Туманы Зимнего Пика. Наталья Ракшина

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ГЛАВА 19
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Сурова холодная горная страна, где каждый день труден – хоть для пастуха, хоть для лорда. А где-то вверху, на Зимнем Пике, вознёсся над горами пронзающий тучи замок Господина Пяти вершин, короля троллей. Говорят, у короля мёртвое сердце и глаза цвета древнего льда, а одного прикосновения к человеку ему хватит, чтобы отнять жизнь вместе с теплом… Есть ли шанс выжить у заблудившейся в горах девочки? Вполне возможно. Настанет время – и девочка станет прекрасной девушкой, и слава о её красоте эхом загремит по всем Пяти вершинам, достигнув Зимнего Пика.

   И тогда о том, чтобы выжить, придётся задуматься не только ей.

ГЛАВА 1.

Снежная ночь и пастушья находка

   Снегопад набирал силу, спускаясь со стороны вечно кутающегося в плотный туман Зимнего Пика – будто кружевной полог накрывал колыбели глубоких горных ущелий, навевал сладкие сны. Хм, кружевной… Да полноте, откуда сравнение с кружевом придёт в голову пастуху, не покидавшему суровый край Пяти вершин с рождения? Старый Тибо – он и слов-то таких не знает, тонко плетённых кружев в глаза не видал. Сейчас этому крепкому семидесятилетнему деду пора надеть рукавицы, плотнее завернуться в тёплый шерстяной плащ с меховым капюшоном и перегнать отару овец на нижнее пастбище, пока не стемнело. Не след оставаться на открытом буйным ветрам Тролльем высокогорье в густой снегопад! По всем приметам слабее он не станет, а к ночи разыграется лютая метель, возвещающая о грозной поступи зимы.

   – Тролли гонят непогоду… превращают в льдины воду… – Тибо затянул себе под нос древнюю, как мир, песенку горцев, поглядывая на клочья тумана, походившие на гигантские руки, что ловко месили рыхлое снежное тесто. – Не ко времени рано зима стучится к нам, не ко времени. Хоб! Хоб!

   Горцы. Хэйлэнды, как принято называть на местном наречии, да и по всему континенту тоже. Люди прижились в северной стране так давно, что никто не вспомнит, как это было – и когда. Прижились, зацепились, пустили глубокие корни – и проросли в саму плоть гор, как и горы – в них. Им нельзя друг без друга.

   Тибо не стал предаваться философии. Свой длинный посох, увенчанный связкой колокольчиков, опытный пастух начал раскручивать над головой, создавая специфический, хорошо знакомый овцам гудящий звук – сигнал двигаться туда, куда потребует человек в плаще. Овцы в холодном горном краю Пяти вершин – не только подлинное богатство, выручающее жителей в скверный неурожайный год вяленым мясом и закаменевшим многолетним сыром, но и подчас сама жизнь. Потерять в сумерках овцу, которая непременно станет добычей горной рыси или волчьей стаи – к большому несчастью… Одного посоха для того, чтобы направить огромную отару с осеннего выгона, прочь от непогоды, мало. Тут нужен верный помощник, и такой у Тибо имеется.

   – Хоб! Лусси, мальчик мой, фюить! Хоб!

   Лусси. Здоровенный, чуть не с пони ростом, кобель, впитавший лучшие качества двух непримиримых врагов – пирейского волкодава и горного волка. Три зимы назад, в таких же метельных сумерках, свирепая мамаша будущего Лусси – Луса! – сорвалась от отары прочь, сбежав на волчью приманку, на призывный вой самца. Горные волки хитры, умны, изворотливы на почти что человеческие по сложности придумки. Таким воем они зазывают волкодавов в период гона, выманивают, перегрызают горло верным стражам имущества горцев, а затем – нападают на беззащитное стадо. Но в тот раз вышло иначе.

   Любовная волчья горячка пересилила голод: невредимая псица, униженно виляя хвостом, через неделю вернулась к хозяину для того, чтобы в положенный её породе срок разродиться единственным щенком. Последним в жизни, ибо Луса была уже стара по собачьим меркам, и через несколько месяцев покинула наземный мир. Как у неё хватило молока выкормить этакого гиганта, недоумевала вся деревня! А когда Лусси подрос и прошёл суровую школу обучения пастушьему мастерству, переборов волчью половину натуры и ощутив себя псом-волкодавом, стало ясно – он не побоится схватиться со стаей волков в одиночку, да ещё и сумеет выйти победителем. А как умён! Сколько раз он самостоятельно находил и приводил в загон отбившихся от стада овец или ягнят!

   Старик и пёс понимали друг друга и без слов, им достаточно было обменяться быстрыми взглядами. Не прошло и двух часов, как отара спустилась по склону под защиту склонов глубокого распадка. Здесь удастся укрыться от метели с подветренной стороны и благополучно переждать ночь у костра в одной из старых, по-своему уютных, давно покинутых троллями пещер, снаружи которой верный Лусси будет стеречь дремлющих заснеженных овец…

   Не стоит бояться троллей. Когда-то они и впрямь схлестнулись с родом человеческим не на жизнь, а на смерть, и бились жестоко, пока… Пока не одержали победу по всей длине горной цепи Пирей, подковой охватывающей материк с севера. А после кровопролитной войны и победы в ней тролли странным образом просто оставили людей в покое, словно проведя некую разделительную межу.

   Тролли невероятно сильны и одной ногой живут в мире магии, люди им не ровня, но порой пути всё же сходятся, и тогда каждый… идёт своей дорогой. Кроме Дня Горной свадьбы, когда положено отдать королю троллей самую красивую девушку! Но вот уж добрая сотня лет прошла, как День Горной свадьбы носит сугубо символический, праздничный, ритуальный оттенок встречи весны. Никто из живущих на Зимнем Пике троллей давно не приходит за прикованной к подножию скалы юной девой. Это всего лишь красивый обряд в каждой общине, у каждой из Пяти вершин, в тех холодных северных широтах, где весна окончательно наступает к началу мая. Отгорят праздничные костры, отгремят пиры под открытым небом, отпляшут в хороводах весёлые бесшабашные горцы, затихнут волынки и тамбурины – и вот тогда дева, избранная старейшинами общин, сама разомкнёт кольцо покрытой рунами цепи из чернёного серебра и потихоньку вернётся в свою деревню. Там её ждут большие почести, а от женихов не будет отбоя. Мало того, родителям красавицы не придётся готовить приданое: кто ж посмеет требовать оное от девы, побывавшей невестой короля троллей! Напротив, будущий зять принесёт в семью наречённой богатые дары.

   Ух. Ну, вот и славно. Старый Тибо был доволен, как и всегда, когда удавалось обмануть капризный нрав горного ландшафта, уведя отару драгоценного деревенского скота от опасностей метели, грозы или камнепада. Община деревни Арден не зря вскладчину платила Тибо за сезон выпаса столько же, сколько в других общинах получают три пастуха, вместе взятые! То-то же, мастерство с годами крепнет и ценится по достоинству!

   – Лусси! Молодчина, мальчик. Отдохни! – ласково потрепал пастух пса по холке своей широкой, заскорузлой ладонью.

   Но он знал, что волкодав-волк не успокоится и не ляжет у входа в пещеру, пока не обойдёт отару, ловя ветер чутким носом и вынюхивая притаившихся хищников. Медведи залегли в спячку, но всех прочих это не касается, Лусси прав!

   По устоявшейся примете перед тем, как войти в облюбованную пещеру и устроиться на ночлег, старый хэйлэнд в пояс поклонился в ту сторону, где пронзал слоистый пирог туманов нож Зимнего Пика. В стремительно наступающих сумерках и снежной круговерти не был виден ни сам Пик, ни чёрный замок на его вершине. Вряд ли оттуда можно рассмотреть далёкий распадок, овец и кланяющегося пустоте пастуха, но… кто знает, чем обернётся невежливое отсутствие поклона хозяину гор. Ведь настоящий Господин Пяти вершин – не лорд Грэм Сэдрик, кому платят вассальную десятину лорды поплоше, и чьи тучные стада пасёт не один старик на пару с псом, а два десятка вооружённых дюжих парней с чистокровными пирейскими волкодавами.

   Нет.

   Господином Пяти вершин зовут того, кому принадлежит замок на Зимнем Пике по праву повелителя горной страны – короля троллей. Ему ведомо всё, что деется в гигантской каменной чаше меж теми самыми Пятью вершинами и шестой, то бишь Пиком. Когда-то он (или же его предок?!) велел своему воинству оставить в покое побеждённое в последней битве на Пиреях людское племя. Он больше не требует самую красивую деву для брачной ночи в страшном замке на скале, под которой поутру безутешная родня придёт за прахом той, что разбилась о камни ущелья. И никому не дано будет узнать, стала ли дева жертвой утех Господина Пяти вершин или сама свела счёты с жизнью, не выдержав обжигающего холода на ледяном ложе. Ничего этого больше нет, хвала Небесному Пастуху! Старики, чьи деды ещё застали итог противостояния с троллями, чтят традиции – от символического ритуала Горной свадьбы до поклона Зимнему Пику. Да, наглая от собственной смелости молодёжь может и не кланяться в сторону чёрного замка, но… как знать, кто из этих дерзких юнцов размозжит голову, поскользнувшись на крутом склоне? Тролли, по поверьям, мстительны и непредсказуемы в своей мести, как та непогода, которую рождает и посылает вниз с Пика безжалостный нрав их короля.

   – Фюить! – позвал Тибо верного пса, ожидая в ответ сухого отрывистого рычанья, подтверждающего то, что Лусси завершил обход отары и удостоверился в её сохранности.

   Но взамен раздался иной звук – особое, достаточно громкое тявканье. Тревожный знак! Лусси подавал его лишь в том случае, если обнаруживал пропажу кого-то из подопечных ходячих тулупов в охраняемой отаре! Ах, ты ж… Горная лихорадка забери! Придётся отложить обустройство костра, немудрёный ужин и сладкий сон под сводами пещеры!

   – Лусси! Искать, мальчик, искать!

   Тибо завязал тесёмки плаща и вышел под клочковатый плотный снегопад, держа в руке короткий просмолённый факел. Если он прогорит до половины, а Лусси к тому времени не справится с поиском, придётся вернуться к пещере.

   Верный пёс не нуждался ни в наставлении, ни в понукании свистом. Он рванул со всех лап куда-то вверх по правому склону распадка, и уже совсем скоро оттуда раздался его предупредительный заливистый лай.

   – Нашёл… – с облегчением выдохнул Тибо. – Мальчик, да будет твоя мамаша вечно сыта в Заоблачной стране, при личной отаре Небесного Пастуха!

   С прытью, никак не соответствующей семидесяти годам, старик взобрался на склон – туда, где на белом покрывале раннего осеннего снега виднелась поджарая мощная тень не перестающего лаять пса. Но… где же глупая отставшая овца?! Куда зазвал Лусси хозяина?! Что это такое, вернее… кто?!

   Груда одежды на снегу. Небольшой такой ворох, свидетельствующий о том, что умный волкодав-волк не овцу искал, а почуял человека, нуждающегося в помощи. Все подпаски Небесного!

   – Это же дитя… Девочка… как она сюда попала?

   Верный пёс не мог бы ответить старику, даже обладай он даром речи. Задачу он выполнил – обнаружил теплящуюся под снежной пеленой жизнь, грозящую вот-вот оборваться из-за пронизывающего холода. Эта юная жизнь волновала и будоражила пса не меньше, чем любой потерянный ягнёнок, способный стать жертвой ночных серых охотников быстрее, чем растает снежинка на собачьем носу. Что-то позвало волкодава из тьмы – и он пошёл искать… Пёс удовлетворённо фыркнул, потыкав чутким носом в копну шелковистых светлых волос, разметавшихся по снегу из-под капюшона меховой накидки. В отличие от хозяина, не сразу заметившего то, что на ногах девочки – сапожки для верховой езды, Лусси унюхал запах домашней твари и обнаружил почти занесённые метелью следы копыт пони. Если бы Лусси умел воспроизводить человеческие жесты, он покачал бы лобастой головой в искреннем сожалении. Этот дурной пони – не жилец. Когда метель утихнет, им займутся волки. Почему он сбросил седока и сбежал, чего испугался? Хэйлэнды учат детей ездить верхом сразу, как только те встанут на ноги. К десяти годам любое дитя в этих горах, рождённое хоть в хижине, хоть в замке, становится достаточно опытным наездником, чтобы управиться с норовистым пони или даже с лошадью. Возможно, что-то произошло не с пони, а с самим седоком?

   Девочкой, чей возраст можно определить навскидку от десяти до четырнадцати лет. Девочкой из зажиточной семьи, судя по дорогому сукну накидки, схваченной у ворота капюшона золотой фибулой, перчаткам тонкой выделки и тёплым сапожкам из лучшей кожи.

   – Она жива… – обрадованно и растерянно закивал лохматой седой головой старый Тибо, гася в снегу факел и подхватывая находку на руки.

   Надо поживее снести её вниз, но дальше-то как же быть… Для едва дышащей малышки пещера с костром, согревающее пойло из фляги и кусок хлеба с сыром – вовсе не то зелье, которое вернёт к жизни и удержит ту в детском теле. Этого недостаточно, а лекарских навыков Тибо не хватит на что-то большее. Дитя – не продрогший на ветру ягнёнок, способный отогреться под шерстяным боком матери. Что же делать? До ближайшего жилья по ту сторону распадка – меньше мили. В одинокой хижине на отшибе от нескольких деревень обитает та, кто быстро приведёт девочку в чувство, отпоит отварами, разотрёт, отогреет, укроет и сделает так, чтобы предсмертная пляска жестокой лихорадки не коснулась вышедшей из оцепенения жизни. И… ох, как же не хочется Тибо идти именно к этому жилью! К хижине не кого-нибудь, а вдовы колдуна Джона Дугласа, чей пепел после огненной казни был развеян над самым глубоким ущельем по приказу лорда Сэдрика.

   А кто же жена колдуна, разве не ведьма? Но никто не уличал её в недобром колдовстве или порче скота, не приговаривал к сожжению или испытанию водой. Пока нет вердикта суда лордов – вроде как и не ведьма. Только разумно опасаться её и не соваться лишний раз на глаза и под руку – всё равно не грех.

   По обоснованно суровым, но не лишённым милосердия законам горной страны Пирей, немилость или кара лордов, свершающих правосудие, никогда не касалась семей осуждённых или уже казнённых. Никогда. Сожжённый колдун был врачевателем – так и вдову его, Молли, никто не изгонял из края Пяти вершин и не чинил препятствий в промысле. Она продолжала лечить, торговать снадобьями, принимать роды, выхаживать – одним словом, делать то, чем ранее занимался обвинённый в колдовстве супруг. Жила-то Молли Дуглас на отшибе, но жители края прекрасно знали путь к её домишке. Её, разумеется, побаивались, как было бы с любой вдовой колдуна или ведьмой, но и жалели тоже, как и сожжённого в железной клетке Дугласа. Никто в общинах Пяти вершин не видал от него вреда. Подумаешь, навёл порчу на жену лорда! Не на овец же, в конце концов!

   Делать нечего, пора идти на поклон к вдове. Кажется, дыхание девочки почти затихло, нехороший знак. Надо спешить!

   – Мальчик, Лусси! Фюить! Сторожи. Сиди тут, понял?

   Умный пёс ответил согласным ворчанием. Конечно, он останется при отаре, ожидая возвращения хозяина.

   Старому Тибо совсем не трудно было нести лёгкое тельце в объёмной, со многими складками материи, накидке. Каким-то неведомым образом в слоях облаков наверху образовалась рваная, корявая, но довольно обширная дыра, откуда перестал сыпаться снег и выглянула полная, налитая тяжёлым серебром луна. Она не только освещала путь, но и позволила чуть внимательнее разглядеть находку. Вот тут и стало открытием то, что девочка не просто из зажиточной семьи, как показалось вначале. Накидка из дорогого плотного сукна была щедро отделана мехом рыси – тем, что имеют право носить лорды и члены их семей, и только они!

   – О, как… – пропыхтел Тибо, привыкший за месяцы сезона выпаса разговаривать лишь с Лусси да самим собой, – маленькая леди!

   Тем более удивительно, что нарядная девчонка осталась в горах в одиночестве перед грозным ликом разыгравшейся непогоды. Выкинула своенравный фокус, пробуя на прочность горы и свои навыки в верховой езде? Чья она дочь, к какому клану принадлежит?

   В сумеречной круговерти толком не рассмотреть рисунок тартана выбившейся из-под меха шали, а цветовое зрение и вовсе стало подводить Тибо к семидесяти годам… Мэрвинги, Сэдрики, Дунканы? Их владения на равном удалении от распадка ниже Тролльего высокогорья, прочие лорды, всякие Крайтоны, Адеры, Лутарнахи, обитают намного дальше. Да какая разница старому Тибо, он от лордов далёк столь же, как крепкое пойло из пастушьей фляги – от вина из южного муската, стоящего баснословных денег. Какая разница, чьё дитя, ведь перед поступью зимнего холода и смертью равны все… Старик бросил взгляд на освещённую лунным сиянием девочку. Подросток, изживший детскую пухлость… Не десять лет, постарше… А лёгкость тела объясняется просто: наверное, леди не свойственна коренастая крепость горянок-простолюдинок, проводящих время в неизменном ежедневном труде на протяжении многих поколений. Конечно, леди в стране Пяти вершин вовсе не растут изнеженными куклами. У любой хозяйки замка, жены и матери, дел ненамного меньше, чем у её служанок.

   Недаром в свадебных куплетах есть ироничная припевка о том, что служанка отвечает лишь за те горшки и кастрюли, что моет на кухне, а её госпожа – за всю кухню разом. От старейшины Арден, слывшего знатоком жизни за Пиреями, Тибо слыхал: ближе к югу знатные дамы могут себе позволить быть бездельницами, а уж абак, поди, сроду в руках не держали. Зачем тамошним хозяйкам замков учиться счёту или письму, на юге не надо считать каждую меру ячменя от урожая до урожая, земля сама родит, только кинь зерно…

   Прим. авт.: абак – старинная счётная доска, напоминающая современные счёты.

   – Потерпи, малышка, уже скоро! – пытается подбодрить старый пастух ту, что вряд ли слышит его слова, ибо душа её, гонимая прикосновениями стужи, поднялась на первый холм по пути в Заоблачную страну. – Рано тебе ещё к Небесному Пастуху, тебе ещё расти, хорошеть, сватов ждать!

   Бледное, точёное нежное личико, контраст светлых льняных волос и чёрных бровей и ресниц – если малышка выживет после переохлаждения, какой же красавицей станет…

   Если выживет. Луна скрылась за облаком. На гигантскую каменную чашу меж гор обрушилась самая жестокая метель, которую только можно ждать и бояться за считанные часы до начала зимы. За слюдяным окошком мерцал скудный обмылок света от очага, внушая надежду. Вдова колдуна дома! Но в хижине Молли Дуглас продрогшего старика с ношей ждал вовсе не горячий приём… На дробный стук дверь распахнулась сразу, без страха отпирающего и вопросов к вошедшему. В стране Пяти вершин в непогоду в дом впустят любого, ибо в другую такую же ночь ты сам можешь искать приюта, стуча в первую попавшуюся дверь.

   На порог вышла женщина. Должно быть, возрастом лет на двадцать – двадцать пять моложе семидесятилетнего Тибо, до сих пор не лишённая привлекательности, высокая, статная, широкая в кости, с пронзительным взглядом карих глаз и проседью в тёмных волосах, выбивающихся из-под чепца.

   – Гляди, Молли, – скороговорка и сбившееся от холода дыхание сделали речь пастуха невнятной, – кого нашёл мой Лусси. Я Тибо, пастух общины Арден. Вот девчонка, замёрзшая, как троллья ледышка! Что она делала в распадке, один Небесный знает… Время дорого, надо отогреть, а у меня в распадке отара, понимаешь?

