(Дед) Кондрат, бывший солдат. Наталья Ракшина

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ПРОЛОГ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ГЛАВА 19
• ГЛАВА 20
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Как живётся отставному воеводе, коего царь-батюшка сплавил с ясных очей долой, к седьмой родне на киселе? Сиди себе на завалинке, в ус не дуй, вспоминай былые заслуги... А коли примется кто по малолетству дразнить: «Эй, дед Кондрат, бывший солдат!», так держать зла смысла нет. Бывший воевода стар, к ратной службе охладел, да и в разуме ли? Малахольный дед с причудами, что с него взять. Но не ведают зубоскалы и седьмая родня, что он и не дед вовсе, а зачарованный добрый молодец из таких далей неведомых, что и дороженьки туда нет. Вот как выйдет срок чарам, так предстоят де… – тьфу, добру молодцу! – подвиги славные! А там и красна девица встретится, ради очей которой и на змее огнедышащем полететь можно, и Кощея победить.

   Это присказка. Сказка впереди, только знай страницы листай, а сказочнице болтать не мешай.

   Категория 16+

   Наталья Ракшина

   (Дед) Кондрат, бывший солдат

   роман

ПРОЛОГ

   А как в ле́ты не наши, оные – то ли старые, то ли новые, то ли вовсе зело́ дремучие, в календарных листах не отмеченные, – жили-были Три царства славные.

   Царства сказочные, аль всамделишные – пойди знай, летописцы попутали, да ещё от себя прибавили, как у них по манере заве́дено!

   А как первое – Царство Медное, а второе-то Царство Сребря́ное, ну а третье Царство – Злато́́е, что над первыми двумя главное.

   Царства Три стоят, не шатаются, на земле Буяна да острова, что известен, как твердь могучая, посреди океана древнего.

   Рядом есть соседушки разные: перво-наперво Царство Кощеево, то, что строит козни да пакости, ну и плешь проело правителям!

   Королевств да царств тут мало ли? Забуго́рное есть… Поднебесное… Есть Ледя́ное, есть Песчаное… Не беднее и пло́ше Трёх славных Царств!

   Ну, а есть одно – да не дальнее. Не богатое, не просторное, хоть в родстве со Златы́м, что главное… Да и имя царству не видное, да по скромной стати не громкое, и в былинный слог не вставляется.

   Назовём сие царство – Некоторое, и рассказ поведём оттудова. Ну, а кто читать заколдо́бился – просто врать не мешай сказителю!

***

…на златом крыльце сидели:

   Не задерживай добрых и честных людей!

   Считалка

   Сладок ли сон в палатах царских?.. Кругом – тишь да гладь, да молочный летний свет сквозь полуприкрытые ставни, да ночные шорохи, да дремотные мороки. Стража бдит у расписных дверей, знай поглядывает – больше друг на друга, чем на воображаемого ворога, которому, знамо, не пробраться в терем. По статусу полагается – значит, стоим, служба такая! Страже скучно, но то дело поправимое – не напоказ у дверей, проверять ночью некому, так что не возбраняется случайных сонных мух считать, в носу ковырять, а потом тем самым носом и клевать, прикимаривая на посту.

   Пост зело важный, спальные покои государя Златого царства, что чаще и привычнее зовётся Златым Крыльцом по всему Буяну-острову, да и на картах так обозначено. Коли верить одной дюже злостной скоморошьей болталке, за которую могут запросто язык усечь и в Ледяное царство упечь, когда-то полировали Крыльцо самые разные седалища, но… осталось на троне, то бишь Крыльце, одно царское. Или царская, ежели седалище менее достойным словом обозначить. Только цыц, об этом молчок, болтунам урок, а любопытным зарок… Можа, и не хотел царь Иван Меньшой на Златом Крыльце восседать, но у государей далеко не всегда вопрошают, желают ли они трон полировать филейной частью тела. Служба, равно как и у стражи в терему, только рангом повыше, да в носу ковырять реже позволительно: времени лишнего нет. А уж если до воцарения довелось носить цепко приклеенное нелестное прозвище – Дурак, – то и подавно, усидеть на Крыльце труднее.

   Не воинского это ума дело. Стой себе у расписных дверей в ночном дозоре, мух считай… Но – чу! – один из стражей, с лица видных и статью удалых парней, вскинул кудрявую голову, насторожившись.

   Шаги, шаги по гладким изразцам пола шуршат-шепотят, подбираясь ближе, ближе… Кого попало у царской опочивальни не поставят, пусть даже с тайной склонностью к ковырянию в носу. Страж имя носит подходящее, мамкой не зря данное, меткое. Кудряшом зовут, да и Слухачом бы не промазали, годится! Уши на отменно кудрявой, буйной головушке могли распознать верные приметы любой поступи, влекущей за собой хоть маломальскую угрозу: начиная с татя, охочего до содержимого чужих сундуков, и далее, всяческой шушвали. А уж как действовать – шушваль сразу в щепы рубить или просто тащить и не пущать, – решится мигом, только взгляд бросить на того, кто тут топочет в ночи по царским палатам, не прячась…

   Не, нынче рубить не придётся, да и тащить – ни-ни, тьфу-тьфу домовому в бороду, баннику в ухо! Шаги-то не абы чьи. Показался шагающий издали. Не хоронится, не скрывается, с полным правом идёт – не качается. Резвые и неутомимые ноги, обутые в мягкие сапожки, носят того, кто в расписные двери опочивальни вхож в любое время, да и в Тронную залу ступить не постесняется. Сапожки шуршат на тихом ходу, без щегольских подкованных каблуков, оттого-то поступи их хозяина и не слыхать порой там, где говорят слишком громко заместо того, чтоб смолчать. Хозяин тихих сапожек сам скромен, даром что одет добротно, в дорогое, да по чину неброское: мужичок то ли млад, то ли стар, то ли сед, то ли отроду волосом бел, с лица ни страшен, ни мил, а в поясе тощ, что палка-костыль. Только костыль тот на излом взять труднее, чем бревно в два обхвата, на то имеется сила за спиной немереная, доверие царское за услуги немалые. Бревно в щепы разлетится, а тощий костыль обратно крепости наберётся, потому как заговоренный.

   Не ошибся молодой да удалый страж, придётся попридержать служивым свой раж! Таков из себя Синица, царёв наслушник, он всё про всех ведает. Новости в Златом царстве узнаёт первым, дабы обсказать государю, инда совет дать, в каком виде-прикиде царь-батюшка новостя народу преподнесёт. Ан не преподнесёт, незачем народ будоражить понапрасну.

   При всей своей незримой силе и царском благоволении Синица – мужик тона верного, со служивыми нраву не скверного. Порядки знает, слово заветное для ночного дозора всегда молвит своим неприметным, как и сам, голосом. Сегодня слово назначено из мудрёных, забугорных, с разумения молодого кудрявого стража, из тамошних бабьих имён.

   Юстиция.

   Кудряш после строгого отбора в охранную дружину год как при царском тереме, а дивиться до сих пор не перестал. Заветных слов, что «паролями» кличут для стражи, много заготовлено. Говорят, прежний воевода, сподвижник незабвенного Ивана Старшого, родителя нынешнего царя Ивана Меньшого, силён был в речах иноземных. Забугорный язык неплохо ведал, без толмачей разбирал, хоть и с оговорками. Кто таков был сей воевода, лишний раз не сказывается. Нету сейчас такого чину в дружине, только сотник и десятские… А старшаки дружинные, кто остался при Иване Меньшом после восхода на Златое Крыльцо, о бывшем воеводе уважительно бают, да без великой охоты, разве что имя вполголоса помянут:

   – Был Кондрат-солдат, да весь вышел. Богатырь, не глядя на лета, мы ему не чета. А ты, молодой, сперва обрасти бородой, право вопрошать заслужи, а дотоль не жужжи!

   Кудряш и не жужжал. Нельзя так нельзя, без дозволенья старшаков болтать – всё едино, что воздух на людях сотрясать, стыдоба лютая. Молодой Кудряш скор на смекалку, ранжир воинский освоил шустро, оттого и напарник под его рукой ходит, уму-разуму учится. Напарник у дверей царской опочивальни совсем зелен по сроку службы, даром что в плечах шире, статью ловчее, а по рождению крестьянского сына Кудряша выше. Акинфей, быстро и бесцеремонно урезанный старшаками по прозванию до короткого Киня, был из боярских. В дружине все равны, без надобности знать, кто твой батька и к какому делу приставлен – пером по бумаге из Поднебесного царства водит, глину для горшков месит или полы парчового кафтана на лавке в Думной зале протирает. Опять же, сказывают, порядок, прежним воеводой заведённый. Тьфу домовому в бороду! Да что ж опять на ум воевода лезет сегодня!

   Киня тож шаги весомой в тереме и всей округе поступи издали заслышал, оттого они вместе с Кудряшом резво во фрунт вытянулись и бердыши красиво перекинули из длани в длань, скрестив и стараясь не стукануть древками в изразцовый пол. Молвит сейчас наслушник Синица слово заветное, негромкое, тогда и бердыши разведут да двери резные в спальные покои царя-батюшки распахнут без скрипу, с почтением и уважительным поклоном…

   Негромкое слово степенного, неприметного, старающегося быть бесшумным, аки тень, Синицы, превратилось в резкий вопль:

    – Юстиция, разметель вашу оглоблю! Юсти-и-и-ц-и-я-я-я! С дороги!

    И откуда в хозяине тихих сапожек прыть да сила взялась, он же ночным стражам, Кудряшу да Кине, в плечо в прыжке дышать будет со своего росту… Парни и моргнуть не успели, а Синица то ли просочился сквозь бердыши, то ли поднырнул под них, что твой селезень под мостки на пруду, двери расписные чуть с петель не сорвал и в опочивальню царскую что есть духу впендюрился, не забыв створки захлопнуть за собой.

   – Чегой энто он, а?! – полушёпотом спросил Киня у того, кто старшей рукой над ним приставлен, но Кудряш ответить ничего не мог, ибо и сам не знал.

   Крестьянский ли сын, боярский, а суть одна – молодо, оно не только зелено, но ещё и зело пытливо на всякие секреты тех, кто бородой, вишь ли, оброс, а тайнами делиться не желает! Не сговариваясь, парни переглянулись и попытались кто ухом чутким, кто глазом зорким, припасть-приникнуть к резным дверям, да замочным скважинам-щелям. Покуда толкались, место занимая, упустили много чего, кроме хвоста одной-единственной странной фразы, Синицей принесённой:

   – …уква́калась государыня-матушка. Беда!

ГЛАВА 1.

Царство на отшибе и Дед с причудами

   Ох, и не зря же первый месяц лета, изок, на просторах Срединного Буяна часто иначе кличут, звучнее – жабень! Прим. авт.: уважаемые читатели, автор любит лингвистические игры, поэтому среди реально существующих слов древнерусского языка (например, название месяца – «изок», предположительно от «кузнечик» и т.д.) будут встречаться и неологизмы в соответствующей стилистике, топонимике и ономастике. Не забывайте – это сказка, а не классическое славянское фэнтези. Ибо все лягушачье-жабьего прозвания тварюшки, кто ещё не успел слюбиться весной, стремятся завершить важное для продолжения рода дело, а кто из особо прытких – и вдругорядь замутить болото. А какая ж любовь без песен? Вот и заливаются пупырчатые-перепончатые на разные голоса, норовя перебить друг друга: кто квакает, кто посвистывает, а кто и похрюкивает, да как ладно-складно выводят, что заслушаешься! А кому труды-заботы до проливного пота, тому даже не до баб, а не то что до жаб. Это кто ж такие будут, кому в летнюю сладкую ночь спать-почивать или гулять невмочь? Есть тут… один… сам себе да семи дворам господин… Прозванья вроде громкого, роду-племени знатного, а проку с того куда меньше, чем с лягушачьей икры в пруду. Рубаха-то красного шёлку, златой нитью продёрнутая, портки не сношены, живот с голоду не подводит, крепкий резной терем в три поверха – ежели и не полная чаша, так и не пустая, а думы-то, думы невесёлые в головушку так и лезут!

   Головушка, почитай, царская, хоть и младая, как и сам тот, кто жабьи перепевы слушать не желает, склонившись над испещрившим свитки да грамотки деловым, для торговых дел потребным, письмом…

   Сидит в горнице терема у раскрытого в лунную ночь окошка парень – уж и не отрок, аще не муж. Хороша у него головушка, девки-то заглядываются – волос гладок да тёмен, лицо бело-румяно, очи синие, черты ладные, под стать высокому, гибкому, что твой тростник, телу. Такого парня хоть в красную шёлковую рубаху обряди, хоть в домотканую небелёную, всё одно – пригож. Имечко молодцу – Чеслав, честью славный, и владеет он семью дворами Некоторого царства-государства по праву наследному. Обойти-то царство за полсуток можно неспешным ходом, повидать и дол, и лес, и морскую воду... Невелико Некоторое царство, все друг друга знают наперечёт, начиная с Чеслава, а оный помимо царского чину справляет и другие труды-должности: счетовод да казначей себе сам, писарь тоже. Книги приходно-расходные у него в полном порядке, а казна… Что «казна»?

   – Не сходится, – грустно вздыхает Чеслав и опять знаки-буковки переписывает-пересчитывает, изводя дорогие забугорные чернила.

   В этакую ночку пригожему горячему парню, силой и задором не обиженному, надлежало бы в росных душистых травах с ладой-забавой миловаться, а он, вишь ты, персты в чернилах марает! А как иначе? С некоторых пор доходы в ту самую казну – так себе, шиш в кармане. Некоторое царство на Буяне – особое, на отшибе от всех прочих земель, да и то… отшиб этот на картах отмечен мелким птичьим штришком, и в разных царствах-королевствах его изображают по-своему. Сложи стопкой все карты, проткни насквозь, разложи обратно и убедись – не попал в Некоторое царство, сколь не тыкал, не зацепил ни остриём, ни пупкой. Блуждает Некоторое, бродит туда-сюда. Вроде вход-выход известен, а просто так, с набегу или наскоку не пройдёт туда ни пеший, ни конный, особых примет дорожки не знающий или клубочка-проводника не имеющий. Раньше-то именовалось оно иначе! Пойди-туда-не-знаю-куда, о, как!

   Опосля того, как бывший царский сын, а ныне государь Златого Крыльца, Иван Меньшой, Дураком званый, наведался сюда за Смертью Кощеевой, добыл её и победил ворога, сгинули чары недобрые. Было место чёрное, гиблое – стало светлое, щедрое. Почва на урожай жирная, море рыбой богатое, лес зверем-птицей полон, даром что мал! Живи – радуйся, но… Подвох имеется. Краешком одним место это особое всегда накоротке с Царством Кощеевым соприкасается, как не крути карту-перевёртыш. Чудно? Чудно… Нет более Кощея. Царство евонное без хозяина стоит, целёхонькое. Иван Меньшой невесту свою, Василисушку, бывшую Лягушку, вывел оттуда – а грань порубежная возьми да и захлопнись за ними намертво! Что там, за ней, деется, неведомо. Чернеется что-то, пузырится, грозится, молнии пускает, дым в небо гоняет, себя не кажет, других не трогает, но присмотр-то должон быть! Кто им займётся?

   Сговорились тогда правители Златого, Сребряного и Медного царств, кинули клич, да и нашли безземельный древний род из тех, что не чужие Златому Крыльцу, дабы владеть пограничным блуждающим царством, ставшим Некоторым. Такое название получше будет, чем Пойди-туда-не-знаю-куда, а то ведь жить там не всяк захочет. Уговорил Иван Старшой сесть на трон при семи дворах своего дальнего родича – с тем, чтобы другие правители земель Буяна-острова казну Некоторого царства на себя взяли, пополняя исправно. От Кощея-то урон все несли, хоть ближние соседи, хоть дальние, так что решение справедливое, а расход невелик. Опять же, блуждающее Некоторое тропки-пути между царствами-королевствами сокращает, коли нужным боком повернётся. Подспорье энто торговому люду, выгоду в казну приносящее – где копейка, где гривна, а где и золотник.

   Три года дело гладко катилось, а потом что-то стряслось – был Большой Собор государей на Златом Крыльце, не в новинку и не впервой, как исстари заведено на Буяне-острове, но начали-то за здравие, а завершили за… в общем, завершили неладно. Что там было да как, неведомо, сеча ли после свары, мор ли опосля пиру? Тайна надёжно схоронена. Ни один государь с Собору не вышел живым, так и зовётся в летописях Буяна Собор – Последний. Осиротели отпрыски царские да королевские, коим пришлось заместо отцов править своими уделами. И Иван Меньшой, и Бова-королевич, и Берендей, и Зимогор, и Чеслав, да разве только они?!

   И ладно бы, начали править… Но случился-то Последний Собор при Златом Крыльце, не в чистом поле! Через это и к Ивану Меньшому пошло недоверие великое, эхом аукалось по всем рубежам. Скоморошью говорилку, наспех сочинённую и молвой подхваченную, живо приравняли к речам крамольным, особливо – в Златом, Сребряном и Медном царствах. Последние два, как известно, Ивановым братьям старшим отписаны, одна кровь, одна семья, друг за дружку всё едино держатся. Притёрлись новые государи друг к другу, но прежнего согласия на Буяне нет, поминай как звали.

   Вот и про Некоторое царство, пригляд за Кощеевым ведущее, подзабывать начали – случайно ли, намеренно… Да и пути-дорожки туда вдруг зарастать стали, не всякий клубочек выведет. Вольный торговый люд по-прежнему заглядывает – вот тогда и денежка в казну капает, подорожная. Или… есть ещё статья дохода в книгах Чеслава – на тот случай, ежели кто из государей хочет что-то от иных правителей сокрыть-схоронить. Не бесплатно, знамо дело. Да так, чтоб Пойди-туда-не-знаю-куда, секретное место для секретных надобностей, не выдало это «что-то»!

   Или… кого-то, как сразу опосля недоброй памяти Собора. Так, чтоб не вышел наружу из Некоторого царства. Не схоронить в скверном смысле, не под дёрн упрятать, не ужмурить… А как тогда?! Чеслав неглупый парень. Считай, о шестнадцати годков на царство сел, семи дворам хозяин, вдовой матушке единственная отрада. Но в данном разе-случае не рассудил и до сих пор не определился, с каким повелением дальнего родича, Ивана Меньшого, имеет дело – с почётной ссылкой бунтаря, заменой усекновения головы изменнику или с бережной опекой над дряхлеющим старцем?! А может, со всем сразу…

   Год с лишком миновал с тех пор, как в Некотором царстве появился некий малахольный дед.

   Грамотка с сургучной алой печатью владетеля Златого Крыльца, дальнего родича Чеслава, а позже и обозначенное в грамотке лицо, свалились на младого правителя, изрядно изумлённого, внезапно – аки снег на буйну голову в июньский зазимок. Приключилось оное в аккурат на Овсень малый. Прим. авт.: Овсень малый – начало Нового года у древних славян, когда март был первым весенним месяцем.

   Как повелось, на Овсень на Срединном Буяне, что на картах Русью записывают, весна дорожку лету расчищает – от снега студёного и всякой зимней нечисти. Люду и зверью надлежит радоваться, ибо пережили ночи тёмные да стужу белозубую! Песчаное, а за ним и Поднебесное подобной великой радости не поймут – у них чуть ли не вечное лето с избытком, им бы снежку подкинуть для прохлады. Забугорное – покислится, покуксится, как обычно, да и отпразднует начало тамошней весны, не слишком-то явственное, а так, талую водицу пустившее по свежей зелени. Ледяное царство особо-то и не колыхнётся, там зима из белой в новую зиму переходит, зелёную, а потом в обратку, и так цельный год! Но с начала же той, роковой да чёрной, зимы, с Последнего Собора, лютая кручина гуляла в царствах-королевствах, слишком память свежа о гибели близких, до веселья ли тут?

   Повеление «не пущать» за пределы Некоторого царства яснее дня погожего указано было в запечатанной грамотке, что привёз лихой гонец на резвом скакуне. Мол, прибудет тут сам-один вскоре, с ним и надлежит поступить, как сказано, а за услугу колешём золотников плачено в той мере, что летами ранее уговорена в расчётах с Некоторым царством... В грамотке значилось имя единое, без прозваний, величаний, равно как и знаков царской милости – или немилости.

   Кондрат.

   С такими поручениями Чеслав делов допрежь не имел, потому и озадачился крепко. Человек из плоти – не сундук-укладка, а острога или крепости для лиходеев в Некотором царстве отродясь не водилось! Нет тут ни татей, ни душегубов, одни соседи добрые друг другу, никому из семи дворов в голову не придёт избу запирать, равно как и терем царский… И тут вдруг «не пущать»?! Как? То, что на сокрытие али вечное хранение присылали государи с гонцами, немногочисленная челядь царская сносила в дубовую рощу у взморья, где ранее таилась Смерть Кощеева. Роща особая, заговоренная, что там под дубами покладено, то пропадает из виду раз и навсегда, не сыскать стороннему, хоть бы и днём с огнём! Хозяин сам должон за вещицей своей заявиться, покликать хорошенько, дубов-колдунов задобрить, поклониться, чтоб отдали спрятанное. А войти-выйти в рощу можно без труда, препятствий дубы древние не чинят никому. Это при Кощее дерева на злые задумки горазды были – вроде как птиц в зайцев пихали и прочее непотребство вытворяли, но доподлинно неизвестно. Слухи-то пошли уж опосля того, как Иван Меньшой Смерть Кощееву на свет вытащил.

