Оглавление
АННОТАЦИЯ
Разве что-то может быть хуже безразличия любимого мужчины, да еще и в Новогодние праздники? Может… Его предательство! И как после это жить, как вновь поверить и тем более полюбить??? Наташе предстоит разобраться со всем этим, пережить измену, поверить в себя, а быть может и полюбить настоящего мужчину!
ГЛАВА 1
За окном дома престарелых, в котором я работала, уже давно стемнело, но это был особенный, праздничный сумрак раннего зимнего вечера.
В шесть часов вечера 31 декабря город зажигался тысячами огней, готовясь к главной ночи года, а внутри нашего маленького мира царила своя, особая атмосфера – тихая, торжественная и немного грустная. Старички отправлялись спать рано.
Снег, начавший идти с полудня, мягким пушистым покрывалом укутал газоны и дорожки, и каждый фонарь отбрасывал на белое полотно длинные, таинственные тени. Казалось, сама природа затаила дыхание в ожидании чуда.
Я закончила обход, проверив температуру и давление у своих подопечных.
Все было спокойно.
Пахло хвоей от скромно украшенной елочки в холле, сладковатым ароматом праздничного ужина и мандаринами.
По радио на сестринском посту тихо играли новогодние песни – «Пять минут» из «Карнавальной ночи» сменялись плавными переливами «В лесу родилась елочка», и эти старые песни создавали ощущение невероятного уюта и покоя.
На столе у медсестер дымился чай в граненых стаканах, а в тарелке лежали остатки домашнего кекса, принесенного кем-то из родственников пациентов.
Мир здесь, за толстыми стенами «Оазиса», казался надежным и незыблемым. Здесь не было места суете большого города, спешке и предпраздничной суете, охватившей весь остальной мир.
Здесь были лишь тихие разговоры, воспоминания, тепло человеческих рук и тиканье больших настенных часов, отсчитывающих секунды чьей-то долгой жизни.
Последней я зашла к бабушке Анфисе.
Она не спала, сидела в кресле у окна и смотрела на зажигающиеся в темноте окна городских домов. В ее глазах отражались далекие огни – неясные, размытые, словно она смотрела не на город, а куда-то далеко внутрь себя, в свои воспоминания. На коленях у нее лежала потрепанная фотография – молодой мужчина в военной форме и она сама, с огромным бантом в волосах.
– Ну как вы тут, наша красавица? – тихо спросила я, поправляя плед на ее коленях. – Не замерзли у окна?
Она медленно перевела на меня взгляд, и на ее морщинистом лице на мгновение мелькнула улыбка. Ее рука, легкая, почти невесомая, потянулась и коснулась моей.
– Все хорошо, доченька, все хорошо. Сижу, вспоминаю. Праздник… Чувствуется. – Она кивнула в сторону окна. – У людей огни горят, готовятся. А ты чего же не празднуешь? Муж ждет ведь. Дома, наверно, скучает без тебя. Не хорошо это одного его в такую ночь оставлять.
Ее уверенные слова, такие простые и искренние, вонзились в самое сердце тонкой, отточенной иглой. Муж не ждал меня.
Он отправился веселиться со своими друзьями. И я приняла это как должное, но сейчас, слова старой женщины обожгли меня болью. Даже не знаю почему. Я ведь давно привыкла что он такой.
Утром, за завтраком, Максим, идеальный в своей новой, отглаженной до хруста рубашке, пил кофе и листал деловые новости на планшете. Его пальцы быстро и уверенно листали экран, а взгляд был погружен в цифры и графики.
Он уже мысленно был там, в своей настоящей жизни – в мире сделок, контрактов и светских раутов. Наша кухня с ее запахом свежей выпечки и моими надеждами была для него всего лишь фоном, декорацией.
– Ты точно не расстроишься? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал легкой, почти небрежной ноткой. Я поставила перед ним тарелку с омлетом. – Я могла бы договориться, смениться с кем-то…
Он взглянул на меня поверх экрана, и в его глазах я прочитала лишь легкое раздражение, словно я отвлекала его от чего-то действительно важного.
– Наташ, хватит кудахтать, все нормально, я схожу без тебя. Я все понимаю. Работа важнее. – Его голос был ровным, холодным, словно он объяснял что-то элементарное глупому ребенку.