   Тибо осёкся, когда воочию увидел – карие глаза на миг полыхнули пламенем костра, поглотившего железную клетку с мужским силуэтом внутри. Вдова колдуна заступила вход в дом, в обвиняющем жесте выбросив вперёд слегка дрогнувшую руку:

   – Убирайся вон вместе с этой… этим… отродьем! Вон, я сказала!

   – Что… опомнись, Молли! Это дитя не доживёт и до полуночи без тепла и твоих снадобий!

   Но в карих глазах ярились алые искры над пеплом.

   – Ты лишился ума, старик, если думал, что можно принести ко мне в дом отродье лорда Сэдрика! – выдавила сквозь зубы женщина. – Ко мне! Девчонку, папаша которой спалил моего Джона наутро после рождения этой белобрысой твари! Тринадцать лет прошло с той ночи! Ровно тринадцать! Ты думаешь, я забыла?!

   Отступив на шаг перед волной гнева, окатившей похлеще порыва снежного месива, Тибо плотнее прижал к себе девочку в накидке, отделанной мехом рыси. Он уже всё понял, приглядевшись к шали, но не желал сдаваться.

   – Молли… А если ты ошиблась? Небесный Пастух не прощает тех, кто пренебрёг законами гостеприимства в такую ночь!

   – Пусть Небесный шибанёт своим посохом проклятого лорда Сэдрика! Ошиблась?! Даже если не различаешь цвета тартана, посмотри на её белёсые патлы! На Пяти вершинах такие волосы только у девчонки из одной семьи! Это Эйлин Сэдрик! Вон! Вон отсюда!

   Судорожно вздохнувший Тибо не двинулся с места. Горестно покачав седой головой, он кротко вздохнул:

   – Это всего лишь беззащитное перед холодом и снегом дитя, Молли Дуглас. Лишилась ли девочка матери потому, что твой муж совершил промашку, принимая роды, или же леди Сэдрик ушла в Заоблачную страну, потому что настал её час, но… я не прошу тебя простить её отца, допустившего несправедливость. Я умоляю не оставлять без помощи дитя, ибо оно ни в чём не провинилось перед тобою лично. Памятью твоего мужа умоляю, слышишь? Скажи честно, даже если бы он знал, какая судьба ему уготована, он отказался бы идти в ту ночь в замок Сэдриков?

   Гасли искры костра в карих глазах. Всхлипнув, вдова колдуна на миг отвернулась, задыхаясь от обуревавших её чувств, а после глухо бросила:

   – Нет. Он был лекарь до мозга костей. Не отказался бы, будь оно всё проклято. – И тут же она напустилась на старого Тибо с руганью: – Что ты встал столбом?! Давай, заноси её в дом, помоги нагреть воды, живо!

   Обрадованный пастух с облегчением ринулся выполнять распоряжения Молли, краем глаза видя, как та быстро снимает сапожки с девочки, начиная растирать белые нежные ступни.

   – Так, старик. Сними тюфяк с кровати, раскладывай тёплые камни из очага, там в углу трав…

   Тибо испуганно обернулся, когда женщина буквально подавилась последним слогом, не договорив что-то про травы. Неужто время упущено и маленькая леди с белыми волосами мертва?!

   Нет. Тибо увидел, как задрожали руки вдовы колдуна, когда та сняла с девочки перчатки тонкой выделки. На безымянном пальчике правой руки переливалось странными сполохами что-то блестящее, при ближайшем рассмотрении оказавшееся колечком из серебра с чернёным орнаментом каких-то рун. Всего лишь колечко, и что в нём такого? Да, на безымянных пальцах принято носить обручальные кольца. Девочка слишком юна для брака, но ведь в знатных семьях малышки с приданным обещаны в жёны чуть не с колыбели. У Грэма Сэдрика одна дочь, младшая из пяти детей, так вполне возможно, что она обручена с кем-то – с таким же юным женихом, с которым увидится лет этак через пять… Но тут же перед изумлённым взором старого пастуха колечко начало таять, словно было ледяным, а не серебряным.

   – Овечья чума мне в печёнку, разве так бывает?! – поразился Тибо, протёрший глаза и невольно осенивший себя жестом защиты от чар, а затем спохватившийся, как бы не обидеть тем самым вдову колдуна.

   Но вдова будто бы не заметила ничего, качая головой с непонятной смесью торжества и острой, непроизвольной, воистину женской жалости. Потрескивали дрова в очаге. Им вторил тихий голос Молли Дуглас:

   – Девочке не суждено умереть нынче ночью. Судьба расплатится за меня с её отцом, старик, придёт день… Не смей никому рассказывать о том, что видел кольцо, если не желаешь принять те же муки костра, которые выпали на долю моего Джона. Знаешь, чьё это колечко? Нет? Сам Горный король обручился с невестой…

   Старый Тибо почувствовал, как волосы зашевелились на голове.

   – Откуда ты знаешь, женщина? – шёпотом спросил он, с трепетом взирая на мрачное лицо вдовы колдуна, а сам подумал, что не зря считал Молли ведьмой.

   – Мой Джон сгорел за тайну семьи Сэдрик, – просто ответила та, совладав с собой и указывая пастуху на мешочки с травяными сборами, развешенные на стене в углу. – А тайна, выходит, продолжает жить, несмотря на все ухищрения лорда. Не нам оспаривать выбор Господина Пяти вершин, не лорду Сэдрику и не этой девочке, за которой в свой час явится сама тьма…

ГЛАВА 2.

Скачка по верещатнику

   О, каким роскошным бывает излёт осени там, где Пять вершин возносят к небу свои громады! Такое преддверие зимы хэйлэндам дороже золота, ибо случается не чаще двух-трёх раз за добрый десяток лет.

   Сейчас пришло удивительное время медленного увядания красоты. Медные короны поздних листопадов, как будто пытающихся увенчать последнее в году волшебство красок, подчёркивали глубокую синь брошенной к горным подножьям озёрной глади. Всё пространство гигантской каменной чаши с её суровыми, но милыми сердцу любого горца пейзажами, наполнялось особым торжеством и умиротворением природы, готовящейся приникнуть к холодной груди подступающей с севера зимы. И когда наконец пошёл снег, разбавляя белым цветом густые насыщенные краски золота, киновари и охры, он не был колючим, колким и злым, нет… Он явился на мягких лапах, в неспешном танце крупных пушистых хлопьев, в беззвучном шорохе поступи диковинного неведомого существа, укутывающего серебристой шерстью поля, пастбища, распадки, каменные осыпи и человеческие жилища. Снег не атаковал и не нападал: он околдовывал, кланялся и ластился, упрашивая осень уступить место иному времени года.

    Огромные участки дна простирающейся меж горами каменной чаши густо заросли верещатниками, хранящими смутную тень прежнего цветущего великолепия даже на подступах зимы. Прим. авт.: верещатник – биотоп вересковой пустоши; например, для погружения в атмосферу места действия вы можете поискать фото пейзажей Раннох-Мур перед горным ущельем Глен-Ко.

   Жизнь в верещатниках не прекратится и не впадёт в глубокое забытьё: вечнозелёная эрика сохраняет листву круглый год и способна зацветать под снегом. Укутаются в белую шубу и прекрасно перезимуют камнеломки, очитки, подбел, ведь этим неприхотливым обитателям северных почв не страшны никакие холода. Но название – верещатник! – дано не просто так, ибо его суть и сок составляет вереск, родня эрики, но вовсе не одно и то же, как думают избалованные разнообразием растительности южане. Эрика обильно зацветает весной. Время вереска наступает в конце лета и продолжается едва ли не до самых холодов, радуя глаз видами розоватых ковров, а обоняние – невероятным ароматом, достигающим пика в период летней активности пчёл.

   Легенды хэйлэндов гласят: когда Небесный Пастух делил угодья для обитателей наземного мира, он учитывал пожелания не только тварей из плоти и крови, но и всего того, что молчаливо растёт и цветёт, давая пищу пчёлам, овцам и их хозяевам – людям... Первым из цветов жить на севере согласился вереск, оттого его так много в каменной чаше между Пятью вершинами и Зимним Пиком... Прекрасным неженкам, вроде роз, никак не выжить в горном краю. Их сомнут пронизывающие безжалостные ветра. Их придавит влажным туманом и снежной могилой. Их убьёт холод. Кто ж не знает старинную колыбельную, которую каждая мать в здешних землях не единожды напевала своим дочерям с первого дня их жизни? В песне есть красивый и жестокий куплет об алых розах, неподвижно заледеневших в саду вокруг чёрного замка на Зимнем Пике. Розах, которые выросли из крови невинных дев, угодивших в жёны к Горному королю.

   – Ночь холодна, не броди в горах одна! – так начинается колыбельная, призванная утешить тех крошек, которым, допустим, от природы не дано вырасти красавицами или же суждено рано утратить очарование из-за непростого, полного забот и трудностей, бытия.

   Как известно, не родись красивой, а то тебя приметит король троллей – и вот тогда в его саду зацветёт новая роза, но ты этого уже не увидишь, ибо простишься с жизнью. Молва шепчет о том, что у короля мёртвое сердце и глаза цвета древнего льда, а одного прикосновения к человеку ему хватит, чтобы отнять жизнь вместе с теплом…

   – Какая нелепость! – могла бы воскликнуть другая мать, напевающая колыбельную дочери под южным небом в бархатной тёплой ночи. – Зачем пугать дитя?! Куда деваться от этих роз, они у нас как сорняк при каждом доме. Пусть малышка хорошеет и радуется жизни! А если растёт дурнушкой… что ж, готовьте приданое побогаче, вот и всё.

   Не всё… Северная колыбельная, вместе с прочими многовековыми сокровищами из копилки народной мудрости, даёт правильное напутствие, впитываемое девочкой с молоком матери. Не броди в горах одна, разве же дело в троллях или их короле? Горы опасны другими неожиданностями – обвалами, резкой сменой погоды, нападением хищников. Надёжный спутник в таком случае станет твоей опорой и защитой: отец, брат, а потом и муж. Колыбельная была впервые сложена у очага в пастушьей хижине, а потому в ней нет ни слова про спутников-слуг или ещё кого-то.

   Но это не значит, что «ещё кто-то» не существует и не может сопровождать на прогулке под мягкими хлопьями снегопада дочь лорда. А то, что прогулка перешла в лихую скачку друг за другом с гиканьем и озорным залихватским свистом – так никто ж не видит, кроме всегда держащегося поодаль мощного мохнатого пса. Пёс не выдаст и никому не расскажет, как позволяла себе дурачиться юная леди, обязанная служить примером благонравия и скромности.

   Пса зовут Лусси, и до нынешнего лета он принадлежал самому опытному пастуху общины Арден, прекрасно известному в Пяти вершинах не только своим мастерством... Поговаривали, что лорд Сэдрик щедро наградил старика четыре зимы назад – так, что тот мог более не пасти овец, живя припеваючи, потягивая добрую медовуху и теша деревенских пострелят пастушьими байками.

   – За какие такие труды награда? – перешёптывались в общине Арден, но Тибо только отшучивался, а излишней болтливостью никогда не страдал.

   Никто от пастуха ничего так и не дознался. Только разве на пользу сытая, наполненная бездельем старость тому, кто провёл в трудах всю жизнь, добывая кусок хлеба и находя в ежедневном труде особую, простецкую радость привычки? Нет… Старый Тибо зачах и тихо умер в своей постели, а его пёс сам прибился к замку Сэдриков. Просто пришёл, предварительно проведя у скромной, обложенной камнем могилы на горном кладбище несколько дней одинокого бдения. Свора собак в замке не приняла волка-волкодава, но и не тронула, шарахнувшись в стороны от одного вида обнажившихся клыков и звука негромкого, но красноречивого утробного рычанья.

   Никто из собак не посмел бросить новичку вызов. Никто из людей не гнал Лусси. Тот был равнодушен к собакам, лоялен к людям, не переходя ничьих личных границ и не ища дружбы, и так бережлив к овцам. Что-то другое разве надо? Клан Сэдрик не обеднеет на ещё одну миску собачьей похлёбки. К тому же, свирепый и умный пёс как-то очень быстро и по собственному почину перестроился с пастушеской работы на охрану младшей среди пяти детей и единственной дочери лорда Грэма – Эйлин. После смерти старого Тибо Эйлин тоже стала единственной, кому семилетний волкодав-волк, находящийся в расцвете пёсьих сил, позволял к себе прикасаться.

   Стоило юной леди покинуть замок с любым количеством провожатых, как Лусси неслышной тенью следовал по пятам, что более чем устраивало лорда Грэма. Глупо предположить, что хоть одна душа в краю Пяти вершин осмелится причинить вред дочери того, кого все прочие лорды хэйлэндов признали над собой главным. Но волки, рыси и свирепые горные медведи, разумеется, не в счёт. Они клятв не дают и вассальную десятину никому не платят. Без сомнения, во встрече с любым из них заключительное слово (точнее, укус) будет за Лусси. Лорд Грэм распорядился выделить кобелю большой угол на псарне и не выгонять вместе с отарой овец для участия в выпасе.

   Вот и сегодня, в один из последних дней разноцветной, балующей Пять вершин теплом и мягким снегопадом, осени, выход Лусси не стал исключением. Внешне меланхоличный и невозмутимый, волкодав-волк следил с невысокого холма за тем, как всадники устроили шутливое дружеское состязание на вересковой пустоши: дочь лорда и её спутник.

   А догнать дочь лорда, Эйлин Сэдрик, совсем непросто. Чёрный конь, несущий её во весь опор по краю засыпаемого снегом верещатника, не только могуч и вынослив, как все лошади хэйлэндов, он ещё и быстр, словно северный ветер. Подарок старшего из братьев Сэдрик, правой руки лорда Грэма, первого наследника титула и земель. Страстью Якоба было оружие и лошади – неизвестно, что больше, но в мирное время лошади взяли верх. Позапрошлой весной Якоб взял за женой из клана Лутарнах в качестве приданого табун скакунов лучших кровей и был одержим идеями выведения новой породы.

   Чёрный конь летит, растекаясь в движении гладким мазком сажи, будто лента из чёрного шёлка протянута по белому холсту. Он прекрасен. Но всадница, оседлавшая его, заслуживает куда больше внимания, чем породистый скакун. Как и все уроженки горного края, она сидит в седле по-мужски. Никого из местных ни в малейшей степени не удивят на женщине любого сословия плотные, идеально облегающие ноги шоссы под широким, с высокими разрезами по бокам и глубокими складками, подолом платья. Прим. авт.: для тех, кто не в одёжной теме: элемент средневековой одежды (да, мужской), представляющий собой плотные чулки – их надевали отдельно на каждую ногу, крепя застёжками к поясу. Про сапоги для верховой езды и вовсе можно умолчать. А между тем, любая из южанок знатного рода была бы шокирована и скандализована. Как?! Подобная разнузданность дозволительна только простолюдинкам, а леди полагается пристойно, боком, восседать в дамском седле и не выставлять напоказ обтянутые тканью бёдра и сапожки с высоким гладким голенищем!

   – С таким седлом на наших горных кручах вы распрощаетесь с жизнью быстрее, чем распорете юбку в терновнике, – могла бы резонно и вежливо возразить юная Эйлин в ответ на колкое замечание. – А заморозить то, что под юбкой, может быть ещё проще. Девять месяцев в году.

   Поверх показавшегося бы весьма скромным южанке тёплого платья из серой шерсти на всаднице был эрисейдж, закреплённый на талии широким поясом, а на груди – массивной серебряной брошью с эмалевыми синими вставками. Цвет индиго эрисейджа и искусная вышивка серебряной нитью не оставляли сомнений в финансовом благополучии клана Сэдрик, как и разметавшаяся по плечам в процессе скачки шаль-тоннаг из клетчатого тартана в синих, серых и чёрных тонах. Рукава платья и шаль были богато отделаны мехом рыси.

   Прим. авт.: за основу взят женский шотландский старинный костюм. Эрисейдж (air-uh-sedge) – широкий плащ от шеи до щиколоток, который можно было закалывать и подвязывать как удобно хозяйке; тоннаг (tonnag) – шаль, платок из тартана в цветах того или иного клана. Состоятельные леди носили его поверх платья и эрисейджа, драпируя и закалывая и как головной убор, и как украшение. Честно скажу, это аксессуары этак XVII – XVIII веков, а в книге антураж Средневековья… Но и фэнтези. Мой мир – мои правила.

   Но опознать всадницу можно было не только по рисунку и цветам тартана. Верной семейной приметой служили удивительного оттенка волосы, унаследованные от матери. Роскошные, длинные, шелковистые – и искристо-белые, почти как первый снег, они струились по плечам и приводили в неимоверный восторг всех женщин в замке Сэдрик, от кормилицы до экономки, и вызывали неизменный мужской интерес тоже. Об этих прекрасных белёсых прядях и тонкой, хрупкой, особенной красоте девушки бродячие менестрели слагали песни по всей каменной чаше, далёкой от внешнего мира, а потому особо чуткой к любого рода редкостям. Эйлин была единственной в семье, да и на всех землях Пяти вершин, кто имел такой цвет волос. Известное дело! Волосам истинных хэйлэндов положено быть рыжими, медными, золотисто-русыми, каштановыми! Жители гор куда ближе к солнцу на своих вершинах Пирей, чем все прочие на материке – может, здешнее солнце и не греет, но отмечает светом каждую макушку новорожденного! Или почти каждую. Те, кто родились поздней ночью, обычно брюнеты.

   – А как же Эйлин? Откуда её мать? Когда же она родилась, в какое время суток?

   – Да что вы, – махнёт рукой обитатель гигантской каменной чаши в ответ на вопрос любопытствующего, – сразу видно, что вы издалека! Покойная леди Сэдрик не была местной уроженкой… Лорд Грэм привёз её сюда то ли как трофей, то ли как плод законного сватовства. Никто не знает. Откуда привёз? Ну, это вы у него спросите сами, коли не боитесь лишиться языка. В любом случае красотка стала законной супругой лорда. А то, что не зажилась на свете – ну, такова доля. Может, жила бы, кабы не порча колдуна Дугласа или что там ещё другое. А дочь Сэдриков родилась в первую минуту полуночи. Вон, брови-то чёрные, кой-чего у ночи она прихватила…

   Повзрослевшую Эйлин Сэдрик так украшали чёрные брови, чёрные пушистые ресницы, небесно-голубые глаза, нежная белая кожа, отливающая при румянце розовым опалом! Тонкие и гармоничные черты лица с высоким лбом, изящным, чуть вздёрнутым носом, мягко очерченным контуром чувственного рта со слегка приподнятой верхней губой, аккуратным округлым подбородком – всё это составляло единый портрет Эйлин, куда были вписаны также грациозность движений, хрупкость телосложения и приятный звонкий голос. В сравнении со сверстницами из других кланов Пяти вершин или женой брата Эйлин могла произвести впечатление совсем юной девчушки и казалась младше своих лет.

   Но внешность бывает обманчивой! На самых коварных и крутых склонах растут редкостные цветы, не встречающиеся в щедрых землях юга – с виду мягкие, белые, непередаваемо нежные, издали похожие на диковинные серебряные звёздочки. Кажется, стоит дунуть порыву ветра – и вот уж прелестный цветок с пушистыми лепестками не удержится на краю скалы, будучи вырван с корнем. Никоим образом! Цветок устойчив, упорен и цепок при всей своей хрупкости. Под лютым северным ветром он только плотнее прижмётся к камням, чтоб затем распрямиться вновь и протянуть белые лепестки навстречу солнцу. Не случайно в песнях горцев серебряную звезду скал восхваляют как символ труднодоступной и стойкой любви, за которой, как за цветком на краю горного уступа, не каждый готов протянуть руку.