   Бросил Чеслав на гонца взор вопрошающий, авось, приезжему посланнику на словах передать чего велено?

   – Про то не добавлю, государь! – поклонился лихой гонец, шапку ломая, как пред царём положено. – Одно ведаю, воевода отставной не по своей воле от Златого Крыльца удалён. А уж как он сюда, с кем, да как сдержать его при всей его силушке… Не по мне задача.

   Развёл руками гонец, вскинулся на коня, умчался поживее прочь, пока Некоторое царство от Златого Крыльца другим боком не крутанулось. А то выкинет в Песчаное, так жди-гадай, когда в обратный путь пускаться.

   «Хм. Воевода… Не по своей воле… Не иначе, буйного норова муж… Да ещё и силушка в придачу…»

   Царство о семи дворах зело малое, чтобы Думу боярскую держать, и всё ж, кое-какие советчики у Чеслава имеются, одной-то головой царю жить туго: матушка, (она при батюшке в делах государственных была сведуща, помимо домашних), да ключник (он же староста по дворам, он же приказчик, он же домовед, или дворецкий, как у забугорных кличут), да кузнец (тот за силушку и умение отпор ворогу держать ответчик, хоть и без надобности пока было этакое).

   Собрался совет в горнице терема царского, и начал Чеслав обсказывать, какие новостя гонец привёз, пусть и с прибытком золотым в кошеле – на нужды государственные… А за стенами резными-бревенчатыми иные дела творились, и начались они с птицы, что лунём болотным по всему Буяну кличут.

   Вот так о поре вечерней, на щиплющем весеннем морозце, когда солнышко к закату клонилось, а небушко ещё не вызвездило, слетел во двор терема царского ястребок. По всем приметам как есть лунь, перья серые да бурые, клюв хищный чёрный, глазишши круглые, жёлтые, ничего не упустят из виду, такими лишь бы курей беспечных сверху высматривать.

    Взор-то этих глазишш не всякий выдержит, ажно оторопь берёт, ежели взор задержится на ком дольше мига краткого.

   Не старец, не юнец, не гораздый-удалый молодец, ин, ступает гость вечерний твёрдо и резво, будто терем царский ему знаком давным-давно, каждая щепочка и ступенька на крыльце известна. В дверях при сенях парнишка, ключников младший сынок, что служкой при царе поставлен, приветил гостя, за забугорного купца принявши. Забугорные словца не зря учил, щегольнул:

   – Велкам!

   Мол, доброго здоровья, мил человек, тебе рады. Ах, да…

   Опомнился ключников сынок, ему ж наказали не пускать никого в горницу до окончания совету царского.

   – Ой, дяденька, занят царь-батюшка, обождать надобно!

   Ничего не ответил муж в бурых одеждах, и даже глазишшами не зыркнул, главой не тряхнул. Рукой помавал, перстами щёлкнул – глядь, а у парнишки за пазухой закопошился мелкий котейко, будто шарик пушистый солнечный. И мурчит, и пыхтит, и хвостом щекотит, шёрстка рыжая, коготки вострые, задору много, хоть заиграйся с ним. Знать, не простой гость вечерний, такой к каждому стражу ключик свой подберёт…

   Из ведунов, похоже, будет. Ведуны, ведуньи – порода особая, никто им не указ и не господин. Просто так они по дворам не шастают – хоть к обыкновенному люду, хоть к государям, по надобности приходят. Из птицы-зверя и обратно ведуну перекинуться проще, чем царю-батюшке печать свою красную на грамотку шмякнуть. К добру ли, к худу – пойди знай, промеж ведунов всякие есть, кто светлым силам служит, кто тёмным.

   Только тронуть не моги ни тех, ни тех – нарушишь неписанное, так али счастья не видать, али беду накликать.

   Ступил гость в горницу терема неслышно, мягко, будто и не касался двери тяжёлой, дубовой – иль она сама пред ним отворилась, пропуская.

   – Поздорову тебе, государь царства Некоторого, – молвил гость, кланяясь честь-честью, без норова, без суеты, но глас его тихий словно невидимой волной по горнице пошёл, окутывая и убаюкивая всё, с чем по пути встретился.

   И видит немало удивлённый Чеслав, что всё вокруг него словно замерло и истончилось. И пар над травяным взваром в чашках диковинных из Поднебесного, и советчики, что на полуслове да шевелении застыли – не сон на них напал, а неведомое онемение. Из виду почти пропали, прозрачные очертания оставив в воздухе. И сам Чеслав чует – слышит всё, видит, разумеет, а двигаться не выйдет, да и слова вымолвить не получится. Смекнул юный царь – ведун в терем к ночи пожаловал…

   Сверкнул гость жёлтыми глазишшами и снова речь повёл:

   – Не напугать я хотел, государь, не обидеть. Дело у меня, ты слушай-внимай. Надысь привёз тебе гонец из Златого Крыльца грамотку с печатью царской, а в грамотке той записано про Кондрата, бывшего воеводу, дабы не пущать его из Некоторого царства ни прочь, ни округой. Тут ему место. Царь Иван Меньшой приписал, что навсегда, а я от себя добавлю – до времени. Я задержусь в твоём тереме лишь по единой надобности – представить того, кого сопроводить сюда должен, да и уйду тотчас. Как вдругорядь явлюсь, так времечко уходить и для Кондрата настанет. Так вот, государь… Более ничего не скажу, для твоей же и чужой пользы знать лишнего не надобно.

   Царь Чеслав ослабу в горле ощутил, спросить много чего хотел, но только и выдавил из себя:

   – А как…

   Мол, как принимать записанного в грамотке бывшего воеводу – как головника аль как друга дорогого? Опять же, ежели воевода сосланный в Некоторое царство, не придётся ли укорот буйному нраву давать, и…

   Гость мигнул жёлтыми своими глазишшами, бровью дёрнул, шрамом рассечённой:

   – Сам сообразишь, государь. Чай, не малец, что в сенях с котейкой играется. А насчёт силушки Кондрата опаски не держи – не даст он ей воли, даже если захочет. Отвоевался, будет с него пока. Разве что кто попросит его силушку к какому полезному делу приложить, вот это можно… И слова поперёк отставной воевода не молвит, ибо не позволено. И выйти за рубеж Некоторого царства не дерзнёт – ибо на то есть моё верное слово…

   Не услышал Чеслав никакого слова, хоть и поклясться мог – шевельнулись губы на дублёном резанном лице, а потом гость перстами щёлкнул звучно – и пропал, как не было! Тут уж горница шумом да вскриками наполнилась, ибо возвратились все к жизни и речам – и матушка Чеслава, и ключиник-домовед, и кузнец. Загомонили разом, царя ощупали и друг друга, убедились, что все на месте и в здравии, и только вознамерились продолжить совет свой со свежими мыслями под травяной взвар да медок, как…

   Бух. Бух. Бух… Помстилось – али дрогнул резной терем царский от поступи богатырской?! Бух и в дверь дубовую тоже – это, никак, приветственный стук такой будет? А следом за стуком пожаловал на смену ведуну исчезнувшему и тот, о ком в грамотке под печатью сказано-записано. Младший ключников сынок с рыжим котейкой под мышкой поперёд сунулся, промашку загладить за необъявленного предыдущего гостя. Тот, как из горницы вышел, мальчонку по вихрам потрепал дланью, жёлтым глазом подмигнул, да подсказал, как вновь пришедшего назвать следует…

   Взметнулись бурые перья за крыльцом, махнул лунь крылом – и нет его, а в сенях уж иной кто-то стоит, под сапогами половицы скрипят, макушка притолоку чуть не подпирает! До того мига ключников сынок уверен был, что самый могутный да высокий ростом в царстве – кузнец. Ан нет… Тот, кто в сени неведомо откуда шагнул, косой саженью в плечах дверной косяк своротит и не заметит, даром что башка седая да борода длинная. Тут оба распахнули от изумления ротишки – и парнишка, и котишка. Какой же был этот старик в лучшие свои лета младые, ежели счас из себя крепче дуба с виду?!

   Богатырь, как есть. А как, бишь, желтоглазый гость велел представить его царю-батюшке?! На дразнилку складную похоже. Сама на язык просится!

   – Дед Кондрат, бывший солдат! – выпалил мальчонка, влетая в горницу со всех лаптей.

   Бух. Бух. Бух.

   Тот, кто вошёл следом, в кафтан стрелецкого крою, мехом отделанный, одетый, очами под седыми бровями кустистыми повёл, да шапку снял со вздохом, от которого весь пар травяной в горнице клубами пошёл. А затем могучий дед шапку оземь грянул, да густым басом буркнул словеса, в коих средь родных забугорное, похоже, вкралось:

   – Ну, Вещий, чтоб тебя… опять попандос!

   С того вечерка весеннего-морозного и начал жить да поживать в Некотором царстве малахольный дед. Откуда в дубовой роще открылась меж деревами дотоле невидимая никому избушка – незнамо. Похоже, ведунова работа, сподобил желтоглазый лунь крылами намахать, дабы вселить туда отставного воеводу?! Как бы то ни было, а будто домишко ждал кого до поры-времени – обустроен скромно, да ладно. Маловат ввысь-вширь, но коли богатырскими плечами воевода бывший его изнутри не снёс, знать, по нему и мерка. Одного его домишко и пускает внутрь – чудно…Откуда малахольный дед прознал, что идти в рощу надобно, избушку искать-кликать? Опять задача…

   Чего ж деда Кондрата малахольным сочли? На то резоны имелись, и не со зла, а по приметам. Во-первых, говор странный. Говор и говор: старики, зажившиеся на белом свете, порой забалтываются, слова путают, имена забывают, но тут иное! Слова у деда Кондрата выскакивают вроде и свои, слуху привычные, но то произносятся иначе, то значат что-то другое, то забугорными обрастают, то вовсе чужие, мудрёные. И мало того, не всегда словеса связные – как будто и хочет молвить что-то дед Кондрат, а не выходит, не даётся ему, язык к нёбу прилипает. Расспросить о прошлых летах при Златом Крыльце и службе у Ивана Меньшого никак не можно, ничего толком не скажет Кондрат. Кивать способен, когда о былых заслугах речь кто уважительно завёл, аль головой седой мотать, ежли кто по любопытству неуёмному захочет узнать, что там на памяти воеводы при Последнем Соборе стряслось... Воевода дружины охранной должон хоть что-то знать ближе к правде! Бумагу давать с пером аль бересту вощёную для письма стилосом, как Чеслав хотел выхитрить, в таком разе бесполезно – буквы и знаки рунные ручища бывшего воеводы выводит без усилий, но написать разумный ответ вопрошающему могучий дед не в состоянии.

   Как зачарованный, что ли?

   Во-вторых, о ручище надобно отдельно заметить, инда об обеих. Силушка в них и впрямь немереная, хоть подковы гни, хоть берёзки ломай. Кузнец верным глазом приметил – ручищи Кондрата для меча, булавы, топора боевого да боя кулачного зело приспособлены. Хотел кузнец, значит, свои познания в сноровке ратной расширить, поспрошать, поучиться у того, кто эту сноровку за науку воинскую почитать должон. Но ничего из того, что кузнецом для боевых потех выковано-справлено, дед удержать не могёт, а тем паче замахнуться – по старости-немощности, что ль?! Не-а… Было б понятно, кабы воевода Кондрат происходил из тех старцев, что ложку донести до рта не в состоянии, так ведь тут у него ладится, аки у молодого – и ложку, и чашку, и воды в ведре из колодца донесть… А ежели дрова колоть али ещё к какому труду орудие приложить по спросу соседскому – это пожалуйте с лёгкостью, равно как и быка развернуть с дороги одним тычком кулачищи пудового в лоб меж рогов, и без всякой приспособы угол сруба деревянного приподнять... Оружие же из ручищ валится! К мёду хмельному дед по вечерам, бывало, тоже прикладывается, но всё едино, как к воде. Здоров Кондрат статью, не пьянеет, так что булава из рук падает не опосля хмельной забавы. И хмель из мёду того язык деду не развяжет, проверяли.

   Непригоден стал бывший воевода к ратному делу, заговорили его али сам-один с летами навык потерял? Не оттого ли услали от Златого Крыльца, доживать в покое в царстве на отшибе, дабы не смущать малахольностью своей новобранцев дружинных и послов иноземных у трона царя-батюшки?! Вот и выходит, что прозвание «бывший солдат» с «дедом Кондратом» складно сошлось.

   Детвора с семи дворов к деду привыкла быстро, даром что сперва побаивались – суров с лица, а ну как по шее задвинет за прилипшую с лёгкой руки ключникова сынка дразнилку? Чеслав запретил дразниться, но малолетним озорникам царь, как известно, не указ. Детишки гузном чуют, достанется по оному месту вожжами али как. Первыми смекнули живо, что отставной воевода – не душегубец. Как завидят могучую плечистую фигуру в проулке, так и чирикают на все голосишки из-за плетней:

   – Эй, дед Кондрат, бывший солдат!

   По счастью, дед незлобив, а на выкрики сорванцов внимание обращает меньше, чем дворовый пёс на мух прилипчивых. Знать, не обижается. Окромя того, ежели начнёт тонкой палкой на сыром песке взморья водить, не только ребятня сбежится, так и взрослые, кто дневными трудами не занят, одним глазком глянуть, покуда волны ласковые не слизнут узоры диковинные с песка расписанного. Что в линиях-узорах такого, разглядеть без пояснений никак не выйдет, шибко непонятные: то ли люди на них, то ли нечисть какая-то, то ли небыль-невидаль этакая, что и в бабкиных сказках не слыхана. Рази ж не малахольный дед, поелику горазд изображать то, чего нет?..

   Так и катились дни за днями. Привыкли в Некотором царстве к деду Кондрату, дичиться перестали, да и дивились всё реже. Других забот-то мало ли? Не объявляются гонцы от государей с просторов Буяна, мзду посильную в казну по договору не вносят, только с жиру вольных купцов подорожная мал-мала капает – вот и весь прибыток. Ходит-бродит бывший воевода по округе шагом широким, ежели и пытался сбежать куда, так не вышло, дорожка-тропка его назад заворачивает.

   И хоть бы кто заметил, что ввечеру – распогодится ли, заметёт, задождит, подмёрзнет и растает, – а прогулку свою Кондрат всегда заканчивает едино…

   Встанет, как вкопанный, пристально и подолгу глядит туда, где за дымкою, в пыли и молниях, дрожит в колдовском мареве рубеж Царства Кощеева.

ГЛАВА 2.

Лунная ночка и чудные дела

   Вот и новое лето красное подступило. Славно как дышится в Некотором царстве, лесной да морской дух друг друга подзуживают – кто духовитее, ароматнее, ну-ка! Жабеньки поют, коростель кряхтит, берёзки под ветерком ночным шепчутся, тайны сердечные друг дружке передают… А и ночка лунная такая, что светло, нешто днём – сподручно и без светецов-свечей да диковинных фонариков из Поднебесного персты в чернилах марать, чем государь Чеслав и занят, в казне доходы с расходами сводя.

   Спит маленькое царство, один государь не дремлет, не до сна ему, думы в головушке кипят. И за этими думами не слышит господин семи дворов шелеста птичьих крыльев, как услыхать-то сквозь стены крепкие, бревенчатые? Птице ж той, что лунём зовётся, и вовсе ночью летать не след, дневной охотник свою справу птичью знает, всякой твари в определённый час шастать-летать положено… Мелькнули меж берёзовых ветвей, трепещущих сладкими молодыми листочками, сильные широкие крылья, сверкнули жёлтые глазишши – и вот уж был лунь, а стал муж в бурых одеждах. Ведун! Но не взошёл он в терем царский, только рукой вокруг себя повёл, как бы подзывая кого-то.

   Глядь, бежит к ведуну с всех лап рыжий кот, хвост трубой, хребет дугой, усы чуть не в пол-аршина, когти востры, глазья – аки зелена трава, а мурчит громко – аж земля вокруг дрожит. Вона как вымахал подарок ключникову меньшому сынку! Был котейко – стал котище, такому крынка сметаны на один глоток, ежели башка в крынку пролезет, больно морда широка стала.

   – Мярр, мярр, поррядок, пррриглядел, мярр… – потёрся котище о ведунов сапог, искры по шерсти рыжей припустил да глязья свои зелёные зажмурил, когда длань ведуна по загривку прошлась.

   – Разъелся, раздался, – проворчал ведун, котищу наглаживая, – хватит тебе, Баюша, на царских харчах да на амбарных мышах жир нагуливать, пора службу служить. Не щурь зенки свои на меня, и так отдыхал изрядно.

   Зафыркал котище, но не от довольства, инда когти-сабельки выпустил, глаз зелёный приоткрыл, на ведуна зыркнул – знать, слово о службе не по сердцу кошачьему пришлось?! Когти-сабельки на руку ведунову шустро нацелились – вразумить двуногого, о работах-тяготах для котофея заикнувшегося, да мимо шваркнули.

   – Ах ты, змеева сыть, шерстяной мешок! – попрекнул ведун. – Забыл, как на златой цепи у дуба сидел? А обратно не желаешь ли, гузно рыжее?!

   Упомянутым местом и повернулся котище к ведуну для-ради протесту, бубенцами мохнатыми звяк… али что там? Не зима люта, не могут бубенцы кошачьи звенеть, хоть бы и в мороз. Зело утеплены, мягоньки. Протест кошачий не смутил степенного мужа.

   – Иди, – грит ведун, не поведший и бровью рассеченной, – расшеруди хозяина своего, мальца, он в сенях терема спит. Приведи его за собой к тому колодцу старому, что за околицей, у самой рощи дубовой, в землю врос. И чтоб не видал никто!

   Пофыркал котище, повздыхал, да и попёрся туда, куда велено. Хозяин его временный, ключников сынок, сугубо по прозванию хозяин, а по сути котофей управлять дитём наловчился. Двуногим служить – себя любому коту не уважать, Баюн он кровей племенных, колдовских аль обнаковенный соседский Васька. Расшерудить, размурчать двуногого, рыжей башкой тыкая да лаской охмуряя – этому делу любой котей с детства мамкой обучен. В роду своём Баюн далеко не первый. Сноровку заманивать, очаровывать, с пути сбивать предки его в стародавние лета пестовали, с надобностью ой, какой недоброй… Канули те времена в окиян вокруг Буяна, а коты-баюны в редкость такую стали, что не сыскать, одни слухи-сказы.

   Теперича поплёлся полусонный парнишка за любимцем пухлявым, босыми ножонками перебирая по шелковой пыли дорожной, по росе жемчужной, туда, где меж рощей дубовой, заговоренной, и плетнём седьмого двора маячил сруб колодезный.

   Древний сруб, по виду куда старше Некоторого царства. Брёвна мхом поросли, травой-муравой затянулись, раскатились и в землю ушли так, будто не колодезь пред путником, а озерцо в деревянной раме. Оголовок над срубом давным-давно рассыпался, вода синяя, глубокая, захочешь черпануть ведром иль дланью, наклонишься – ан и нет воды! Чудно! Лишь в лунную ночь, когда небо ясное, без единой тучечки, без пера-облака, коли встать напротив луны, над Буяном сияющей, поглядеть на древний сруб… Вот тогда и узришь – нитью да искрой серебряной высветится колодезь таким, каким стоял тут в незапамятные времена. Вроде и нет его, зрак один маячит – а вода невидимая журчит, льётся из серебряного сруба в озерцо, но в руки не даётся…

   Бежать бежмя за котофеем – много ума не надобно, тут ноги быстрые подавай, а самым резвым ногам за крыльями всё едино не угнаться. Вспорхнул ведун бурым черноклювым лунём, прянул в ночное небушко, сделал круг над двором царским и пропал из виду. Не успела на шестке сонная кура квохнуть, а уж бурый плащ опал перьями на краю заговоренной дубовой рощи – там, где меж деревами избушка пряталась, воеводу ссыльного приютившая.

   Мох, травушка, лист старый, ветка ли – ничто под сапогом ведуна не дрогнула, прошёл он бесшумно по краю опушки, под сень дубов древних вступил и… ни шагу дальше не сделал. Из-за древа в пять обхватов толщиной будто тень метнулась! Но коли от кошачьей прыти и быстрых когтей ведун смог руку уберечь, то трудно ли ему увернуться от могучего кулака, в лицо летящего?

   Не трудно, тем паче что кулак верно летел, с замаха почти что молодецкого. Да не хватило замаха тому, кто со всей своей статью и мощью не молодцем по земле ходит, а дедом. Крякнул ведун в пегую бороду, сверкнул жёлтыми глазищами, покачал головой:

   – Ну здравствуй, Кондрат. Я вижу, ты меня заждался.

   Ответом вздох стал, да такой, что будь воля вздохнувшего, сдуло бы ведуна с тверди Буяна, аки опавший дубовый лист:

   – Хорошо, что видишь, Олег. Ещё б неплохо тебе видеть себя таким, как я. Надолго! Дабы проникнуться окончательно. Ну ладно, поначалу… А второй раз козе баян зачем?!