– Все равно тебе там будет скушно, соберутся чисто свои, деловые партнеры. Будут скучные разговоры о работе, о тендерах. Ты ничего не поймешь, со стариками и то веселее. – Он отпил кофе и поставил чашку с тихим, но отчетливым стуком, ставя точку в дискуссии. – Да и кто будет за твоими бабушками смотреть? Ты же сама говорила, Ирина Петровна на больничном. Бросишь их одних в праздник?
Его тон был непробиваемым. В нем не было ни капли сожаления. Ни искорки понимания, что для меня это – не просто «посидеть с бабушками», а пропустить еще один праздник, еще один шанс быть нормальной парой, вместе смеяться, танцевать, поднимать бокалы.
Его слова упали в тишину нашей кухни с безразличным, холодным стуком зимней льдинки. И этот стук отозвался во мне тупой, ноющей болью, которая начала медленно разливаться по всему телу.
Как будто я была обузой. Как будто мое присутствие могло испортить его безупречный вечер с «деловыми партнерами». Как будто наши шестнадцать лет брака ничего не значили в сравнении с потенциальной выгодой от вечернего общения.
Эта боль глодала меня весь день на работе. Она сидела комом в горле, когда я разносила лекарства, заставляя глотать слезы. Она жгла мое тело, отдавая болезненным спазмом под ложечкой, когда я записывала показания приборов, и мои пальцы дрожали, старательно выводя цифры.
Она была фоном для всех поздравлений коллег и родственников пациентов, которые заходили с подарками и улыбками.
Их счастье лишь подчеркивало мою тоску и одиночество в этот день. Я видела, как сын целует в морщинистую щеку свою восьмидесятилетнюю мать, и думала: «А мой муж даже поцеловать меня не захотел утром. Спешил».
И посреди этой тоски, этого чувства ненужности и заброшенности, во мне родилось отчаянное, безумное, почти детское желание.
Желание все исправить.
Сломать этот сценарий, с которым Максим так легко смирился.
Устроить ему сюрприз.
Ворваться в его «деловой» вечер сияющей, красивой, желанной. Напомнить и ему, и себе, что мы – семья. Что мы должны встречать Новый год вместе.
В ординаторской, запершись ото всех, я сжала от волнения телефон в потной ладони.
Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала себя подростком, затевающим опасную шалость. Я набрала номер дежурного администратора, Марии Ивановны, женщины с добрым сердцем, но строгими принципами.
– Мария Ивановна, это Наташа Романова… – мой голос дрожал, выдавая всю мою неуверенность. – Простите за беспокойство, я знаю, какое сейчас время… но муж сегодня один уезжает к друзьям, а я… Вы не могли бы отпустить меня пораньше? Я доделаю все бумаги завтра с утра, клянусь! Все истории болезней, все отчеты! И я отработаю в свои выходные!
Я готова была пообещать все что угодно, лишь бы сегодня быть с ним. Словно от этого зависело наше будущее.
На той стороне повисла долгая, тягучая пауза. Я слышала, как на другом конце кто-то говорит, и скрипит ручка. Я уже мысленно прощалась со своей безумной идеей, готовясь услышать строгий, но справедливый отказ.
– Наташ, ну ладно уж, – вздохнула наконец Мария Ивановна. В ее голосе слышалась усталость и капля снисхождения. – Бог с тобой. Езжай к мужу. Только чтоб потом все отработала, ясно? Ты у нас золотой работник, я не хочу вас терять. К восьми утра будь здесь, договорились? Я найду, кем тебя подменить на ночь.
Получилось!
Вселенная была на моей стороне! Я лихорадочно поблагодарила ее, чуть не роняя телефон, и выскочила из ординаторской, летя по коридору с ощущением, что у меня выросли крылья.
Дальше все было как в тумане. Вызов такси, быстрая поездка до дома под бормотание водителя о предпраздничных пробках.
Пустая, темная квартира, которая молчаливо подтвердила мое одиночество. Макс уже ушел. Быстрый, почти боевой душ, смывающий с себя запах больницы и усталость долгого дня.
Я надела темно-зеленое платье, облегающее, с открытой спиной, то самое, в котором он сказал, что я похожа на кинозвезду. Оно ложилось по фигуре идеально, подчеркивая каждую линию. Я купила его заранее, специально для Нового года и уже не надеялась надеть.
Я нанесла макияж, стараясь скрыть следы усталости под глазами, и заплела волосы в сложную прическу, высвободив несколько завитков на шее. В зеркале на меня смотрела не медсестра Наташа, а женщина, которая идет на праздник. Женщина, которую хочется любить.
