевелилось что-то озорное. Ведь я была молодой! Красивой! И, судя по зеркалу, чертовски привлекательной. Может, мне ещё и жених полагается? Или, не дай бог, муж какой-нибудь старый герцог с пузом и подагрой? Хотя… если уж судьба решила подарить мне второй шанс, глупо было бы жаловаться.
Я села обратно на кровать, расправила кружевную ночнушку и задумалась: ну что ж, начнём разбираться.
И пусть этот их Джонатан объяснит, что, собственно, происходит, и где я. Потому что одно я знала точно: если уж меня судьба всунула в тело красавицы с грудью, талией и шелковыми волосами — я этим шансом воспользуюсь по полной.
Я сидела на краешке кровати, подоткнув под себя кружевную юбчонку, чтоб, не дай бог, не помять — уж больно ткань хрупкая, как совесть у депутата, — и пыталась сообразить, что теперь делать. В зеркале — красавица, вокруг — дворец, под ногами — ковёр, на котором можно смело картошку чистить: не заметят. А в голове… в голове полная свалка, будто я не из сна проснулась, а из зимней спячки, причём после трёх литров настойки на боярышнике.
Пока ждала, когда эта их Лили кого-то приведёт, мысли, как всегда, полезли не в ту сторону. Вот сидела я и думала: «Ну, Мария Ивановна, и как ты до такого докатилась?» Ещё вчера, кажется, ругалась с соседкой из-за того, кто мусор не выкинул, а теперь — гляди, целая аристократка. Тело — как у артистки, кровать — как у принцессы, только мозги всё ещё пенсионерские, со скидкой.
Я ведь, между прочим, женщина опытная. Муж у меня был, покойный Гришка, царствие ему небесное. Не сказать, чтоб плохой — но и хорошим не назовёшь. Когда женились, был симпатичный, с гитарой ходил, пел под окном «Владимирский централ», я, дурёха, растрогалась. А потом как-то всё быстро кончилось: завод, друзья, бутылка, и вот тебе, пожалуйста, — мороз, сугроб, и Гришка спит вечным сном возле ларька. Я тогда даже не плакала — сил не было. Только подумала: «Ну хоть не мучается».
Дети мои, Светка с Лёшкой, уехали в Москву. Светка замуж вышла за айтишника, Лёшка поступил в институт, потом где-то там и остался. Звонили поначалу — раз в месяц, потом всё реже, потом только на праздники, да и то — «мам, переведём тебе денег на лекарства, не болей». Ну, спасибо и на том. Я ж не обидчивая, просто одинокая. Ходила в поликлинику, ругалась с врачами, кормила кота Бориса, вязала носки. Всё как у людей. Только скучно ужасно. А потом — бац! — свинья. Вот уж не думала, что мой конец будет таким свиным.
Я даже хихикнула от этой мысли. Ну вот кто бы мог подумать, что моя последняя битва на земле закончится поражением от розовой хрюкающей бестии? Героическая смерть, ничего не скажешь. Где-то в учебниках потом напишут: «Пала смертью храбрых от свиньи соседской». А теперь, пожалуйста, результат — новая жизнь, новое тело, новый мир. И, судя по обстановке, не самое плохое место. Только вот почему меня-то выбрали? Я ж не святая, не мученица, максимум — активистка из домкома.
Тут дверь снова скрипнула, и я, с облегчением выдохнув, подняла глаза. В комнату вошёл мужчина. Высокий, седоватый, но всё ещё держался прямо, с тем самым благородным видом, каким у нас в Елабуге разве что памятник Ленину обладал. На нём был сюртук, жилет, какие-то безупречно выглаженные брюки — я таких тканевых чудес и в кино не видела.
— Мариэль! — вскрикнул он и подбежал ко мне. — Дитя моё!
Я моргнула. Дитя? Ну уж спасибо, конечно. Мне бы сейчас пенсию вернуть, а не детство.
— Э… — сказала я, не зная, как себя вести. — Да, это я. А вы… простите… кто?
Мужчина схватился за сердце, словно я ножом его полоснула.
— Господи, ты действительно сильно ударилась! Я — твой отец, Джонатан Шартс! Ты не помнишь?
Я открыла рот, потом закрыла. Ну конечно, Шартс. Теперь понятно, почему фамилия звучала, как «черт с». Вон оно как — родитель.