   Что-то ещё прибавил дед Кондрат, насчёт старого песочника в программе планетарного экотуризма и на курсах управления гневом. Словца забугорные, мудрёные, никак, снова проскользнули? Видать, программа энта вкупе с курсами стоила того, чтоб крепко прописать знакомцу давнему кулаком в рыло… Встали они один супротив другого – ведун желтоглазый да богатырь седой. Кто бы сторонний узрел, так и не понял бы с первого взгляда, дружба меж ними али вражда. Стоят, взорами меряются, кто кого переглядит в упор, не мигаючи. Но кому зреть, что в роще заговоренной ночью деется? Разве дубам-колдунам? Так они, дубы-то, как ведун под их сенью из луня перекинулся, ни веточкой ни шелохнулись, смирненько стояли, замерли во свете лунном... А в жёлтых глазишшах смешинка заплясала, хоть и проговорил гость без улыбки, главой качая то ли с укоризной, то ли с сочувствием:

   – Я почти этакий. Токмо ты седой, а я покуда пёстрый, не побелел ещё. Выйдет срок – поседею… Эх, не идёт тебе впрок времечко, привыкнуть пора, учись молвить «коли видишь» аль «ежели», раз ты русичем буяновским стал… Напомню, ежели забыл: не будь ты опосля встречи со мной под личиной почтенного старца, висеть бы тебе на дыбе, как соглядатаю забугорному, что речи ведёт не по-нашему! А так… памятуешь, как сразу поднялся, с пришлого чужака до воеводы дружины охранной при Старшом Иване. Плохо ли было?

   – Сравнил… дрын с паль… с перстом, – проворчал бывший воевода в бороду без злобы, но один пудовый кулачище всё ж потёр о другой, острастки для-ради. – Ты обещал, что я в дедах не навечно. И что?! Плохо стало потом, и тебе ведомо, почему! Ты ж знаешь, вроде как Вещий! Я и сейчас не могу сказать вслух о причинах, даже наедине, хоть язык обдери! Ядрёный блок ты мне поставил…

   Хмыкнул желтоглазый ведун:

   – Поставил, а как же. Для блага твоего и общего. А тот, который снял, помянуть не желаешь ли?

   Охолонул бывший воевода, сник, да ненадолго, уступать в споре не желаючи:

   – Пусть так! Но кто замутил Собор с кровищей, по Буяну вашему… нашему… до сих пор бегает, а? Кто?!

   Под эхо говора скрипнули дерева в роще, дрогнули – и вот уж корни шершавые поднялись из сырой земли, пошкрябались, сплелись с ветвями прихотливо, а и встали на краю опушки две широкие лавочки дубовые! Крепкие, без подвоху, чтоб двум могутным мужам степенным сесть-устроиться, на ногах не топтаться-беспокоиться, в коих правды нет. С понятием, знать, дерева, с уважением. А меж лавочек, глянь-дивись, плетён стол готов, бери-тянись, что душа желает! Штоф из стекла зелена-чудна, блюдо расписное с заедками – не ради того, чтоб наесться досыта, напиться вдоволь, а под разговор мирный.

   Для новичков в теме – века так до 18-го «заедками» на Руси звались печёные вкусняшки (пирожки, пряники и т.д.)

   Сели мужи на лавочки. Звякнули чарки зелена стекла.

   – Про то, что надо править гневом, а не ему тобой, верно подмечено, – подмигнул Олег-ведун. – Не упёк бы я тебя в Некоторое царство, опосля Собора кровавого никто не глянул бы на седины да заслуги… Как ты гришь, по-забугорному? Перспективы? Вдругорядь перспектива угодить на дыбу, а затем – на плаху, тебе маячила, аки голое гузно пастушонка в кустах за коровьим выгоном. Теперича что? Смекай! Подзабыли о Кондрате-воеводе на Златом Крыльце. Подзабыли соседушки о Некотором царстве, пусть мзду в казну не вносят, зато голова у государя Чеслава целее будет… А купчишки, что меж царствами через здешнюю землю снуют, уж донесли кому следует, что сосланный с глаз Ивана Меньшого борзый да гораздый дед не в себе изрядно, инда толику ума потерял и памяти тож. Лишнего, чай, не болтает, меча не подымет, палкой песок с тоски расписывает, что твой лубок на ярмарке… Что скажешь, бывший солдат, примирился со своим норовом?

   Тяжеленько дался ответ богатырю, ажно зубы скрипнули:

   – Выходит, спасибо я тебе должен, Вещий. Во второй раз… А что скажут… молвят те, кого землицей присыпали? Государи мёртвые и парни из дружины моей, кто полегли при Соборе?

   – На Срединном Буяне, что Русью кличут, цифирь «три» в почёте! – молвил ведун, перст для важности воздевши. – Как знать, авось, дождусь раза третьего, а? Я надеялся, что за полтора годка остынешь, пока ребятня здешняя тебя «бывшим» да «дедом» дразнит. И терпению выучишься в трудах житейских. Иван Меньшой тебя сгоряча послушал, так поторопился с лягушкою своей и Смертью Кощеевой, а не время было тому… Вот и правда о мёртвых государях и дружине, по сердцу она тебе али как? И ты бы с ними лёг по удали да ражу боевому, но… и тому не время! Выправить надобно то, что содеяно. Ты ж, ежли разобраться, Вещий куда более, чем я! Чего не спроси о Буяне – говоришь, как по писанному. Вон, и избушку знал, как в роще покликать, она тут же и явилася. Увы мне, Кондрат… там, где про такое писано и тобой читано али услышано, не всё сказано. Кто-то по-своему переиначил, добавил, убавил, смекаешь?

   Затуманились очи старческие блёклые под кустистыми бровями седыми, прошелестело по ветвям слово горькое и печальное, эхом подхваченное:

   – Сказки... Я до сих пор думаю, что этого нет.

   Ждал ли воевода, что осерчает Олег-ведун, нет ли, но не дождался. Осушил богатырь чарку махом и по второй обоим набулькал, покуда ведун далее речь держал:

   – Есть, Кондрат. И коли ты здесь… Без тебя пропадёт и Иван-дурак, что на Златом Крыльце сидит, и само Крыльцо, и Медное, и Сребряное, и всё владение остатнее-незваное на Буяне. Я ведаю так, оттого и сгрёб тебя под крыло сразу.

   Взвеялся плащ ведунов бурыми перьями, опал сызнова, звякнули чарки зелена стекла – вроде как потише прежнего, нешто задумались о своём оба степенных мужа. Помолчали. А потом отставил чарку от себя ведун, да тихихонько молвил, но… от гласа его чуть слышного пошёл стон по дубам рощи заговоренной:

   – Чуешь, что жив Кощей?

   – Шайтанский сцук!

   Не зря при Златом Крыльце воеводу зело грамотным считали, ему и с языка царства Песчаного толмач не надобен, ихние присловья бранные разбирал с полбуквы! Сжались кулачищи пудовые на столешнице – будь в них по камешку твёрдому, до песка бы раскрошились, до пыли. Зыркнул бывший воевода из-под бровей:

   – Уверен был до сего, что это мои подозрения старческие, тобой наведённые! Выходит, чуял… А скажи мне, блюститель порядка на Буяне, чего ты сам с ним ни разу не схлестнулся?

   Ежели и жаждал дед Кондрат смутить старого знакомца, то не вышло оное. Тот и глазишшем жёлтым не смигнул, ответ ровно держал, без форсу:

   – Никому из Древних не по силам тронуть друг друга, как Буян стоит. Ни дотянуться, ни пересечься, ни напрямую свидеться. Ни я с ним не схлестнусь, ни он со мной.

   И вновь помолчали мужи степенные. Потеребил седую бороду бывший воевода, да и вопрошает:

   – Что предлагаешь, Вещий? Только не говори, что я и далее буду песком за собой дорожки посыпать! Песок на исходе, а моё терпение… не скажу, где, место похабное. Хоть и фигурально.

   – Не будешь. Облик верну твой молодецкий, но… заклятье молчания до конца не сниму… да ты внимай, а опосля возмущайся!

   Спустились ветви дубовые шатром, зашуршали листвой, укрыли собеседников от посторонних недобрых ушей-очей – коли были таковые, ничегошеньки им не услыхать и не узреть. Разве что дед Кондрат кряхтел-ворчал: «план критики не выдерживает, меня расколют махом». Долго ли ведун и воевода бывший речи вели, коротко ли, а луна полная как будто ярче разгорелась, рассыпался-растрясся свет её серебром по полям, по лугам, по долам, по воде и тверди земной. Не собрать в кошель то серебро, не потрогать, лишь дыхание затаить и любоватися безмолвно… Затих шелест листьев дубовых, распался шатёр диковинный – глядь, а уж и лавочек нет под дубами, и стол плетён прибран, и поди найди, кто там чарочки до донышка выцеживал, нет ничегошеньки, капли-крошки мураши подобрали. Идут два мужа степенных прочь от рощи, не оглядываясь. Правда, слышно, как Кондрат седовласый, через плечо поворотившись, молвил:

   – Избушка-избушка! Ухожу, спасибо за всё. Разворачивайся к лесу передом и не скучай – авось, будут у тебя ещё гости.

   Заскрипели ставни резные, хлопнула дверь, чихнула печь, да вроде как кудахтанье куриное вослед малахольному деду донеслось – кто ж будет с избами говорить, рази не малахольный? А избушка-то, меж дерев мелькавшая, из виду-то и пропала, как не было…

   Чудные дела ночкой лунной творятся в Некотором царстве, а спит люд честной, некому узреть-обсудить! Даже царь Чеслав остатнюю черту чернильную провёл по бумаге, очи потёр, травяной взвар допил, да и на стол главу опустил, сердешный, задремав крепко. Кто туману сонного на всё царство напустил – лунь ли крыльями намахал под облаками, жабеньки ли напели по прудам-озерцам? Неважно – главное, свидетелев у чудных дел нетути. Мальчонка ключников и вовсе решил, что спит-почивает себе в сенях при тереме царском, сон видит зело диковинный, яркий, инда на ощупь весомый! Будто пришлось встать во свете лунном там, куда котофей рыжий дотолкал, башкой усатой о ноги хозяйские потираясь, а свет тот серебряный высветил сруб колодезный, над брёвнами старыми мерцающий. Аки новый сруб, вон, и ведёрко рядом такое же светится, будто из мелких звёздочек собранное. Знатное ведёрко! Кабы видел такое Иван Меньшой, подтвердил бы: таким из колодца могла бы и сама государыня-матушка Златого Крыльца черпать водицу, Василисушка, ежели бы не уквакалась… А котей рыжий знай себе мурчит, трётся об ноги, говорит на хитром-мудром кошачьем наречии, и всё-то ключников сынок понимает:

   – Ведёррррко возьми, мяррр, наберррри водицы, муррр, да ни капли мимо, чуррр…

   Невелико ведёрко, по силам мальцу, как же не набрать, легче лёгкого не пролить, будет что завтра детворе рассказать, не кажную ночь этакие сны блазнятся! И сон чудной на том не заканчивается! Видит младший ключников сын, как идут от опушки рощи дубовой два степенных мужа, приметных из себя, ни с кем не попутаешь: ведун желтоглазый, что котейку рыжего подарил, а с ним – дед Кондрат, бывший солдат. Рядышком идут, разговор меж ними какой-то! Ведун полой плаща взмахнул так, что показалось мальцу – не плащ это, а крылья птичьи. Глазишши жёлтые вон как смотрят, не смигнут… На котея рыжего одним глазишшем всё ж мигнул ведун, а тот хвостярой махнул, остатний разок мяргнул и из виду пропал вовсе.

   – Плесни, – грит ведун, – малый, из ведра на четыре стороны, по чуток, а сам отойди с того места, да на донышке оставь самую малость водицы.

   И пока ключников сын указанное исполнял с усердием, повернулся ведун к бывшему воеводе, главой пегой своей кивая:

   – К этой воде касаться невмочь. Ни мне, ни тебе, да и многим другим… токмо дитяти дано, душой чистому, думами тяжкими не обросшему, к животине незлобивому и на подмогу старшим гораздому. А то, что он тебя дразнил, так то с моей подачи.

   Бросил воевода из-под бровей кустистых такой взгляд – аки золотником в лоб заехал Олегу Вещему. А тот в смехе неслышном оскалился – мол, кто шутку приятельскую помянет, тому и глаз вон, – и указал перстом на то место, откуда парнишка водицей из диковинного ведра плескал:

   – Иди, Кондрат. Поворотись лицом туда, откуда солнышко красное утром встанет… А ты, малый, со всей мочи махни ведёрком на деда Кондрата, да так, чтобы выплеснулось всё оттэдова до последней серебряной капельки! А потом иди в обратку, сны досыпай сладкие, беззаботные, счастливые. О котофее своём рыжем не тужи, не горюй, свидитесь ещё, ежели он службу сослужит, как надобно. Вернётся.

   И полетели из ведёрка капли серебряные! И само ведёрко в звёздочки обратилося – махонькие, шаловливые, что искорками да сполохами охватили всю могучую стать воеводину… Охватили-очертили-осыпали-окатили! А ведун-то приговаривал:

   – Трава-мурава, была седа голова, с гуся – вода, с Кондрата – ворожба!

   Ну, знатный сон ныне у мальца – из тех, что на всю жизнь запоминается, надобно в носе ковырнуть ребячьим пальчонкой, дабы крепче припомнить до утра... Черпает дед Кондрат серебряные звёздочки во свете лунном, умывается, и будто смывает с себя личину старческую. И рассыпается звонким серебром колодезный сруб призрачный, тает-исчезает. Потёр мальчонка ключников зенки кулачками, зевнул, мигнул, так и тянет обратно, к тюфячку соломенному в сенях терема царского, спать-почивать! Ножонками по росным травам перебирает, назад торопится, не ведая, что в изголовье тюфячка уж поставлен туесок с пряничками мятными-анисовыми. Будет с утреца награда за труд.

   Убежал мальчонка, не досмотрев необнаковенный сон. Не видал он самого главного и чудного, как пыхнули кратким мигом и погасли все звёздочки серебряные…

   …а и пропал дед Кондрат – стал заместо него добрый молодец! Были власы белые да длинные – стали русые, на висках по столичной манере бриты, на макушке в меру стрижены; была борода седая, по грудь – ан потемнела, стала коротенька, с усами молодецкими сомкнута, подбородок-чушку укрывает, до ланит высоко не поднимается, волосок к волоску лежит! Такая мужу в украшенье, бабам на загляденье. Ох, засмотрятся девки-бабы не токмо на бороду… С лица молодец куда как хорош – хоть не юн, так что ж! – не такая у него краса, чтоб точить ляса, да под луной болтать, до рассвету кралю провожать… Не для того краса слажена, а под удаль воинскую налажена! Косая сажень в плечах, чтоб мечом – лихой замах! Богатырская стать, дабы ворога рубать! Очи в цвет стали дорогой-редкой, что мастера с Поднебесного куют, секрет не выдают. Чело высокое, брови вразлёт, нос из тех, что забугорный зодчий, Микелянджа, из мрамора на своих изваяниях бьёт! Да и сними одёжу добрый молодец – целиком бы в образцы для изваяния взяли зодчие забугорные, для-ради любования, в мраморе силушкой львов да гидр многоглавых укрощать, а чреслами – тамошних баб в краску сладкую вгонять-смущать.

   Кожа старческая сошла – стала дублёна солнышком, да упруга, да плотна, без морщин-пятнышков, что кажный год капают, дедов метят… Взыграло ретивое в молодце, инда веки-вежды смежил, полной грудью вздохнул, лик дланями прикрыл, смуту душевную скрывая…

   И коль возомнили себе оный труд читающие, что чудные дела лунной ночкой на этом завершилися – зело ошиблись. Колдовская ночка длинная, аще не вся вышла.

ГЛАВА 3.

Мудренее ли утро вечера

   Тихо в палатах царских на Златом Крыльце. Государь Иван Меньшой да Синица речи так повели меж собой, что не слыхать снаружи ни Кудряшу, ни Кине. Нерадостно пробудился посреди лунной летней ночки младой царь Иван… Каков он из себя, глянь! В мать и в отца, пригож с лица, ростом-силой не обделён, кудри цветом аки лён. Это с первого взгляду видать, а со второго… всяк поймёт, что не умеет Иван меньшой свою доброту скрывать. И стараться не станет. Такой и котишку застрявшего с древа высокого по первому мяву достанет, и молодице полны вёдра воды с проруби зимой донесёт, и бабку немощную через проезжий тракт пыльный переведёт… Но надо ли было бабке на другую сторону тракта – вот про то бывший Иван-царевич особо-то и не спрашивал у неё, так что прозвище домашнее не из воздуху к нему прилипло.

   Закручинился, опечалился Иван вестями о государыне-матушке, внимая тому, что нашёптывал Синица, буйную голову повесил. Мол, сенная девка всё увидала – и как царица Василиса Прекрасная оземь, об пол ударилась, и как лягушкой оборотилась и в окошко прыгнула, прочь из своей светлицы, где по ночам любила по старой памяти то рукодельничать на стане ткацком, то хлебы особые печь, затейливые.

   Умолчал Синица о том, что прислужница царицына кой-чего ещё добавила, волю языку болтливому давая:

   – Государю бы задуматься, чего энто молодая супруга с ним в одной постеле не спит уж которую седмицу…

   За болтливый язык Синица кому надь завсегда приплачивал, сенная девка как раз из таких, им самолично нанятых, вести-тайны собирать, докладывать. Токмо кожу-то лягушиную Иван спалил давненько, а потом и чары кощеевы пали – так с чего вдруг Василиса Прекрасная опять заквакала?! И куда уквакалась, сенная девка не доглядела – выбежала во двор, да где там сыщешь? Как бы головастиков в подоле не принесла царица, когда расколдуется – позору-то будет на все три царства и окрестности! Не простая она лягушка, да и опыт есть, но… а вдруг покроет кто из иных зелёных да пупырчатых?!

   – Думу надобно созывать, государь… – нашептал Синица, – … и пусть боярские мудрецов-старцев поспрошают, как в такоём разе быть, что делать, как разобрать, чьи чары на государыне.

   Уж чего-чего, а самообладания при царёвом наслушнике всегда с избытком числилось! Ежели и подумал Синица про какой подвох от недоброй памяти Бессмертного, то волнения в гласе не попустил. А Иван Меньшой, даром что румянец сонный весь на кручину с красна личика спустил, так после слов энтих аж запунцовелся. Добрый он царь-государь – к котишкам, молодицам и бабкам, да и ко всем вокруг! – но там, где предел доброте положен, гневу рано или поздно место откроется.

   – Кондрата надобно вернуть, вот что!.. Коли ещё не поздно! Он-то, поди, больше ведал, чем про Смерть Кощееву!

   И вновь, ежели не по нраву пришлось восклицание государево Синице, тот и бровью не повёл, и усом не дрогнул:

   – Утро вечера мудренее, царь-батюшка. Там и виднее будет. А пока подпиши-ка грамотки, живо вызвать всех боярских-думных, мудрецких-умных…

   Шуршит бумага из Поднебесного, плавится воск печатный, торопится Иван, не молкнет под луной жемчужной пение жабье-лягушачье, от коего на сердце царском совсем не радостно.

***

А покуда далече оттуда новоявленный добрый молодец в себя приходил, не в силах дланей от очей оторвать и в озерцо на месте сруба старого взглянуть, другие перемены случились. На Буяне Срединном что воин младой, что воевода седой – справа-одёжа у всех похожа. Без ворота рубаха с косым запахом – а уж из какого полотна, то ведают только швея да пряха; штаны-портки – чем больше ткани холщовой пошло локтей, тем они просторней-широчей; зимний стрелецкий кафтан длинный летом без нужды – неча парить в седле стыды; сапожки с поножами-наговицей, шлем-шишак – с назатыльной бармицей… Тут автор, известное обдувало, опять же приврал, бармицу бармицей назвал, да что для красного слога не скажешь, что не вплетёшь-примажешь!

   Прим. авт.: наговица - железная (кольчужная) накладка на сапог – часть защитного доспеха. Могла быть и в виде «чулка», надеваемого на сапог. Бармица – кольчужная сетка, крепящаяся к шлему (он назывался шишак или богатырка) и прикрывающая шею. Обдувало: врун, враль по-старославянски.

   Бывший дед стал не так одет.

   Ладно одетый муж – тот, кто ряженым не покажется, праздного внимания не ищет и не единой лишней тряпочки на себя не накрутит! А ежели из пришлых каких тот муж, то и чужим средь своих поблазниться не должон. Намётанный глаз по одёжке судит, не промахивается. Вот и бывший воевода видом стал из пришлых, да таких, что к одёжке слава прилагается самая что ни на есть разная, где добрая, а где и дурная.