   Прим. авт.: речь идёт об эдельвейсе, леонтоподиуме. Романтических названий в разных странах у него много: и звезда скал, и т.д.

   Такой выросла и хрупкая с виду Эйлин – без матери, которой никогда не видела, под крылом немногословного и крутого нравом отца и в обществе четырёх братьев, с раннего детства слывущих неукротимыми сорванцами. Несмотря на это, многие твердили, что мягкостью манер и спокойным характером девочка пошла прямиком в покойную леди Сэдрик… Мужчины клана Сэдрик лелеяли и берегли свою серебряную звезду скал, оставляя за собой право распорядиться будущим раскрывшегося цветка, как исстари заведено в краю Пяти вершин.

   Тем не менее лорд Грэм дважды отвергал предложения претендентов на руку дочери, и предложения весьма выгодные, поступившие от глав кланов Дунканов и Лутарнахов, что славились обширными угодьями и туго набитой мошной. Охотниками за приданым их никто бы никогда не назвал. Кто-то утверждал, что Сэдрик ведёт переписку с родовитым семейством далеко за пределами предгорий Пирей.

   – Уж не хочет ли этот зазнайка породниться с самим королём? – похихикивали менее богатые и знатные соседи. – Губа не дура у Сэдрика, дочурка, конечно, писанная красавица, да только дело королю до баб из Пяти вершин, как лебедю до курятника! Рассчитывать на такое внимание столь же глупо, как стричь овец в конце осени, чтоб те перемёрли от холода…

   Неважно, что думал лорд Сэдрик. Под его вечно насупленным взором никто не осмелился бы громогласно пошутить по поводу брачных планов на дочь. Отказывает главам семей Пяти вершин – значит, так надо. Эйлин до сих пор оставалась не помолвленной ни с кем, вплоть до грядущего через три дня совершеннолетия, что по календарю хэйлэндов нынче совпадало с Праздником Первозимья, струящего над горной страной искристые волны снега, столь же белые и шелковистые, как пряди волос Эйлин Сэдрик.

***

Сейчас Лусси лениво следит со своего холма за всем, что происходит на верещатнике. Поводов для тревоги нет… Кто же мчится на рослом пегом жеребце за дочерью лорда? Кто второй всадник? Юноша, ровесник Эйлин. Он хорошо сложен и огненно-рыж, как истинный носитель солнечной отметины гор, прост и открыт не лишённым приятности лицом, в должной мере горяч и бесшабашен, как все юноши этих земель. Конечно, зачем ему берет или капюшон под первым снегом, для тепла и рыжей копны волос довольно!

   – Эй! Эйлин! – в запале кричит юноша, и эхо перекатывает его задорный крик по всему верещатнику. – Думаешь, не догоню?!

   Что думает Эйлин, и так ясно, без слов. Не сбавляя темпа бешеной скачки и вновь давая шпоры коню, она ухитряется повернуть голову и… ох, кормилица не раз говаривала, что таким невоспитанным девчонкам подпаски Небесного раздают персональные подзатыльники, и девчонки падают на ровном месте в самый неподходящий момент, теряя достоинство вместе с равновесием!

   Дочь лорда Грэма корчит невероятно потешную рожицу, морща нос, закатывая глаза и… тут же показывает преследователю язык!

   – Бе! Не догонишь! Тебе только улиток объезжать!

   Рыжеволосый юноша хохочет, нимало не обидевшись. Он лишь подгоняет своего скакуна, почти сокращая разрыв в скачке. Но кто же он? Одет добротно: и тёплый шерстяной дублет, и плайд из серого с чёрной клеткой и зелёной полосой тартана, и заправленные в сапоги узкие трюзы для верховой езды, – всё это из качественных недешёвых материалов, не подпадающее под определение простых домотканых вещей пастухов и землепашцев. Тартан же… да, это семейные цвета клана Мэрвинг, их клетка и полоска, не спутаешь ни с чем. Но нет главного штриха, который указал бы на знатное происхождение юноши – мехов горной рыси.

   Прим. авт.: перечислены некоторые элементы шотландского мужского костюма. Плайд – это по сути и виду то, что называется «пледом», а трюзы – узкие клетчатые брюки, представляющие собой гибрид бриджей и чулок из тартана. В килте и гольфах без штанов по горам никто скакать не будет… Опять же описанный костюм не соответствует эпохе Средневековья, но в авторском мире это дозволительно.

   Про таких, как он, в горах давно кто-то сочинил загадку:

   – Сын лорда, но не лорд. Кто же он, дети?

   Известно, кто. Незаконнорожденный. Бастард. Мало ли кого и где опрокинул на солому лорд Робин Мэрвинг – в общинах Пяти вершин и собственном замке достаточно юбок, одну из которых он соизволил задрать, а возможно, неоднократно и с обоюдным удовольствием. И снова – по суровым, но не лишённым милосердия законам горной страны, бастардов здесь бросать на произвол судьбы не принято. Никто не станет растить их с собственными детьми ровней и не захочет, чтоб они мозолили глаза законной супруге лорда, так что стараются спровадить с глаз долой, но при этом кое-как обеспечив судьбу. Например, обучив грамоте, снабжая некоторыми средствами и пристроив в услужение богатому соседу – а дальше пусть крутится сам.

   Так что рыжий юноша по имени Никэл вроде как носит фамилию Мэрвинг и одет в цвета клана, но состоит на жаловании при лорде Грэме Сэдрике. Когда – кто-то вроде секретаря, когда – гонец с поручениями, когда – спутник для выездов дочери и прочее в духе «подай-принеси-отправь». Никэл на хорошем счету, лорд Сэдрик вполне доволен его службой, хоть никогда и скажет доброго слова. Довольство Сэдрика легко почувствовать без слов, вполне в духе нравов Пяти вершин – по отсутствию зуботычин и тумаков, на которые в противном случае лорд бы не поскупился.

   – Попалась!

   Скачка закончилась у края глубокого оврага. Если бы не это препятствие, пегий конь вряд ли догнал бы чёрного. Не та кровь – как и рыжий парень не ровня светловолосой девушке, которой только что помог спешиться около кромки ледяного кружева, намерзающего по берегам плавно струящегося по камням широкого ручья. Подвоха Никэл не ждёт – или делает вид, что не ждёт! – а потому пропускает подножку и оба они, парень и девушка, с хохотом валятся в снег.

   – Попалась не больше, чем ты!

   Эйлин проворная и вёрткая, как ящерка. Удержать её весьма непросто, а возня в снегу – вовсе не настоящая схватка, в противном случае следящий с холма Лусси уже разорвал бы обидчика девушки в клочки. Умный пёс кладёт морду на лапы и такими же голубыми, как у юной леди Сэдрик, глазами, сонно следит за бестолковой игрой двуногих сквозь плавно падающие снежные хлопья…

   Но вот что-то меняется в общей картине покоя над пространством верещатника, и Лусси с коротким рычанием вскакивает на ноги, напрягая зрение и нюх в связи с тем, что со стороны поместья Сэдрик быстро приближается ещё один всадник на таком же чёрном коне, как у Эйлин. Рычание пса немедленно смолкает. Тревожиться ни к чему, это свой.

   Возня у ледяной кромки ручья и игра в снежки замирает, потому что парень и девушка прекрасно видят призывно машущего рукой всадника на белёсом фоне заносимой снегом вересковой пустоши.

   – Как думаешь, кто это? – подмигивает Никэл, указывая вдаль и заговорщицки понижая голос.

   – А тут и думать нечего! – Эйлин улыбается и торопливо идёт к своему скакуну. – Это Глен, конечно. Спорить будем?

   Смешливое фырканье, а следом и красноречивое молчание говорят сами за себя, означая:

   – Спорить?! Нашла дурака, как же!

   Действительно. Эйлин никогда не ошибается, в любой обстановке и на любом расстоянии определяя любого же из средних братьев-тройняшек Сэдрик: Глена, Рэналда или Эвана. Они старше сестры на два года и на два же года младше Якоба. Они столь похожи и обожают одеваться одинаково до малейших деталей так, что могут задурить голову кому угодно, хоть родному отцу. Было дело, лорд Грэм пришёл в такую ярость от выходок с переодеванием и далеко не безобидным подшучиванием над экономкой, пожилой родственницей семьи и воспитательницей Эйлин, что приказал отсыпать тройняшкам плетей. Но парням не дано было ввести в заблуждение сестру, обладающую каким-то особым талантом угадывать, кто есть кто. Сейчас же девушка взволнованно, не дожидаясь помощи спутника, готового подставить руку в качестве ступеньки, взвилась в седло своего мощного и высокого коня. Что могло случиться в замке, если лорд Грэм послал вдогонку дочери не кого-то из слуг или грумов, а сына?

   – Эйлин! – вскрикивает Глен, резко осаживая чёрного жеребца всё у того же оврага. – Скорее, тебя ждёт отец. У нас гости, не медли.

   В его словах нет угрозы, но по неведомым причинам упоминание о каких-то гостях нагоняет мрачное облачко на лицо рыжеволосого парня, старательно отворачивающегося в сторону и опускающего взгляд.

   Лорд Сэдрик-старший не любит ждать никого, включая дочь, а уж ей-то дозволено в замке и поместье куда больше, чем кому-то другому. Эйлин кивает, плотнее запахивая шаль, укрывая свою беловолосую голову мехом рыси, пришпоривает коня и уносится прочь. Прежде чем сорваться следом, Глен пристально щурится на рыжеволосого парня, сплёвывает в снег и цедит сквозь зубы:

   – Ты стоял слишком близко к моей сестре и валял её в снегу, как девку из деревни. За такое можно получить лезвие между рёбер, особенно сейчас. Ты понял?

   Не дожидаясь ответа или какой-либо реакции, Глен разворачивает жеребца и скачет вслед за сестрой, оставляя рыжего Никэла в тихом, едва сдерживаемом бешенстве ковырять снег мыском сапога.

   Лусси остро почуял чужое присутствие и не смог определить, откуда оно явилось и какому органу чувств адресовано – зрению, обонянию или слуху, а ещё… кто является его источником?! Зверь?.. Человек?.. Ни то, ни другое. Но невидимая нить присутствия тёмной паутиной тянулась к ещё не остывшим в первом снегу следам Эйлин Сэдрик.

   Пёс тряхнул головой, отгоняя наваждение, и рванул вниз с холма, догоняя всадницу. Волкодав-волк не смог определить, что учуял нечто особое – магию, а также не заметил её источник: высокую широкоплечую фигуру в сером длинном плаще, слившуюся со стеной каменной осыпи на другой стороне оврага.

   Тролля.

   Через несколько минут верещатник опустел, ибо всадники и пёс исчезли за холмами, скрывающими живописный вид на владения лорда Сэдрика. А со стороны Зимнего Пика в каменную чашу меж гор струился тяжёлый и плотный туман, так и не позволивший рассмотреть, куда и как исчезла высокая фигура в сером плаще.

ГЛАВА 3.

Каэр Сэдрик

   Каэр Сэдрик, родовое гнездо главы клана, располагался на невысоком выступе срезанного временем и стихиями горного склона, на самом краю куска плодородной почвы, столь редкой в этих краях. Как и другие подобные сооружения в Пяти вершинах, замок оброс снаружи довольно большим поселением-слободкой замкового люда, ремесленников и воинов. Серые трёхвековые стены Каэр Сэдрик с зубчатой балюстрадой, приметной надвратной и фланкирующими угловыми башнями, и высокий, с плоской крышей, донжон, были видны издалека. Сейчас замок как будто сливался с окружающим пейзажем из-за мягкого снегопада, неторопливо ласкающего просторы каменной чаши и всех Пяти вершин.

   Возвращение домой взволновало Эйлин, которая интуитивно поняла суть перемен даже без пояснений Глена, принявшего из сестриных рук хлыст и поводья, а затем подзывающего конюха взмахом руки. В замке всё пришло в движение, кипело и суетилось, начиная с обстановки во внутреннем дворе. Туда и сюда носилась челядь, горбатились крытые утеплённые повозки, ржали лошади, проходы загромождали дорожные сундуки, но главное – появились незнакомые люди! Прибывшие издалека путники, определённо не привыкшие к холоду, кутались в тёплые плащи и меха, а обликом и говором никак не напоминали жителей горной страны. Темноглазые, загорелые, с чёрными, как вороново крыло, волосами – таких гостей насчитывалось не менее двух десятков, преимущественно мужчин, но мелькали и женские лица. Исходя из количества лошадей и фургонов, можно было накинуть ещё столько же приезжих, уже покинувших внутренний двор... Нет нужды упоминать о том, какой небывалый интерес вызвали гости у обитателей Каэр Сэдрик!

   Глен взял девушку под руку, быстро и горячо шепча на ухо:

   – Они за твоим сердечком, сестрёнка, тебя выдают замуж… Отец грозился отрезать мне язык, если я разболтаю раньше времени. Так что подробности у него, иди же скорее. Но… – юноша хитро подмигнул, – ты ж меня не выдашь? Я не готов расстаться даже с четвертинкой языка за то, что сообщил тебе и так понятное с первого взгляда.

   – Уверен? – Эйлин подмигнула в ответ, не преминув привычным родственным тычком из мальчишеских игр толкнуть рослого Глена в бок.

   – Конечно!

   Тычок был гораздо слабее обычного по простой причине – у младшей из семьи Сэдрик дрогнул локоток. Не из страха перед замужеством, нет… Эйлин знала, что так однажды случится. Роскошь выбирать спутника жизни доступна дочерям пастухов и землепашцев, но не леди. Намерения лорда Сэдрика никогда и никем не обсуждались, как и причины отказа в сватовстве ближайшим родовитым соседям. Все знали, что он ищет дочери партию за пределами горной цепи Пирей – и точка.

   В душе обескураженной новостями и несколько растерянной девушки боролись разные чувства, от предвкушения неведомого до острой неуверенности в ближайшем будущем. Неужели придётся покинуть Пять вершин, отца, братьев, всё, что так мило и дорого? И… ох, не только их, ведь с некоторых пор у Эйлин есть тайна, которая слишком необычна, чтобы делиться ею с кем-то ещё, даже с женой Якоба, словоохотливой и всегда готовой по-женски посудачить, посекретничать с золовкой… Почему же всё так круто меняется именно сейчас?! Традиционное брачное время – лето или же самое начало осени, а кто-то решается связать судьбы весной, сразу после Дня Горной свадьбы. Но… мысли нещадно путались, когда Эйлин переступила порог отцовских покоев. Она застала лорда Грэма Сэдрика стоящим у стрельчатого витражного окна, за которым догорал расцветший яркими красками закат, прорвавшийся сквозь ласковые тенёта снегопада.

   – Вы звали, отец?

   – Да. – Ответил среднего роста мужчина с суровым невыразительным лицом и грубым голосом, который он смягчил, как только вошла дочь.

   Широкоплечий и крепко сбитый, уступающий в росте сыновьям, но возвышающийся над миниатюрной хрупкой Эйлин, Сэдрик-старший пять лет назад миновал полувековой возрастной рубеж. Каштановые с проседью волосы и такая же бородка, проницательные карие глаза под широкими бровями, неброские одежды, сдержанные жесты, которые в критической ситуации молниеносно менялись на неуловимую и опасную резкость движений – лорд Сэдрик мог служить живым воплощением стоящих за ним поколений древнего рода из тех, кто распоряжался жизнью людей и их землёй на просторах каменной чаши, казнил и миловал, судил и защищал. Он не допускал ни сантиментов, ни произвола – разве что в последнем его могли упрекнуть за некие события восемнадцатилетней давности, которые никогда и никем не обсуждались вслух, тем более при Эйлин. А строгость, в коей Сэдрик взрастил сыновей, готовя к зрелой жизни, была оправдана в той же мере, сколь и цинична, ибо в качестве противовеса суровости отца материнская любовь исчезла из жизни мальчиков с рождением сестры.

   Грэм Сэдрик отошёл от окна и сделал несколько шагов навстречу Эйлин, обнимая и похлопывая по плечам. Такого изъявления чувств немногословного и тяжёлого на руку лорда удостаивались в замке немногие, а точнее – никто. Кроме Эйлин.

   – Я… – девушка запнулась, порывисто отвечая на непродолжительные отцовские объятия и не собираясь даже намекать на собственную осведомлённость усилиями Глена, – … видела во дворе много гостей. Чужаков, которым у нас холодно в конце тёплой осени. Это…

   Разумеется, лорд Сэдрик не отрежет сыну язык. Но тумаки за непослушание никто не отменял – из четырёх сынов от данной воспитательной меры воздействия был освобождён лишь Якоб: как женатый мужчина, отец щекастого карапуза и глава своей небольшой пока что семьи внутри клана. Взгляд карих глаз лорда Сэдрика под вечно нахмуренными бровями был непроницаем для посторонних, но дочь слишком хорошо его знала, чтобы не заметить сложный коктейль эмоций, прячущийся за нейтральным выражением.

   Взгляд демонстрировал удовлетворение от удачно заключённой сделки. Естественную гордость отца за повзрослевшую дочь, готовящуюся вступить в самостоятельную жизнь жены и матери в знатном семействе. Тень деловитости предстоящих хлопот и… что ещё? Тревогу?! И...

   – … это, девочка, – подхватил Сэдрик-старший, не дав дочери осмыслить ключевую и тщательно подавляемую эмоцию, плеснувшую где-то на задворках скрытого в глазах внутреннего мира, – итог моей двухлетней переписки с герцогом Тесифонте. Для тебя будет заключён брачный контракт с его младшим сыном, Фелипе, графом провинции Ренцо. Гости придут в себя с дороги, а завтра состоятся условные смотрины – для этого прибыл брат герцога, дон Казимиро Тесифонте. Десять дней на все формальности, включая отдых гостя и его свиты, твоё совершеннолетие и подпись бумаг контракта, процедуру пересчёта приданого, твои сборы в дорогу и снаряжение выезда в обратный путь, для свадебных торжеств в Ренцо, где будет присутствовать не только герцог Тесифонте, но и сам король. Скоро ты поедешь к жениху.

   Мысленно Эйлин охнула и чуть не прикусила губу, непочтительно уставившись на отца широко раскрытыми глазами. Десять дней?! Небесный Пастух, почему так мало?! Ренцо! Ренцо! Из всех Сэдриков-младших уроки географии (как и многие другие) прилежно постигала лишь дочь, сыновья легко предпочитали получить пяток плетей за шалости в виде разлитых чернил и прочих безобразий. Ренцо – не просто дальний юг! Это роскошное колье островного архипелага вокруг полуострова Ла Белла, очертаниями и впрямь напоминающего томно изогнутую шею кокетливой красавицы, подставленную под поцелуй возлюбленного.

   Девушка невольно бросила взгляд на потемневшее изразцовое панно над камином; панно, изображающее карту материка Исла, отделённого от Дикого континента широким бурным проливом. За пределами горной цепи Пирей начинаются земли могущественного королевства Адендейл, в составе которого выделено несколько герцогств, включая Тесифонте… К полуострову Ла Белла существуют два пути, и оба долгие – либо по суше, никак не менее двух месяцев, либо (коль уж речь идёт о Ренцо!) по суше же до западных портов Адендейла, что займёт три недели. Оттуда вдоль побережья удастся пройти до Ренцо морем на каравеллах, попавших в быстрое океаническое течение, примерно за десять – двенадцать суток.

   – Отец! – вырвалось у Эйлин невольное восклицание и почти до слёз дрогнул голос. – Но это так далеко! Неужели нужно отсылать меня на другой конец света, чтобы…

   Предостерегающе поднятая мужская рука одновременно призывала к спокойствию и давала понять, что возражения излишни.

   – Ты не будешь одна, – с расстановкой прибавил лорд Сэдрик. – С тобой поедет Глен. Его интересует служба на флоте и офицерский патент. Герцог даёт мне гарантии и других перспектив тоже.