— Ах да, отец! — спохватилась я, сделав глаза круглые и трогательные. — Просто голова что-то болит, всё будто в тумане.
Он опустился рядом на кровать, тяжело вздохнув.
— Я уже думал, ты не очнёшься. Слава небесам, ты жива. Когда ты поскользнулась на лестнице и так неудачно ударилась, я едва не потерял рассудок!
— Поскользнулась? — переспросила я. — На лестнице?
— Да, да! Ты спешила к конюшне, услышала, что жеребёнок сбежал, и, конечно же, побежала помочь. Но на ступеньке было скользко, и…
Он закатил глаза. Я представила картину: барышня с лицом ангела, в длинном платье, летит кубарем по лестнице, потому что решила играть в ветеринарку. Н-да. Достойно. Прямо судьба у меня такая — падать головой, где только можно.
— Ну слава богу, не свинья, — вырвалось у меня.
Джонатан моргнул.
— Прошу прощения?
— Ничего, — замялась я, махнув рукой. — Это так… внутренние размышления.
Он посмотрел на меня как-то странно, но промолчал. Сидел, держал меня за руку, и я вдруг почувствовала — знакомо. Не моё, не моё, а всё равно будто родное. Где-то в глубине мелькнуло воспоминание: этот же человек, только моложе, смеётся, подбрасывает маленькую девочку на руках, говорит что-то ласковое… Я вздрогнула.
В голове будто кто-то приоткрыл дверцу шкафа, и из неё вывалились вещи — обрывки чужих мыслей, чувств, запахов. Вспышки. Девушка в белом платье — это я. Мальчик с кудрями — брат, Кристофер. Женщина с мягкой улыбкой — мать, умерла давно. Всё это словно всплыло на поверхность, как пузырьки воздуха в кипятке.
Я осторожно прислушалась к этим новым воспоминаниям. Они были мутные, зыбкие, будто записаны на кассету, которую прокрутили сто раз, но всё же были. Я — Мариэль Шартс. Аристократка, дочь обедневшего рода. Дом — наш, родовой. Когда-то богатый, теперь на последнем дыхании. И этот мужчина действительно мой отец.
— Отец, — сказала я, на удивление уверенно. — Кажется, я начинаю вспоминать. Простите, я, наверное, вас напугала.
Джонатан просиял, глаза заблестели, будто у ребёнка, которому пообещали конфету.
— О, дитя! Я уж думал, боги наказали нас окончательно!
— Боги… — пробормотала я, криво усмехнувшись. — Ну да, конечно. Они у вас, значит, тоже есть. Приятно знать, что и тут без начальства не обошлось.
— Что?
— Ничего, ничего. Голова ещё кружится.
Он кивнул с пониманием.
— Отдыхай, милая. Доктор говорил, тебе нужно больше покоя. Мы все очень волновались. Кристофер даже ночевал под твоей дверью, чтобы первым узнать, когда ты очнёшься.
— Ох, вот уж герой, — сказала я. — Маленький страж при входе.
Джонатан улыбнулся, но тут его лицо потемнело, и он вдруг стал каким-то уставшим.
— Знаешь, Мариэль, мы не можем позволить себе больше таких потрясений. Наше положение и без того… шаткое.
Я насторожилась.
— Что вы имеете в виду?
Он посмотрел в сторону, вздохнул и тяжело поднялся.
— Финансы, милая. После смерти твоей матери дела пошли под откос. Долги, аренды, налоги — всё свалилось на меня. Я пытался удержать имение, но теперь… боюсь, если не найдём выход, Шартсы скоро перестанут существо
Вот так всегда. Только проснулась — и сразу новости, от которых даже молодое тело хочется запить валидолом.
— Ох, батюшки, — вырвалось у меня. — То есть… ах, боже мой, — поправилась я. — Так всё плохо?
— Плохо, — кивнул он. — Мы ещё держимся, но скоро нас просто выкинут на улицу.
Я машинально потянулась за невидимой сумкой, где обычно лежали очки и пенсия в конверте. Старые привычки не умирают даже в новом теле. Ну вот, пожалуйста: новая жизнь, а проблемы — те же. Денег нет, но вы держитесь.
Джонатан вздохнул, погладил меня по плечу.
— Отдыхай, милая. Завтра поговорим подробнее.
Он вышел, оставив меня в одиночестве.