   Рубаха у Кондрата такая – да не такая, запах по вороту не набок повёрнут, а клином вниз пошёл, обережные знаки вышитые тож иные, не похожие на те, какими мастерицы на Буяне Срединном одёжу украшают, род-племя без слов описывают. Рукава подвёрнуты, запястья богатырские витыми кожаными лентами охвачены. Подпоясана рубаха поясом наборным, где иные бляшки нашиты из злата-серебра – не для праздной красы, а заместо кошеля-калиты. Прим. авт.: конструкция наборного пояса в той же Древней Руси (и не только) за свою историю обросла практичностью и социальной составляющей тоже, будучи элементом полиэтнической воинской, «дружинной» культуры. Пояса имели подвесные ремешки и кольца для крепления мелких предметов и оружия тоже (например, поясного ножа). А поверх рубахи той, что из льна вперемешку с шерстяной ниткой пошита, да дорогой индигой синей крашена, безрукавка кожаная напялена, выделки особой. Хоть и не заговорена безрукавка, и не броня-кольчуга, а всё ж непростая! Прошита не то чешуёй стальной, мелкой, по примеру шкуры змеиной сложенной-собранной? Коль в доспехах кто сведущий, так уважительно языком прицокнет – и впрямь, чешуя… Крепкая, чуть не как сталь, и лёгкая, аки перо. А добыть её можно токмо в отрогах гор Северных, где под вечным ледовым панцирем многие диковины спят – древних тварей остовы да броня их чешуйчатая, что они по Буяну таскали на себе от рассвету времён. Знать, горазд, силён и удачлив тот, кто смог с добычей этакой с гор спуститься и башку на леднике не сложить!

   Вот что ж ещё бывший дед одет?

   Штаны на месте – тута вам не южный край Буяна у окияна, где без оных обойтись, как два пальца о… об песок, в общем. Не шибко широки штаны, в сапоги заправлять удобственно, локтей полотна на них не с шиком трачено, да и хватит о них рассусоливать. Куда важнее для ладно одетого мужа другое – чем он биться станет, ежели случай настанет?

   Помнится, у кузнеца с семи дворов дело не сладилось аще о прошлой весне, когда он попытался от деда Кондрата науку воинскую перенять. А теперича? Лежит на траве росной у старого сруба колодезного меч в ножнах – да не всякой руке таким рубить-сечь, тяжёл выйдет. Вон и ещё одни ножны рядышком, как раз на поясе наборном крепить за поясницей – не меч в них, а вроде как нож, но урону от него может быть никак не меньше, ежели взяться умеючи. А узоры на рукоятях что у меча, что у ножа, затейливые, расскажут встречному-поперечному о хозяине, кто таков?

   Прим.авт.: например, речь идёт о ноже под названием «скрамасакс» - однолезвийный клинок без гарды на рукояти, с заметным скосом от острия к обуху, т.е., фальшлезвием, достигает в длину 50-55 см, и является полноценным оружием, а не модифицированным для какого-никакого боя бытовым предметом (таковым был предшественник данного ножа, называющийся «сакс»).

   Долго думать не надобно. Некоторое царство-государство разный люд проходит по части торговой, а тех купцов, что с Забугорного следуют, частенько воины сопровождают, для-ради сбережения от лихих любителей добра чужого. Происходят воины те из наёмных, вольных, то викингами их кличут, то норманнами, а кто кличет, тот и сам путается, не определившись или и перепугу. Нанять али не нанять норманна в охрану, купец кажный сам решает, а только выходит, что нанять дешевше, чем отказать да размышлять на досуге – не встретится ли оный отказной норманн на дороге проезжей, а бывалоче, и не один, а с подель…в общем, с дружбанами из тех же отказных. Норманна не товар кормит, а меч вострый, и на кого он меч оборотит – пойди знай!

   Пока все энти новшества в облике проявились, у доброго молодца чело прояснилось. Остатние капли колдовской воды Кондрат с себя стряхнул, ощупался-огладился, удовлетворён остался и вздохнул с таким облегчением, будто цельный терем царский с плеч сбросил. Никак, перемене одёжи не удивился вовсе? Только бородку свою новомодную щипнул в раздумьях и голосом молвил басовитым, сочным, без нотки старческой:

    – Ох, сомнительно. Опять в варяги, и в прямом смысле, и в переносном?

   Видя, как споро пристраивает бывший дед по должным местам вновь обретённое оружье и утайкой поглаживает любовно щит округлый, железом окованный (будто боясь, что передумает желтоглазый ведун, исчезнет всё!), усмехнулся Олег:

   – Как тебя ещё воротить в свет прикажешь? Где ж ты словес забугорных и прочих разных понабрался, как любопытным разъяснять будешь? Ты их не изжил за полтора годка, да и вряд ли изживёшь, чует моё сердце. А так… На службе наёмной нахватался, лишний раз никто вопрошать не будет. Или хотел, чтоб я тебя в счетоводы к государю Чеславу определил, работа мирная, обрёл бы поболе времени речь свою править?

   Передёрнуло Кондрата – видать, статус малахольного деда со счётной приспособой из костяшек деревянных ещё хуже показался, нежели наполовину немая малахольность с отсутствием силы в руках меч удержать!

   – Государь Чеслав – славный малый, но с чернильными премудростями пусть справляется сам, я уж как-нибудь без подобной практики… Уверен, Вещий, что меня в такой приметной… форме… возвращать надо? – очередь Кондрата настала, с усмешкой главой качать, очи цвета стали щурить. – Так и вижу, ждут меня на Златом Крыльце, не дождутся никак очередного варяга…

   Прошлась по лунному кругляшу тучка малая, кинула тень резную наземь – и старый сруб совсем обычным сделался, ни намёком не выдал волшебной своей сути. Не блестят звёздочки серебряные, не журчит водица призрачная, не иначе, колдовская ночка к излёту идёт – торопится.

   – А почему мне уверенным не быть? – подал глас Олег. – Утро вечера мудренее, вдруг ждут. Да и где твоя, как ты говоришь, прежняя формаи всё то, что на расстоянии может разить бесчестно? Заболочено, осокой зарощено, потому как к миру сему зело преждевременно явлено, излишне и без надобности. Где схоронено, там и останется, на то моё слово… А ведь и ты сам ждёшь – не дождёшься недругов сыскать, что государя Ивана Старшого на Соборе нечисти оголтелой сдали, непознанной. Скажешь, нет – душой покривишь, ведуна не обманешь! Имей в виду, раз подзабыл: варяг – личность вдвойне удобная, на него и свалить всё можно, ежели что-то пойдёт не так.

   Хотел, похоже, бывший дед зубами скрипнуть в знак несогласия али от воспоминаний каких, зыркнул с возмущением, да передумал – другое дело нашлось, знакомое тому, у кого руки по мечу стосковались. Бесшумно покинул ножны клинок, аки ночная птица – гнездо. Чай, не игрушка для титечного мальчонки, чтоб со скрежетом да скрипом наружу вылетать, такое только на ярмарках скоморохам ряженым прощается в драках потешных! Меч ласку любит да оправу для себя мягкую и надёжную – в этом меч как баба, ему чтоб не корябало, не давило, не тёрло и не язвило. И вот уж свет луны жемчужный, из-за тучки пролившийся, заскользил-потёк по лезвию, искрой сверкнув. Будто бы согрелся меч в могучей длани Кондрата, ожил, малейшему мановению повинуясь, запел, задышал…

   Глазишшами жёлтыми ведун сморгнул, видя, куда взор собеседника направлен вслед за остриём меча, и зацокал языком упреждающе:

   – Вижу, скучал по забавам молодецким. Не потерял сноровки, как я и думал. Не-не, Кондрат. Ты на пограничье Царства Кощеева не гляди пока, умерь пыл. Тебе не туда! Сам знаешь, обычным манером не попасть, нахрапом не взять, клубочка волшебного я тебе не дам, ибо нету, да и там ли Бессмертный, не могу постичь – в каком он обличье, где затаился, кого на подмогу набрал, чем подкупил… Отломилась та веточка, засохла, другие пути искать пора, и начало они берут, чую – Буяновой твердью клянусь! – всё от того же Златого Крыльца, откуда стрелы по дворам к невестам летели. Осторожно искать надобно, и один из тех путей подскажу. Точнее, не один, а… одну. Деву! Когда молвят, что волос длинный, а ум короткий, это не про неё.

   Ни имени ведун не вымолвил, ни прозвания не обозначил деве неведомой, а будто бы на краткий миг ночка инда волшебней сделалась, чем была с самого начала. Рази до таких мелочей воину, после долгой разлуки с клинком верным встренувшемуся, он и не заметил ничего. Меч в ножны вложил со всем почтением к оружью, да и к ведуну Олегу оборотился. Взор очей стальных без ответу остался. И даже словцо забугорное, «конкретика?», не иначе как для заговора-заклинания приспособленное, не сработало. Отмахнулся Вещий – без форсу али высокомерия, что ведунам по молодости часто свойственны, да и не токмо им.

   – Покуда не скажу. Не забыл, где мы находимся? Назвать-то тутошнее владение Некоторым царством не трудно, а по сути мы в Пойди-туда-не-знаю-куда, как были, так и есть! Вотчина Кощея рядом, рукой подать! Жабушки петь перестали по окрестным прудам-озерцам, время вышло – знать, слышно нас теперича кажной любопытной букашке… Как окажешься отсюдова далече, в трёх днях, трёх ночах и трёх часах пути, тогда о том, кого искать надлежит, весточку получишь.

   – Кто принесёт? – спросил бывший дед деловито и не без подозрения.

   Улыбнулся ведун в пегую бороду, подмигнул, а уж лицо его, как из древа прочного резанное, и сам он вместе с одёжей словно на прозрак лунному свету стал. Взметнулись бурые перья, блеснули жёлтые глазишши, обернулся Вещий лунём болотным, да и порхнул в налитое ночным серым перламутром небушко.

   – Эй! Мы так не договаривались! Олег! Кого мне от тебя точно ждать?! – крикнул вослед птице добрый молодец, немало обескураженный.

   Только пёрышко слетело вниз, и покуда истаяло в могучей длани кондратовой, слышался слабеющий глас ведуна, будто шелест листвы под ветерком:

   – Ты ж не на себе сумы дорожные потащишь и не пёхом по долам-лесам двинешься, али нет? Добрый конь надобен, а лишних в дворовом хозяйстве государя Чеслава не водится.

   Можа, и пробормотал себе под нос бывший дед про какие-то «сказочные заморочки», но с улыбкой, без раздражения али сомнения, будто понял, как надлежит звать и кого. Длани сложил, к устам поднёс, гаркнул зычным голосом молодецким так, что луну тряхнуло и пыль серебряная с неё вниз густо посыпалась:

   – А ну, Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой! Так, что ли…

   И не успел добрый молодец докричать-дозваться, как раздался топот копыт – такой, что росы жемчужные со трав сбило, вздрогнула околица Некоторого царства, а в роще заговоренной с дубов листочки полетели допрежь осени. Глядь – спешит на зов конь могучий, богатырский, не зря «кауркой» кликанный! Только масть у коня не простая каурая, а словно из огня живого соткана, с полосами золота рыжего, полыхает, что твой костёр под светом лунным – каково же днём будет сиять?! Венчик копыт да бабки – беленьки, что чулочки от ткачей с Поднебесного на моднице из дочерей купеческих; грива соловая и хвост богатые, хоть косы плети, хоть укрывайся в зимнюю стужу! А идёт конь богатырский резво, иноходью, а ушами прядает, а из ноздрей у него чуть не дым валит, а из под-копыт с цельную избу комья земли летят. А узда да седло на каурке такие, что ни сносу им нет, ни ущербу седоку али коню; езжай – не хочу, а наеду – не спущу!

   Поравнялся конь-огонь с добрым молодцем, на дыбки встал, гривой взмахнул – любуйся, мол! – а сам покосился глазом столь зелёным, что твой изумруд драгоценный, да голос подал заместо ржания:

   – Мяррр…

   Тут кто угодно бы в изумление впал, а не токмо Кондрат! Но, видать, тот догадался обо всём быстро, хоть и бывший, а всё-таки воевода:

   – Ох, Олег… Ездового кота подсунул! Баюн, ты, что ли?! Ну ладно, мне деваться некуда, а тебя-то он за что припахал?!

   – Мяррр!

   С превеликим неудовольствием было мяргнуто, повернулся конь богатырский три раза противосолонь, ударился оземь… Был конь-огонь – стал котище-огнище, искр по шёрсти тыща! Пред Кондратом сел, мордаху лапой-языком намыл, глазья зелёные, разбойничьи, сощурил, потянулся, когтищами кинжальными по траве полоснул да брюхом пуховым кверху вывернулся: давай, мил человек, наглаживай, столбом не стой – вишь, котофей недоласканный пред тобой! Сразу по нему видать – ел котей не досыта, спал без прос… недосыпал люто, добро хозяйское по амбарам сторожил от крыс-мышов, куда ему заместо коня под всадником ходить! Ежели до миски со сметаною доползти без сил, и то ладно!

   Будь тут хоть ключников сынок, хоть государь Чеслав али матушка его, хоть кузнец-удалец – мигом бы кинулись котофею угождать, гладить-ублажать, да и над Кондратом поначалу колдовство баюновое кошачье силу взяло… Запустил бывший дед персты в мех кошачий, потискал пузо пуховое, а котище и рад – и ну мурлыкать, чар напускать!

   – Мяррр… на что я тебе, богатырррь… чай, сам спррравишься…

   И пропал бы кто другой под сказки баюновые, взял бы котея мягкого под мышку, да и на перину почивать до утра отправился, бока греть-отлёживать. Но на то и голова дана достойному мужу, чтоб смекать вовремя, что к чему, любым чарам противиться!

   – Ах ты, тюфяк блохастый, мешок шерстяной! – возмутился добрый молодец. – Вот как достану плёточку шелковую, будешь знать!

   Мужик сказал – мужик сделал. И явилась плёточка, и играл ею Кондрат с рыжим котищей чуть не час али всего минутой менее, и запыхался кот-баюн за хвостами плёточки по травам росным бегать, когтями хватать, прыгать-резвиться! Взмолился котей, с лап валясь:

   – Пррризнаю, погорррячился… мяррр… уберрри... наигрррался…

   – То-то! – вздохнул добрый молодец, сам изрядно утомившийся. – Давай обратно, становись, как лист перед травой… конь с помощником, два в одном.

   Повернулся три раза посолонь Баюн, оборотился в коня богатырского без обману, ржанием приветствовал попутчика, которому ведун назначил служить верой и правдой. Разбирать лошадиную речь сложнее, чем кошачью, да и с этим управиться можно, коли с пониманием подойти. Не простым конём кот-баюн ходить под седоком должон! Нашептал рыжий Кондрату многое, и про то, как можно чрез ухо лошадиное пройти да преобразиться по надобности, иной облик приняв:

   – Тррри ррраза, только тррри…

   – Понял, – кивнул бывший дед, за уздечку скакуна берясь. – Эту опцию лучше приберечь на крайний случай.

   Моргнул зелёными глазьями конь-кот, переступил копытами точёными, повёл шеей – и тут всё понял Кондрат без слов, яснее ясного! Уходить надоть немедля, не прощаясь с государем Чеславом, хоть и невежливо будет... Знать, так Вещим задумано – можа, свидеться скоро придётся, путь-то в Царство Кощеево через Некоторое лежит! А можа, соглядатай какой есть при семи дворах, кого ни ведун Олег, ни ставленник его Баюн вывести на чистую воду не смогли, зело хорошо скрывался-спрятался.

   И принял конь богатырский седока, и взвился огнём, и давай иноходью подлётывать, выше ёлочек-берёзок подскакивать, на гнёзда птичьи по-кошачьи не зариться, за лучиком лунным не бегать! Раз уж взялся кот конём службу служить, то оно и деется. А прежде чем умчать добра молодца навстречу встающему солнышку красному, передал Баюн одно предостережение от ведуна…

   Пока в преклонных летах ходил воевода – до баб ему дело стороной шло: для-ради так, пенку с варенья снять, по задку хлопнуть по-стариковски, глазом пристреляться, а ежели и отломится что сладкое, так старый жеребец борозду глубоко не вспашет, разве погреться-поваляться в ней горазд. Теперича стать молодецкая вернулась – а значит, припечь может чресла при взоре призывном али намёке жарком, тут надо начеку быть, башку холодной держать. И заметил Кондрат вполне резонно:

   – Тогда Вещему надо было десять раз подумать, прежде чем давать мне в помощники рыжего котяру с даром охмурения… Разберёмся при случае.

   Просыпается солнышко ясное, сохнут на траве росы жемчужные, раскрывают лепесточки цветы полевые, тает туман колдовской над прудами-озерцами. Наступает утро – то, что как известно, вечера мудренее, начинается путь неблизкий – туда, где через три дня, три ночи и три часа помощник Кондрата обсказать должон, какую такую деву для-ради битвы с Кощеем искать надобно.

ГЛАВА 4.

Что упало, то не пропало

   Стоит остров Буян посреди окияна-моря, а есть ли край тому окияну, ведают лишь светила небесные: солнышко златое, луна-месяц топазовый, звёздочки серебряные. Они сверху видят-смотрят, кто днём, а кто ноченькой, небосвод меряют кругами, друг дружку сменяют, отдыхая поочерёдно. Свой у них бег, свой уклад ежечасный, своя жизнь, которую людям постичь не дано… А ведь порою и покой светил кто-то тревожит, хоть и редко оное случается, да надолго запоминается! Явилось чудо дивное об недавних прошлых летах: не успело солнышко проснуться, тучки разогнать, месяцу рукою помахать, звёзды погасить – чу! – свист раздаётся да огнь полыхает в самой верхушке небушка! Что там этакое? Висит али падает?! Неужто змей какой опять из скорлупы в Северных горах вывелся, полетел огнём пыхать, добрый люд пугать? Приключается такое время от времени, раз годочков этак в сто. Значит, надобно в набат колотить, на змея управу искать, пока ящер урону не нанёс в царствах Буяна, скот не пожрал, дев не покрал, домов-хлебов не пожёг…

   Ан, нет! Не змей над твердью острова резвится, силушку крыл испытывает! Кажись, звеёдочка какая-то с небосвода откололась, срок ей падать вниз пришёл. Невелика собою, удержаться не сподобилась, вниз рухнула, огнём дорожку за собою чертит, остатние угольки жжёт. Тоже урон неслабый нанести могёт, хоть и не змей крылатый: как-то по особо тёплой осени шмякнулась такая звёздочка падучая в огород купца Некраса у околицы Царства Медного, а и шуму-то наделала! Соседей перепугала, баню выкорчевала, почитай, новую, курей пораскидала и двух из них с брюквой прям в огороде запекла, прежде чем дотла выгорела. Некрас потом, как кур с семейство своим откушал, горсть серебра звёздного нагрёб, баню краше прежней справил, а пересудов-то хватило по всему Царству на месяц! Куда-то нынче падучая звезда закатится?!

   И сызнова – нет! Не звезда энто. Инда солнышко красное не знает, что сие такое прилетело. Просвистело мимо, чуть щёку румяную солнечную не задело, корону едва ли не сшибло! Натянуло на себя испуганное светило дневное самую плотную грозовую тучу из тех, что понадёжнее, укрылося, завернулося, в щёлочку выглядывает и воочию чудо чудное зрит. Просвистел над лесом чёрным, топью гиблой, а после рухнул на твердь Буянову во чистом поле шар – покрупнее стога сена, средь которых бухнулся! Из чего смострячен шар, непонятно, но будь не железный, зело быстро погорел бы, рядом с солнышком горячим пролетая. Лежит шар, дымит, в окалине весь от огня небесного. Полежал сколько-то, пеной жемчужной прохладной окутался, знать, остыть захотел. Оно и правильно. Сено кругом, так и спалить недолго!

   Тут и солнышко спохватилось, из тучи вылезло, а в дыру образовавшуюся дождик покапал, на всякий случай, окропить твердь вокруг шара дымящего. Грозу солнышко попридержало, неча тут молниями сыпать. Смыл дождик гарь, осадил пену, глядь – на боку железном чего-то набито-начерчено. Кабы стоял рядышком кто грамотный, прочёл бы буковки, в слово сложил, башку почесав в затылке:

   – Кон… «Кондор»? Это кто ж будет, зверь, птица, али нечисть какая-то?

   Никто бы не ответил читающему. Тишина во чистом поле. Долго ли лежал шар, коротко ли, только взял – да и раскрылся сам, аки орех треснувший. А и что там, внутрях? Много понапихано добра непонятного, хоть к гузну привяжи, только сперва разберись, к чему в хозяйстве добро то приладить – скажем, сарай покосившийся подпирать али заместо конской упряжи определить? Огоньки мигают многоцветные, да как-то от них не радостно, а вовсе тревожно-муторно, а более всего мигает огоньков по крышке чудной домовины в серёдке шара раскрытого. Книжники грят, что в этаких домовинах в древности, седой-незапамятной, хоронили царьков, фараонами званых, в Песчаном царстве, а там же и сокровища царские клали-прятали, несметные!

   Прим. авт.: на всякий случай автор напоминает: домовина – синоним слова «гроб» как для разговорной, так и для литературной речи.

   Токмо ошиблись бы книжники, ежели довелось им зреть овальную домовину, сиречь сар-ко-фаг. Не каменный энто саркофаг, и скарабеев фараоновых на нём не набито. Перестали огоньки мигать, погасли, а крышка-то блестящая, солнышком пригретая, возьми, да и стронься с места! А под нею-то и не мумия песчаного царька, не злато-серебро, не эмаль драгоценная, баснословных денег стоящая! Схлынул туман ледяной изнутри домовины… И где ж это видано, какой злодей запер внутрях добра молодца?! Жив молодец, хоть и веки смежил – на ланитах румянец прорезался, ноздри трепещут, грудь могучая потихоньку вздымается. Никак, спит сном колдовским? Похоже на то, вон, надет на молодца венец чёрный, как обручем голову сжавший… Не только грудь могучая у спящего, а и сам он весь литой из тугой плоти, костяка мощного да росту немалого. Богатырь! Припекло его солнышко, грозовую тучу досуха выжавшее, да и зарделося, глядючи на могучего-пригожего – лежит богатырь в домовине диковинной в чём мать родила, только всё та же пена жемчужная вокруг тела тает.