   Эйлин рассеянно и понимающе кивнула, испытав хоть какое-то облегчение. Да, три брата не являются старшими наследниками, в отличие от Якоба. Глену, Рэналду и Эвану нужны пути преуспевания в жизни – равно как и выгодные партии в женитьбе… Грэм Сэдрик, как заботливый и прозорливый отец, устраивал судьбы сразу двоих детей. Но Ренцо… Такое путешествие для девушки из знатной семьи означает только одно: вряд ли младшей из Сэдриков удастся вернуться в родные земли! Её путешествие к замужеству – навсегда.

   Будто эхо сумбурных мыслей, голос отца подвёл черту под догадкой, в то время как его суровое мужское лицо виделось смазанным из-за подступившей к глазам девушки непрошенной влаги:

   – Донна Эйлин Ренцо-Тесифонте в родстве с самим королём Адендейла – разве плохо звучит? Ты увидишь лазурные воды и поющий белый песок, по которому можно пройти босыми ногами под плеск тёплых волн. Будешь встречать южные ночи в объятиях мужа – не за толстыми стенами замка под вой вьюги, а в пронизанных бризом покоях мраморного дворца, где шёлковые занавеси колышутся в окнах вместо наглухо запертых ставень. Твой роскошный сад будет полон таких цветов, названиям которых нет места в языке хэйлэндов. Ты… покинешь эти проклятые небом края для другой жизни, если…

   «Проклятые?! Если?!»

   Эйлин вздрогнула, резко отирая глаза тыльной стороной кисти. Последняя фраза лорда Сэдрика была произнесена каким-то бессознательным шёпотом, выдающим срыв после некоего колоссального напряжения. Но сейчас девушка готова была поклясться, что видит отца таким, как всегда: жёстким, немногословным, не привыкшим повторять распоряжения дважды и упорным в единоличном принятии решений. Хозяин Каэр Сэдрик, нахмурившись, смотрел на Эйлин, не отводя взор. Неужели шёпот был отголоском её собственных мыслей?

   – Иди. – Коротко бросил лорд Пяти вершин, расщедрившись на вторые за пять минут отцовские объятия, небывалое дело. – Завтра у тебя непростой день, девочка.

   И Эйлин не посмела ослушаться, хотя могла бы сказать совсем иное:

   – Отец… Какой другой жизни ты хочешь для меня? Разве мне нужны неведомые тёплые воды и роскошные цветы? Я люблю плеск ледяных горных водопадов, цветущий вереск и голос вьюги за стенами замка, особо сладостный под пляску огня в камине…

   Когда за девушкой тихо закрылась тяжёлая дверь, лорд Сэдрик снова повернулся к витражному окну, сквозь которое проник тонкий и острый, как лезвие клинка, луч закатного солнца. Куда смотрел отец Эйлин? На далёкую чёрную иглу окутанного туманом Зимнего Пика?.. Возможно. Но фразу, отнюдь не померещившуюся дочери, он закончил всё тем же сбивчивым шёпотом, которого никто и никогда не слышал от этого сурового и властного человека:

   – …если ещё не поздно. И как можно дальше отсюда.

   Эйлин не успела распознать тень тщательно подавляемых эмоций в карих глазах. Будь у девушки чуть больше времени, а у её отца – меньше самообладания, суть переживаний стала бы ясна.

   В глазах лорда Сэдрика плескались ярость и страх.

***

Пытаясь справиться с волнением, Эйлин стремительными шагами вошла в свои покои на традиционной в жилищах хэйлэндов женской половине. Здесь была не только личная комната девушки, но и обиталище пожилой родственницы Сэдриков (леди Джейн, состоявшей при Эйлин в качестве воспитательницы, а при замке – в качестве экономки), и детская, всецело отданная во власть жены Якоба, Роны. Пышнотелая рыжеволосая хохотушка-Рона стала матерью одному юному Сэдрику и летом понесла второго представителя фамилии – или вторую. Всё на женской половине было устроено для удобства и уюта хозяек, которые умели преобразить пространство вокруг себя со вкусом, сугубо практическим подходом и без вычурной роскоши. Прежде всего, тут было гораздо теплее в холодное время года, чем на мужской половине или в иных помещениях Каэр Сэдрик. Лорд Грэм был достаточно богат, дабы содержать в идеальном порядке сложную систему гипокауста и даже выписать из Адендейла умельца-инженера для её обслуживания и усовершенствования – ещё при жизни супруги. А уж умелец расстарался, обеспечив особый обогрев женской половины замка в полу и в одной из стен, имеющей двойную толщину специально для этой цели.

   Прим. авт.: напомню, что гипокауст - аналог средневековой системы отопления замка богатого феодала, заимствованная ещё у эпохи римской античности. Преимущественно гипокауст работал по системе «тёплый пол».

   Просторные и светлые покои с дорогими тканями занавесей на окнах, гобеленами и декоративными панно из дерева и кожи на стенах, пушистыми шкурами на мозаичном каменном полу показывали не только уровень достатка семьи Сэдрик, но и количество времени, которое уделялось обитательницами женской половины каждой детали быта, будь то складки балдахина над кроватью или скрытая за одним из панно платяная кладовка.

   Сейчас Эйлин жаждала уединения. Но если она рассчитывала запереться у себя в комнате и побыть в одиночестве, то напрасно – здесь тоже царила пропитавшая весь замок суета служанок, строго контролируемых и направляемых леди Джейн, высокой, седовласой и с прямой, как палка, осанкой.

   На сухоньком морщинистом лице безупречной в одежде, слегка чопорной и никогда не повышающей голоса пожилой дамы с давно вышедшей из моды высоко бритой линией волос на лбу, не дрогнул ни один мускул. Она привлекла к себе воспитанницу, торжественно целуя в макушку склонённой головы:

   – Ну что ж, дитя, вот и настал твой час на пути к взрослой жизни. Нужно выбрать на завтра платье и украшения к нему. Вымыть твои прекрасные волосы, чтобы уложить в настоящую причёску благородной леди! Тебе подадут ужин и ванну, ложись спать пораньше. С утра – никакой беготни на кухню, чтобы жар печей не испортил цвет лица, никаких скачек верхом! Ты…

   – Я пока что сама себе хозяйка! – пробурчала Эйлин, которая разрывалась между растерянностью от быстроты развивающихся событий и растущим раздражением от выставленных ограничений.

   – Это ненадолго, моя хорошая! – осадила воспитанницу Джейн, всплеснувшая костистыми тонкими руками. – Рано или поздно приходится задумываться над семейным и дочерним долгом! В твоём возрасте девушки из крестьянских семей уже становятся матерями семейства! Почтового голубя лорд Грэм принял ещё вчера утром, когда свита Казимиро Тесифонте закончила переход перевала у Третьей вершины. Сегодня дозорные высматривали и ждали гостей с минуты на минуту…

   Костистые пальцы леди щёлкнули, подстёгивая суету служанок, окруживших Эйлин не только с вынутыми из кладовой нарядами, но и с трескотнёй, воркованием, намёками и восторженным аханьем. Чужеземцев они не видели никогда, восхищались их смуглой гладкой кожей, чёрными глазами, нездешней статью, жгучими взорами и обходительными манерами, выгодно отличавшимися от грубоватых ухаживаний горцев. Оставалось только гадать, сколько прислуги женского пола в Каэр Сэдрик поддастся плотскому соблазну, после удовлетворения коего разродится в конце будущего лета темноволосыми отпрысками! Может, кого-то из не устоявших их мужья (или родители) оттаскают как следует за косы в назидание, но… это лишь внешняя сторона. Только для вида и соблюдения каких-никаких приличий! Куда важнее свежая кровь, влитая в жилы хэйлэндов, столь отдалённо живущих за горными грядами Пирей. А тёмные волосёнки новорожденных… что ж, всегда можно списать сей факт на появление малышей поздней ночью.

   – Живее, девочки! – торопила Джейн прислугу, как постоянно обитающую в замке, так и нанятую в слободке на время присутствия гостей. – Отпирайте сундуки, доставайте ткани, проветривайте платья! Да не копошитесь, как сонные куры!

   Утомлённая непривычной круговертью, Эйлин никак не могла взять себя в руки. Самообладание возвращалось к ней медленно, разбавленное тихой грустью и неизбежным принятием ситуации. То, что жених не прибыл сам, не вызывало недоумения ни у кого – он более знатен, чем невеста. Каков он из себя, этот младший сын герцога?.. Вряд ли седобородый старик, но… кто знает?! Больше всего новоявленной невесте хотелось остаться одной – и не только по причине усталости и нужды в обретении душевного равновесия. Наконец, момент настал после того, как слуги задвинули за ширмы опустошённую от воды тяжёлую каменную купель, которую служанки наполняли отварами трав и намывали в них роскошные волосы своей дорогой госпожи так, как будто исключительно от внешнего вида причёски зависели завтрашние смотрины, справедливо названные лордом Грэмом условными.

   Не для того брачное посольство с далёкого юга преодолело огромное расстояние, чтобы отказаться от руки и сердца будущей супруги графа Ренцо, если дядюшке графа не понравятся волосы Эйлин Сэдрик!

   Всё уже решено.

   Выступавшая в роли добровольного стража Джейн не подпустила к комнате воспитанницы никого из братьев, и уж тем более – того, кто и ранее-то был лишён возможности вольно входить на женскую половину замка, ибо не являлся ни родственником, ни слугой… Известно, кто это таков – Никэл Мэрвинг. Но никого из этих молодых людей Эйлин и сама не хотела сейчас видеть… Почти не притронувшись к позднему ужину, состоящему из запечённой озёрной форели и похлёбки из кореньев к ней, леди Сэдрик пригубила густой травяной настой, предназначенный помочь погрузиться в сон, но лишь пригубила… Затем сделала прислуге знак прибрать со стола и удалиться, но не гасить свечи. Служанка понимающе кивнула – госпожа слыла начитанной особой, лорд Сэдрик не скупился на интересующие дочь книги. К тому же, грядущие изменения в статусе требовали специфического чтения в виде потёртого толстенного тома «Наставлений о быте» для благородной девы, вступающей в брак…

   Служанка вышла – и тотчас за ней бесшумно была заперта медная задвижка на двери, из-под которой выбивалась тусклая золотистая полоска света. Если бы кто-то всё же зашёл в комнату, то увидел бы, что дочь лорда в одной тонкой льняной камизе устроилась, поджав босые ноги, на покрытой волчьей шкурой скамье перед инкрустированным мозаикой столиком, на котором стоял тяжёлый витой канделябр с пятью свечами. На столике было прочно установлено зеркало в массивной овальной раме – да не из полированной бронзы, а из тончайшей пластины горного хрусталя с особым напылением. Дорогая вещица! Позволить себе приобрести подобную для жены или дочери могли далеко не все лорды Пяти вершин, разве что Сэдрик да Дункан!

   Прим. авт.: для тех, кто не в одёжной теме: камиза – тонкая длинная рубаха, выполнявшая для женщины (например, в Средние века) функцию как нижнего белья, так и ночной рубашки.

   Зеркало принадлежало когда-то матери Эйлин и, по общему мнению, было изготовлено искусным мастером, владеющим давно утерянными секретами виртуозной обработки камня. Так больше не делают. Секреты остались в прошлом двухвековой давности, минувшей в период жестокой вражды с троллями. Таких зеркал, наверное, по пальцам пересчитать на всём материке! Есть ли в сокровищнице короля – ещё вопрос! Достойное и роскошное наследство, неправда ли?

   О, конечно. И до недавних пор для дочери покойной леди Сэдрик это было всего лишь зеркало, сполна отражающее прелесть юности и красоту той, кого сравнивали с серебряной звездой скал… Но как-то меньше месяца назад Эйлин, расчёсывающая свои прекрасные волосы перед хрустальным зеркалом, готовилась отойти ко сну и вдруг увидела то, что вынудило её вскрикнуть от изумления. Прибежавшей на шум служанке девушка сказала, что не ожидала встретить в своей спальне шмыгнувшую под драпировку занавесей у окна мышь. Служанка была нанята в Каэр Сэдрик совсем недавно, не слишком-то разбиралась в тонкостях поведения господ, а потому только охнула, внимательно осмотрела занавеси, никакой мыши не нашла и, поклонившись, пожелала госпоже доброй ночи.

   Если бы вскрик услышала Джейн, то не удовлетворилась бы таким ответом воспитанницы. Уж кто-кто, а пожилая дама знала, что напугать хоть какой живностью Эйлин, всё детство проводившую в играх с братьями и тащившую в замок полёвок и жаб, попросту невозможно.

   Так что же такое увидела в зеркале дочь лорда Сэдрика? То, ради чего стремилась к уединению перед сном, а нынче – особенно. Эйлин, не отрываясь, смотрела на своё отражение в гладкой пластине хрусталя. Таинственная глубина камня ловила свет огоньков свечей и напряжённый, ждущий, взволнованный и одновременно – печальный взгляд небесно-голубых глаз. Тонкие девичьи пальцы касались холодного серебра овальной рамы. Шёпот, настолько тихий, что мог только угадываться по движению губ, был предназначен для кого-то невидимого, кого не было в полутёмных покоях и не могло быть:

   – Где ты… пожалуйста… прошу, покажись. Именно сегодня. Пожалуйста…

   Был ли услышан этот горячий умоляющий шёпот? Кто знает… Но когда свечи сгорели почти на треть, над правым плечом зеркального отражения Эйлин Сэдрик медленно и ненавязчиво соткался из ниоткуда алый цветочный лепесток.

ГЛАВА 4.

Тайна Эйлин

   Лепесток в зеркале жил своей собственной жизнью, порхая над плечом отражения девушки, а та без страха или удивления смотрела на него, как на старого знакомого. Действительно, за неполный месяц регулярных встреч раз в три – четыре дня кто угодно перестанет быть незнакомцем, но… только если речь идёт о человеке, а не о лепестке какого-то цветка – довольно крупном, чашевидном, с едва заметной выемкой по краю. Его насыщенный цвет не был постоянным, слегка меняясь в свете колеблющихся огоньков свечей: от пламенеющего алого оттенка до глубокого бордового. При движении то и дело становились заметны тончайшие, будто прозрачная паутинка, прожилки, которые бывают лишь у живых здоровых цветов. Каких?.. Слишком крупных для продуваемых ветрами горных склонов и вересковых пустошей. Слишком капризных для палисадников при домах в деревенских общинах. Дикий родич этих цветов издревле в изобилии произрастал на почвах каменной чаши Пяти вершин – шиповник, а садовые неженки неплохо чувствовали себя на ухоженных клумбах в замках знати, где за ними вёлся должный уход.

   Розы.

   Но не с такими крупными лепестками!

   Садовые розы горной страны Пирей скромны, как и прочая растительность.

   Да. В первый вечер появления лепестка у Эйлин Сэдрик вырвался возглас изумления при взгляде в зеркало – от неожиданности, а вовсе не от испуга. Она сразу поняла, что алая «лодочка», кружащаяся в воздухе – отнюдь не невесть откуда взявшийся лоскут шёлка, медленно падающий с потолка.

   – Ах!

   При вскрике лепесток спрятался за раму зеркала, оставшись где-то внутри отражения в отполированном горном хрустале. После ухода прибежавшей на шум служанки Эйлин проделала всё возможное, чтобы вновь его обнаружить: дважды обежала столик кругом, безуспешно искала хоть какой-то зазор между рамой и поверхностью зеркала, даже по-детски спряталась под балдахин кровати, подглядывая в щёлочку и делая вид, что в комнате никого нет.

   Почему-то Эйлин была полна уверенности в том, что лепесток не померещился, и мало того, непременно появится снова! В её сердце зажглась искра острейшего любопытства, подстёгнутая тягой к неведомому – отличительной чертой характера, не слабеющей с годами. Всё необычное очаровывало малышку с самого раннего детства: и крохотные радуги вокруг капель слепого летнего дождя, и загадочные разноцветные вкрапления в горных минералах, и причудливые очертания облаков над вершинами… Ах, и что-то ещё явилось в череде открытий, что-то прекрасное до щемящей боли в сердце, что-то поднятое в снегу… Но где оно и что это было? И… когда?! Эйлин не могла вспомнить, как ни силилась, постепенно приписав странные ощущения давно забытым снам, в которых рука сама тянулась к мерцающему под снегом холодному огоньку. Огонёк звал… Но то, что случилось потом, как будто начисто стёрлось из памяти, оставив противоречивые чувства: горечь, испуг, восхищение, предвкушение... Эйлин не делилась ни с кем смутными и сумбурными воспоминаниями об огоньке в снегу – хотя бы потому, что никак не могла определить их суть. Она выросла. А очарование осталось, пусть даже любое из природных явлений имело естественное объяснение. Что уж говорить о загадочном лепестке в отражении?!

   Дочь лорда Сэдрика терпеливо ждала – и утром, и вечером, – проводя у зеркала втрое больше обычного времени для ухода за собой. Это сразу стало причиной недовольства Джейн, сделавшей выговор воспитаннице за женское тщеславие в утренние часы, когда следовало снискать расположения у высших сил прилежной молитвой и составлением списка трудов на весь день. Эйлин не стала вдаваться в объяснения или возражать. Она поцеловала Джейн в морщинистую щёку, обещала исправиться и ограничилась бдением у зеркала в полном одиночестве, непосредственно перед отходом ко сну.

   На четвёртые сутки ожидание увенчалось успехом. Лепесток неспешно проявился в зеркале, плавно кружась над плечом.

   – Я не стану кричать, – прошептала Эйлин. – Ты не исчезнешь?

   Лепесток мягко и завораживающе, будто лодочка на озёрной ряби, качнулся из стороны в сторону, что было истолковано зрительницей как подтверждение: «нет, не исчезну». Эйлин с восторгом смотрела на него, а затем повернула голову, дабы убедиться, что маленькая живая лодочка существует только в зеркальном отражении. Да, так и было.

   – Что ты такое? Или… кто?! Почему я вижу тебя? – вновь раздался шёпот, в то время как тонкий девичий палец легонько коснулся полированной поверхности камня, пытаясь вызывать реакцию лепестка. – Ты только в зеркале?

   В ответ алая лодочка закружилась, подалась вперёд и назад, подпрыгнула на месте и вновь зависла над плечом отражения, давая понять – Эйлин задала слишком много вопросов. Девушка с чувством детской досады прикусила губу, не зная, как вести себя дальше, но вдруг…

   Последний вопрос получил ответ очень быстро. Алая лодочка, покачиваясь, подплыла к поверхности каменного зеркала изнутри и медленно нырнула в неё, не создав никакой иллюзии колебания – а затем вышла наружу. Лепесток розы покинул водоём овальной рамы и замер над тыльной стороной кисти Эйлин, не прикасаясь.

   – Настоящий… – восторженно выдохнула владелица зеркала, немедленно проведя над лепестком второй рукой. – Зеркало волшебное или же ты сам?!

   Края лепестка в области выемки дрогнули и приподнялись, затем опустились, а сам гость из зазеркалья покачался из стороны в сторону. Эйлин прыснула в кулак:

   – Ты смеёшься? Прости, хотела убедиться, что нет паутинок или чего-то такого. Ты не знаешь, на какие проделки способны мои братья, особенно Рэналд. Ты действительно настоящий и не висишь на ниточках, и похож на лепесток розы, очень яркой и красивой… В нашем саду таких роз нет. Откуда ты?

   Лепесток качнулся в сторону зеркальной поверхности – вряд ли это движение сообщало точное направление, но не было лишено толики иронии или же правды: «конечно, из зеркала – ты же сама сказала».

   – Но кто ты? Домашний дух? Но вряд ли брауни?!