Я смотрела ему вслед и думала, что жизнь — она, знаете, как варенье: с виду сладкая, а как копнёшь, то в банке уже плесень. Только я теперь не в Елабуге и не пенсионерка с котом, а молодая барышня с долгами, замком и семьёй, которая вот-вот разорится.
И если уж меня сюда занесло не просто так, значит, придётся действовать. Хоть я и Мария Ивановна, но где наша не пропадала.
Только бы понять, что тут к чему, кто кому должен, и где в этом мире найти ближайший «Сбербанк».
ГЛАВА 2. Он дракон
Ох, если бы кто-нибудь сказал мне ещё вчера, что на старости лет я окажусь молодой девицей с волосами, как свежевзбитые сливки, и кожей, будто мне по лицу не полвека ветра и мороза гуляло, а лишь поцеловал утренний румянец, я бы рассмеялась прямо в лицо. Но жизнь, как говорится, — не щи, чтоб её пересолить по вкусу. Привыкай к тому, что есть. А потому, когда на следующее утро после моего внезапного воскрешения в теле барышни по имени Мариэль Шартс мне велели явиться к отцу, я уже была в состоянии стойкой растерянности, но при этом — как-никак — с приличной укладкой и даже в платье, которое, по уму, стоило, как вся моя двухкомнатная квартира в Елабуге вместе с ковром, холодильником и коллекцией сувенирных магнитиков.
Кабинет папеньки — а теперь ведь это был и мой отец, Джонатан Шартс, — оказался просторным, весь в книжных полках, золотых завитушках и пыли, которая, видимо, была тут с основания рода. Сидел он за массивным столом, лоб нахмурил, пальцами нервно постукивал по перу, а на носу покоились очки в тонкой оправе — в них он выглядел человеком, который одновременно переживает за судьбу семьи и считает сдачу на базаре, чтобы не обсчитали.
— Мариэль, милая, — сказал он с тем вздохом, каким обычно объявляют о повышении тарифов на коммуналку, — Садись. Нам нужно серьёзно поговорить.
Я села. Ну как села — опустилась, стараясь не зацепиться платьем за резную ножку кресла. Все эти их аристократические манеры меня, честно сказать, утомляли. Хотелось сесть «по-людски» — развернуться, спину выгнуть, да ногу на ногу закинуть, но в этом платье даже дыхание приходилось дозировать, чтобы ничего не треснуло.
— Мариэль, — снова начал отец и почесал висок, — Я всю ночь не спал. Думал. Считал. Пересчитывал. И пришёл к выводу… — он сделал драматическую паузу, как актёр в самодеятельности, — Что единственный способ спасти наш род — это… ты.
— Я? — переспросила я, и в голове сразу всплыло тревожное: «Опять ремонт делать?»
— Да, ты, моя девочка, — Джонатан обвёл рукой кабинет, словно показывал не пыльные полки, а тронный зал. — Мы разорены. Замок в долгах, слуги увольняются, даже повар вчера угрожал сбежать к соседям — там, говорит, платят за суп и похвалы чаще, чем у нас за обещания.
— Так продай картину, — предложила я по старой хозяйственной привычке. — Или хотя бы одну вазу. У нас же, глянь, их тут штук двадцать.
— Мариэль! — отец аж побледнел. — Это фамильное наследие!
— Ну, я не на помойку же предлагаю, а по объявлению. Сторговаться можно, — фыркнула я. — А если со скидкой продать, так, может, и на зиму хватит.
Он только тяжело вздохнул, как будто я предложила ему почку заложить.
— Нет, моя дорогая. Единственный выход — это союз с герцогом Сильверроком.
— С кем? — переспросила я, решив, что ослышалась. — С каким ещё Сильвером?
— Сильверрок, — с благоговением произнёс отец, словно упоминал самого Создателя. — Герцог Деймон Сильверрок. Самый богатый, влиятельный и… кхм… необычный мужчина в наших краях.
Я подозрительно прищурилась. Слова «необычный» в моём опыте всегда означали одно из двух: либо человек коллекционирует фарфоровых ангелочков, либо у него тараканы не просто в голове, а в штате на жаловании.
— И что же ты предлагаешь? Пойти к нему, поклониться и попросить занять до получки?
— Не совсем, — отец смущённо потёр переносицу. — Видишь ли, герцог одинок. Женщины его боятся. Понимаешь, он… — тут отец заметно понизил голос, — Дракон.