   А как сдулся последний пузырёк пенный, застонал богатырь, от сна колдовского пробудившись, перевалился через край домовины, да видать, не с той ноги поднялся. Худо молодцу – то ли зело ослабел в саркофаге, ибо проспал долго, аки царевна в гробу хрустальном, то ли остатки чар с себя не смог скинуть… А только трясёт сердешного, колдобит и наизнанку выворачивает. Не встают так с доброго сна! Не в себе молодец крепко. Как поймал взор свой в тёмном зерцале, над изголовьем домовины блеснувшем, так и вовсе дурной сделался – обруч с головы содрал чуть не с кровью, внутрях шара порушил многое, до чего дотянулся и с чем руки справились, и… так и убрёл прочь в сторону леса чёрного, топи гиблой. Как есть, в чём мать родила, да не в себе по-прежнему, под нос околёсицу бормоча.

   И взошло в зенит солнышко красное, по своим делам по небушку спешащее. Недосуг солнышку более за шаром диковинным и богатырём беспамятным присматривать, ему весь Буян обогреть-обласкать надобно! Можа, шар раскуроченный ввечеру кто бы из людишек нашёл, за сеном приехавших, но… не случилось этого. Как склонился день к закату, послышался шелест крыл птичьих, и спустился-сел на покос лунь болотный. Встрепенулся, глазишшем жёлтым повёл – и обратился ведуном в одеждах бурых, чей плащ перьями птичьими опал. Ходит ведун сторожко, так, что не единая травинка под им не колышется, главой своей пегой качает, брови хмурит, на упавшее с небес диво смотрит:

   – Неладно…

   Заглянул внутря к шару, руками помавал, и покорилось-задвигалось всё, что молодец проснувшийся разгромил-раскурочил, да не токмо оное! Вскрылась укладка потайная под домовиной пустой, а там набито-уложено много чего – и всё с виду никому на Буяне незнакомое, но, кажись, опасное и зело чуждое. Да ведун-то муж умный, бывалый, а не какой-нибудь негораздок, рассмотрел содержимое потайной укладки и в ярую оторопь пришёл:

   – Ох, ты ж, Змеево семя…

   Прим. авт.: негораздок – недалёкий умом человек, старославянск.

   Постиг умом тайным ведун то, что содержимое укладки смерть могёт сеять почище меча-кладенца, а управиться-то гораздо проще, чем с мечом, а разить на расстоянии дальнем и вовсе – как два пальца о песок. Не стал тратить дельный муж словес на брань пустую, не для того ему сила колдовская дадена. Поднял ведун с земли малую былинку, дунул-плюнул, и тотчас вымахала былинка в посох крепкий, да не для подпорки увечному-немощному, а для того, чтобы чарами волшебными править!

   – Трава-мурава, воды синева, земельная твердь, болотная топь! То, что с неба наземь – вовсе скройте отсель! Что упало, не пропало, недоступно глазу стало, не взять, не достать, к рукам не прибрать!

   А и взметнулся с посоха вихрь пыльный, а и будто шапка боярская горлатная, накрыл шар, покатил без единого прикосновения ведунова, разметал по крохам, унёс и сызнова собрал над топью гиблой, куда и схоронил шар с чваканьем. Глубоко, надёжно схоронил, а топь гиблая такая, своё возьмёт – заржавит, илом затрёт, водой-грязью заглубит. Заговор сверху лёг, аки печать. Хмыкнул ведун в усы, удовлетворён работой остался, да не совсем… Вышел он к краю леса чёрного, стал он птиц-букашек кликать, что летают по свету да потемну, вызнавать-расспрашивать – кудыть тот делся, кто после сна колдовского из домовины выбрался? Очухался-оклемался али в лесу сгинул, медведём замятый?

   До глубокой ночи ведун дознание вёл, покуда одна из сорок, самая расторопная да зело болтливая, на хвосте весточку не принесла. Далеконько убрёл искомый, даром что беспамятный и гол, как ощипанный сокол. Жив. И в топи не завяз, и медведь его не схарчил, токмо не было бы хуже с того!

   Ибо недобрый глаз, будь сто раз неладен, молодца раньше высмотрел.

   И глазок-то один-единственный, но лишний погляд им – к худу, а ежели к кому подкрадётся то, что поганым глазком на мир честной смотрит, то и вовсе беда! Узрит бедолага всё в чёрном окрасе, жизнь немила станет. Не след будить-кликать того, что одним глазком злым на свет глядит, покуда оно тихо. Кажному дитяти на Буяне Срединном известно: шляется-шатается по лесным чащам, по топям гиблым самое что ни на есть оно – Лихо Одноглазое. Покуда не позовёшь, не покажет себя, не зацепит пальцем тощим, не затмит разум, не высосет плоть, не похрустит косточками… А разбудить-то Лихо нетрудно! Как почнёшь вечно недовольным ныть-роптать, да ближних поедом есть и капризами изводить, да на жисть-жестянку жалиться каждому встречному-поперечному, да считать себя самым разнесчастным на свете белом – вот тута оно и проснётся, Лихо-то. Мигом прибежит, не отвяжешься, и будет у тебя всё так, как нажалился, даже ежели до того не было. Разному люду Лихо разный облик кажет: кому старухой древней помстится, кому – чудищем безобразным, кому – девкой распутной али захухрей немытой-нечёсаной. Токмо примета верная завсегда имеется, помни: глазок у Лиха один-единственный, злющий, мутный, поганый, не ошибёшься.

   Прим.авт.: захухря по старославянски – неряха, грязнуха.

   А коли не звал никто Лихо, не будил, так тварина одноглазая, оголодав, по глухим местам таскается, авось, путник какой заблудившийся попадётся – тогда его сподручно отчаянием извести, тоску смертную навеять, страхом насытиться, а опосля уж и самого, с макушки до лаптей, сгрызть.

   Чаща леса чёрного по краю топи гиблой – то ещё глухое местечко! Шарохается Лихо меж стволов да кочек, ворчит, стенает, мучается. Глазок-то у него один, но шибко зоркий, вот и усмотрел, прицелился жадно: лежит во мху кто-то, вроде как не токмо без чувств, а и без одёжи. Возопило от радости Лихо, сквозь чащу туманом кислым протекло, поближе метнулось. Ведь какая удача – кажись, разбойнички какие до нитки путника обшкрябили, можа, и сами недалеко ушли? Надобно их догнать, перессорить, пересглазить, когда добычу делить станут. Сыто будет сегодня Лихо, порадуется…

   Сунулось Лихо к телу, навзничь лежащему – да, на такого статного богатыря с десяток пришлось разбойничков, никак не менее. Не угробили его, даже не покоцали, а так, пара-тройка царапин на шкурке видна. Не от сечи! Отметины, вестимо, от веток-шипов колючих, будто продирался молодец через кусты густые, себя не помня. Лешак его загнал, что ль? От русалок вырвался, что защекотать-за… – тьфу, а вдруг дети читают, тут автору роток на замок, токмо взрослым намёк! – хотели? Русалки могут, ой, могут! Коли одна ещё встретится, до ласки голодная, есть шанс сбежать, а коли кучей накинутся на молодца, тут ему и кирдык, как в Песчаном царстве грят… Еле дышит богатырь, но непохоже на то, чтоб русалки ему срам терзали всем болотом.

   – Моё-о-о! – заволновалось Лихо, по сторонам зыркая.

   Обернулось оно девкой бесстыжей, сунулось к молодцу, чтоб растормошить-растрясти, раздразнить-разгорячить, а потом и изводить начать, но…

   – А ну-ка, что энто у тебя?

   Лихо – оно не только глазливое, оно ещё зело любопытное там, куда нос совать не след, жадное, завистливое и паршиво грамотное, где не надо. Порой принудить могёт каждую пядь в соседском огороде вымерять, вдруг сосед лишней землицы себе прирезал? Глядит Одноглазое – а на плече могучем у добра молодца как будто метка играет-переливается. Диковинная метка, из пупырышков кожных и чернил полу-видимых намалёванная-наколотая. На вид вроде непонятно, что такое, но ежели приглядеться…

   Шибко грамотное Лихо меточку прочло, хоть и не сразу, да призадумалось крепко:

   – Собственность корпорации «Кондор».

   Собственность… собственность… Не из беглых ли каторжных молодец будет? Кто такая Корпорация, где живёт, на какие шиши хлеб покупает-жуёт, незнамо. Но коль у неё богатырь пригожий в собственности ходит (ходил до сего дня!), то баба точно не бедствует. Для утех постельных держала-кормила али других делов? Протянуло Лихо длань корявую, пощупала голову молодца лежачего, нашла след на коже, словно от долго носимой ленты налобной и… отпрянуло.

   Не только грамотное и любопытное Лихо, оно, как и многая нечисть волшебная, в мысли и сердца людские проникать с рожденья обучено, махом. Потому помни, мил человек, накликать его можно и без слов, одним унынием да духом сумрачным. Живи с миром в ладу и спокойствии, принимай каждый день с радостью, не думай плохо ни о ком, не завидуй, так и никакое Лихо Одноглазое к тебе не прилепится. За тыщи лет Лихо и не такому выучилось, как тронет – род-племя враз сочтёт у любого встречного без всякой подорожной грамотки!

   – Вона, какой ты…

   Нетути у молодца ни отца, ни матери, отродясь не имелось. Из каких двух мал-малюсеньких крошек плоти его взрастили, вместе сведя те крошки в особой посудине, Лихо не особо-то и поняло, токмо решило, что сильный колдун поработал, раз цельного человека без единого внешнего изъяну слепить смог и жизнь в него вдохнуть. Здоров молодец редкостно, не всякая хворь к нему прилипнет, испугается. Силушки в находке лесной поболе будет, чем в ком другом... Покуда спал молодец в какой-то люльке волшебной, ему сквозь ленту налобную в черепушку крепкую много чего нашёптано было: как на том пергаменте свеженьком, места в избытке, осталось ещё чистое, пиши – не хочу! А уж что засеешь-напишешь в черепушке, то и станет делать молодец. Учиться он способен быстрее книжников при царском тереме, таким изначально задумали его колдуны неведомые. Для чего ж этакое диво понадобилось?.. Для того, чтоб особый богатырь, в посудине выращенный, прошёл там, где обычный человек споткнётся; выжил там, где иное живое скопытится да скуксится; а ещё… чтоб рука его разящая не дрогнула там, где «не собственность» десять раз подумает, а и сделает ли, непонятно.

   Правда, есть всё же изъян, есть… Колдун, что над взращиванием богатыря поработал, то ли шутник был знатный, то ль ленту налобную перепутал шепчущую, ибо спешил-торопился. Много лишнего там было нашёптано. Какая-то история древняя, быльём поросшая, какие-то книжки ненужные, какие-то побасенки детёшные… Какой-то слишком большой угол выделен для рассуждений и чувств – вдруг собственность не захочет таковой быть, пожелает оковы невидимые сбросить и своей головой жить? Зачем энтим колдун заморочился, пойди знай. Насолить хотел неведомой бабе, Корпорации, которой собственность понадобилась? Свои задумки лелеял? Некогда рассусоливать, ничего этого не нужно вовсе, пусть летит к Змеевой чешуе!

   В черепушке у богатыря была писана первейшая задача – убивать не думая.

   А раз так…

   Облизнулось Лихо Одноглазое, инда с кочки рядом с телом не сходя, три раза облик сменило от предвкушения:

   – Собственность хозяина завсегда сменить может. Найдётся такой! Моему хозяину послужишь, парень...

   Помавала нечисть ручонками, пошептала под нос крючковатый, оглянулось, не смотрит ли кто, да и свело с плеча молодца меточку бабы, что по имени Корпорация, а по прозвищу али отчеству Кондор. Всё! Была собственность ваша, станет наша… А и кто у Лиха хозяин, долго рассуждать не надоть. Всей злобной нечисти на Буяне один повелитель – тот, кому принадлежит Царство Кощеево. Коли Кощею особого богатыря послушного подогнать, каких делов наворотить можно! Кощеюшка воздавать умеет услужливым, глядишь, пару деревенек Лиху верному поможет захомутать, а там и разгуляться удастся, накушаться горюшка да тоски вдоволь!

   Зашебутилось-засуетилось Лихо, стало соображать, как богатыря приневолить и в Царство Кощеево доставить, да поживее – кажись, ночная прохлада молодца в чувство привела, очи вот-вот откроются, а рука, между прочим, уже к ближайшей суковатой палке потянулась. И нет бы подумать Лиху Одноглазому, как вообще богатырь в своей волшебной люльке на Буяне очутился?

   Перво-наперво надобно печать Бессмертного шлёпнуть – хоть туда, на плечо, откуда клеймо энтой зажиточной Корпорации стёрто… И начало чудище одноглазое паутиной отчаяния находку свою опутывать, дабы не удрал молодец, когда очухается, а прижух там, где лежит, как придавленный, тогда и припечатать будет нетрудно… Лихо, вестимо, передвигается шустро – не успеешь помянуть, как оно тут как тут, лапищи свои к твоей душеньке протянет! – но что-то оно замешкалось, победу лёгкую предвкушая…

   Выходит, молодец отутовел раньше Прим.авт.: ожил, пришёл в себя (словарь Даля), а морок на него не успел навалиться – поелику в черепушке крепкой ещё нашёптывания ленты налобной не прекратились али не нашлось там лазейки для чар прихвостня Кощеева! Захват лапищ Лиха да их выворот такой приключился, что со страху Одноглазое чуть свой единый глазок не утеряло и не сходя с кочки чуть не выродило второе Лихо, поменьше.

   А тут уж и та самая суковатая палка, молодцем с земли подхваченная, в ход пошла, и кулачищи, и хват поперёк горла – и всё энто зело быстро и молча, без единого лишнего дыхания! А ведь было на памяти чудища не раз, не два и не пять – богатыри али просто охочие силушку свою испытать молодцы искали Лиха, а как находили, так непременно с речами к битве приступали, как положено! Ты с нечистью в беседу вступить должон, так отродясь заведено: ты слово скажешь, нечисть – два, кто кого переговорит допрежь как сцепитесь в схватке, равной иль не очень… Против правил пошёл тот, на кого Лихо глаз положило и – вона что деется! Ни полслова, ни загадок заданных, ни заданий невыполнимых, инда досада на молчуна берёт! Бьётся Лихо, шипит, зубищами щёлкает, а вырваться и сдачи дать – никак. Остаётся когти рвать отседова, ну его, ценную находку, обойдётся Кощей, своя шея нужней.

   Рассеялось туманом зловонным Лихо, выскользнуло из хвата богатырского, но напоследок всё ж пожелало яду выпустить в спину молодцу, отравить хотело ужасом смертным. Пусть его – сдохнет тут, около топи гиблой, будет пожива волкам, ежели не побрезгуют мертвечиной. Глаз свой бесчестное-бессовестное нацелило, клычищи навострило, и… вхолостую ими щёлкнуло, ажно себе язык поганый не оттяпало. А опосля ткнулись клычищи в посох деревянный, вовремя в пасть Лиха угодивший.

   Сперва Лихо разъярилось – кто тут посмел добычу отбивать?! Восхотело на кураже оно, негодное, перекусить деревяху, но не вышло!

   – Шалишь, поганка одноглазая? – прозвучал глас мужа степенного без страху, инда с озорством.

   Упёрся взор глазка нехорошего в другой взор – обоих глаз, глазишш колдовских жёлтых, с искрой златой. А они похлеще каких других смотреть умеют, в гляделки с опытным ведуном играть смыслу нет! Силён ведун, с таким нечисти побороться можно, но не с кондачка, надобно подготовиться! А тут и новый захват от богатыря недотравленного подоспел, такой, что нечисть в бараний рог согнулась.

   – Тьфу на вас, дайте срок, достану! – снова растуманилось Лихо, вырвалось, вытаяло из захвата и живо по болотине прочь утекло, другую жертву выискивать, посговорчивее.

   – Иди-иди, потатуй Кощеев! Прим.авт.: подхалим, старославяннск.

   Отёр ведун посох свой пучком мха от яда нечисти, развеял мох дуновеньем. И стоят теперича друг напротив друга в чаще леса чёрного двое – степенный муж в одеждах бурых да добрый молодец нагишом, из шара выскоблившийся и незнамо куда утопавший. Первый – с прищуром смотрит, сторожко, будто в любой миг посох свой пустить в дело могёт, второй – тож с опаской, но вроде как с осознания зачатками, весьма смутными. Не кинулся молодец на ведуна, токмо спросил хрипло:

   – Где я? Что это за база?.. Часть, подразделение? Тварь входит в задачи тренинга?

   Покачал ведун главой пегой, на миг закручинился, потёр лицо своё дублёное, как по древу морщинами резанное, и молвил тише тихого, будто сам себе:

   – Эх, не такую подмогу я чаровал-кликал…

   Возвёл ведун глазишши жёлтые в небо ночное, над густым ельником звёздочки по парчовой синеве мечущее, луне дорожку стелющее. Раздвинулись ёлочки услужливо, позволили без помех на звёзды глядеть! Следом за ведуном то же и добрый молодец сделал. Поднял он взор очей своих, мастью подобных доброй стали из Поднебесного, и вздрогнул, будто ни одной знакомой фигуры звёздной не узрел – аж пошатнулся, сердешный.

   – Попандос, – только и пробормотал по-забугорному, лицо от пота выступившего отирая.

   Нахмурился муж степенный, перстами посох огладил, вспомнил то, что в шаре диковинном, с небес упавшем, смутило и задуматься крепко заставило… Воин пред ним неслабый, не просто богатырь, но что-то в нём инородное, чужое, опасное, как и в вещицах из потайной укладки в шаре. Как его колдовство зацепило оттуда, где ему самое место, из-за грани неба? Али совпало колдовство ведунье с тем, от чего сбежал воин – сам иль с чьей-то помощью? Персты на посохе сжались – не надумал ли ведун пришлого добра молодца в распыл на пепел пустить, покуда не поздно? Вона, искра занимается на верхушке, огонь жалящий… Можа, и надумал ведун этакое сделать, да перед тем вопросил коротко:

   – Как тебя звать-величать? Кто ты, солдатик?

   С трудом взор оторвал от небушка ночного гость из далей неведомых. Смотрят очи на ведуна без страха, будто кончину свою увидели, примирившись… Только в гласе аукнулись, сплавились воедино чувства острые, аки полосы той же стали отменной под молотом кузнеца.

   Сомнение. Боль великая. И упрямая, жгучая ярость, словно молодец сам себя убеждает в том, что он…

   – Человек. Я – человек!

   И померк огонь жалящий на верхушке посоха – медленно, но верно.

   – Негоже, – грит ведун, – человеку без портков в чаще лесной шляться, а без имени на Буяне-острове знаться. Кондор – не по-нашему как-то, а скажем, Кондрат… энто с нашим созвучно будет.

   Повёл ведун так-то рукой, и какую-никакую одёжу на добром молодце явил. Опосля же едва удивленье скрыл, когда молодец – инда неожиданно для себя самого, язык начал молоть впереди мыслей! – про Буян-остров много чего выложил: и писанного, и сказанного, и навранного. Уцепился ведун за его слова, и ну спрашивать-заказывать: кто таков будет Змей Горыныч? А Кощей Бессмертный? А Лихо Одноглазое? А Василиса Прекрасная? А Аладдин в Песчаном царстве каку таку лампу тёр?! Много ещё чего вопрошал ведун, аж у молодца язык заплетаться стал.

   – Это всё сказки… понятия не имею, откуда я знаю. Сбой, – поморщился молодец, – программы.

   И тогда степенный муж взмахнул полой плаща бурого, воздел посох, решение приняв окончательно. Сверкнули жёлтые глазишши, взметнулись перья, пошла дрожь по стволам еловым, зазвучал глас громкий:

   – Чужд ты ого-го, не от мира сего, зело нравом горячий, до времени спрячу… Трава-мурава, белой стань голова! Не во зло, не во вред, а сберечь чтоб от бед… Будь ты дед-старик, чтобы спокойно обвык…

   Наворожил ведун, да так, что добрый молодец мало того, что дедом стал, но и будучи ошарашенный изрядно, словес много наговорил, включая непотребные.

   – Не шуми, Кондрат, тута звери-птицы спят, – закончил ведун своё колдовство, прищурился весело и заместо рифм к обнаковенной речи возвернулся. – Твоё имя теперь такое, моё – Олег, а когда ещё Вещим кличут. Не во зло тебе мною сделано, не чёрные чары наложены. Мне подмога была нужна, от Кощея Буян на веки вечные избавить – знать, ты и есть оная, а уж в каком виде-звании, неважно. Мы с тобою не раз ещё встретимся, побеседуем, а то, что тебя гнетёт и своей головой жить не даёт, блок, по-вашему, я сниму. Та ещё порча, но лечится.