Последний штрих – коробочка с изящным шелковым платком для Алины и бутылка нашего с Максом любимого шампанского, которое мы пили в прошлом году, загадывая желания под бой курантов. Я летела в такси, прижимая к груди эту холодную бутылку, как талисман, и представляла его лицо.
Его широкую, искреннюю улыбку, его глаза, которые сначала округлятся от неожиданности, а потом наполнятся теплом и радостью. Он обнимет меня, закружит, будет целовать мои волосы. «Вот это жена! – скажет он своим друзьям, обнимая меня за талию. – Вот это сюрприз! Я же говорил, что она у меня особенная!» И все заулыбаются, и лед нашего сегодняшнего утра растает под теплом настоящего праздника.
Загородный дом Сергея и Алины сиял в ночи, как гигантский праздничный пряник, усыпанный алмазной пылью. Из каждого окна лился теплый, золотой свет, из-за тяжелой дубовой двери доносился нарастающий гул голосов, смеха и музыки – не тихой, фоновой, а громкой, с битом, проникающим прямо в грудную клетку. Наверное, именно из-за этого мое сердце забилось чаще.
У ворот выстроился целый автосалон из дорогих машин, сверкающих под светом фонарей. Рядом с моим скромным такси белел длинный, как ладья, кадиллак.
У меня на мгновение ёкнуло сердце, сжалось от неуверенности: может, я лишняя здесь? Может, не стоило приходить? Здесь все свои, и мое появление будет бестактным? Но я прогнала эти мысли. Я была его женой, меня тоже пригласили. Я имела право быть здесь.
Я вошла.
Воздух внутри был густым, тяжелым и сладким от смеси дорогих парфюмов, дыма сигарет и дорогого алкоголя.
Меня окутала волна тепла и громкого, беспечного, почти истеричного веселья. Никто не обратил на меня внимания.
Гости группами стояли в холле и в гостинной у огромного камина, в проемах дверей. Все были красивы, ухожены, одеты с безупречной, слегка холодной элегантностью.
Я пробиралась сквозь эту толпу, ища знакомые лица, ища его. Мое зеленое платье вдруг показалось мне кричаще ярким и безвкусным на фоне их сдержанных вечерних туалетов.
ГЛАВА 2
Первой меня увидела Алина.
Она несла поднос с бокалами, смеясь чему-то, перебрасываясь колкостями с высоким седым мужчиной, и ее улыбка, такая же безупречная, как и ее платье, застыла, а затем медленно сползла с лица.
Она побледнела, словно увидела призрак. Ее глаза, широко раскрывшись, метнулись куда-то вглубь дома, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, потом снова ко мне и в них читалось такое отчаянное, жгучее сочувствие, что у меня внутри все оборвалось, похолодело и превратилось в ком ледяной пыли.
Ноги стали ватными и непослушными. Музыка и гул голосов внезапно отдалились, превратились в глухой, пульсирующий шум в ушах.
Я, как во сне, как сквозь плотную воду, двинулась туда, куда смотрела Алина.
К лестнице.
Она попыталась меня остановить, говорила мне что-то, натянуто улыбаясь. Но я не слышала ее. Я шла по лестнице словно под гипнозом.
А когда поднялась… Из-за закрытой двери одной из комнат второго этажа доносился громкий, истеричный, почти визгливый смех.
И его голос.
Знакомый, любимый баритон Максима, который обычно звучал так уверенно и спокойно. Но сейчас он звучал иначе – громко, пьяно, развязно, с такими пошлыми интонациями, которых я никогда у него не слышала.
Дверь в гостевую спальню – огромную, с большой кроватью, была даже не заперта.
Среди смятых простыней и разбросанных подушек лежал мой муж. Максим.
И Карина. Его молодая стажерка, которую он как-то раз за обедом назвал «глупым, легкомысленным ребенком».
Они были раздеты, растрепаны, пьяны и сияли той пошлой, самодовольной радостью, которая не оставляла места сомнениям в том, что здесь происходило.
На прикроватной тумбочке стояли их бокалы, на полу, рядом с ее красным платьем, валялось алое кружевное белье.
Максим обернулся на мой тихий, застывший в горле стон. Я даже не поняла, что я издала этот жалобный звук раненого животного.
Его глаза, сиявшие секунду назад самодовольным весельем, округлились от неожиданности. В них вспыхнул панический ужас, мгновенно сменившийся злостью.
– Наташа?! – выдохнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту. Он резко отстранил от себя Карину, которая тут же натянула на себя край покрывала, смотря на меня с глупым, испуганным любопытством. – Ты… Что ты здесь делаешь?! Ты же должна быть на работе!