— Кто?
— Дракон, — повторил он, как будто это было что-то вроде «левша» или «блондин». — Но очень уважаемый!
Я моргнула. Один раз. Второй.
— То есть ты хочешь сказать, — протянула я медленно, — Что я, простая женщина с пенсией семь тысяч, ну то есть… благородная дама, должна… сойтись с каким-то ящером?
— Не сойтись! — поспешил поправить отец. — Всего лишь… очаровать. Чтобы он… кхм… увлёкся тобой. И тогда…
— Тогда? — я опасно прищурилась.
— Тогда он будет обязан жениться.
В кабинете воцарилась тишина, настолько плотная, что я почти услышала, как где-то в углу мышь упала в обморок.
— Так, подожди, — начала я медленно, как учительница, объясняющая таблицу умножения отстающему ученику. — Ты предлагаешь мне, твоей дочери, идти и… как бы это помягче… соблазнять дракона?
— Ради спасения семьи, — с жаром воскликнул Джонатан. — Ради чести рода!
— Чести?! — Я едва не закашлялась. — Да у нас после такого вся честь вместе с девичьим приданым на базар пойдёт!
— Ты не понимаешь, — он поднялся, глядя на меня глазами человека, что уже проиграл всё и поставил последнее на зеро. — Если мы не сделаем этого, нас выселят. Замок заберут. Мы останемся без всего.
Я уставилась на него, чувствуя, как у меня внутри шевелится нечто очень знакомое — та самая смесь возмущения и желания дать по лбу, которую я обычно испытывала, когда соседка Людка приходила за солью, а уходила с половиной банки варенья.
— Так вот что, — процедила я, — Можешь ты хоть десять раз честь рода приплетать, но я к драконам с… э-э… романтическими намерениями не пойду. Я, может, и молодая снаружи, но внутри мне семьдесят два, и в постель к рептилиям меня никакой род не заставит!
Отец охнул, как будто я вонзила ему нож прямо в фамильное древо.
— Мариэль! Подумай! Это шанс! Если он обесчестит тебя и обязан будет жениться, мы спасены!
— А если не женится? — съязвила я. — Что тогда? Жарить меня на костре или возвращать в обмен по чеку?
Он развёл руками. А я, чувствуя, что закипаю, вскочила и рванула к двери.
— Я не собираюсь быть жертвой твоих экономических экспериментов! — крикнула я и вылетела в коридор.
Шуршание юбок, звон каблуков по мрамору, испуганный визг какой-то горничной — и вот я уже мчалась вниз по лестнице, а в груди кипело негодование, вперемешку с тем самым отчаянным чувством, когда хочешь одновременно смеяться и плакать.
«Соблазни дракона», понимаешь ли! Нашёл себе дочку на выданье. В мои годы я максимум кота могла уговорить не шастать по столу, а тут — герцог! Дракон! С крыльями, небось, и хвостом! И куда только мир катится?
Я выбежала из замка, мимо фонтана с обнажёнными купидончиками, которые нагло пялились мне вслед, и понеслась по дорожке в сторону леса. Воздух был свежий, влажный, пах цветами и свободой, а в голове звучала только одна мысль: если уж меня угораздило воскреснуть, то хотя бы не для того, чтобы устраивать любовные приключения с летающей ящерицей!
Но, как обычно, стоило мне сделать пару шагов в сторону независимости, как жизнь решила, что я чересчур расслабилась: послышался знайомый вой, и я поняла, что за мной теперь бежат волки!
Что ж, если бы кто-то сказал мне, что в моём возрасте придётся не по даче бегать за соседской курицей, а нестись по лесу в роскошных юбках, спасаясь от волков, я бы рассмеялась, посоветовала ему таблетки от фантазии и пошла заваривать шиповник. Но вот ведь — бегу! Юбки путаются в ногах, корсет тянет спину, дыхание хрипит, как старый пылесос, а за спиной слышится угрожающее рычание, от которого у любой уважающей себя пенсионерки давление поднялось бы до такой высоты, что на ней можно было бы сковородку яичницы жарить.
Лес, конечно, красивый — зелёный, сказочный, с солнечными лучами, пробивающимися сквозь ветви, но сейчас я любовалась им примерно так же, как человек, которого везут к стоматологу, — то есть со страхом и мрачной обречённостью. Волки приближались. Реальные, живые, с глазами, светящимися как два фонаря на улице Ленина, и зубами, что могли бы вскрывать консервные банки без усилий.