   Не давая опомниться деду новоявленному, в панике бороду седую ощупывающему, прянул Олег в небушко ночное лунём, да перо скинул вниз. И покуда оно таяло, звучал наказ:

   – А и дорожка тебе теперича лежит на Златое Крыльцо, к государю Ивану Старшому. Царь он дельный, сгоряча голов не рубит, сам в тех летах, что к твоим нынешним близко – поладите. Воевода в дружину охранную ему нужон, да из своих набирать не желает, хочет пришлого, чтоб любимчиков не заводил и поблажек никому не давал. Ты как есть пришлый, хоть как себя зови – в норманны иль варяги сгодишься! А можешь Коннором назваться, всё едино в Кондрата переделают. Прощевай покуда, бывший солдат, до снегу первого, авось, свидимся.

   Только вышло так, что встренулись Олег и Кондрат позже, чем на первый снег, по весне, когда лягухи-жабки по прудам заквакали, а по дворам невест стрелы царских сынов полетели.

ГЛАВА 5.

Куды путь держим и кого ищем?..

   Хороши летние просторы Срединного Буяна! Сколь глаз хватит, простираются, в травы-цветы одеваются! Солнце красное греет, дождик капель не жалеет, как тут не расти-цвести, пёстрых ковров не наплести? Звенят в травах зелены кузнецы, летят птичьи трели во все концы, ветерок поёт, комар в вечеру скучать не даёт!

   Не вечор ныне, а утро раннее, свежее, росой обильно умытое. Небушко – что василёк лазоревый, ласточки его по самым верхам стригут крылами, знать, погожий будет день летний, примета верная. Да и роса врать не будет, свою примету явила о погожем дне! Тому, кто во поле работу наметил, энти приметы за-ради пользы – токмо не всем они надобны, кто и другие выискивает, да не видать… А какие такие «другие»? Да хотя бы въезд в Некоторое царство, блуждающее меж других государств Буяновых! Дорожка туда не обозначена ни для пешего, ни для конного, но открывается по надобности. Допрежь того, как в Некоторое попасть, подготовься, на лад настройся, о лишнем не думай. Изначально соберись в путь-дорогу, как положено, не забудь ничего. Опосля выберись во чисто поле полностью снаряженным, произнеси слова заветные:

   – Пойду-туда-не-знаю-куда! Покажись, объявись, одним боком поворотись!

   Известно, одним, что по летнику, что по зимнику. Прим. авт.: Здесь: старинные названия русских дорог, до сих пор в обхождении. Летники – сухие тропы тёплого времени года, зимники – пути по замёрзшим водоёмам, когда встанет лёд.

   Второй бок завсегда к Кощееву Царству прилегает, про него вспоминать-то незачем. Позвал? Молодчина! Как доберёшься до полки, где пирожок лежит, смело бери, ежели до тебя все пироги не вытаскали те, кто первее покликал путь в Некоторое царство… Отзыва никакого не жди, да и ворот-дверей тебе враз не откроется, ты тудыть прийти сам должон – своими ножками аль на животине какой, аль в повозке, что животинка тянет, коник ли, осёл, вол… али какой ещё зверь. В Забугорном иные уверены, что русичи буяновские на медведях разъезжают, инда огороды на них пашут. Ну да пусть их придумывают небылицы, коль заняться нечем.

   С того мига, как огласил ты намерения свои – попасть Туда-не-знаю-куда, – дорожка сама поведёт что твои ноги, что какие другие, тебе главное примечать вехи путевые, дабы не заплутать. Первая веха, откуль бы ты не двинулся, будет камень на перепутье. Стоит дикий камень сер-крапчат, прожилки слюдяные на нём змеятся, аки слёзы скрытые, невыплаканные. Прим. авт.: вы не задумывались, как называли на Руси гранит? Вот так, «дикий камень». Твёрдая горная порода, не поддающаяся простому приложению силы человека. Слово «гранит» было заимствовано позже, из немецкого.

   И кто его тут поставил – хоть сутки цельные смекай, не узнаешь, как и то, кто на нём словеса набил нестираемые, от времени не тускнеющие. Не вытравить их, не сбить, да и открываются они не всякому. Коли дитяти неразумные по шалости захотели побег в Некоторое царство устроить, камень им ничего не явит. Дойдут озорники до него, а там куда бы ни двинулись, инда грамоте обучены и прочитали, дорожка их в обратку приведёт, к отчему порогу. Ежели загулялись сверх меры и мамок расстроили, то и к вожжам по егозливому месту, до приключений охочему.

   Коли ты богатырь, подвига ищущий, встань перед диким камнем и читай то, что он тебе на выбор обозначит из дорог прямо, налево и направо. Разное, грят, кажет дикий камень. Кого-то на все три дороги в такие места посылал, что приходилось домой возвернуться – не для подвига ратного, а для жизни обыденной, что в труде и поте ежедневном сама по себе уже подвиг. Знать, богатырскую стать тебе надобно не на лихом коне с мечом наголо выказывать, а в дому мирно и правильно жить, сполна хватит.

   А коли ты не от дела лытаешь, в Некоторое царство торопясь, так тебе не надобно ничего на диком камне высматривать-вычитывать. Просто иди-езжай себе мимо, дорожка тебе четвёртая ляжет, вокруг да около. Энто первая веха была путевая, следом ищи вторую – мосток через реку. А река тож разная бывает! Когда Пойди-туда-не-знаю-куда под костлявой рукой Бессмертного в его землях числилось, река была бурная, злая, глубокая, с чёрными омутами. А в омутах – русалки да водяные, а под мостом шатким в одну доску – навьи духи. Ежели дрогнешь, убоишься, назад обернёшься – всё, путник, смерть тебе неминучая: аль в ручках нежных русалок похотливых, аль в лапищах водяного, что на дно тянут, аль от навьих кровопийцев, что душу твою вытянут вместе с кровушкой... Что, страшно, затряслись поджилки?! Не боись, путник, всё теперича иначе. Нет больше Кощея, попрятались и слуги евонные. Не злая река, не чёрная. Ласково воды её текут-плещут, заводи кувшинками пестрят, над водою стрекозы самоцветные шлындают! Мосток широкий, крепкий, с перилами. Досочки под ногами поют, не скрипят, а на другом берегу, можа, сразу, а можа подалее, за первым поворотом дорожным, завсегда маячат ворота тесовые, незапертые – то будет третья веха. Минуй её – и ты на месте, начинается царство Некоторое.

   Туды сейчас путь держат двое вьюношей на добрых конях. Кони, сразу видать, не для полевого труда-пахоты, не для тележного извозу – тонконогие, резвые, в холке высокие, шеи лебединые, загляденье! Да и вьюноши в путь снаряжены не с крестьянского двора – и мечики востры есть, и налучья на ремне чрез плечо у обоих, да и одёжа воинская, и выучка дружинная. Прим. авт.: налучье – часть снаряжения, чехол для лука. Форма повторяет таковую лука: горловина широкая, далее постепенно сходит на нет (варианты материала налучья: кожа на деревянной основе, береста, или дерево, обтянутое материей).

   Сразу чуется, ража-задора у парней – воз и маленькая тележка сверху, удаль молодецкую девать некуда, оттого и дурят в пути оба: то гонку за пущенной стрелой устроят, то ещё что учудят. У кого память неплоха, тот вспомнит с полпинка, как их звать – но покуда не величать, зело юны, не заработали. Кудряш, крестьянский сын, да Акинфей-Киня из боярских. По какой-такой надобности они в Некоторое царство намылились прям от дверей царской опочивальни?! Да очень даже запросто…

   Не успел царёв наслушник, Синица, с ворохом грамоток подписанных из покоев Ивана Меньшого сдри… в смысле, уйти с достоинством, как сам царь-батюшка следом вышел. Парни мигом во фрунт вытянулись и дышать не смели. Токмо ухи у обоих красные стали – молодые ещё парни, врать не обучены, а ну как царь-батюшка спросит, кто у дверей подслушивал?

   Ничего не спросил царь Иван. Поманил перстом обоих стражей верных и вполшёпота молвил:

   – А езжайте-ка вы, други…

   Наклонились стражи статные, навострили уши красные – ежели и примерился Иван Меньшой, бывший Дурак, устыдить вьюношей, то не стал время тратить на пустое. Всё ж из дураков порой дельные цари вырастают.

   – … в Некоторое царство. Собирайтеся, снаряжайтеся, и чтоб через полчаса оба мухой из Златого Крыльца! А как доберётесь к государю Чеславу…

   Помялся Иван Меньшой. У самого ухи заалели со стыда великого. Вспомнил, что давненько в казну Некоторого царства мзду не вносил посильную, крайний раз энто было в тот вечерок по морозцу весеннему, когда не в меру борзого воеводу услали от двора, прочь с глаз царских. Подкинул на ладони Иван мешочек серебра:

   – Государю Чеславу, родичу моему, низкий поклон. Да пусть он с вами отпустит воеводу Кондрата! А не захочет сам дед Кондрат – челом бейте, от моего имени просите. Помощь его надобна. Только… т-с-с-с. Втихушу, други. Чтоб ни одна душа не проведала, включая сотника дружинного! Я ему сам поутру обскажу, что услал вас по государственной надобности. Ясно?

   Да яснее ясного! Приосанились стражи младые. Энто ж как свезло! Мало того, что сам царь-батюшка их поручением озадачил-осчастливил, так ещё и доведётся с тем самым воеводою увидеться, о котором старшаки бородатые говорить не желают, отнекиваются!

   Сдунуло парней из терема царского, аки ветром букашек с лопуха. Молодость, она такая – завсегда готова с места сорваться, сборы быстрые, проводы короткие. Метнулись в дорогу Кудряш да Киня махом! Насколько тайно вышло сие выполнить – пойди знай, можа, и нашумели-нашуршали парни второпях. Двинулись в путь к Пойди-туда-не-знаю-куда как положено, первые две вехи проскочили резво, а третья… Нетути ворот тесовых за рекой быстрой опосля мостка! Три ночи и три дня миновали, уж пора бы! Ни единой приметы нет, где те ворота тесовые искать! Приуныли парни, уж не пускают коней вскачь за стрелами, не дурят, не орут песни во чистом поле во всё горло. Как так, неужто дорожка в Некоторое царство закрылася?!

   Долго ли, кратко ли ещё путь держать, не ведают. А только довезли их коники резвые до двора постоялого при хуторке малом. Не бедствуют хозяева, сразу видно, дела ходко идут, путников тута наготове ждут. Слышно, как кто-то за избой гостевой, ажно в два этажа выстроенной, дрова рубит – поди, и баню стопят путникам? Не успели Кудряш и Киня скакунов своих у коновязи пристроить, глядь – бежит навстречу мальчонка-прислужник, подать рушник гостям, чтоб отёрли пыль дорожную. Переглянулись парни. Хорошо будет похлебать домашнего, вона, как щами горячими в воздухе потянуло, но сперва – дело царское, за-ради которого Иван Меньшой посланцев отправил.

   – А скажи-ка, малец, не слыхал ли кто тут про ворота тесовые в Некоторое царство-государство?

   Мальчонка носишкой шмыгнул:

   – Бывалоче, проезжает здеся люд купеческий забугорный, через Некоторое – да сюда, да дальше в Сребряное. Но сейчас нетути никого, чтоб поспрошать, кроме…

   Махнул рукой прислужник туда, откуда слышались удары колуна – да такие лихо-молодецкие, что по землице дрожь шла, до коновязи добивала!

   – Варяг проезжий. Токмо один постоялец у нас, с позднего вечроа вчерашнего. У него поспрошайте, покуда не уехал.

   Акинфей в затылке поскрёб, в раздумьях великих:

   – Чего энто постоялец дрова тогда рубит? Варяг топором обычно людёв кладёт в сече…

   Помотал головой мальчонка, хихикнул, оглянулся и всю правду выложил. Хозяйка постоялого-то двора – вдовица молодая-румяная, – упросила гостя не с утра в путь тронуться, как он хотел, а на часок-другой задержаться. Тесто, говорит, обмять надобно, цельную бадью, а мужские руки для энтого самые подходящие супротив женских.

   – Тесто аж пищало, сам слыхал! – малец глазёнки округлил.

   Кудряш вознамерился спросить, не хозяйкиным ли гласом пищало тесто, но тут услыхал вовсе странное. Мол, у варяга зело чудной рыжий конь оказался. Покуда тесто мял варяг заезжий, – наверное, под присмотром хозяйкиным, их обоих долгонько видно не было! – конь… башку в окно на кухне просунул и вроде как сливки из кувшина слакал со стола, аки котишка шкодливый. А опосля и курёнка ощипанного, в пирог назначенного, стащил и умял за сараем. Хозяйка – бабёнка с деловой смёткой, недаром двор постоялый держит. Не взяла с постояльца за ущерб монетой, умолила дров нарубить…

   – Теперича стоит, любуется, как варяг колуном машет, – подмигнул прислужник и помчался, сверкая пятками, докладать о новых гостях и кормить их коней.

   А покуда суть да дело, двинулись Кудряш с Киней туда, откуда слышались удары колуна могучие, молодецкие. Едва ступили за плетень, как стихло всё, окромя голосу женского – ой, что твой мёд сладкого, что пушок одуванчика нежного, век бы слыхать-радоваться! Журчит, мурчит, ажно кровь в жилах кипит у того, кто услыхал. Коли тебе таким голосом запоёт хоть девка красная, хоть вдовушка молодая-румяная, так не токмо дрова нарубишь, всё сделаешь, что не попросит:

   – Останься, сокол… Здесь бы уж и мужем мне стал… а я бы тебе ребёночка родила… Ты скажи, как имечко твоё, сердечен друг, а то ведь, как давеча любились-миловались, ты ж мне его не назвал… А ко мне как хочешь, обращайся… хоть Ласка, хоть Забава, хоть Любушка… всё одно твоя…

   Тут уж оба посланца Ивана Меньшого краской залились по уши – неладно соваться на задний двор, а ну как там вдругорядь варяг тесто хозяйкино мять начнёт?! Но расспросить-то про путь-дорожку в Некоторое царство тоже надоть! Меж тем послышался другой глас, мужской:

   – А скажи-ка мне, Ласка-Любушка, сколь у тебя мужей было, если не обидит мой спрос?

   – Зачем же обидит, – замурлыкала хозяюшка как ни в чём не бывало, – четверо, сокол… Супротив тебя ни один не годен был, мужик нынче слабый пошёл, всех схоронила, одна, горемычная, мыкаюсь.

   – Хм… хорошо сохранилась, вдовушка. Это за какой же срок? А детишек у тебя сколько от четырёх мужей?

   Слышно было Кудряшу с Кинею, как хозяюшка двора постоялого вздохнула томно, да одновременно с тем так горестно, что аж сердца их молодецкие зашлись от жалости:

   – В год по муженьку, свет мой прекрасный, люб ты мне! Все никчёмные были, завалящие, окромя тебя – ни теста в охотку обмять, ни дитя понести после него… Детишек нетути, коль смогёшь мне ребёночка заделать, наследство делить ему ни с кем не придётся… Останься, сокол мой!

   Инда замерло всё вокруг, энтим голосом сладким пропитанное, аки пирог патокой, а опосля… Как холодной водой, окатило парней мужским ответом суровым:

   – Я не твой сокол, красотка! Чтоб ты кому завалящему своё тесто доверила, сильно сомневаюсь. Кто ж у нас ты такая, ну-ка…

   Тута метнулось что-то мимо посланцев ивановых, зело большое, огненное, плетень с лёту перемахнувшее, копытами точёными не задев – конь златогривый! Поёжились дружинники царские – конь-то с кошачьим мявом плетень перемахнул! Помстилось на жаре летней, али чары колдовские на коня наложены?! Следом-то – вопль женский раздался, ужасом ажно до костей пробрал! Переглянулись посланцы, похватали свои мечики вострые из ножен, вперёд кинулись, за угол избы, за поленницу дров свежих заскочили! А тамочки Кудряша да Киню гнев охватил праведный, поелику норманн-варяг проезжий суть свою разбойничью сполна явил. Глядят парни: здоровущий варяг с торсом оголённым (как дрова рубил, до поту, так и рубаху снял, вестимо) колуном замахивается, аки былинкой сухой! В евонной ручище колун и впрямь, что былинка… Никак на шею лебёдушкину нацелился, изверг?! Хозяюшка-то молодая-румяная, с лица дюже красивая, собою ладная-крутобёдрая, энтой шеей лебединой поперёк колоды дубовой, что для рубки дров предназначена, лежит! А косища-то её медная, на солнышке сверкающая – в аршин длиной, никак не менее! – на ту руку варяга намотана, что от колуна свободна.

   – Ах ты, вражина пришлая! – гаркнули посланцы Златого Крыльца и вперёд ринулись, жертву несчастную спасать, за честь поруганную бабью встать. – Мочи колдуна в нужнике! Как есть колдун, у него и конь мяучит!

   Теперича и другой люд набежал, при постоялом дворе состоящий – кто с вилами, кто с рогатиной, кто, по бабьему своему званию, со скалками-сковородками, а всё ж из солидарности. Ох, и свара тут приключилась, разве что сечи лютой не случилось. Удивиться бы, что варяг ни колуну, ни мечу ходу не дал, да некогда было. Разлетелись от тычков могучих, богатырских, Кудряш и Киня в разные стороны, аки бирюльки лёгонькие, что детишки да лагодники перебирать любят. Прим. авт.: на всякий случай напомню, что бирюльки – набор мелких деревянных предметов для старинной настольной игры. Лагодник – бездельник; отсюда и выражение «играть в бирюльки», заниматься ерундой, впустую тратить время.

   И иным досталося, кто на заступу хозяюшки меднокосой встал от вражины – кому подзатыльник, кому оплеуха, кому щелчок. Да и конь околдованный, златогривый, на месте не стоял – кого шипеньем пугал, кого рыжей башкой толкал, кому под зад пинка копытом давал! Долго ли, коротко, а раскидали-разметали варяг со своим конём всех по двору вперемешку с поленьями дровяными. Ну, косу-то хозяйкину варягу выпустить пришлось, одной рукой управиться в сваре ещё хуже, чем в битве, особливо ежели не калечить никого… И токмо тогда дошло до глузда люда охающего да ахающего, понимание – вместе с тем, что узрели-услыхали.

   Хлестнул конь рыжий своим хвостом, посыпались искры златые со звоном, окружили-окутали хозяйку двора постоялого! Завопила, извернулась вдовушка молодая-румяная, колоду дубовую оттолкнула с силушкой отнюдь не женской, платье огнём чёрным на себе пожгла да оборотилась духом-вытарашкой. Прим. авт.: знакомьтесь: нечасто упоминаемый в литературных версиях русских сказок дух олицетворения любовной страсти, аналог суккуба западноевропейской мифологии. «И восхикала лебедью алая Вытарашка, раскинула крылья зарёй, – не угнать ее в черную печь, – знобит неугасимую горячую кровь, ретивое сердце, ис¬томленное купальским огнем…» (А.М. Ремизов. «Сказки»).

   Ох, вона что четырёх муженьков в землицу сырую свело – краса нездешняя, недобрая, лютая на ласки до смерти! Лебедь алая, крылья из пеплу, очи угольями горящие – очарует молодца, присушит, выпьет, ничегошеньки не оставит от того бедолаги, кто ей душеньку отдал… Никак, припекло вытарашку искрами с хвоста конского? Выходит, как есть колдовской конь, токмо не со злом дружбу водит, раз помог варягу духа похотливого изобличить. Не узнала вытарашка имени того, кого охомутать хотела – так и власти над ним не успела взять.

   – Погоди, сокол мой, я тебе очи-то ещё выклюю! – завизжала вытарашка, огнём пыхнула над двором, раскинулась крыльями лебедиными, да сквозь землю-то и провалилась.

   Тут уж все, кто от рук постояльца тумаков получил, – без увечий, сугубо для острастки! – отутовели, от наважденья избавились, начали себя ощупывать, со страху зубами щёлкать, понимая, кому прислуживали, какой участи избежали. Придётся теперича всем хуторком думать, как наладить постоялый двор сызнова, без нечисти хваткой управляться.

   Отряхнулись и Кудряш с Кинею, поднялись, мечики в ножны вложили. Один синячину под глазом пятаком медным накрыл, второй шишку в затылке чешет, морщится. Глядь, смотрит на них варяг сурово, рубаху надев да мечом препоясавшись:

   – Так. Вы какого… рожна… полезли?

   Потупился боярский сын Акинфей. Раз крестьянский сын за старшого ему, пусть и ответ держит.

   – Мы ж думали, ты над вдовицей надругаться собрался, – буркнул Кудряш.

   Варяг-норманн и не поморщился, плечищами богатырским повёл и заговорил со словесами забугорными:

   – С мозгами туговато? Вообще я над этой многократной вдовицей уже надругался часом ранее. К обоюдному удовольствию. Или она надо мной, раз была сверху. Слабостью накрыло, да… тогда заподозрил, что-то нечисто, ментальные установки, гипнотическое воздействие...

   Следом такое сделалось, что парни за обереги схватились – на поясу да на шеях. Никак, конь колдовской замурлыкал опять по-кошачьи?

   – Пррравильно, трррапеза моя на пользу пррришлась всем… мярр.

   – Хочешь сказать, если бы ты не жрал чужое со стола без разрешения, меня бы не привлекли дрова рубить, и эта огненная стерва продолжала бы высасывать соки из мужиков, так, что ли? – хмыкнул варяг, а опосля как-то за ушком коню почесал, будто кошачья у коня башка, а не конская.

   – Пррравильно!

   Чудные дела творятся! Ивановы посланца инда рты раскрыли – ты смотри, а как энто наваждение вытарашкино на варяга действия не возымело?!