   Прим.авт.: Домашний дух в шотландской мифологии, аналог домового. Выглядит точно не как розовый лепесток)

   Лепесток совершил возмущённый кульбит, открыто отрицая родство с столь приземлённым существом, так что Эйлин передумала посылать служанку на кухню и предлагать зазеркальному гостю традиционно оставляемое там для брауни блюдце с молоком. Девушка даже не задумалась над тем, насколько простым и понятным кажется ей немой язык алого лепестка… Вот он опустился-таки на тыльную сторону кисти руки, касаясь тёплой кожи – мягкий, плотный, шелковистый, почти невесомый. Эйлин вздрогнула. Прикосновение было таким… естественным и приятным. Оно волновало и почему-то вызывало лёгкое смущение, граничащее с тем интересом, который взрослеющая дева испытывала года три назад, рассматривая гравюры на страницах посвящённого этикету адендейльского мануала. Как рыцарь впервые подходит к руке прекрасной дамы для поцелуя? Учтиво, изысканно, любезно – так учат каноны куртуазного поведения. Что-то в этом описании роднило гравюру и касание лепестка розы…

   – Я рада знакомству, – тихо проговорила Эйлин. – Но всё же зачем ты здесь?

   Алый лепесток легко и плавно переместился по кисти руки, очертил тонкое запястье, задержался в перевёрнутой и сложенной горсточкой ладони, завис на пальцах, а потом вернулся к поверхности зеркала и обвёл контуры отражения лица Эйлин, покачиваясь, и то и дело разворачиваясь выемкой в сторону хозяйки комнаты.

   – Что? Ты хочешь… потрогать моё лицо?

   И вновь девушка верно истолковала намерение или же просьбу, прикрывая веки и позволяя зазеркальному гостю исследовать то, к чему он не мог притронуться внутри холодной поверхности полированного камня. К себе… Эйлин закрыла глаза. Она чувствовала скольжение лепестка розы по рельефу лица – неторопливое, изучающее, слегка щекочущее и сладко пронизывающее до трепета. Наверное, оно длилось пару минут и не затронуло только одну область, самую чувствительную.

   Губы.

   И когда лодочка закончила своё маленькое плавание, Эйлин приоткрыла один глаз, щурясь, затем – второй, обнаружив лепесток, будто аккуратно присевшего мотылька, на верхней точке овальной рамы зеркала. Он словно бы дождался взгляда, убедился, что в глазах девушки нет раздражения или гнева, а потом снова прогнулся по краям выемки, улыбаясь напоследок и… пропал, провалившись в зеркальную глубину сквозь массивное серебро.

   С бьющимся сердцем и пунцовыми щеками Эйлин вздохнула и, наклонившись над столиком, коснулась пылающим лбом холодной поверхности старинного зеркала. Заснула она легко, без снов. Или всё же сны были, но не запомнились, смешав необъяснимое с реальным?

   Зазеркальный гость появлялся снова и снова. Каждый раз Эйлин радовалась его визиту, разговаривала с ним, как с равным собеседником, делилась повседневными мелочами и забавными событиями, пыталась расспрашивать о чём-то – с переменным успехом, ибо алая цветочная лодочка иногда отвечала в таком запутанном и хаотичном танце движений, что оставалось только покачать головой и, смеясь, махнуть рукой. Дискомфорта в столь странном обществе Эйлин не испытывала вовсе, привычно подставляя лепестку тыльную сторону кисти для посадки. Также ей не пришло бы в голову обсуждать вечерние беседы и прикосновения лепестка с кем-то ещё, будь то Джейн, Рона, братья или же эпизодический спутник конных прогулок – Никэл, а уж тем более – отец… Лорду Грэму было чуждо всё, что не входило в сферу родовой чести или имущественных дел семьи. Товарищи детских игр – братья, – выросли, а Джейн и Рона, столь разные по возрасту, были невероятно похожи складом характера. Две женщины, молодая и пожилая, прочно стояли на ногах, виртуозно управлялись с хозяйственными заботами, вникали в каждую мелочь бытовых вопросов и понимали друг друга с полуслова во всём, что касалось перечисленного.

   Оставался Никэл? Но и с ним Эйлин не захотела бы обсуждать визиты таинственного лепестка – по очень простой причине, оставшейся в недавнем прошлом.

   Никэл Мэрвинг появился в Каэр Сэдрик четыре года назад. Честолюбивый, неплохо воспитанный, не боящийся никакой работы и смелый до бесшабашности, как обожающие показывать удальство все молодые хэйлэнды, он не был навязанной обузой или подобострастным искателем лучшей доли. Юноша обжился и вполне вписался в быт семьи Сэдриков; в конце концов, он в Пяти вершинах не один такой по положению... Молодец, выбьется в люди, если продолжит службу в том же духе. По ответственности и доверие, как гласит пословица горцев! Позапрошлым летом, в жаркий полдень, наполненный гудением пчёл над буйно цветущим верещатником, Никэл сделал попытку поцеловать Эйлин наедине, обняв дочь своего лорда за тонкую талию – как только помог спуститься наземь с высоковатого для девушки коня.

   Крепкая хватка уже по-мужски сильных и жёстких рук, сбивчивое дыхание, потемневшие ореховые глаза и прильнувшие к губам Эйлин дерзкие губы… Всё это вызвало у юной леди мимолётную реакцию волнения, будто огонь пробежал по сухим опавшим листьям – и тут же погас.

   Эйлин Сэдрик мягко отстранилась, высвобождаясь из объятий Никэла, качая головой без возмущения или укоризны, но похолодевшим взглядом и нахмуренными бровями давая понять – больше подобного не нужно... Губы, атласно-припухшие после дерзкой атаки, шевельнулись, проговаривая то, что должно было остаться тайной от всех, между дочерью лорда и тем, кому не суждено было появиться на свет законнорожденным:

   – Ты как брат мне, Никэл Мэрвинг. Я могу остаться тебе сестрой или другом, выбирай. Но больше – никем и никогда.

   К чести рыжеволосого парня надо сказать, что он моментально сориентировался, усилием воли подавив каприз плоти, а голосом разума – сиюминутную прихоть. Кольцо рук разжалось, в ореховых глазах заплясали искорки смеха пополам с раскаянием:

   – У тебя уже есть четыре брата, Эйлин. Если добавить пятого, доля сестринской любви для остальных станет меньше. Прости меня и… прими в друзья. Даю слово, больше такое не повторится.

   С тех пор минуло два с половиной года. Никэл сдержал слово, а его поведение наедине с леди Сэдрик было образцом вежливой дистанции и не более чем дружеского внимания. Оба они ценили это – бастард и леди, будучи по-своему одиноки и нуждаясь в независимом от окружения общении. Но о поцелуе Эйлин не забыла, неожиданно для себя сравнив с бесцеремонным порывом Никэла касание лица лепестком из зеркала. Лепесток был деликатен. Он не тронул губы, как будто избегал напористости или считал себя не вправе дотрагиваться до столь чувственной части лица.

   Боялся спугнуть?

   – Где ты… пожалуйста… прошу, покажись. Именно сегодня. Пожалуйста…

   Да, ожидание увенчалось успехом, и алая лодочка будто бы только сорванного, свежего лепестка розы привычно проплыла сквозь гладь зеркальной поверхности в звенящую тишину девичьей спальни, а затем – заняла место на тыльной стороне кисти правой руки Эйлин, напротив безымянного пальца. Невесомое касание подействовало умиротворяюще. Девушка глубоко вздохнула и притронулась указательным пальцем левой руки к зазеркальному гостю, осторожно погладила, как сделала бы с маленькой певчей птичкой или котёнком.

   – Ты здесь! – тихо и грустно позвучало вместо приветствия. – А я… я скоро покину родные места для замужества далеко-далеко на юге. Приходи каждый вечер, прошу. Десять дней, всего десять – и мне нужно уехать... Я увезу с собой зеркало в память о матери, которой никогда не видела, и о доме. Вдруг ты сможешь меня навещать там, где всё будет иначе.

   Лепесток завертелся на месте, будто шальной ветер занёс его в какой-то водоворот, затем приподнялся в воздух и завис на уровне глаз Эйлин, создавая ощущение направленного взгляда и слегка шевеля краями выемки в привычном, знакомом девушке вопрошающем жесте.

   – Я не могу разобрать, о чём ты спрашиваешь, – пожала плечами Эйлин. – Если про юг, то южнее не бывает, это островная провинция Ренцо. Если про замужество, то… меня не спрашивали тоже. Так решил отец, это его право. Я знала, что так будет, но… не думала, что придётся уехать столь далеко.

   Края выемки затрепыхались так неистово, что девушка проворчала, нахмурив брови:

   – Ты смеёшься. Мне-то совсем не смешно. Как снег на голову… Над снегом за шиворот вполне можно смеяться, а тут что-то не до веселья.

   Она помолчала, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошенные слезинки, и быстро отвернулась в сторону, устыдившись секундной слабости. Что? Плакать перед волшебным лепестком из волшебного же зеркала? Да его явление уже само по себе – маленькое чудо, вряд ли доступное многим и многим. Тайна материнского наследства… Как будто услыхав мысли, лепесток взлетел и потёрся о щёку девушки, извиняясь за свой беззвучный смех, вернулся на руку и как бы смотрел теперь оттуда, плавно покачиваясь взад и вперёд. Эйлин склонилась над ним, любуясь переливами цвета и тонким рисунком прожилок. Незрячий взгляд – странное сочетание слов, но именно оно приходило в голову.

   – Навещай меня, если сможешь, – прошептала она. – Не знаю, как отнесётся к этому будущий муж. Но сейчас… сейчас всё равно. Я не знаю, какой ты меня видишь и видишь ли вообще, не знаю, кто ты, домашний дух или фейри, или часть чего-то, что я даже не могу себе вообразить. Чужие края манят меня лишь в книгах. Я не знаю, какова прелесть тёплого моря, когда есть прохладный сладкий ветер с гор и звон ледяных ручьёв… Не знаю, как тебе это объяснить! Ответь же мне, кто ты. Хотя бы сегодня…

   Подчинившись внезапному неосознанному порыву, дева наклонилась ещё ниже и слегка дотронулась до атласной алой лодочки губами.

   И лепесток… ответил, да как! Его движение на губах Эйлин было подобно робкому, вначале – почти целомудренному поцелую, дарящему неизведанное дотоле ощущение тепла и неги, охватившее всё существо дочери Грэма Сэдрика. Она закрыла глаза, уплывая на волнах искристого блаженного тепла, исходившего вовсе не от частично сгоревших свечей и не от камина, ибо… лепесток, обласкавший губы и плотно сомкнутые веки девичьего лица, плавно и уверенно скользнул за ворот белоснежной камизы, добравшись до нежной кожи обнажённого тела. Он не атаковал и не нападал, а звал куда-то, задевая самые чувствительные точки, а тонкая растительная плоть неожиданно обрела силу пальцев. Лепесток растягивал собственные движения и медлил так, как опытный любовник сдерживает порыв горячей страсти ради той, кому ещё не доводилось отведать плодов нежной науки. Эйлин вздрогнула – но не от неожиданности, затрепетала – но не от страха, порозовела – но не от гнева. Каждое касание алого зазеркального гостя было открытием, ступенькой за ступенькой возносящим куда-то вверх, почти в забытьё, за которым открывался полёт наслаждения.

   Это было ошеломительно.

   Едва удержавшись от вскрика, Эйлин запуталась в подоле камизы, чуть не упала со скамьи и обрела равновесие таким непостижимым способом, что готова была поклясться – это удалось сделать благодаря поддержке каких-то невидимых рук.

   Мужских?!

   Эти руки, твёрдые и в то же время какие-то невесомые, будто крылья, обхватили и приподняли, баюкая от затылка до крестца; прошлись по длинным шелковистым волосам, рассыпавшимся по плечам Эйлин, дотронулись до оголённого белоснежного бедра. Юная леди Сэдрик таяла в призрачных объятиях, теряя голову в наваждении, чувствуя поцелуй алого лепестка на своих губах, исторгнувших тихий стон…

   Внезапно раздался слабый стук в дверь, отделявшую детскую от комнаты дочери лорда, затем – ещё и ещё. Меньше всего Эйлин хотелось сейчас идти на этот повторяющийся, какой-то завораживающе настойчивый стук. Вечером Рона забрала расшалившегося сынишку и унесла в покои к Якобу, дабы провести ночь в супружеской спальне и не тревожить взволнованную предстоящими смотринами золовку. Кто может стучать из детской? Джейн?! Что случилось?

   – Нет… не уходи… – с досадой и тревогой прошептала девушка, ощутив себя усаженной на скамью с укрытыми шалью плечами и глядя на то, как алая лодочка, прощаясь, скрывается за тяжёлым серебром зеркальной рамы.

   Но гостя уже и след простыл. Эйлин, вздыхая, резко встала, мельком бросая взгляд в манящую глубину полированного хрусталя. Там отражалась только она сама – с широко раскрытыми глазами, румянцем на щеках и сочным блеском пламенеющих от поцелуя губ, жаждущих вновь изведать то, чему раньше не было места в повседневной жизни. И вряд ли она осознавала, насколько хороша сейчас в прелести проснувшегося желания.

   – Я иду, Джейн!

   Босые ноги бесшумно пробежали по каменным плитам пола, отдающего ночью тепло после прогрева гипокауста. Плотная шаль сползла на пол, девушка и не подумала её поднять и накинуть, отпирая дверь тому, кто стремительно шагнул из опустевшей на ночь детской. Она у себя дома, в конце концов, кого тут стесняться.

   – Никэл?! – вырвалось у Эйлин. – Ты с ума сошёл, что ты тут делаешь?!

   Рыжеволосый юноша был бледен, только ореховые глаза пылали – их расширенные зрачки впитали пламя свечей, догорающих на столике перед зеркалом. Как он попал в детскую? Стащил ключи у кого-то из служанок?

   – Посох Небесного… Эйлин… как же ты прекрасна… – выдохнул Никэл сквозь зубы, обхватывая девушку за талию, притягивая к себе, покрывая поцелуями лицо, плечи, волосы. – Идём же со мной… я не смирюсь с тем, что тебе назначен в женихи какой-то изнеженный южный дон! Никогда! Эйлин… ты его даже не знаешь, ты же его не любишь, как и он тебя.

   Наловчившаяся бороться с братьями в детских играх, часто заканчивающихся синяками, возмущённая Эйлин извернулась, весьма чувствительно заехав в ключицу Никэлу – снизу-вверх локтем, а затем (столь резко, что надорвался подол камизы) – боковым ударом пяткой в колено, чуть ли не до хруста. Не смертельно, но отрезвляюще. Детей горцев учат верховой езде без шпор – так, чтобы конём или пони можно было управлять лишь поводьями, а пустить в галоп с места одним толчком пяток в бока.

   Иначе говоря, удар в колено пришёлся кстати, а Никэл всё же гораздо умнее коня: парень умерил свой пыл, более не пытаясь схватить и удержать в объятиях дочь лорда.

   – Тебя-то я знаю! – упёрла ладони в бёдра рассерженная дева, прошипев: – Но это, поверь мне, далеко от любви тоже!

   Не успела она выставить вперёд руку обвиняющим жестом, как Никэл припал к этой руке, прижимая к своему пылающему лицу:

   – Эйлин… Разве тебе по сердцу брак с чужаком?! Беги со мной, пусть хоть все Пять вершин погонятся за нами! Я твой друг – так почему не могу стать кем-то большим?

   В его словах было столько горячности и призыва, что на миг в сердце девушки отозвалась созвучная нота. Свобода. Вольная жизнь. Никакого навязанного брака! Никэл обещал остаться другом, так почему бы нет?!

   – … я заручусь поддержкой отца. Докажу, что я настоящий Мэрвинг! Воистину!

   Эти слова подействовали похлеще падения снега за шиворот. В звонком голосе дочери лорда прорезался смертельный холод:

   – Так ты хочешь быть со мной, чтобы кому-то что-то доказать?

   Если Эйлин не дано было выйти победительницей в детской возне с братьями, то в разгадке всякого рода головоломок она не имела равных. О, да. О чём напоминает Никэл? Полузабытый обычай похищения невесты из знатного рода – вот о чём. В случае удачи возможен двоякий исход! Либо Пять вершин реально погонятся за похитителем, либо его отец, лорд Мэрвинг, признает законное родство и примет беглецов. Дальше что? Усобица, залившая каменную чашу кровью – из-за украденной из-под венца девы. А пятно позора на семье Сэдрик? Смыть его кровью будет ой как мало, первый лорд Пяти вершин поплатится положением и будет смещён вассалами раз и навсегда. Кем же? Лордом Мэрвингом или кем-то другим?

   Взгляд голубых взгляд не успел скреститься с вожделеющим взором ореховых, потому что на рыжую копну волос обрушилась сзади метёлка для каминных углей.

   – Несносный мальчишка! – хлестанул воздух вслед за метёлкой разъярённый голос Джейн. – Так-то ты платишь благодетелю?! Вон отсюда, сейчас же!

   Укутанная в шаль поверх вычурного адендейльского кружевного пеньюара седовласая леди пускала в ход метёлку снова и снова, так что Эйлин попыталась удержать воспитательницу – не столько из-за крепкой головы Никэла, рассчитанной и не на такое орудие, сколько из-за несбалансированных движений старой дамы, поутру грозивших прострелом и болями в спине.

   – А вы, юная леди, ступайте-ка к себе, я запру вас до утра и даже запущу собаку с псарни! – отмахнулась Джейн, которая всегда с подозрением и опаской относилась к Лусси и не дозволяла воспитаннице приводить пса на женскую половину.

   Отступление раздосадованного парня было предсказуемо; на шум могли сбежаться слуги, а в худшем случае – братья Сэдрик. Эйлин упросила воспитательницу не звать никого из них, догадываясь, какие последствия это может иметь для Никэла, к которому девушка сейчас чувствовала лишь грустную жалость, зародившуюся на месте быстро погасшего раздражения. Возможно, не удерживай она леди Джейн от огласки ночного происшествия, какие-то из грядущих событий пошли бы по-другому… Пожилая леди ночевала в комнате Эйлин, которой прочитала длинную нотацию о благонравии и скромности. Девушка молча кивала, стараясь не смотреть на воспитательницу: не из-за Никэла, нет… Это прикосновения лепестка взбудоражили её и не давали покоя.

   Дочь Грэма Сэдрика толком не сомкнула глаз, крутясь в постели с боку на бок, и лишь утром узнала, что Никэл Мэрвинг покинул замок на рассвете, ускакав куда-то на своём жеребце сразу, как были отперты ворота.

ГЛАВА 5.

Смотрины и дон Казимиро

   К середине дня Каэр Сэдрик, казалось, насквозь пропитался праздничным духом всеобщей суеты, непристойными свадебными прибаутками, травяными настоями бань, жарко натопленных с вечера для гостей, ароматами эля и сидра, густыми вкусными запахами следующих друг за другом перемен блюд. Вынимались из сундуков лучшие платья, камзолы и плайды, начищались сапоги, раздавались поручения и нагоняи челяди, не смолкали голоса и шаги в столовом зале донжона – нужно было установить дополнительные столы, заготовить побольше свечей, расставить посуду и разложить столовые приборы сообразно статусу тех, кто воссядет за пиршественный стол в строго продуманном порядке.

   Если бы предстояла свадьба, а не простые церемониальные смотрины перед подписанием брачного договора, новобрачным полагалось бы восседать на мешках с шерстью тонкорунных овец, составляющих непременную часть приданого невесты. Но ситуация предполагала иное – Эйлин требовалось занять место по правую руку от своего отца и по левую – от представителя семьи Тесифонте, уполномоченного подписать документы о браке от имени отца жениха. Но не оставалось сомнений в том, что те самые мешки с шерстью будут присутствовать в зале, как важный атрибут, символ богатства и предвестник крепкого союза.