Это прозвучало как обвинение.
Как крик: «Ты все испортила! Ты вломилась сюда, куда тебя не звали! Ты виновата!» В его глазах не было ни капли раскаяния, ни стыда – лишь шок, злость и желание, чтобы я исчезла.
Я не помню, как развернулась и побежала.
Я мчалась через холл, расталкивая гостей, не видя их лиц, не слыша их удивленных возгласов. Я рванула на улицу, врываясь в ледяную, обжигающую вечернюю мглу.
Слезы текли по моему лицу, размазывая тушь, смешиваясь с кружащимся в воздухе снегом.
Я бежала, не видя дороги, спотыкаясь о бордюры, чувствуя, как каблуки вязнут в снегу. За мной никто не побежал. Ни он, ни его друзья.
Мир продолжил веселиться, не заметив, как в нем только что разбилось мое сердце.
Машинально, на каком-то запредельном автомате, я открыла дверь первой же попавшейся машины. Пожилой водитель в старой дубленке с нахохлившимся воротником смотрел вперед, ожидая следующего клиента.
– Куда? – равнодушно спросил он, косясь на мое вечернее платье, на мои заплаканные, дикие глаза, на снег, таявший на моих оголенных плечах.
Я всхлипнула, пытаясь вытереть лицо, и судорожно, почти беззвучно проговорила:
– В «Оазис»… Дом престарелых «Оазис»… на улице Сосновой…
Ехать было больше некуда.
Не домой – в тот холод, туда, где пахло им и его предательством.
Не к родителям – чтобы пугать их своим видом и расстраивать окончанием своего брака. Не к подругам – чтобы рыдать и слышать сочувственные вздохи. Пока я была не готова ко всему этому.
Только туда.
Только к тишине, к стерильным запахам, к людям, которые не осудят.
Туда, где время текло медленно и мудро, стирая в порошок всю боль.
Работа.
Единственное место, где моя боль никому не интересна и где от меня ждут не истерик, а простых, понятных действий: налить воды, поправить подушку, сказать доброе слово. Где меня ценят не за то, чья я жена, а за то, какая я медсестра и человек.
Машина тронулась, и я смотрела на уплывающие за стеклом огни города, на счастливые пары с нарядными пакетами спешащими домой, торопящимися успеть отметить праздник в компании близких... Казалось, весь мир ликует и только я абсолютно несчастна в эту ночь.
В горле стоял ком, но я сжала кулаки и заставила себя не рыдать. Я должна была держаться. Хотя бы до порога.
«Оазис» встретил меня знакомым запахом антисептика и лекарств. Тишина здесь была особенной, наполненной ровным дыханием спящих, скрипом пола под ногами дежурной, тихим голосом из телевизора в общей гостинной. Анна Ивановна подняла на меня глаза из-за журнала и ахнула.
– Наташенька? Родная моя! Что с тобой? – Она вскочила, и ее круглое, доброе лицо исказилось беспокойством. Она подошла ко мне, не дожидаясь ответа, и обняла – крепко, по-матерински, так, что пахнуло чем-то родным, пирогом и запахом мыла.
И вот тут я сдалась.
Все мои обещания держаться рассыпались в прах.
Я просто уткнулась лицом в ее плечо и зарыдала – тихо, безнадежно, позволяя слезам размазывать тушь по ее халату.
– Всё, всё, я поняла, ничего не говори, – зашептала она, гладя меня по спине. – Сволочь. Я всегда знала, что он не стоит тебя. Ну ничего, ничего, выдохни. Все будет хорошо.
Она не стала допрашивать, не требовала подробностей. Ее молчаливая поддержка была дороже любых слов. Она просто отвела меня в комнату отдыха, где тихо работал большой телевизор и был накрыт небольшой стол.
– Может сходишь умоешься? А потом сядем, отметим наступающий Новый Год. Все наладится, вот увидишь.
Я послушалась.
Холодная вода вернула меня к реальности. К Анне Ивановне я вернулась хоть и без макияжа, но уже не рыдая.
– Садись, девочка, я тебе чаю налью, – Анна Ивановна хлопотала вокруг меня. На часах было начало одиннадцатого, скоро наступит Новый Год, новое начало и новая жизнь для меня.