   – Без понятия. Я… не здешний. Почти не действует на меня внушение… по-вашему, наваждение всей этой шушеры Кощеевой, как и он сам.

   – А ты что, прям Кощея видал?! – спросил Киня с придыханием восторженным.

   Варяг сызнова плечами пожал, зубами скрипнув, как будто про внушение-наваждение что-то не так сказал и пожалел о том.

   – Да как вас обоих, вот так же. – Молвил тихо и пошёл вместе со двора с конём своим волшебным златогривым, на ходу бросив: – Некогда болтать. У меня дела. Фингалы свои подлечите, без обид. Идём, Баюн.

   Дружинники младые, друг друга в бок толкая, уж и следом попрыгали, начисто про щи забыв, что похлебать хотели. Вот это богатырь! И нечисть меднокосую отжарил, ничего ему не сделалось, и ни одной живой души не положил, когда руку неправедно на него подняли, и аж самого Бессмертного вблизи видал! Такой небось должон дорогу в Некоторое царство знать! Молодо-зелено, оно же и бесхитростно. Выложили наперебой парни то, за какой надобностью их царь-батюшка Иван в путь отправил, кого хотят искать, куды ехать.

   Умерил варяг шаг широкий, с конём своим зеленоглазым переглянулся так, что Кудряш и Киня вновь за обереги взяться вздумали, но устыдились.

   – Кого вы ищете, детишки? Воеводу Кондрата? – вопросил варяг по-особому, да бородку свою моднявую огладил.

   – Зверррь на ловца прррибежал, мярр… – вот так конь хозяину ответствовал, кивая с видом умнющим, аки главный боярин в Думе царской.

   Оборотился варяг, прищуримши очи свои, что отливают цветом стали из Поднебесного:

   – Так. В Некоторое царство, что-то мне подсказывает, вы не попадёте сейчас, один ведун постарался. Казна в кошеле… Вот этим вообще не нужно было светить перед посторонним, но Баюн найдёт, через кого передать Чеславу. Верно, Баюша? И даже не думай, обжора, это не тебе на сметану серебро, а чужое! Воевода Кондрат… Скажем, преставился. Ну да, в Вальхаллу его не пустят, помер на скамейке возле терема. А кто я? Допустим, – с некоторым сомнением в гласе заключил варяг, – вроде как тоже Кондрат, наследник Кондрата старшего, и в курсе всех… э-э… семейных дел. Направляюсь на Златое Крыльцо к государю Ивану Меньшому. Разворачивайте коней, едем.

   Вот этак, не мытьём так катаньем, почти что выполнили поручение царское Кудряш с Кинею. Уж как конь рыжий-зеленоглазый с двумя воронами сговаривался кошель серебра нести к государю Чеславу, они во все зенки глядели! Не обсказал им встреченный варяг подробностей о том, кем преставившемуся воеводе приходится; знать, энто дело только для царского ума предназначено. Можа, Кондрат Кондратыч, как и Иван Меньшой – сын Ивана Старшого?!

   Расстаралось солнышко, разукрасило день белый, распогодилось над всем Буяном Срединным. Висит в небушке, греет, любуется, как по травам шелковым скачут три молодца на кониках резвых. Тот, что старше посланцев царских, далече вперёд умчался, опередив двух прочих. Конь-то особый у него, иноходью выше дерев лететь может…

   А и спрашивает добрый молодец у коня волшебного, иноходца, аки все коты, но не все скакуны:

   – Три ночи, три дня, три часа и даже больше. От мальчишек оторвались, нас никто не слышит. Кого мы ищем, Баюша?

   Мяргнул конь на ходу. Да так, что от мурлыканья его эхо пошло – по землице разогретой, по травам шелковым, по кажной цветочной головке над просторами зелёными:

   – Краса. Краса… Краса Ненаглядная…

ГЛАВА 6.

Человек и дважды воевода

   Можа, и понял кот-конь Баюн словечко забугорное, «конкретика?!», но виду не подал, не мявкнул, не шипнул, не заржал, коли в виде коня иноходью скачет чуть не на-под облаками – вообще мимо ушей пропустил, гривою тряхнув! Из чего бывший дед сполна мог прикинуть разное-всякое: либо Олег-ведун своему наперснику мохнатому подробнее не наказал, где Красу искать, либо… Вещий не ведает, где оная Ненаглядная обретается. Такой вот, ежели говорить по-забугорному, каламбур. Ох, подозрение закралось Кондрату в буйну головушку иное, небеспочвенное – через то, что он на своей шкуре познал ведуновы выкрутасы. Вещий, небось, знает, где та Краса, но не говорит. Причины… – тьфу, резоны! – у Олега свои, и он ими ни с кем особо не делится. Доводит это до белого каления? А то! Но… в бытность Кондрата безымянной собственностью за энным номером ему разве разъясняли резоны? Никогда. А туточки, между прочим, Олег из неких Древних происходит. Супротив них по возрасту и чину все прочие на Буяне (и, поди, не только – не один же остров-материк болтается в океане, что по блюдцу растёкся плоскому, на каких-то животинах стоящему) не вывозят, не доросли, не вышли рылом, что там ещё…

   Древний Олег не один – точнее, один средь нескольких, коих не так кучно осталось. Бодаются меж собой Древние тихой сапой мно-о-гонько годочков, простые смертные столь не живут хоть в каких мирах. Прямым манером вреда друг другу не делают, ибо неписанным законом не велено, но помощников (али пособников?!) вольны подбирать, аки фигуры на клетчатой доске, что из Песчаного в моду вошло на всём Буяне. И кое-кто из Древних фигур нашлёпал себе сверх того, что в извечной партии равновесия положено.

   Некий Кощей по прозванию Бессмертный.

   Та же дурнина-Корпорация, что намерена собственностью прирастать не токмо из плоти и крови, ей много чего подавай. А Кощею подавай всё без оглядки, да с вывертом. А потому тот, кто вмешательством Лиха Одноглазого отметины на плече лишился, а новой не успел получить, к энтой новой Корпорации (под названием Царство Кощеево) проникся неприязнью лютой куда как резво.

   – Н-но, Баюн! Поддадим? Скоро Златое Крыльцо, лучше бы быть там к закату!

   Фыркает Баюн, ушами прядает, но мчится быстрее ветра, даром что по сути кот – мягкий живот, белые лапки, когти-царапки, зелен глаз, мышов хвать хоть счас… Летят мимо ёлки-березки, луга-пригорки, ручейки-речушки. В который раз крепко задумался Кондрат, кто такие будут Древние. Голову легко сломать, ибо в местных летописях про них ни полсловечка, ни буковки, ни руны не писано. Никак, вычищено-вымарано? Знакомое средство… Олег же сам себя так обозначил во вторую встречу со своим протеже зачарованным, а по-тутошнему, не забугорному, ставленником. Где носило луня болотного столь длительное времечко с момента встречи первой – тоже пойди знай, но коли на продублённом тёмном лике добавилось морщин да шрамов, навряд ли пернатый хищник за птицей перелётной пустился на зиму в края царства Песчаного, где цельный год тепло и сытно любой живности.

   Ставленник-то ведунов по первости шибко тосковал, а с тоски бы не отказался мужу степенному в одеждах бурых проредить волосья в пегой бороде али на головушке. А кому со стороны такое хотение излишеством покажется, добро пожаловать, велкам, как в Забугорном молвят! Велкам во чужой мир, где всё не так – обвыкать надобно, вникать, врастать. Велкам в тело чужое, пущай даже и своё, но старческим оно сподобилось бы стать куда позднее, ежели бы дожило.

   И здравое рассуждение о том, что есть шанс прожить жизнь иначе, чем было изначально уготовано, смиряло того, кто имя человеческое получил впервые – в непонятном краю с законами против науки, под насквозь чужими звёздами, которых нет в системах навигаторов! Ибо те, кто в домовинах причудливых по железным шарам морозились, не для долгой жизни на свет белый появлялись… Да и как ещё появлялись, отдельный кандибобер. Не зазря их Корпорация загребущая собственностью числила, никаких прав они не имели отродясь – аль, скорее, выведясь из диковинных растящих люлек... Не применяли к ним понятие «человек» – хуже, чем к каторжному в Ледяном царстве. Тот, глядишь, ослобонится по давности своих дурных дел али охрану порешит, душегубство прибавив к деяниям, сбежит… Всё одно человек, хоть пусть тать, вор, убивец. Но сравнение не в пользу могучих молодцев из саркофагов холодных да шаров небесных, коих много было там, откуда безымянный пришелец вывалился, аки деньга из кошеля дырявого. За край реальности, значит. Кабы пожелал кто в подробности вызнать, как матушку-отца почтенных нового воеводы охранной дружины звали, что пришлось бы молвить? Пробирка и Инкубатор?

   Обжился новый воевода (пущай будет варяжский!) на Златом Крыльце – всё, как Иван Старшой давненько грезил завести-обустроить. Дружину охранную вышколил, много чего по-новому завёл-замутил, не всем сие по нраву пришлось во терему царском и окрестностях... Да ведь ежели кто рыпался, на то у Ивана был скипетр царской – по шапке огреть, инда боярской. Царь-батюшка довольным новым воеводой себя показал. Быстрёхонько прижился воевода, исполать этакому разумнику, токмо не брал труд себе задуматься никто, почему. Издалече новый воевода, Коннор-Кондрат, а как оно там по правде было, никому знать не надь.

   Там? Энто где?

***

«Там» не являлось сказкой или даже приглаженной версией книжной были... Автономная внепланетная Корпорация с красивым названием давно уничтоженной, как вид, птицы. Победившая экономическая модель процветания без намёка на человечность – доминанта выгоды, комфорта и бесконечного потребления. Корпорация проглатывала миры и выгрызала ресурсы, плодила филиалы, которые, раздувшись, поглощали или уничтожали конкурентов, безжалостно зачищая живой боевой силой. «Там» безымянную собственность растили бешенными темпами, как скот, напичкав генетическими стимуляторами в нужных тканях и органах. Итог? Отменная регенерация. Невосприимчивость к инфекциям. Ускорение нервных импульсов и отлаженная до последнего нейрона рефлекторная деятельность. Рекордная способность к приспособлению и выживаемости в любых условиях. Живая машина «заточена» даже размножаться, если нужно… И всё это – без эволюционно устаревшего багажа в виде эмоций и прочей шелухи. Кто сделал? Не поворачивается язык сказать: сотворил… Как ни странно, люди, а не какая-то хтоническая нечисть. А кто попытался выйти за установленные рамки? Тоже человек. Не менее безымянный, нежели выбранный для воздействия (бегства?!) объект собственности Корпорации. Как поступил человек? Загрузил в чистый и прозрачный, будто наноплёнка, мозг объекта собственности то, что смог скачать с древних цифровых носителей и лелеял, как мечту? Или… перекачал туда начитавшуюся запрещённого доисторического контента копию собственного разума, пытаясь наладить жизнь сознания в новом, таком совершенном и безупречном, теле бойца? Кто бы он ни был, он читал уцелевшие в потоке бездонного времени сказки и нечто иное, менее ценное: наверное, разжился ещё и беллетристикой пополам с модными сотню лет назад лекториями по психологии личностного роста... Мог ли он всё предусмотреть? Не мог, конечно. Кажется, у него был взрывной характер, которому не хватало хладнокровия. А если не успел перекачать свою личность до конца, ему помешали? Куда он бежал – туда, куда «глядели» глаза навигатора разведочной капсулы? Видел сны в своём глубочайшем криобиозе? Да, как ни странно, видел, но ничего так и не вспомнил. Так кто он? Кондрату не нужно об этом думать. Он смог главное – осознал себя человеком, несмотря на первое, что всплыло в кое-как проснувшемся мозге: «попандос». Есть нюанс – на него подействовало колдовство Древнего Вещего, «не во зло, не во вред», так было сказано. А во вред-то тоже сделать пытались, и тот, кто нечистью буяновской распоряжается, и кто рангом пониже. «Во вред», как при случае выяснилось, почему-то не работает. Из-за этого на Кондрата порой накатывало странное и даже страшное ощущение – что никакого нового мира нет, то ли это какая-то симуляционная площадка, то ли тот, кто наполнял запрещённым доисторическим контентом мозг замороженого воина, ухитрился разработать своё улучшение, похлеще генетического. Не надо об этом думать, человек по имени Кондрат. Теперь… (да «теперича» же, как поучает Олег!) тебе нужно просто жить.

***

А ведь когда воротился ведун желтоглазый на Буян Срединный (где его носило, отдельная песнь!), да к тому, что на Златом Крыльце деется, присмотрелся, то приключился ему, сердешному, велик соблазн. Вдругорядь призадумался – не пустить ли в распыл молодца, отогревшегося в шару железном из своей диковинной домовины?! Как так вышло? Эвон… То ли Иван Старшой с глузду тронулся, то ли перебрали они с воеводой Кондратом опосля смотра дружинного мёда пенного, а только услыхал царь Иван про затею, от воеводы исходящую – и ажно загорелся ею. Дюже по сердцу пришлась. По тому времени дед Кондрат уж чуть ни первым советником у царя-батюшки стал, многое по его слову делалось.

   Кто упредил, что Синь-козельская вода, из-под земли забившая, шибко опасная для мужского чину? Выпил – хоть сколь тебе годов, а станешь козлёночком, станешь! Кондрат!

   Кто вызнал, что по деревням хитрющая говорящая лиса шастает, на язык бойкая, обманщица бесстыжая, скалку меняет на курочку, курочку на барашка – и далее, пока хозяев из дому не выживет? Тоже Кондрат!

   Кто девчонку непутёвую, ездову печную, навёл на след гусей-лебедей, ейного братца утащивших? Обратно Кондрат! Да ещё и печку помогал топить и яблоки с верхних веток яблони-дички сбирать. Прим.авт.: Печная ездова – бездельница, лентяйка (старославянск.)

   И энто не всё ж! Грят, воевода Кондрат что-то подсказал про огниво чудесное забугорному служивому, при тамошнем после в свите обретающемуся. Служивый – ежели не врёт молва! – как вернулся к себе в Забугорное, в люди выбился и сам чуть ли не прынцем стал.

   Поелику Иван Старшой затею про лук да стрелы в поиске невест за свою царску волю выдал, послушал Кондрата: мол, не токмо три свадьбы играть выйдет, но и… избавиться от вечного дурного соседа, от коего все земли Буяна порой лихорадит. Кощея! Надобно только Смерть Кощееву отыскать, а дорожка к ней напрямую чрез лучную стрельбу царских сынов лежит. А далее покатилось всё, как воевода подсказал. Иван Старшой, правда, сына младшего, Дураком прозванного, одного в Царство Кощеево не пустил. Вроде как Кондрат при малой дружине с ним ходил, а там, опять же молва понеслась, с самим ворогом Бессмертным встренулся до того, как Иван-царевич иглу, в коей Смерть запрятана, сломил, Василисушку вызволил.

   Так что лунь болотный крылами над Златым Крыльцом захлопал, когда тамочки победу над Кощеем праздновали – и непростой разговор у них с дедом Кондратом потёк с глазу на глаз, да такой, что вспоминать о нём, бередить по свежему не хотели оба. Не охолонул до конца добрый молодец в своей временной старческой доле, а ведун, он кто? Тож человек, хоть и Древний. А человек слабину не завсегда за собой признаёт, что маху дал, изначально без присмотру находку свою оставив.

   – Ты что ж, остолбень зазвёздный, наделал?! – глазишшем жёлтым ведун зыркнул, брови густые насупил, поелику не понять, гневается али так, для порядку ворчит.

   Прим.авт.: дурак, старославянск.

   Знамо, опосля того, как новоявленный дед более полугода в воеводах при царе-батюшке отслужил, за сподвижника государева милостиво принятый, за словом в карман он не полезет.

   – А ты не лайся, Вещий – так, что ли? Ты меня в бой бросил без тыловой поддержки! – о, как ответствовал дед, добавивши резонно и супясь не менее ведуна: – По-моему, хорошо получилось. Государь наследника себе наметил, удачно женатого. Кощея больше нет – и те царства безнаследные, которые он основательно распотрошил, Сребряное и Медное, старшим сыновьям Ивана отписаны. Они правят при жизни отца – думаю, после такого подарка на младшего не в обиде, разве что жёнушки их не такие красавицы и умницы, как Василиса. Пойди-туда-не-знаю-куда тоже цивилизовано! Кому-то от этого плохо стало? Операция «Царевна-лягушка» завершена. В дружине я порядок навёл. Что не так?! Давал бы точные инструкции…

   Степенный муж в одеждах бурых помолчал чуток, ан одним словом забугорным подвёл черту под делами ставленника:

   – Фигукции! Нешто ты думаешь, у Кощея одна Смертушка, прихотливо запрятанная в скорлупу яичную, в животин неповинных да в сундук на ветвях дубовых?!

   – Так и было! Я это знал!

   – Обманка, Кондрат, нутром чую. Слишком легко, по писанному. Утёк Бессмертный. Куда, как… Но жив! Царство его не рассыпалось в прах, закрылось, аки избушка на клюшку, токмо клюшку ту ломом не перешибёшь и мечом не разрубишь! Возвращения хозяина Царство ждёт, как и нечисть вся, что под рукой костлявой ходила. Попрятались все потатуи Кощеевы, прикинулись кто кем, затаились, своего часа алчут заветного, попомни моё слово… Ты ж его лично видал, так?

   Попомнил воевода не единожды – и когда вновь исчез лунь болотный по делам своим неведомым-ведуновым, и когда день Собора настал, будь он неладен, и опосля тоже, когда с новой тоски уже во владениях государя Чеслава на песке прутиком малевал карты звёздных путей, дабы разум занять абы чем-то в сомнениях, что Кощея больше нет. Был воевода зело сердит на Вещего, ибо тот его в облике стариковском оставил, лишь короткое обещание кинув – расколдовать, когда времечко придёт.

   Выходит, пришло… А и бежит оно, никого не спрашивая, попеременно солнышко и луну вокруг мира гоняя. Само же время подгонять ни у кого не выйдет, и к закату второго дня пути быть в Златом Крыльце не удастся: ежели у Кондрата конь особый, то у посланцев Ивана Меньшого обнаковенные, хоть и отменно резвые. Пораскинул мозгами Кондрат – щеглам дружинным тоже отдых требуется, задору в них много, а выучке и сноровке есть куды расти, не железные они. Да и появиться пред государем без посредников, одному, бывшему воеводе не след, а обставить появление лучше бы без излишнего шуму, ночью. Как пройти, минуя посты охранные, он знает – сам расставлял когда-то, сам отлаживал, когда с дозором ходят. Ни к чему спешка, как бы не хотелось поспешать… Поелику ждёт Кондрат мальчишек на краю рощицы бело-берёзовой, неподалёку от излучины речной, за которой уж до Златого Крыльца рукой подать. Конь-огонь его противосолонь три раза поворотился, ушёл на промысел кошачий в деревеньку, что на излучине стоит. Усмехнулся Кондрат, головой качая. Неисправим Баюша-котей – от шёрсти до костей; теперича по избам пойдёт, хозяйкам намурчит-напоёт, лаской-сказкой возьмёт, где сметанки лизнёт, где пирога с рыбкой куснёт.

   А сам богатырь чего? Жаркий денёк ныне! Припекло молодца солнышко, разморило. Дремлет бывший дед на траве шелковой, над ним берёзовая листва шепчет, ветерок тёплый веет, шмель гудит. Вот и навалилась дрёма, а с дрёмы-то чего только не привидится… Так и приблазнилось Кондрату – идёт по траве шелковой девица. Павой нежной ступает, будто плывёт, травы ножкам не касаясь. Стан стройный, что твоя берёзонька младая, под ветерком летним гибкая, коса ажно в руку толщиной, будто из злата тяжёлого хитро плетёная, через плечо перевешена и до пояса спущена. И не разглядеть лика девицы в летнем мареве, разве что понять в дрёме – мил он, пригож, светел и прост, аки цветочек летний, чью прелесть в высоких травах издалека не вдруг и заметишь. Платье на девице тож простое; но хоть и лён пошёл на него белый, а всё ж узорами шитый прихотливыми – знать, мастерица ручки свои нежные приложила, не ленилась. Идёт-плывёт девица, несёт на рученьке согнутой лукошко, нет-нет – да и нагнётся, какую-то травку сорвать-прибрать, всё в лукошко своё кладёт, и огоньками блестит на её шее ожерелье-нитка из бисерин цветных.

   И помстилось Кондрату, что не спит он под берёзами, а сам движется по траве навстречу девице, никак дойти не может, но голос её звонкий, что чище серебра, слышит явственно:

   – Посмотреть на тебя пришла, богатырь.

   Хотел было Кондрат поостеречься – враз вспомнилась давешняя огненная лебёдушка, с которой ему довелось тесто взбивать белое, рассыпчатое, да изрядно пустое. Вроде и потешился, а на душе после такой утехи ничегошеньки, окромя осадка, нечистью-вытарашкой оставленного. Так не тащил никто же к ней в объятия силком, сам возжелал! Плоти было сладко, на сердце стало гадко. Однако, остерегаться нечего. Чует бывший воевода, девица с лукошком совсем иная, нежели лебедь из углей раскалённых да пеплу. Ответное слово бы деве сказать, спросить, зачем посмотреть пришла, но…

   Ай, летняя дрёма дневная! Как навалилась – так и слетела. Вздрогнул богатырь от того, что какая-то тяжесть ему на грудь могучую навалилась. Так и есть! Котей рыжий, что выпрошенной снедью в деревне до ушей вернулся наеденный, плюхнулся.