   Подготовка к застолью началась ещё до приезда южан. Может, в Адендейле и гуляют глумливые песенки про природную прижимистость хэйлэндов, возведённую в культ ведения хозяйства, но это не от большого ума. По ту сторону Пирей правит жизненный опыт, купленный дорогой ценой. В суровых северных землях принято рассчитывать количество пищи не только до весны, но и до будущего урожая – если ему ещё дано будет вознаградить горцев за трудолюбие. Но праздничные гуляния не попадают под жёсткую пяту привычной экономии, а уж свадебные торжества в знатной семье – тем более! Пир – так горой, чтоб угощение всей общине, пляска – так до отбитых каблуков и колотья в боку, чтоб на следующее утро не встать, а охая сползти с постели, будь она хоть соломенным тюфяком в пастушьей хижине, хоть роскошной кроватью в замке лорда. Поварам и прислуге, замковому люду и добровольным помощникам из селян почти не пришлось нынче спать, да и члены семьи Сэдрик пробудились затемно, разве что Эйлин никто не позволил утомлять себя хозяйственными заботами.

   – Лучше бы мне отвлечься делом, – вздохнула девушка, устремляя на неумолимую Джейн вопросительный взгляд голубых глаз.

   – Вот твоё дело, – пожилая леди сварливо, дабы скрыть собственное волнение, указала воспитаннице на разложенные по комнате платья. – К двум часам ты должна сиять и пленять похлеще цепляющегося за скалу чахлого леонтоподиума!

   «Должна…»

   В душе крепло чувство протеста. Эйлин угнетали беспокойные мысли о судьбе ускакавшего неизвестно куда юного Никэла (хоть бы не натворил каких-то глупостей!) и не давали покоя воспоминания о прикосновениях лепестка под льняной камизой, не содержавшие ни капельки сожаления. Смущение присутствовало, да, но не более… Ожерелье и роскошные браслеты из крупного жемчуга, осторожно и торжественно вынутые Джейн из особой шкатулки, казались кандалами колодника. Потихоньку начинала выводить из себя болтовня служанок, с придыханием передающих друг другу слова поварёнка о том, что южные гости привезли с собой редкости, ценящиеся дороже золота: душистый и горький перец, палочки корицы и такие невиданные пряности, названия которых не знал даже старший повар!

   Печальную шутку Эйлин о том, что отец вздумал выменять её на мешок перца, по достоинству оценил Рэналд, прорвавшийся-таки проведать сестру в процессе надевания праздничного туалета. Самый острый на язык из Сэдриков с заговорщицким видом подмигнул, понижая голос:

   – Пст! Чего такая кислая? Ты красотка!

   В этот момент служанки помогали Эйлин облачиться в выбранное ею платье из драгоценного панбархата, редкой ткани такого глубокого лилового оттенка, что при определённом падении угла света переливы глянца и нежнейшего ворсистого орнамента делали цвет почти чёрным. Девушка бросила взгляд в сторону зеркала на столике с какой-то робкой надеждой, будто рассчитывала увидеть там уголок спрятавшегося за серебряной рамой алого лепестка. Увы, напрасно.

   – Надену конскую попону, – проворчала она, – и вымажу лицо сажей из камина.

   – Даже если ты напялишь рогожу на голову, всё равно останешься красоткой! – философски заметил Рэналд, ероша свои каштановые кудри и делая знак служанкам отойти в сторонку. – Смотри, что я тебе достал! И не спрашивай, как.

   Он сунул в руки сестре цилиндрический кожаный футляр с золотой застёжкой, на которой красовался брелок с оттиском герба с завитушками, символично изображавшими морские волны. В футляр был вложен свиток плотной бумаги с портретным рисунком, выполненным тушью с большим мастерством и тщательностью. С рисунка на Эйлин смотрел вполне привлекательный юноша с тонкими чертами лица, гладким подбородком, вьющимися чёрными волосами ниже плеч и выразительным, цепким, живым взглядом. Бросался в глаза небольшой шрам, рассекающий правую бровь, сросшуюся после травмы ироничным изломом.

   – Погляди и отдай обратно. Сегодня на смотринах тебе всё равно покажут эту физиономию, но я опередил, чтобы ты хоть немного выдохнула и перестала смаковать в воображении всякие ужасы. Это Фелипе, твой будущий муженёк. Не хром, не горбат, не заикается, не слабоумный, не страдает дурной болезнью и хорошо владеет мечом. Вроде как младше тебя на год, но весьма бойкий парнишка, с которым не придётся куковать в одинокой постели в брачную ночь... У южан не только головы горячие, но и кое-что ниже пояса. По крайней мере, мы не отдаём тебя кому попало, даже за перец с кардамоном.

   У Эйлин слегка отлегло от сердца, но она с треском свернула портрет, всунула кое-как в футляр и всучила брату:

   – Куковать?! Спасибо за честность! Признавайся, у кого ты это взял вместе со сведениями про то, что горячо ниже пояса?

   Рэналд потупился с покаянным видом, фальшивым насквозь, а затем пожал плечами, протянув:

   – Ну-у… не только я, мы втроём по очереди клянчили портрет, убеждая всеми силами. Правда, достался он одному из нас, и это был я, ибо отметился последним. У ренцийской горничной, очень хорошенькой, которую привезли для твоей будущей свиты. Утром я обещал крошке, что обернусь мигом и отдам ей портрет тотчас.

   Эйлин поневоле рассмеялась. Средние братья Сэдрик неисправимы! Кто-то из них с вечера охмурил бедняжку, а остальные двое навестили позже, не иначе как бессовестно пользуясь внешним сходством. Ночью все кошки серы, а такой трюк в общении с женским полом братцы проделывали не единожды.

   – Бесстыжие! Если узнает отец, вы, все трое, не отделаетесь пятью плетями, тут пахнет полноценной поркой на конюшне.

   – Да ладно! Я надеюсь, тогда влетит Глену, он же едет с тобой в Ренцо! – беззаботно присвистнул Рэналд. – По крайней мере ты не внакладе. Во-первых, уверена, что Фелипе не какой-нибудь урод, а во-вторых, знаешь, что твоя будущая личная служанка слаба на передок.

   Не дав сестре опомниться, юноша чмокнул её в щёку и сбежал, пока не вернулась строгая Джейн. Эйлин обошлась без попоны, рогожи и сажи – но и не позволила воспитательнице уложить свои прекрасные волосы в неподвижную тяжёлую причёску, оставив белоснежные пряди распущенными в качестве последнего знака личной свободы.

   Уходя из комнаты в положенный для начала торжества час, она словно почувствовала затылком чей-то взгляд и резко обернулась, всматриваясь в зеркальную гладь полированного хрусталя… Не увидев там ничего нового, дочь лорда Сэдрика вздохнула и двинулась навстречу неизбежному.

***

– Клянусь капризным нравом Морской богини, здешняя молва обманчива куда более, чем воды Дикого пролива! – раздался под сводами столового зала звучный мужской голос, перекрывший общий гул застолья. – А в данном случае преступно обманчива, ибо красота серебряной звезды скал, лорд Грэм, превзошла все мыслимые ожидания. Речь не о поэтичном названии цветка, растущего на самых высоких горных уступах, а о вашей дочери.

   Лёгкий грассирующий акцент служил пикантной приправой к грубовато-галантной фразе на языке хэйлэндов и выдавал в обладателе звучного голоса чужестранца не меньше, чем нетипичная для северных краёв внешность. Общий гул тут же сменился одобрительным шумом, приветственными возгласами, глухим стуком наполненных кубков и кружек.

   – Да здравствуют Пять вершин с их прекрасными девами!

   – Да славится Тесифонте и Ренцо!

   – Ура Адендейлу!

   Звучный голос принадлежал тому, кто прибыл в Каэр Сэдрик вчера в три часа пополудни, в сопровождении целого отряда из тридцати шести человек: дворяне свиты, воины охраны, слуги – от повара до прачки. Путешествие из Тесифонте было длительным, сопряжённым с известными трудностями, да и цель предполагала обмен немалыми ценностями в промежуточной точке: дары семье будущей невесты, приём приданое, сама невеста для юного графа Ренцо, в конце концов – её надлежит доставить к жениху в добром здравии и без ущерба красоте… Тут не обойтись малыми силами, необходим хорошо оснащённый выезд, будь то конская упряжь, дорожные доспехи, повозки или провиант, и этот выезд был организован – со знанием дела и практичным, во всём себя оправдывающим, подходом. Тот, кто стоял во главе отряда и брачного посольства, проделавшего долгий путь, обладал нужными навыками, деловой смёткой и подлинным талантом предводителя, которому привыкли повиноваться по одному мановению руки или даже взгляду. Последний факт роднил главу брачного выезда, дона Казимиро, с лордом Пяти вершин, но и только. В целом же почётный гость из Тесифонте отличался от хозяина дома как внешностью, так и манерой поведения.

   Высокому ростом и чуть сутуловатому, сухощавому, смуглому и черноглазому мужчине нельзя было дать с виду более тридцати пяти лет. Заострённые, несколько хищные черты, ухоженные усики и бородка клинышком – необычного для горцев фасона, как и у многих гостей-южан, – стать искусного фехтовальщика и пластика танцора (несмотря на ту самую сутуловатость), привлекали женские взгляды, как и любезное выражение лица, не изменяющееся ни на миг, что бы ни было такое сказано или сделано.

   – Тот ещё прохвост, – коротко шепнул сестре Глен. – Смотри, меньше часа сидит за столом, а уже обаял всех. Ну, или почти всех, кроме отца.

   Эйлин кивнула. Да, выражение лица её почтенного родителя тоже всегда оставалось неизменно ровным независимо от слов и действий, только вот любезную улыбку лорд Грэм считал лишней тратой мимических сил. В этом Якоб стремился быть похожим на отца, но преуспел пока что слабо, а средние братья Сэдрик и не пытались, предпочитая сохранять единство видимых эмоций и поступков. Неудивительно, что посланец герцога и Сэдрик-старший прекрасно поняли друг друга, распознав одного поля ягоду разной степени вяжущей оскомины и кислоты при дегустации неопытным едоком.

   Касательно настоящей трапезы, то изначально посмеивающиеся меж собой ренцийцы были приятно удивлены. Они-то думали, что за Пиреями жители едят только унылые земляные корнеплоды и то, что удаётся, будто горным козам, накопать и наловить зимой под снегом. Ха! А седло молодого барашка в маринаде из можжевельника вы пробовали? А запечённую в тесте кабанью ногу, томившуюся в собственном соку шесть часов? А жаркое из перепелов вприкуску с маленькими круглыми хлебцами? А обжигающий нёбо суп из свежайшей горной форели? А тающий во рту пудинг с муссом из лесных орехов? А… нежнейший десерт из взбитых сливок, к которому подали королеву северных ягод, морошку, собранную по краям болотистых пятен торфяников и любовно сберегаемую в подвальных ледниках до самого конца осени?.. А эль?! Может, королю Адендейла и герцогу Тесифонте доступны искристые вина сочных оттенков, но самый лучший эль варят только за Пиреями, ибо нигде на Исла нет такой кристально чистой горной воды, воистину живительной влаги, исцеляющей похлеще любых врачующих зелий!

   Кулинарные восторги гостей звучали неподдельно. Может, взаимные умеренные познания в языках поначалу и были косвенной помехой к беседе, но по мере того, как слуги наполняли кубки, таяли препятствия, связанные с недостаточным богатством словарей.

   Речей и здравиц, как полагается, с обеих сторон было произнесено достаточно. Выслушав комплимент дона Казимиро в свой адрес, слегка порозовевшая Эйлин выдержала благопристойную паузу и произнесла короткое ответное слово, вызвавшее среди южан бурю восторгов не меньшую, чем в первую минуту появления в обеденном зале под руку с лордом Сэдриком.

   – Хвала будущей графине Ренцо!

   Эйлин через силу улыбнулась и села на своё место, думая совсем о другом… Красота не остаётся незамеченной, даже если она сильно отличается от привычных, веками отточенных и опробованных в любовных играх стандартов… А может быть, и вопреки им. Не приходилось сомневаться, что условные смотрины прошли на ура, пусть в них и не было нужды.

   Пир продолжался. Никакой горец, воздавший должное угощению и элю, не станет просиживать штаны или килт за столом, мирно клюя носом над остатками еды. Настал час танцев, в которых чередовались удалые сольные пляски мужчин на боевых щитах-тарджах и традиционные парные кейли, требующие от участников минимум умений при максимуме задора. Невесте без жениха досталось разве что несколько сдержанных па в общем бассдансе, имеющем сугубо церемониальный характер, но дочь лорда Сэдрика и не горела желанием пускаться в пляс. Прим. авт.: парочка примеров народных шотландских танцев: кейли рассчитан на несколько пар мужчин и женщин и напоминает простейшую польку, а вот пляска на тардже требует искусства. Это маленький щит, обтянутый кожей оленя, на котором есть металлические заклёпки и центральный острый наконечник в виде выступающего шипа. Важно случайно не пораниться о шип – вот вам и проверка трезвость или же на мастерство танцора. Бассданс – придворный танец позднего Средневековья. Ей хотелось вернуться к себе как можно скорее, дабы в сумерках остаться в одиночестве и дождаться визита зазеркального гостя. Невесте был торжественно вручён футляр с портретом жениха, в ответ пришлось продемонстрировать почтение и умеренную радость – впрочем, не лишённую искренности хотя бы в отношении внешности Фелипе Ренцо-Тесифонте. Сидя между отцом и доном Казимиро, погружённая в свои мысли, девушка не обращала внимания на то, что оба периодически направляли на её тонкий профиль пристальные взгляды. Тревожный взор Грэма Сэдрика таил в себе опаску – как будто властный лорд Пяти вершин боялся, что дочь вот-вот растворится в воздухе. Других проявлений эмоций хозяин Каэр Сэдрик себе не позволил.

   Что касается дона Казимиро, то для него было вполне естественным повышенное любопытство по отношению к будущей супруге племянника. Скрывалось ли что-то иное за вопросительным блеском его чёрных глаз? Кто знает. Когда леди Джейн в сопровождении стайки служанок и утомлённой Роны собралась увести Эйлин в опочивальню, по едва заметному знаку дона Казимиро вся его свита тут же встала для почтительного пожелания доброй ночи будущей графине Ренцо.

   – Ты так бледна! – всплеснула руками Джейн. – Устала, бедняжка. Немедленно спать. И… я распорядилась, чтобы привели с псарни лохматое чудовище, Лусси! Если этому паршивцу Мэрвингу опять захочется забраться в твою спальню… Где-то он ещё ошивается вместо того, чтобы быть при лорде!

   Пожилая леди ещё что-то ворчала, но Эйлин слушала рассеянно, как и после столь же рассеянно теребила лобастую голову верного Лусси, устроившегося у её ног. Волнение за Никэла так и не отпускало, и поутру Эйлин была намерена тайком дать поручение кому-то из слуг, чтобы разузнали о местонахождении парня как можно скорее.

   Она напрасно просидела не меньше двух часов у заветного зеркала, где так и не появился алый лепесток розы. Опечаленная и разочарованная, не заметила приподнявшуюся дыбом шерсть на загривке волкодава-волка, как будто тот ощутил приближение чего-то незнакомого и непонятного для пёсьего чутья. Эйлин не могла знать, что то самое «непонятное» приняло решение не приближаться из зазеркалья к порогу овальной рамы, дабы пёс не поднял шум лаем средь ночи, разбудив ползамка.

   Утро выдалось суетным. Девушка провела много времени с Джейн и служанками – требовалось выбрать лучшие отрезы дорогих тканей и тонкого полотна. Нечего было и мечтать о выезде верхом, приходилось радоваться хотя бы тому, что удалось сбежать из-под крыла воспитательницы на стену Каэр Сэдрик, где крытая галерея служила в спокойные времена не для размещения лучников, а разве что для прогулок.

   Накинув и подвязав эрисейдж, Эйлин с наслаждением вдыхала прохладный, уже истинно зимний, воздух. Мглистые слои тумана, лежащие вокруг иллюзорно близкой иглы Зимнего Пика, широкими слоями спускались вниз на каменную чашу. Шёл мелкий снег, сгущаясь, укрывая окрестности, формируя плотные шапки на вершинах гор в извечной смене природных нарядов по временам года. Дочь лорда закрыла глаза и подалась вперёд, подставляя лицо под снежный порыв, шаловливо плеснувший под деревянную крышу галереи.

   – Воистину земля хэйлэндов сильна, если даже хрупкие девы здесь не боятся холода, – послышался откуда-то справа звучный мужской голос, и Эйлин непроизвольно вздрогнула. – Добрый день, леди Сэдрик. Я выразил глубокое восхищение вчерашним приёмом лорду Сэдрику и вашим братьям, примите же и вы.

   Дон Казимиро Тесифонте приблизился к девушке широким твёрдым шагом, склоняя обнажённую от меховой шапки темноволосую голову и галантно целуя руку дочери Грэма Сэдрика – приветствие леди, не столь уж распространённое за Пиреями, но Эйлин справилась с ответным жестом и лёгким поклоном. Одобрительно блеснули чёрные глаза дона. Может быть, его губы и чёрная щёточка усов задержались на нежной коже кисти чуть дольше положенного этикетом времени, но откуда неискушённой деве из Пяти вершин знать такие тонкости?

   – Добрый день, дон Тесифонте. – Ровным спокойным тоном произнесла Эйлин. – Я рада, что наши края пришлись вам по сердцу.

   – … кроме снега! – по-мальчишески рассмеялся дон, показывая безупречные белые зубы. – Морская богиня мне в свидетели, я никогда столько не видел.

   – Это лишь начало… Но завтра – Праздник Первозимья. По всем приметам обязательно будет солнечная погода, вы и ваши люди отдохнёте от снега и познакомитесь с морозом! – с улыбкой пообещала девушка, не подозревая, насколько ошибается в своём предположении.

   Новый снежный порыв, будто живое существо, обладающее разумом и чувством направления, метнутся под скат крыши, обойдя Эйлин и обрушившись на южного гостя, осыпав того с головы до ног, заставив морщиться и отряхиваться, словно шкодливого кота – от выплеснутой из ушата воды. Отирая смуглое лицо от снежной каши, мужчина устремил изучающий взгляд на леди Сэдрик и проговорил, понижая свой звучный голос до щекочущих обертонов:

   – Мой племянник, дон Фелипе, получает настоящее сокровище. Вы… удивительно непохожи на здешних женщин, леди Сэдрик. Их красота в цветущей мощи – плоть от плоти гор, костяк и мускулы, на которых держится всё тело земли хэйлэндов. Ваша же прелесть совершенно иная, сродни редкой жемчужине среди необработанных самоцветов. Самоцветы нужно шлифовать и гранить, жемчужина же совершенна от природы.

   Сколь бы ни была Эйлин неискушённой в вопросах этикета за Пиреями, она не могла не понять, что комплимент груб и граничит совсем с иной сферой, нежели допущено приличиями света. Взгляд дона Казимиро обжигал, пронизывая насквозь. Сложив руки на груди, девушка хотела произнести короткую суровую отповедь ещё до того, как южанин закончил фразу, но… внезапно остыла, тихо сказав:

   – Кроме плоти, крови и костей, существует ещё и душа. У гор или у людей – не всё ли равно?

   Был ли Тесифонте озадачен ответом, осталось неясным. Любезное выражение его лица ничуть не изменилось.

   – Вы ещё и невероятно умны, леди Сэдрик! – сказал он, снова почтительно склоняясь к руке девушки, дабы попрощаться. – И созданы не для здешнего сурового бытия, а для подлинной неги и роскоши.

   – Горцы говорят, дон Казимиро, что лишь пастуху ведомо, для чего сгодится овца – для шерсти, продолжения рода или заготовки мяса на зиму.

   Ледяной тон дочери Грэма Сэдрика сейчас вполне напоминал речь её отца в общении с проштрафившимися членами семьи. Когда Сэдрик-старший обращался таким тоном к кому-то из нашкодивших троих близнецов, те прекрасно знали, что за словами последует наказание. Но вряд ли это было известно дону Казимиро, да и смутить его точно не входило в число простых задач даже для родного старшего брата.