Без Макса…
Мы сидели за столом, пили сладкий крепкий чай, ели салат и конфеты, подаренные благодарными родственниками наших старичков и смотрели телевизор, тихо перешептываясь о том, кто как себя чувствовал сегодня, когда скрипнула входная дверь, впустив с улицы порцию морозного воздуха и… его.
Мужчина. Высокий, очень прямой, с усталым, но собранным лицом. На нем было дорогое пальто, на шее шарф и белый снег в темных волосах.
В его осанке, в манере держаться, чувствовалась сила и уверенность. Он широко улыбнулся, взгляд скользнул по комнате и остановился на мне чуть удивленно.
Наверное странно видеть ненакрашенную девицу с покрасневшими от слез глазами в вечернем платье ночью в доме престарелых.
– Простите за беспокойство в такой час, – сказал он, и его голос, низкий, немного хриплый, показался мне до странности знакомым.
– Я только что прилетел. Мой отец, Аркадий Викторович Соколов, живет здесь. Я понимаю, что время нерабочее, но я надеялся… Увидеть его ненадолго, если он не спит. Я обещал ему, что приеду, но рейс задержали.
Я кивнула, собираясь ответить что-то формальное, профессиональное, но в этот момент он шагнул ближе к свету.
Наши взгляды встретились по-настоящему. Я увидела его глаза – ясные, очень внимательные, и в них что-то произошло. Легкая вежливость сменилась недоумением, затем пристальным, впитывающим вниманием, и наконец – чистым, ничем не прикрытым изумлением.
– Наташа? – произнес он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. – Наташа Игнатьева? Это ты?
И тут пелена спала.
Черты его лица, более зрелые и уверенные, сложились в ту самую картину, которую я знала лет двадцать назад.
Тихий, вечно задумчивый мальчик с последней парты. Тот, кто писал в школьную газету такие грустные стихи, что у нас, девочек, щемило сердце. Тот, с кем мы однажды дежурили вместе и мыли доску, и он рассказал мне о своей мечте стать врачом. Илья. Илья Соколов.
У меня перехватило дыхание.
– Илья? – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. – Господи… Не может быть…
Он смотрел на меня.
На мое заплаканное лицо.
На нелепое в этом месте вечернее платье. Но в его взгляде не было ни капли презрения или жалости, которой я так боялась. В нем было искреннее, почти детское изумление и какое-то… восхищение. От этого стало и тепло, и неловко до слез.
В этот момент из-за дверей доносился тихий, торжественный голос диктора по телевизору: «…пять, четыре, три, два, один! С новым годом, дорогие друзья!»
Где-то в палате кто-то одиноко захлопал в ладоши.
– Кажется, мы только что встретили Новый год, – тихо сказала Анна Ивановна. Она взяла поднос с парой пустых тарелок. – Я отнесу. И проверю спит ли ваш отец. А вы… посидите тут. Чайник только что закипел.
Она удалилась, оставив нас одних в комнате. Мы молча сели за стол. Я разлила чай. Снаружи гремел салют, освещая вспышками его серьезное лицо.
– Как ты, как сложилась твоя жизнь? – Спросила я смущаясь под его пристальным взглядом.
– Я кардиохирург. Работаю в Женеве, – сказал он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. – Прилетел повидать отца. Он часто в письмах упоминал нашу Наташеньку. Писал, у тебя золотые руки. Но я даже подумать не мог, что это именно ты.
Я попыталась улыбнуться, но получилась какая-то жалкая гримаса.
– Это я… работаю здесь, правда думала, что сегодняшнюю ночь проведу в другом месте, – ответила я, и голос дрогнул. Боль снова накатила свежей волной. Я опустила глаза, чтобы он не увидел в них предательских слез.
Он не стал спрашивать.
Не сказал ни слова про мой вид, про платье, про слезы. Он просто отпил из своего стакана и сказал:
– Знаешь, в школе я всегда завидовал твоей способности всех успокаивать. Помнишь, у Светки Валовой пес умер, а ты как с ней поговорила… Всегда думал, что из тебя вышел бы прекрасный врач. Или психолог. Видимо, я был не так уж неправ.
Он говорил со мной не как с жалкой, брошенной женой в смятом платье. Он говорил со мной как с Наташей Игнатьевой, одноклассницей, умной и доброй девочкой, в которую он когда-то влюбился и посвящал ей стихи.
Тогда, в детстве, он смущал меня своей тихой любовью, одноклассники дразнили нас, но ему были безразличны их насмешки… а я чувствовала себя неловко и пряталась от его взгляда по углам.
Сейчас он смотрел на меня так же.