— Господи, ну хоть бы один дед с ружьём попался, — пробормотала я, цепляясь юбками за кусты и понимая, что бежать в платье — это как пытаться на велосипеде в сауне ездить. — Или, ладно, тракторист! Хоть кто-то с палкой!
Но вместо тракториста — вдруг громкий рёв. Не человеческий, не волчий, а такой, что даже сосны вздрогнули. Волки замерли, завыли и, к моему искреннему счастью, разом рванули прочь, хвосты поджав. А я осталась стоять, переводя дух, и, если бы не страх показаться неблагодарной, наверное, перекрестилась бы.
И тут — шаги. Тяжёлые, уверенные, размеренные. Из-за деревьев вышел мужчина. И не просто мужчина — а тот самый, из-за которых женщины в кино начинают терять самообладание и одежду примерно одновременно. Высокий, широкоплечий, с волосами чёрными, как ночь после отключения света, и глазами цвета расплавленного серебра. Камзол тёмный, сапоги блестят, меч на боку, осанка — как у человека, который знает, что мир, вообще-то, принадлежит ему.
— Миледи, вы целы? — спросил он глубоким голосом, от которого у меня аж внутри что-то дрогнуло.
«Миледи», — подумала я. Вот оно! За всю жизнь меня максимум «Мариванной» звали, и то с выражением, будто ругательство. А тут — «миледи»! Хоть на надгробии потом высеки.
— Я… э-э… да, вроде, — промямлила я, вытирая со лба пот. — Спасибо, что... вмешались. А то, знаете, волки нынче такие наглые пошли — прям как коммунальщики.
Он чуть приподнял бровь, не поняв сравнения, но кивнул.
— Вам повезло, что я проходил мимо. Эти леса небезопасны для… — он окинул меня взглядом, от которого я аж позвоночник выпрямила. — Для таких, как вы.
«Для таких, как я?» — переспросила я мысленно. Хотелось уточнить, что он имеет в виду: «блондинок», «аристократок» или «бабушек в командировке по реинкарнации»?
— Я обычно не хожу по лесам, — сказала я, стараясь говорить благородно, но всё равно прозвучала, как женщина, которую застали с огурцами на даче. — Просто… воздухом решила подышать. Для нервов.
— Для нервов? — в его голосе мелькнула улыбка. — Опасный способ успокоиться.
— Зато эффективно, — отшутилась я. — После такого и думать забудешь, из-за чего психовала.
Он усмехнулся, и вот тут я окончательно почувствовала, что мои гормоны, которых, казалось бы, давно пора было списать в утиль, вдруг вспомнили молодость и запели «Ах, эти тучи в голубом».
— Позвольте представиться, — произнёс он с поклоном, отчего на солнце блеснула пряжка на его мече. — Герцог Деймон Сильверрок.
Вот тебе и здрасьте! Судьба, похоже, решила не откладывать комедию в долгий ящик. Я застыла с открытым ртом, как ребёнок перед витриной с пирожными. Это же он! Тот самый дракон, которого мне, по отцовскому замыслу, предстояло «соблазнить». А я, как последняя наивная курочка, стою перед ним с распушёнными перьями и глазами, в которых читается всё: от «спасите» до «раздевайтесь медленно».
— Мариэль Шартс, — пробормотала я, чуть поклонившись, хотя колени предательски дрожали. — Благодарю вас за спасение, герцог.
— Рад, что успел, — ответил он, глядя прямо в глаза. — Волки, знаете ли, чувствуют страх. Но вы держались… достойно.
«Достойно», — ага. Едва не споткнулась, едва не визжала, как чайник, но держалась. Хоть бы соврал для приличия.
— Ну… что поделать, — сказала я с самым невинным видом, — В Елабуге… то есть… в наших краях женщины ко многому готовы.
Он снова чуть улыбнулся, и у меня внутри что-то перевернулось. Вот, собственно, в этот момент я и вспомнила: в молодости я вовсе не была такой уж скромницей, как любили утверждать мои покойные родители. Нет, конечно, я не бегала по танцплощадке с надписью «свободна и опасна», но умела подмигнуть, поддразнить и довести мужика до состояния «или женюсь, или пропаду». Так что, может, сейчас самое время вспомнить старые приёмы?