   – Вы не похожи на овцу, леди Сэдрик, – мягко заметил южанин.

   Ответ последовал мгновенно и жёстко:

   – А вы, дон Тесифонте, на того пастуха.

   Тонкая и изящная девичья ручка выскользнула из мужской десницы в чёрной перчатке, а круто развернувшаяся Эйлин стремительно уходила прочь, не видя, как новый порыв снега набросился на посланца герцога, смешав хлопья снега с невесть откуда взявшимся ледяным крошевом и показывая, за кем осталось подлинно последнее слово.

ГЛАВА 6.

Прятки в спальне и дыры в политике

   Верная своей привычке всегда исполнять задуманное, Эйлин спустилась в конюшню, где отыскала одного из мальчишек, ухаживающих за лошадьми. Исполнительный старательный Патрик невнятно разговаривал по причине раздвоенной от рождения верхней губы, зато и болтливостью не отличался вовсе. К дочери лорда Сэдрика мальчик относился с благоговением: ещё бы, ведь небесной красоты девушка никогда не понукала и не дразнила его за физический недостаток, была спокойна и ровна в обращении, одаривала сладостями при случае, и в своём присутствии даже позволяла осторожно погладить мощный мохнатый загривок свирепого с виду пса – Лусси! – которого все прочие собаки обходили стороной, да и люди не становились поперёк дороги лишний раз, если госпожа Эйлин находилась поблизости. Пёс терпеливо сносил робкую восторженную ласку Патрика и иногда выказывал расположение коротким глубоким вздохом. За поручение сбегать в Арден и потихоньку разузнать хоть что-то о Никэле Мэрвинге мальчик взялся с охотой, как, впрочем, и любой другой на его месте, поскольку Эйлин любили все. Денно и нощно пребывая при лошадях, Патрик сам видел, как хмурый рыжий парень седлал рано поутру своего жеребца, но не придал никакого значения факту: мало ли куда едет тот, кто состоит на службе при семье Сэдрик?..

   – Спасибо, Патрик, – улыбнулась госпожа. – Ступай, я буду ждать весточки.

   Подбодрив маленького слугу принесённым из кухни свежеиспечённым сдобным хлебцем, Эйлин с тщательно (и тщетно!) подавляемой неохотой вернулась к Джейн, продолжавшей швейную суету вокруг содержимого сундуков с тканями. К суете присоединилась та самая «слабая на передок» ренцийская горничная, которая имела неосторожность попасться в сети средних братьев Сэдрик. Но… неосторожность ли?! Хорошенькая, улыбчивая, большеглазая кудрявая куколка с необычным для слуха северян именем – Ваноцца, – отнюдь не производила впечатления простушки или доверчивой дурочки, напротив... Распоряжения Джейн девушка схватывала на лету, а ведь язык хэйлэндов знала крайне поверхностно. Горничная умела читать и писать, а её маленькие ловкие руки с овальными ноготками на тонких пальцах имели почти безупречную форму, рождая подозрение: кто-то из родителей кудрявой куколки был благородного происхождения.

   – Госпо-ж-ж-а! – проговорила Ваноцца на ломаном горском, приседая в грациозном реверансе под ревнивыми взорами служанок, сроду не видавших таких изысканных жестов изъявления почтения. – Моя будет учиться... учить... говорить? Показать друг другу, сказать?

   – Да, – согласно кивнула Эйлин. – Мы будем учиться взаимно, Ваноцца.

   Она сразу поняла, что имела в виду хорошенькая куколка в платье с таким вырезом, что у чопорной Джейн, придерживающейся моды сорокалетней давности, брови нервно подпрыгивали чуть ли не до бритой линии волос на лбу. Ваноцца приставлена к дочери Грэма Сэдрика для совершенствования языковых познаний той в ренцийском и адендейльском языках, а ещё – для шлифовки правил этикета, в своей сложности весьма далёкого от повседневного хэйлэндского. Путь до Ренцо долгий, времени на учёбу хватит... Живость характера, услужливость, природное обаяние и определённый уровень воспитания делали Ваноццу идеальной наперсницей и незаменимой помощницей для знатной чужестранки из-за северных гор. Только вот после недавней беседы с доном Казимиро дочь лорда готова была поклясться посохом Небесного, что «слабая на передок» служанка оказалась таковой лишь для охочих до женского пола братьев Сэдрик!

   Лукавое выражение чёрных глаз Ваноццы как будто давало понять –она прекрасно знает, что в её постели ночью побывали все трое, а предварительная передача портрета жениха заблаговременно согласована с самим доном Тесифонте. Зачем?! Если с Эйлин в дорогу направляется один из братьев... что ж, дону Тесифонте может потребоваться некое связующее звено с семьёй Сэдрик, и это звено – якобы «соблазнённая» горничная, при должных талантах способная очаровать Глена. Глен догадается, конечно, но не сразу… Другой вопрос, для чего приезжий дворянин и дядя жениха в одном лице провоцирует невесту двусмысленным разговором? Проверял её способность вот так же догадываться о чём-то, но иным способом?!

   У Эйлин не было ответа на эти вопросы.

   Не выдержав непривычного хода рассуждений о материях, ранее знакомых только по рыцарским адендейльским романам, она немедленно поделилась сомнениями с Джейн после того, как позволила кудрявой ренцийке удалиться. Пожилая леди вздохнула с невольно прорвавшимся в голосе неудовольствием:

   – Милая девочка, словом «юг» сказано многое. Горячее солнце печёт головы, а склонность к интригам бурлит в крови. Близость к королевскому двору добавляет поленьев в этот костёр... Тебе нужно учиться жить среди них, и эта кудрявая вертихвостка будет наставницей в вещах, которые мне совершенно непонятны и чужды. Ты определённо умнее своих средних братцев, что обнадёживает. Ты не попадёшься ни в какие словесные ловушки и не изменишь добродетели, я уверена.

   Слова Джейн отдавали сдержанным осуждением. Она взрастила Эйлин, приняв под крыло крохой, сразу из рук кормилицы; пестовала в воспитаннице лучшие качества будущей жены и матери, прививала хороший вкус и наставляла в науках… И как бы ни была велика радость от того, что горлица из северного гнезда должна породниться с величавым адендейльским орлом, простёршим крылья от моря до моря, Джейн переживала ничуть не меньше самой Эйлин. Южане казались чопорной леди развязными и крикливыми, а немногочисленные женщины в свите дона Казимиро – теми самыми «вертихвостками», у которых груди непристойно вываливались из декольте! Но сам брат герцога... Что ж, его галантность и безупречные манеры произвели хорошее впечатление.

   – Кстати, тебя ждёт отец! – спохватилась леди, всплеснув руками. – Не мешкай! Я, старая растяпа, совсем забыла, что он велел тебе прийти сразу, как только вернёшься с прогулки по галерее. Беги же, с отрезами тканей я закончу сама.

   Девушка направилась туда, где совсем недавно узнала о крутых переменах в своей жизни – в отцовские покои. Привычно стукнув в дверь костяшками пальцев, она не дождалась отклика, вступила внутрь и, оставшись один на один с тишиной, догадалась, что лорд Сэдрик куда-то вышел. Эйлин намеревалась развернуться и зайти позже, но внезапно за приоткрытой дверью послышались шаги и мужские голоса. Твёрдую основательную поступь Грэма Сэдрика, равно как и голос, дочь узнала сразу. Что же касается спутника первого лорда Пяти вершин, то... после недавней короткой беседы его личность тоже была узнаваема по голосу и интересовала Эйлин куда больше, чем на вчерашнем пиру в честь смотрин. И меньше всего сейчас хотелось бы встретиться взглядом с обжигающим взором чёрных глаз дона Тесифонте.

   Не осознавая толком, что делает, Эйлин подобрала подол платья, бесшумно юркнула за тяжёлую гобеленовую портьеру, отделявшую рабочую часть солара лорда Сэдрика от спальни, и затаилась в глубине арочной ниши. Прим. авт.: солар – одно из названий палат владельца замка.

   Что ж, не впервые! Местечко знакомое: в детских играх с братьями Эйлин использовала сей укромный уголок для пряток, прекрасно зная дополнительный путь к отступлению в случае приближения кого-то из водящих. В дальнем углу спальни лорда Грэма имелась низкая отдельная дверь, ведущая на винтовую лестницу, которая позволяла очень быстро спуститься на первый этаж донжона.

   Между тем хозяин Каэр Сэдрик и его гость устроились в креслах перед камином и ненадолго умолкли в ожидании уединения, ибо раздались шаги третьего вошедшего. То был слуга, с поклоном оставивший на столике серебряный кувшинчик с крепким эликсиром под названием аква вита, и два серебряных же куэйча искусной работы, покрытых резьбой старинных рун и прихотливым горским орнаментом из тёмной эмали.

   Прим. авт.: дорогие читатели, для знакомства с историей... Благородный напиток, как вы догадались, аналог гэльского (шотландского) скотча. Первое упоминание об аква вита относится к документам XV века, тогда как простейшие дистилляты на Британских островах в ходу с XII века. Сугубо как целебный эликсир, между прочим. А история куэйча – отдельная песня (от гельского cuach, чаша). Это красивая чашечка с двумя плоскими ручками: из олова, дерева, серебра или золота, размером от 2 до 6 дюймов. Предназначен куэйч для виски.

   – Достойный мужской напиток, лорд Грэм, – произнёс гость, пригубив содержимое куэйча. – Бодрящий и согревающий, будто дружеское рукопожатие.

   Эйлин не расслышала, что ответил её отец. Но, прекрасно зная последнего, могла поручиться, что тот и вовсе не произнёс ничего, отделавшись предельно вежливым кивком головы. Стараясь не шевелиться и даже дышать через раз, девушка замерла, запоздало укорив себя за всплеск любопытства и недостойное леди поведение с банальным подслушиванием того, что не предназначалось для посторонних ушей... Но тут же появилось оправдание себе самой – мысль о том, что на протяжении ближайшего месяца (как минимум!) спутником станет дядя будущего мужа, обладатель звучного голоса. Неплохо было бы узнать его получше, поскольку недавний разговор с видным мужчиной, смутившим девушку своим пылким взглядом, оставил у Эйлин двойственное впечатление. Может быть, гость с юга сейчас пожалуется отцу будущей графини Ренцо на недостаточно почтительное и даже дерзкое сравнение про пастуха и овцу?!

   Но прерванный появлением слуги диалог более не касался целебных свойств аква вита, а также не перешёл к обсуждению достоинств (или недостатков?!) Эйлин Сэдрик. Звучный голос дона Казимиро изменил нейтрально-вежливую интонацию, став приглушенным и скупым на выражение эмоций, будто зимнее небо – на оттенки снежных облаков.

   – Лорд Грэм... Сейчас я говорю не на правах будущего родственника, а как негласный представитель воли и намерений государя Адендейла. Я не привёз никаких верительных грамот на данный счёт, но у меня есть полномочия передать словами то, что не прописано на пергаменте. Смутные времена усобиц остаются в прошлом, как и излишние вольности. Его величество Альваро Третий заинтересован в расширении своих владений на материке и связей с теми, в чьей исторически сложившейся власти находятся горные Пиреи и земли за ними… Я говорю о пяти самых знатных родах, о предводителях ведущих кланов, средь которых вам принадлежит первое место по праву достойнейшего! Впереди всегда должен быть достойнейший, со всей славой и почестями, возданными клану Сэдрик, и всеми благами, на которые способна королевская щедрость. Пиреи богаты на серебро, руду для выплавки стали, соляные копи, редкие минералы... Пяти вершинам есть что предложить Адендейлу, вы не находите? Взамен на знания, университеты и многое другое.

   Эйлин вздрогнула за своей портьерой, услышав резкие, суровые, не допускающие компромиссов слова отца:

   – Вы забыли ещё упомянуть о стадах овец, неизменной составляющей богатства в здешних краях... Я прекрасно понимаю, о чём вы, дон Казимиро, включая серебро, руды и минералы. О юрисдикции короны с орлиными крыльями. О полном переходе под власть Адендейла. О налогах в казну короля. О законах, распространение которых орлиные крылья намерены нести по обе стороны горной цепи Пирей. При всём уважении к Его величеству, позволю себе напомнить о Хартии вольностей, дарованной хэйлэндам прежней династией во времена оные – как единственному народу Исла, принявшему на себя удар противостояния с троллями. Горцы не подчиняются никому, какие бы блага не сулило иное, и останутся свободными людьми до тех пор, пока горы не сотрутся в прах до основания! Время расстаться с этой свободой ещё не пришло – и надеюсь, оно не настанет на моей памяти и памяти детей моих сыновей.

   Последовало короткое молчание гостя, сопровождающееся, по-видимому, долгим смакующим глотком аква вита. Затем голос дона Казимиро окрасился лёгкими насмешливыми штрихами, похожими на снисходительный тон, который используется взрослыми для вразумления старших в семье чадушек, всё ещё ждущих в канун Первозимья визита щедрого на подарки Снежного деда.

   – Хартия была дарована прежней династией, вы правы. Прежней! Это не мои слова. Война с троллями... Как же, отголосками жуткой легенды в Адендейле всё ещё пугают непослушных малышей! Но, дорогой лорд Грэм! Народу Пяти вершин не возбраняется верить в Небесного Пастуха, как и рыбакам Ренцо и Тесифонте – в Морскую богиню, да ещё пёс знает в кого. Но нам с вами непростительно следовать их примеру и предаваться суевериям относительно существования каких-то владеющих магией горных тварей, о могуществе которых уже никто не вспоминал лет двести! Да будь это правдой, магия покорила бы все земли Исла, а нами сейчас правили бы тролли! Или я ошибаюсь?

   Тонкий звон от соприкосновения горлышка кувшина с краем куэйча подсказал, что у разливавшего аква вита на правах хозяина замка лорда Грэма почему-то неловко дрогнула рука.

   – Дорогой дон Казимиро, – с расстановкой проговорил лорд Сэдрик довольно нейтральным тоном, но прячущейся в спальне Эйлин отчего-то остро захотелось увидеть выражение отцовского лица, – вы можете осязать или видеть воздух, коим мы дышим? Нет. А между тем, невидимый воздух существует, чем бы он там ни был на самом деле. Так и с троллями. Сейчас вы их не видите. Вы можете провести месяц в горах и не увидеть ни одного тролля. Можете прожить десять лет в Пиреях, а то и целый век, и не увидеть ни единого тролля, с применением магии или без оной! Но они просто есть. Как тайная изнанка Тролльего нагорья. Или вы думаете, дорогой дон Казимиро, что это место получило такое название ради красного словца, вследствие богатого воображения хэйлэндов?!

   Паузы в беседе хватило как раз ещё на один смакующий глоток аква вита.

   – Я слышал, – небрежно заметил гость, – кое-какие россказни здешних пастухов при спуске с перевала у Третьей вершины. Они почтительно кивали на утреннюю завесу тумана и кланялись в сторону чёрной горы остроконечной формы, утверждая, что зубчатая конфигурация на её вершине – отнюдь не естественный рельеф, а древнее строение, к которому сроду никто не поднимался по причине строжайшего запрета! Замок Горного короля или что-то в этом роде. Я не смог добиться ни одного внятного описания тролля – что он и кто он внешне. Аналогии с воздухом весьма условные, вы не находите? Также я узнал, что часть пещер на склонах гор имеет рукотворное происхождение, ибо некогда служила жилищами троллям, сводящим воедино два мира – реальный и магический. Но чтобы принять это за чистую монету...

   – Вы можете принять это за что угодно, – бросил Сэдрик более чем сухо и резко, в то время как гость Каэр Сэдрик иронично развёл руками, – но позвольте считать тему исчерпанной. Точнее, обе темы: касательно существования троллей и их внешности, и перехода земель хэйлэндов под сень орлиных крыльев тоже. Начнём с простого и насущного – первых шагов по устройству будущего детей и расширению торговых связей...

   Разговор перетёк в, по-видимому, менее щекотливую для лорда Сэдрика плоскость, затрагивая морские караваны, экспедиции за Дикий пролив, расстановку политических сил в интригах между герцогствами и необходимость вырубки в горах Пирей тоннеля для сокращения торговых путей. Заскучавшая Эйлин собралась было тихонько покинуть отцовскую спальню, воспользовавшись потайной дверью на лестницу, но через несколько минут за портьерой вдруг стало тихо, как будто хозяин замка остался один в своём соларе.

   – Эйлин, – тут же послышался мужской голос, с лёгким неудовольствием и сердитым покашливанием упомянувший имя дочери, – можно подумать, я не знаю, что ты там. Немедленно выходи!

   Вздохнув, девушка с искренне смущённым и виноватым видом подчинилась требованию, выйдя на свет и подставляя родителю лоб для поцелуя.

   – Кажется, – нахмурился её отец, – со времён последних игр в прятки с мальчишками прошло лет шесть. Место известно было всем сорванцам. Но только ты проходила за портьеру так, что правый нижний уголок остаётся завёрнутым. Твои братцы могли этого не знать, но не нужно думать, что в этом открытии я им ровня. С чего вдруг ты решила повторить детские шалости?

   – Вы звали, и я... – следуя внезапному порыву, провинившаяся дочь прижалась лбом к плечу Грэма Сэдрика. – Отец! Я не могу объяснить, прости, но... мне почему-то не нравится дон Тесифонте.

   То, что прозвучало следом, огорошило Эйлин и поставило в тупик.

   – Мне тоже. – Холодно сказал лорд. – И, поверь, для семьи, в которую ты входишь, это совершенно нормальное отношение к родичам разного порядка. Меньше ожиданий – меньше разочарований. Тебе и не нужно воспылать приязнью к Казимиро, достаточно держаться в меру отстранённо и вежливо, дабы остудить любой неподобающий интерес или… провокацию, на которые он большой мастер. Напомню, что ты станешь женой Фелипе Тесифонте, гораздо более высокого по положению, нежели дядя, родишь ему сыновей – а в плодовитости нашего рода нет никаких сомнений! – и послужишь залогом прочных обязывающих связей не столько с Ренцо, сколько с Адендейлом, ибо король не имеет прямых наследников и по каким-то причинам благоволит юному графу. Насколько верны мои источники, этот мальчик схож лицом с Альваро Третьим куда больше, чем с собственным отцом, и герцога Тесифонте это нисколько не смущает. Предложение о воссоединении с короной должно исходить не от младшего брата герцога Тесифонте, который не имеет никакого политического веса... Думаю, остальное ты поняла, раз уж решилась на прятки с подслушиванием, как шкодливая девчонка.

   Эта отповедь никак не подвигла Эйлин к душевному спокойствию, как и описание родственных перипетий в семьях королевской династии Адендейла и герцогства Тесифонте. Последнее известие и вовсе повергло в некоторый шок. Фелипе Ренцо-Тесифонте – внебрачный сын короля?! Обычно послушная и не выказывающая неповиновения лорду Сэдрику даже в бытовых мелочах, девушка почувствовала, как скулы заливает румянец, воскликнув:

   – Вот как! Кажется, вчера вы упоминали о тёплом море, белом песке и цветах в роскошном саду, а сегодня прочите мне роль заплатки на рваном подоле пообтрепавшейся между Андендейлом и Пиреями политики?!

   Эйлин порывисто и часто дышала, как будто ей стал тесен ворот скромного шерстяного платья в цветах тартана клана Сэдрик. Она не сразу обратила внимание на то, что её отец сделал шаг назад и даже слегка откинул голову, как будто хотел охватить взглядом всю хрупкую фигуру дочери, сжавшей в кулачки свои маленькие нежные руки.

   – Посох Небесного, – хрипло пробормотал лорд Сэдрик на грани слышимости, – как ты похожа на свою мать...

   Мужчина быстро отвернулся к витражному окну, где солнце вызолотило снежные мантии гор и нарядное белое покрывало каменной чаши. Над всем этим белёсо-златым великолепием чёрной иглой пронзал слой низких облаков Зимний Пик, как заноза в ране, так что лорд в сердцах скрипнул зубами и повернулся обратно, к остывающей от порыва возмущения, но все ещё светящейся прекрасным гневом Эйлин.

   – Латать дыры в политике – не худшая доля, девочка. – Попытался смягчить свой грубый голос лорд Грэм, насуплено глядя из-под кустистых бровей. – Тебе лучше было узнать правду – или намёк на правду! – от меня самого, нежели от кого-то другого. Завтра Первозимье, твоё совершеннолетие – с часу на час, после полуночи... С первым лучом рассвета в нашей домашней капелле Небесного Пастуха состоится подписание брачного контракта в присутствии пяти клириков, свидетельствующих заключение союза. Ты станешь Ренцо-Тесифонте по бумагам, перестав быть Сэдрик. Вот что имеет значение, незыблемость брачных уз…

   Удивлённая последними словами отца, на которых его голос снова опустился до едва слышного шёпота, Эйлин вздрогнула. Что-то кольнуло в основании безымянного пальца правой руки – не больно, но щекочуще-сладко, как будто палец на миг отяготил некий предмет, чуть более весомый, нежели тугая цветочная лодочка лепестка розы. Ощущение тут же пропало, девушка не придала ему никакого значения. Она взяла тяжёлую кисть отцовской руки, с почтением поднося к губам и прижимаясь щекой, как в детстве:

   – Отец… Я безмерна благодарна за высокую честь – породниться с королевской семьёй, и за выбор жениха, портрет которого произвёл на меня самое приятное впечатление. Ваша любовь и забота бесценны, но… я бы не была в таком смятении, если бы знала заранее о ваших планах и приезде сватов. Всё так внезапно! И… – румянец внезапно схлынул с лица Эйлин, а сама она вернулась к волнующему с детства вопросу, который давным-давно разучилась задавать, привыкнув к запрету или игнорированию со стороны лорда Сэдрика: – Я так и не знаю, кто была моя мать, на которую я, как все говорят, столь похожа! Какие-то крохи детских воспоминаний моих братьев и принадлежавшие ей украшения и какие-то вещи – вот всё, что у меня есть! Я...

   Эйлин никак не ожидала, что лорд Грэм крепко возьмёт её за плечи, как следует встряхнув, чего ранее никогда не позволял себе в отношении дочери.

   – Планы? Слушай меня, девочка... – прищурил мужчина карие глаза, хранящие непроницаемое выражение, – представь себе, что один раз я нарушил слово лорда. Всего один раз в жизни отступил от понятий чести. И этого хватило на годы вперёд… Я не нарушу его ещё раз, рассказав сейчас правду о том, почему тщательно рассчитывал время, не отправив тебя до совершеннолетия из Пяти вершин – к будущему мужу в самый отдалённый край Исла. Это тоже политика, представь себе. Только иного рода, никак не связанная с орлиными крыльями короны Адендейла. О политике ты теперь знаешь, коль скоро портьера пропустила звуки в твои чуткие любопытные ушки. О том, почему важен первый луч завтрашнего дня и церемония, тебе сейчас знать ни к чему – а коли будет воля Небесного, так и никогда, как и о прошлом твоей матери. Дон Казимиро упомянул о суевериях горцев… Так вот, Эйлин, я давно подвержен одному из них сполна. Слушай же внимательно, как надлежит вести себя до завтрашнего утра… С момента приближения заката ты не останешься одна – ни на минуту.

   Через четверть часа озадаченная распоряжениями отца Эйлин возвращалась на женскую половину в сопровождении слуги, в то время как вся каменная чаша Пяти вершин готовилась к возжжению костров во славу грядущего Первозимья, праздновать которое шумно и с размахом начинали с последнего луча заката уходящей осени. Вот только небо, с утра ясное и прозрачное, как чистейший лёд горных озёр, постепенно начало набухать тяжёлыми тёмными тучами, медленно ползущими со стороны Зимнего Пика и предвещающими лютую метель вопреки всем горским приметам.

ГЛАВА 7.

Кровь Первозимья

   Спорить с лордом Грэмом было бессмысленно в любой ситуации, все члены семьи и обитатели Каэр Сэдрик прекрасно это знали. То, что дочь должна будет провести большую часть вечера взаперти в домашней капелле замка, пребывая там от заката до рассвета в присутствии доброго десятка человек, обсуждению не подлежало, хотя смысл этого распоряжения глава клана ни до кого не донёс, включая старшего сына. Что ж, обычаи не сами по себе появляются, их же кто-то вводит в обиход! И вряд ли для самого Грэма Сэдрика имели значение злые языки, которые завтра же начнут молоть по всей каменной чаше о том, что мания величия подтолкнула первого лорда Пяти вершин на чудачество с претензией закрепить память о себе в веках таким способом!

   – Джейн… – задумчиво позвала Эйлин воспитательницу, только-только закончившую возню с отбором отрезов тканей и присевшую отдохнуть у камина с ежедневной кружкой отвара, помогающего при болях в суставах, – … Ты знаешь, как выглядит тролль? Ты хоть раз их встречала?

   Пожилая леди механически осенила себя жестом защиты от недобрых чар, как сделал бы всякий хэйлэнд почтенного возраста, вступающий на горную тропу в уединённом месте. Тут же рассмеялась, всплеснув руками – не иначе, укорила себя самоё за бессмысленное действие, привитое представителям старшего поколения, но считающееся излишеством у молодёжи:

   – Нет. Никогда не встречала, деточка. В нынешний век никто уже толком и не помнит, какой облик способны принимать эти создания. Эпос войны за два с гаком столетия перепет не единожды, он никогда и никем не был записан, а разве скальды знают взаправду, каковы из себя горные тролли вкупе с правящим ими господином Пяти вершин? Тролли почему-то не желают показывать никому свой истинный вид, не могут… или он настолько ужасен, что человек не в силах перенести? Или те, кто посмотрел в ледяные глаза тролля, обратились в камень и уже ничего никому не расскажут? Мы по привычке стараемся лишний раз не упоминать о горном народе в разговоре, помня наказы предков о том, что тролли владеют магией, способны сглазить, навредить или напугать до полусмерти. Но каков горный народ на самом деле, ведомо лишь высшим силам.

   Женщина перевела дух. Эйлин, глядя на то, как напряглись костистые пальцы на глиняной кружке с отваром, вся обратилась в слух, поняв, что это лишь вступление, и не ошиблась.

   – Я родилась в угасающей ветви клана Сэдрик по ту сторону Пирей. – Тихо продолжила Джейн. – Слышала, конечно, что пастухи в горах встречаются с троллями чаще кого-либо другого, но больше на уровне приукрашенных баек, порождённых воображением. Тролль никогда не подойдёт к человеку ближе, чем на десяток ярдов. Троллей чуют псы, но ведь они подымают лай и в том случае, если заслышат волка или рысь! Правда, моя мать однажды видела настоящего тролля в лесу у горного отрога. Она была травницей, хоть это занятие всегда считалось зазорным для леди… Откуда у меня скудные познания о травах? От неё, естественно, как и единственное свидетельство встречи с троллем в нашей семье. Стоял последний день погожей осени, как сейчас, начинался снегопад... Ещё не успели облететь багровые листья кустарника, который горцы именуют «кровью Первозимья», ибо он не сбрасывает листву до того, как окончательно ляжет снег. В Адендейле кустарник просто называют бересклетом. Прим. авт.: если что, бересклет действительно растёт в Шотландии. Сортов много, среди них есть такие, у которых листва к осени бывает розовой, алой, багряной… В официальной медицине не используется, но в народной – да, как противоглистное, дезинфицирующее, успокаивающее и т.д., в зависимости от части растения. Все эти части также ядовиты. Матери были нужны его листья для какого-то снадобья, но в тот сумрачный день она так и не смогла их привезти, испугавшись закутанной в длинный плащ тёмной фигуры, чей рост был выше обычного человеческого. Она даже не сразу поняла, кто это, когда заметила внезапное движение на фоне груды замшелых валунов. Фигура появилась из ниоткуда, как будто вышла из камня.

   – Но почему твоя мать решила, что это тролль?!

   Джейн медленно покачала головой, словно устремляя внутренний взор туда, в глубину омута памяти, откуда на неё смотрела маленькая девочка, некогда взбудораженная сбивчивым рассказом матери.

   – Мать окликнула рослого незнакомца, поскольку по его серому плащу, лишённому цветов тартана, нельзя было опознать хэйлэнда. Она приняла его за чужака из Адендейла, сбившегося с пути. Не каждый захочет забрести далеко на север, но всё же некоторые решаются в поисках редких самоцветных камней, имеющих высокую цену. Чужестранец в ответ не произнёс ни слова, он стоял у кучи валунов неподвижно, как статуя… Пугающе неподвижно. И вот тогда, присмотревшись, мать увидела провал тёмной пустоты под капюшоном плаща. А затем… – Джейн отпила из кружки отвар, сделав паузу, – … почувствовала странный зов. Она никому и никогда об этом не признавалась, прежде всего отцу, а со мной поделилась лишь за несколько месяцев до смерти. Зов… привлекал её. Беззвучный, затягивающий. Сладкий. Как будто кто-то настойчиво протянул руку, маня за собой в неизведанное и обещая сверх того, что уже дано в обычной смертной жизни. То, о чём с улыбкой и румянцем на щеках упомянула моя мать, навсегда осталось неизведанным для меня самой, Эйлин, потому что я никогда не знала мужчину… Небесный так и не свёл меня с женихом, но это другая история. Вот о каком зове идёт речь, вот почему мать не довела свой рассказ до конца, сообщив отцу, что сильно испугалась, вскочила в седло и унеслась во весь опор, рассыпав из открытой седельной сумки собранный лист бересклета. По следам этих рассыпанных листьев, как по каплям крови на снегу, отец отправился в сопровождении двух вооружённых слуг… Они не нашли ничего и никого.

   За дверью послышались весёлые выкрики средних братьев Сэдрик, зовущих Эйлин на прогулку верхом в компании южан – так, всего на часок, до начала обеда в честь грядущего Первозимья. Девушка склонилась и обняла пожилую леди, с нежностью прижимаясь к её морщинистой щеке:

   – Зато ты знала свою матушку, а это немало… И, смею робко надеяться, что я не самая плохая воспитанница – пусть это и не компенсирует отсутствие жениха…

   В ответ на щекочущее прикосновение жемчужно-белёсых прядей волос Джейн снова рассмеялась – без тяжкого осадка на душе, определённо всколыхнувшегося при воспоминании о не сложившемся личном счастье:

   – О! Конечно, милая! Ты лучше всех. Да, не в пример трём твоим братцам, которые остепенятся отнюдь не завтра, как сделал Якоб. Ступай, разгони кровь, пока погода не испортилась. Право же, если ею, как гласит поверье, управляют тролли, они не могли придумать момента хуже, чем канун Первозимья! С момента моего переезда в Пять вершин я не припомню ни одного года без солнечного безветренного дня на праздник. Оденься теплее.

   Наскоро чмокнув воспитательницу в щёку, Эйлин убежала в спальню переодеться к выезду, сменив тонкое домашнее платье на отделанное мехом рыси, а лёгкие башмачки – на сапоги и шоссы. В это время Джейн как раз дала-таки выход своим эмоциям, распекая трёх братьев за тот невообразимый шум и гам, который они подняли перед детской, чтобы ворваться туда и от избытка энергии хотя бы затискать племянника, раз уж сестра медлит. Подвязав шаль, бросив быстрый выжидательный взгляд в зеркало на туалетном столике и не увидев там ничего, кроме своего отражения, девушка сделала несколько поспешных шагов к выходу, чтобы… чуть ли не врезаться носом в лодочку лепестка розы, зависшую на расстоянии нескольких дюймов от двери, на уровне голубых глаз дочери Грэма Сэдрика, не ожидавшей появления зазеркального гостя средь бела дня.

   – Ах! – удивлённо и обрадованно вздохнула она, протягивая правую руку, но алый лепесток не воспользовался привычным жестом и не притронулся к пальцам Эйлин.

   Он совершил два резких манёвра, нырнув вниз и взвившись вверх наискосок, как бы перечёркивая дверь из спальни крест-накрест, затем повторил свой странный маршрут. За последние недели частого общения Эйлин достаточно хорошо научилась понимать немой язык ночного собеседника, дабы уловить абсолютно прозрачный намёк.

   – Что? Ты хочешь, чтобы… я не выходила сейчас? – прошептала она, переворачивая кисть ладонью вверх, и лепесток тотчас пристроился на кончиках пальцев, едва заметно трепеща краями выемки, а потом внезапно сорвался в направлении окна, заплясав между портьерами под изучающим взором внимательных девичьих глаз.

   Движения алой цветочной лодочки не были хаотичными, они определённо намекали на какое-то направление или время. Эйлин наморщила лоб, пытаясь ухватить кончик нити разгадки, будто игривый котёнок – размотанный клубок шерсти, но…

   Резко распахнулась дверь, лепесток тут же исчез из виду, а девушка даже не заметила, куда он успел спрятаться – то ли нырнул за раму зеркала, то ли просто укрылся за складками портьер. Похоже, преграда в виде рассерженной Джейн не выдержала натиска Глена, Эвана и Рэналда – три брата, ряженые кто во что горазд, от ошмётков пёстрого тряпья в виде непрезентабельной шкурки брауни до одеяния морского разбойника в необъятных шароварах (где Глен стащил целый тюк небелёного полотна?!), ворвались в спальню. Верные проказливым традициям горских гуляний в канун Первозимья, братья потрясали трещотками, рассыпали пригоршни орехов, щипали где не попадя прихваченных по дороге радостно верещащих служанок и надевали всем встречным-поперечным на шею венки из неизменного украшения – остролиста и его ярко-красных ягод. Прим.авт.: вечнозелёный падуб, кустарник с кожистыми глянцевыми листьями, зубчатыми по краям.

   – Кто избегает веселья, не получит подарка от Снежного деда и всю зиму проспит, как толстый сурок! А ну-ка, сестрёнка…

   Хоровод пляса под бешеный грохот трещоток закружил смеющуюся Эйлин, которую немедленно повлекли за руки прочь из спальни, не дав домыслить так и не оформившуюся догадку. Ещё минута-другая, и Эйлин сообразила бы, что движение лепестка в амбразуре окна показывало угол падения солнечного света первым зимним утром.

   Первый луч рассвета нового дня.

   А менее чем через четверть часа развесёлая кавалькада всадников удалялась от Каэр Сэдрик, и в суматохе перед выездом ни один из юных Сэдриков не заметил странного факта – кто-то запер закуток при конюшне, где размещалась псарня. Не иначе, по рассеянности, потому что ранее этого никто и никогда не делал.

   Мрачные сине-серые тучи, предвещающие суровую метель, что грозила затянуться на несколько дней, ползли медленно и норовили зацепиться толстыми кудлатыми боками за гребни вершин по краям каменной чаши. Теплилась ещё надежда, что при смене ветра они затормозят неумолимое наступление, позволив горцам встретить праздник под вызвездившим кристально чистым небом, но игла Зимнего Пика скрылась среди облаков и клубов тумана, напитанного плотным, как сметана, снегом, а значит… Значит, надо разгуляться на всю катушку, ибо вечером придётся запереться в жилищах у тёплых очагов, а завтра – откапывать те самые жилища, заваленные сугробами по окна.

   Не дожидаясь окончательного ухудшения погоды, лёгкая на подъём молодёжь Пяти вершин воспользовалась моментом и окунулась в атмосферу зимних горских игрищ. Не взирая на сословную принадлежность, парни и девушки вперемешку собирались у стихийно слепленных снежных крепостей или на бывших выгонах для скота, превратившихся в поля шутливых состязаний в скачках, погоне за клочком овечьей шкуры на верёвке, стрельбе из луков, метании брёвен и иных дурачеств и затей. То-то будет разбитых носов, оторванных рукавов, вывихнутых лодыжек и запястий, ссаженных костяшек кулаков, потерянных сапог и прочего ожидаемого ущерба, к которому следует относиться философски! Ярмарки при замковых слободках и деревенских общинах тоже спешили разложить на прилавках какие-никакие товары и лакомства – уже руками хэйлэндов постарше и помогающих взрослым детишек, коих по малолетству к играм не подпускали. Если бы некто взял себе за труд прислушаться к неким тихим шепоткам средь общего радостного гомона, то заметил бы проявления сомнений и опасений:

   – Вы видите, видите? Разве упомнишь этакую погоду на Первозимье?! Ох, прогневали мы троллей… Кто-то не кланялся Зимнему Пику, а то и отпускал нелепые шуточки… Небывалое дело… Может, настало время ещё до весны выбрать самую красивую невесту для Горного короля, дабы сменил гнев на милость?

   Шепотки перетекали меж группками люда, будто позёмка по ледяной корке над водами заснувших на зиму озёр – то затихали, то оживали, змеились, сливаясь в ручейки недовольства. Вроде как, никому не было до шепотков дела: брюзжат старики, да и псы Небесного с ними, но из снежной позёмки, как известно, при должном направлении ветра могут собраться такие снежные намёты, что продавят самую крепкую изгородь вокруг овечьего загона на раз.

   Шумный выезд, сопровождаемый по повелению лорда Грэма несколькими воинами, позволил молодым дворянам из свиты дона Казимиро сполна погрузиться в разухабистую атмосферу зимних забав, а в придачу – не сплоховать перед жителями Тролльего нагорья. Гости жаждали показать сноровку! Издревле южане слыли первостатейными мореходами, но если они были горазды на шуточки о прижимистых горцах, копающих норки в снегу, то и про них за Пиреями ходили не менее колкие остроты – мол, неуклюжи на суше, как тюлени. Разумеется, сам брат герцога Тесифонте в забавах не участвовал, позволив желающим отличиться приближённым сполна насладиться демонстрацией удальства. Лорд Грэм уединился с доном Казимиро и семейным стряпчим для составления окончательного варианта брачного контракта, строго потребовав не беспокоить до начала обеда. Не выезжал из замка и Якоб, со снисходительной усмешкой отца маленького семейства смотревший на ужимки младших братьев. С утра он заслуженно получил свою долю одобрения от южан, любующихся лучшими лошадьми конюшни в Каэр Сэдрик. Ренцийцы бурно выражали эмоции, забавляя северян своей горячностью, а уж когда дело дошло до комплиментов женщинам хэйлэндов, одетых для верховой езды и сидящих в сёдлах по-мужски, последовала самая разная реакция, от изумления до неистового восторга… Изысканная словесная галантность проявилась разве что в отношении будущей графини Ренцо, показавшей себя не только искусной, но и грациозной наездницей.

   В запале скачки, в наблюдении за шуточной потасовкой парней в снегу, в быстро пролетевшем за озорными потехами времени Эйлин не переставала возвращаться мыслями к нескольким вещам – к тайне происхождения будущего мужа, к исчезновению Никэла (беспечные братья Сэдрик посоветовали махнуть рукой – мол, подурит и вернётся твой обнаглевший Мэрвинг, никуда не денется) и, конечно, к зазеркальному гостю. Девушка втайне надеялась застать его в своей спальне, куда предстояло вернуться для смены наряда к предстоящему обеду, и уже совсем скоро. И вот тогда она непременно поймёт то, что хотела сообщить алая цветочная лодочка…

   Повалил снег. Мягкий, плотный, поначалу ласковый, вновь восхитивший ренцийцев, не представлявших, во что превратится через пару часов снегопад из закручивающейся высоко в небе облачной воронки. Разгорячённые скачкой смуглые дети юга смогли познать капризный нрав подступающей зимы в тот момент, когда кавалькада вернулась к стенам Каэр Сэдрик, где предместье общины Арден почти соприкасалось со слободкой.