Я поправила локон, который якобы «сам выпал» (а на деле я его нарочно вытащила, чтобы чуть-чуть обрамить лицо), и протянула:
— Герцог… а вы, часом, не каждый день по лесам гуляете, спасая девушек от волков?
Он усмехнулся уголком губ, а в глазах промелькнуло нечто… опасное, как блеск ножа перед карнавальным номером.
— Только тех, кто кричит особенно мелодично, — сказал он с лёгкой усмешкой.
— О, ну значит, мне повезло, — подыграла я, — Обычно говорят, что я фальшивлю.
Он хмыкнул, взгляд его на секунду скользнул по моим губам, и мне пришлось срочно сделать вид, что я просто ищу глазами выход из чащи, а не таю, как мороженое в июле.
— Позвольте вас проводить, леди Шартс, — предложил он. — Здесь неподалёку мои земли.
Вот тут я едва не прыснула. «Мои земли» — сказал так спокойно, будто речь шла о грядке с укропом.
— Земли герцога-дракона? — уточнила я.
— Вы слышали? — в его голосе прозвучала лёгкая настороженность.
— О, слухи, знаете ли, распространяются быстрее простуды. Но не волнуйтесь, — сказала я, изобразив беспечную улыбку, — Я никому не скажу, если вы вдруг решите прилечь на солнышке и… ну, полежать чешуёй вверх.
Он рассмеялся. Громко, искренне, с хрипотцой. Смех у него был такой, что от него мурашки пробежали по коже. И в тот момент я поняла — вот оно. Вот с кем меня судьба столкнула. Не с соседом по лавочке, не с председателем ЖЕКа, а с герцогом-драконом собственной персоной.
И если уж мне, старой бабе, повезло оказаться в теле молодой красавицы, то грех жаловаться. Может, и правда стоит вспомнить, как это — флиртовать? В конце концов, жизнь коротка, а у драконов, как говорят, горячее дыхание. Кто знает, вдруг и пригодится зимой?
Я поправила юбку, глубоко вдохнула и зашагала рядом с ним, изо всех сил стараясь не наступить себе на подол и при этом выглядеть томно.
А в голове вертелась только одна мысль: «Мария Ивановна, держись! Сейчас начнётся самое интересное!»
Мы шли рядом — он длинноногий и уверенный, я — вечно цепляющая юбкой за каждый куст и мысленно матерящая корсет, который, кажется, задумал меня удушить ради благородства силуэта. Воздух был сладкий, пропитанный ароматом сосновой смолы и чем-то ещё — может, его духами, может, натуральной мужской харизмой, которую, видимо, в лавках не купишь. От него веяло теплом, не тем, что от печки, а каким-то… живым, животным, опасно-приятным.
— Прекрасный день, чтобы потеряться в лесу, — заметил он, глядя куда-то вдаль, будто небо ему лично подчинялось.
— Прекрасный день для кого как, — ответила я. — Для вас, может, и да. А я, между прочим, едва не стала перекусом для волчьей семьи. В следующий раз повешу на себя табличку «не есть — кость старая».
Он рассмеялся — тихо, низко, с хрипотцой, от которой у меня внутри что-то сладко кольнуло. Вот вроде обычный звук, а у меня — прилив молодости, как будто мне снова восемнадцать и я стою у сельклуба, а напротив — паренёк из соседней деревни с гитарой и лукавой улыбкой.
— Не верю, что кто-то мог бы посчитать вас старой костью, — сказал Деймон, глядя на меня таким взглядом, что я бы, честное слово, покраснела, если бы могла.
— Ну, если судить по ощущениям в коленях, то вполне, — буркнула я. — Хотя последние пару дней, знаете, удивительное дело — не крутят. Видимо, свежий воздух полезен для суставов.
Он хмыкнул.
— Возможно, дело не в воздухе.
И посмотрел так, что я поняла: ага, вот он, намёк. Тонкий, но прозрачный, как кисель на воде.
— Вы хотите сказать, что вы — лекарство? — спросила я, изобразив на лице благоговение. — Как мило, ваше сиятельство. Не ожидала, что в вас столько скромности.
— Скорее, я хотел сказать, что вы — лекарство, — ответил он с едва заметной улыбкой. — Для глаз, как минимум.
Вот