   – Эх, Баюн, такой сон испортил! – с досадою молвил Кондрат, не заметивши, как марево над травой шелковой скрыло ту, чей подол платья белого-узорчатого мелькнул меж берёзок и вовсе пропал из виду.

   А тут уж и конский топот слыхать да смех молодецкий – Кудряш с Кинею скачут, догнали наконец своего варяга.

   – Бррюшко сытое, мярр, опять в доррогу?!

   – Расслабься, шерстяной. Ты налопался, а юниоры… в смысле, младшие дружинники, голодные. Наша очередь в деревню идти.

   Посолонь закрутился котофей, хвостом травушку помёл, опять конём стал и на ходу вполглаза зелёного придремал.

   И явилась ночь-полночь летняя, светлая. Луна на худобу пошла – а всё ж до потёмок далеко, не настало ещё их время, день прибывает покуда! Самое дело сейчас серебро лунное собирать, что с краю ночного светила полегоньку кажную ночь осыпается. Не будь лагодником, не ленись, за полночь проснись, скоренько встань-утрись, а не то соседи хваткие подчистую выгребут свет лунный заместо тебя! Сыплется серебро вниз, аки пыль мукомольная на мельнице. Кто жерновок небесный крутит, луну точит, пойди знай… Ты, давай, пустого не думай, а решетом частым пыль лунную лови-собирай – а кто не верит, что пыль лунная в решето собраться могёт, тому она в руки-то не дастся. А как наберёшь полное решето, тащи домой, ссыпай в сундучок пыль серебряную, да запри хорошенько, чтоб не разлетелась. Придёт осень тёмная, с дождями проливными, с ночами смурными, с тучами непогожими, тут собранный летний лунный свет и сгодится – горницу освещать. За луну не переживай: смололась она в пыль вся до тонюсенького серпика, а потом заново прирастёт, с худобы до круглоты нагонит.

   Для хором в терему царском свету лунного немало надобно, а и кому собирать, тожа есть. Не царское дело, известно. Только государю Ивану Меньшому всё одно не спится. Кручинится он, тоскует он о свет-Василисушке, от коей ни единого квака не слыхать. Пятый день пошёл, как со двора упрыгала! Дума боярская, Синицей наспех скликанная, утро мудренее вечера пока что не сделала, умы учёные к решению не пришли, с чего вдруг государыня-матушка обратно лягушкою стала и как вернуть её. Бродит Иван то по терему, то по двору, где девки сенные уже весь лунный свет собрали и по сундукам разнесли, то в конюшню стопы направит, не проехаться ли верхом по ночной прохладе, разогнать кровь молодецкую? И только царь этак подумал – глядь, вернулись его посланцы, Куряш и Акинфей, коников рассёдлывают!

   А кто ж с ними будет таков – с рыжего иноходца златогривого спешился-спрыгнул? Никак, варяг какой-то?! Неужели? Вздохнул Иван – не дед Кондрат, хоть и столь же могуч, в плечах широк, статен. Токмо воеводе годков семьдесят с гаком было, не иначе, а энтому молодцу тридцати нет без двух – не на закате он силы богатырской и жизни своей, а в поре расцвета. Тут и дружинники младые царя-батюшку узрели и начали отчёт держать, мол, так и так, привезли-де мы тебе, государь, не одного варяга, так другого, который свою речь тебе скажет сам, поелику тоже Кондратом звать, и почившему деду-воеводе он вроде как самой близкой роднёй приходится.

   Пуще прежнего закручинился Иван Меньшой, нос повесил. Опечалился он о воеводе высланном, коли тот преставился!

   – Эх, – грит Иван, – значит, не судьба свидеться.

   – А хотел бы вернуть воеводу Кондрата, государь? – вопросил гость ночной, подмигивая. – Или… то есть, али нового воеводу себе в дружину охранную из варягов взять, если место свободно? Наворотил прежний дед Кондрат многого по горячности, так я попробую исправить, дай только взяться.

   Смотрит Иван пристально в глаза цвета стали и чует… нет, не угрозу, а что-то иное, будто наедине варяг больше скажет, чем при Кудряше и Кине. Поворотился царь к юнцам дружинным и повелел наедине с гостем свою персону оставить. Парни помялись сперва – как энто, без охраны царя-батюшку бросить, но кивнули им оба – и Иван, и Кондрат, да так кивнули, что ослушаться обоих крестьянский и боярский сын не насмелились. Тут и вовсе чудное сделалось – конь златогривый вьюношей не токмо из денника лично сопроводил, но и за ворота конюшни башкой своей вытолкал и поперёк встал, никого назад не пущая.

   – Докажу тебе, государь, кто я таков на самом деле, но пока больше никому об этом знать не следует. Гляди. Баюша! – шепнул новый Кондрат загадочно, – потратим одну твою опцию прохода через ухо?

   Поманил варяг своего коня златогривого-зеленоглазого – и не успел Иван Меньшой ахнуть, как диво случилось: пыхнул конь ноздрями, зафырчал, аки кот, выдул облако искр златых на хозяина своего, а опосля шею длинную в поклоне нагнул, гриву до пола свесив. Да так удивительно склонил, что вошёл гость ночной весь, как есть, в левое ухо коню, вышел из правого, и… Трёт царь Иван глаза кулаками, аки мальчонкой в детстве тёр, когда на солнышко красное до слезы глядел, Жар-птицу огненную высматривая, про которую мамки-няньки рассказ вели. Токмо нет пред государем Жар-птицы – всё так же богатырь стоит, варяжским манером одетый-снаряженный, но… дедом он вдруг обернулся, зело знакомым.

   – Кондрат! – охнул государь, и седины признавая, и весь облик.

   – Т-с-с!

   Дед Кондрат перст к усам седым приложил, к тишине призывая, и притих Иван. Про что они там меж собою говорили добрую четверть часа, навряд ли кто слыхал, конь златогривый уж как бдел за кажным шорохом, что инда сверчки примолкли. Коли бы захотели Кудряш с Кинею подслушать – ох, припекло бы им ухи! Опосля тайного разговору пыхнул искрами конь, воевода сызнова через ухо его в обратку, справа-налево, прошёл, молодость себе вернув. И вот уж нет никого ни в конюшнях, ни за конюшнями царскими, одни сверчки песнь ведут да лошади в денниках сопят.

   А наутро приказал собрать государь Иван Меньшой свою дружину охранную – всех, кто на сиюминутной надобности по службе занят не был. Вышел царь-батюшка на крылечко высокое терема, да и объявил волю:

   – Нынче, други, будет у вас новый воевода! – и в сторонку скромно отступил, простор давая тому, у кого сажень косая в плечах, стать могучая, силушка не мереная, голос зычный, глаз меткий. – Звать станем, как и бывшего воеводу. Кондрат…

   Тут как заскрипело крылечко под поступью богатырской, а на дружинников, что царской воле внимали в изумлении, посмотрели с прищуром весёлым очи цвета стали из Поднебесного:

   – … по прозвищу Дед.

ГЛАВА 7.

Сказ о трёх девицах

   А и ясен пень, встанет новый день, у кого хлопот полон рот, у кого дела, аки сажа бела, кому кол на башке теши, кому пить-гулять от души. Что ни царство – свои заботы, охота их исполнять али там неохота. Одна забота выйдет вон, так и кланяйся ей вдогон, скатёркой дорога, пусть не ворочается до срока. А коль на замену новая, то не ной, голова бедовая.

   Так и у государя Чеслава вышло. Одна забота минула образом предивным – откуль на столе в горнице терема с утра кошель серебра взялся, никому неведомо! Повеселел Чеслав: почитай, казна тютелька в тютельку сошлась! Стал государь искать-вопрошать, какой гонец серебро доставил, пусть гостем дорогим будет. От кого кошель, долго думать не надобно, печать-то Златого Крыльца… Ан нет гонца! Токмо ключников сынишка, что кота своего рыжего с утреца обыскался и в горнице подметал, перо вороново с полу поднял. Нешто птица гонцом была?! Да и ладно. Чай, в бывшем Пойди-туда-не-знаю-куда живём, чему удивляться? Но забота минула, серебро прибыло, а что-то убыло – вернее, кто-то! – убыл.

   К полудню все семь дворов весть облетела, что малахольный дед пропал. Кликали-звали, да не сыскали! Инда избушка евонная в роще дубовой из виду скрылась, аки не было её вовсе, один бугор, травой-муравой покрытый, в землю врос. Вот и забота взамен старой – а ну как явится кто со спросом от Ивана Меньшого, что тогда государь Чеслав молвит, чем оправдается, куда бывший ссыльный воевода делся? Да и годы у воеводы немалые, ежели с самим стряслось чего неладное, старость-то не радость!

   С утра до полудня искали деда Кондрата государь Чеслав со всеми подданными своими, то вместе, то попеременно. С полудня до закату, с закату до полуночи. Не нашли! Зато по окрестностям так набродились-наездились, что постигли досель небывалое – водит дороженька вдоль-поперёк Некоторого царства, да вокруг, да около, а далече никого не пускает, будто порубежье с иными государствами Буяновыми зело отодвинулась, а куды – конца-края не видать. Раньше этак деда Кондрата водило, теперича – всех.

   – Что ж это деется! – воскликнул в сердцах Чеслав.

   Наедине с собою воскликнул, едва в горницу ступил, инда чаю себе не успев приказать с баранками. Нельзя государю перед народом нерешительность и тревогу выказывать, пускай народу энтого всего-то с семи дворов в царстве набралось. И не успел возглас утихнуть, как зашелестели крылья за ставнями узорчатыми, распахнутыми, влетел в окошко лунь болотный, оземь ударился… Никак, клювом в досочки дубовые неслабо ткнулся, пол-то в горнице – не земелька, помянул птичьим клёкотом какую-то волочайку гулящую?

   Прим. авт.: волочайка – аналог дамы с пониженной социальной ответственностью (старославянск.). Клювом в пол – очень неприятно, вот у Олега и вырвалось.

   Плащ перьями опал – лунь степенным мужем стал. Ведун желтоглазый уж знаком младому царю, пужаться нечего, разве что самовар быстрее просить у ключника, чаем из Поднебесного гостя угощать под разговор. Но покачал гость главой своей многомудрой, отказался от чаёв-взваров:

   – Некогда, государь. Вижу, мзду в казну тебе передали, а раз в Иване Меньшом совесть пробудилась, то не такой он и Дурак. Тебе отдых нужон опосля беготни, мне – лететь по делам своим. Упредить хочу. Дорожку в Некоторое царство с одной стороны, а из него с другой, я прикрыл ненадолго, чтоб тут покуда лишнего прохожего-проезжего не явилось. Тебе урону не будет, а любопытных пришлых меньше станет. Да и не выйдет никто наружу, коли соберётся доложить о пропавшем малахольном деде.

   Задумался Чеслав, кому ж доложить, ежели царь Некоторого – тут, вот он, а прочие далеко и гонцов не слали? Смолчал поздний гость, токмо глазишшами жёлтыми повёл в сторону окна, а тамоче… не небушко густо-звёздное над гладью морской. Как раз повернулось Некоторое видом из терема на Царство Кощеево! И повеяло на Чеслава будто бы холодом из погреба сырого, энто в летнюю-то тёплую ночь!

   – Так ведь оно ныне заперто… – прошептал было господин семи дворам про бывшее владение Бессмертного, да тут же под взором глазишш ведуновых осёкся.

   А муж степенный в одеждах бурых продолжил, как ни в чём не бывалоче:

   – Не тужи о Кондрате, бывшем солдате, нет в том нужды. А чтоб без помех да чужих ушей меня выслушать, сделай так: перо, что я уроню, улетаючи, прибери за пазуху, спрячь. Как почивать пойдёшь – положи перо под подушку. Да смотри, не бросай, где не попадя, никому в руки не давай! И о беседе нашей – молчок!

   Кивнул государь Чеслав, и вот уж сызнова он один в горнице терема. За окошком густо-звёздная ночка теплом дышит, где-то морюшко волнами тихими песок ласкает, никакого хладного поветрия нет. Глядь – на краю столешницы лежит перо со крыла луня болотного. Спрятал его Чеслав за пазуху, а тут и самовар подоспел для чаепития позднего. Принёс его ключник вместе с баранками на меду, откланялся, а следом и государева матушка вошла:

   – Не пора ли тебе спать, Чеславушка? Весь день пробегал, заместо того, чтобы мужиков послать на розыски деда Кондрата. Расскажи мне о кручине своей, легче на сердце станет.

   Послушный сын Чеслав, ласковый, с возрастом да какой-никакой властью над семи дворами не испортился, а матушка завсегда в советчиках, ибо в делах покойного батюшки была сведуща. Но и по-государственному мыслить младой правитель выучился. Коли ведун желтоглазый настроил его на утайку о давешней встрече, тому и быть.

   – Нет кручины, матушка, – улыбнулся Чеслав. – Чаю заждался.

   И стали мать с сыном чай пить, по душам говорить, и не по первому разу от государевой матушки слышно справедливое:

   – Жениться бы тебе, Чеславушка. Через наши дворы ходит люд купеческий, о красавицах-девицах на выданье в разных царствах много чего знает.

   Отшутился государь. Мол, с семью дворами проще управляться, нежели с одной женой. А матушка своё гнёт, дело молодое, пригожему государю любая девка с семи дворов рада-радёшенька, но как бы не вышло так, что через годок, к примеру, понародятся по дворам синеглазые детишки. Оно, известно, хорошо, когда детишек много, но надо бы законным манером царицу рядом с собой обрести, а там и наследничков.

   – Какую ж невесту тебе надобно, сынок? – вопрошает матушка, а сама времени не теряет; аки в бытность Чеславушки мальчонкой, притянула она его головушку к себе на колени, и ну гребешком драгоценным власы расчёсывать, сына убаюкивать. – Ужель как в сказе про трёх сестриц? Так одна из них давно другому досталась…

   Смежил Чеслав веки очей синих, клонит его в сон, инда спросить сил нетути, о каких трёх сестрицах матушка упомянула? А и нет надобности спрашивать, уж всё говорится голосом тихим, воркующим над сыночком любимым:

   – Живут промеж людей на Буяне Срединном три сестрицы, непростые молодицы. Кто их отец с матерью, где на свет уродились, никто не спрашивал. У сестёр прозвание общее, фамильное – Премудрые. То ли по отцу, то ли по матери, то ли сами себя такими умницами явили, но имена-то им по рождению иные даны, красотой да премудростью девы позже приросли… Как средняя из них зовётся Василисой Прекрасной, младшая – Марьей Пригожей. Прекрасная-то с руки лёгкой деда Кондрата в жёны Ивану-царевичу попала, отрезанный ломоть. Что в лягушках побывала – то их с Кощеем Бессмертным дело, не надо было никому другому меж ними лезть. Пригожая… можа, не так собою она лепа, как Василиса, но хуже никто никогда не сочтёт. Но и первая сестрица есть, старшая, та и вовсе Краса Ненаглядная такая, что не можно глаз отвесть от неё…

   «Краса…Краса…Краса Ненаглядная!» – откуда эхо от тихого женского голосу по горнице пошло, за окошко вырвалось, аукнулось-откликнулось и ажно до порубежья Царства Кощеева долетело?!

   И гуляет гребень частый по власам на младой головушке, сны начёсывает, на кажный зубчик по сну. Зевнул сладко государь Чеслав под матушкин говор, на боку во весь рост вытянулся, на лавке в горнице его и сморило сном молодецким. А перо луня болотного возьми, да и выскользни из-за ворота рубахи вышитого – прямёхонько государевой матушке в руку белую, от гребешка свободную.

   Материнское сердце за дитя никогда спокойным не бывает, особливо когда дитя – единое в жизни утешение. И ежели какая-то шибко ловкая, злодейская рука сердце умеючи сдавила, не всякая мать соблазна избежит сделать так, чтобы от дитяти своего угрозу отмести, какой бы та ни была…

   И чем бы это кому другому боком не вышло – одному кому, али целому свету.

   Вышла государева матушка в сени – сама легче пёрышка, тише тени, по углам таится, вздохнуть боится. В одной рученьке у ней перо луня, у сына прихваченное, в другой, никак, пузырёк малый, стекла аметистового, с хитрой пробочкой. Горлышко пузырька не сломить, нахрапом пробочку не открыть, тут секрет знать надобно. Вышла вдовица царская на задний двор, а оттудова – в овин, где ею жихарю загодя было блюдечко с молоком оставлено, чтоб хозяин овинный не мешал, не шалил, за подол не хватал, а то ведь скучно ему в пустом овине до поры жатвы да обмолота… Прим. авт.: одно из названий (жихарь) духа, проживающего в овине или же на гумне (овинника, гуменника). Свернула рученька белая пробочку секретную на пузырьке, и потекла из пузырька струйка дымная. Токмо дым тот не обнаковенный, а холодный, чёрный, без гари, а и струится волнами да петлями, будто кто в воду краску подмешал. Куда дым диковинный уходит, не понять, а эхо-то, что от имени Красы до порубежья Царства Кощеева аукнулось, предел миновало и дальше покатилось, вглубь вотчины Бессмертного.

   А и мы одним глазком туда позырим.

   Что ж оно такое?! Ни синь-пороха не видать, одни клубы тёмные пузырятся, молнии без грому сверкают, а страх жуткий берёт за душу так, что на месте не устоять, ноги сами в обратку несут. Убирайся, путник, подобру-поздорову, недолго цел-жив останешься, полетят клочки по закоулочкам! Но ежели хватит смелости идти далее, не озирайся. По пятам твоим нечисть ступает, ждёт, когда испужаешься, обернёшься – вот тута и конец тебе, путник! Вперёд смотри. Привыкнут очи твои к темени, к клубам праха серого и тумана холодного, и откроется взору дворец Кощеев. Куды ни глянь – всё плывёт в мареве, ни входа не найдёшь, ни выхода, будто дворец из морока единого состроен, не из камня али дерева. Спроси, сколь окон в ём – не ответишь, сколь дверей – не сочтёшь, куда уж там понять, что за стенами деется. Что ж там могёт быть, коли хозяин Смерть свою прохлопал, прозевал, упокоился опосля слома иглы, в живых более не числится?

   Как поглядеть…

   Тьма внутрях дворца лютая. Тьмущая, на ощупь осязаемая. Такая густая, что хоть режь её. Плавится, корчится, вздыхает да морщится. Плещется, мерещится, сама из себя фигуры творит… Эвон, диво какое! Хозяина нет, а тьма в его подобие склеилась – прямёхонько над доской клетчатой, на коей фигурки для игры расставлены?! Начала лепиться тьма с руки, что с перстами длинными, в коих ни клочка плоти нет, едина голая-гладкая кость торчит, а всё ж завораживающую прелесть имеет, манит. Следом и вторая рука уплотнилась, потом тулово соткалось, а там и голове на шее черёд пришёл. Мелькнули пряди волос цвета воронова крыла с просинью, сединой по ним брызнуло и короной накрыло. Ну и хватит. Сложился морок – кем стал? Толком не рассмотреть. Корону чёрную льдистую хорошо видать, а под ней…

   Смотришь, в один миг – древний старик. Второй взгляд – юноша млад. Третий взор – зверь, в прыжке скор. Вроде, в кажном лике своя красота – а всё ж страшно до икоты.

   Персты костлявые над клетками доски помавали, фигурки задёргались, будто деревянные болванчики в руках скоморошьих. А и какие занятные энти фигурки, в Песчаном царстве, откуль игра на клетках по Буяну пошла, про такие и не слыхивали! Шагают по доске сами вслед за костлявыми перстами, а морок, рта не раскрывая, словно бы с собою речь держит, ни с кем иным, дворец-то пустой. От скуки ли, для забавы ли – пойди знай. И глас у морока под стать облику: то сердце от него жмёт сладко, то в дрожь ужасом кидает, ажно до мурашек по хребтине.

   – Мерзавка зелёная… – шепчет глас, и ближняя к краю фигурка занятная к белой клетке на доске намертво прикипает, вырваться из цепей пытаясь. – Ты ж мне первенца обещала, помнишь, свет-Василисушка, за свободу свою? Не от меня понесла, но принадлежит-то первенец мне, слово твоё было промолвлено, разве я клещами тебя за язычок сладкий тянул… А надо было, надо… Думаешь, не найду? Ох, зря-а-а… Муженёк у тебя Дурак, не помеха…

   Глядь – а фигурка на доске навроде куколки, токмо не из дерева, бисеру и тряпок! Аки девица всамделишная, ростом в один вершок. Прим. авт.: около 4,4 см. Платье на ней зелено из переливчатого шёлку, власы медные, кудрями богатыми распущены. Никуда не сбежать с белой клетки – перст костлявый растёкся облаком чернил над девицей – и стала она пешкою-лягушкою из цельного изумруда, не успев квакнуть.

   – Мерзавка… – в пыль драгоценную растёрло лягушку по доске, раскрошило, а кость перста уж к другой фигурке тянется, темноволосой куколке с двумя косицами, да в сарафане алом – сызнова на белой клетке.

   – А ты у нас всего-то Пригожая, младшенькая из трёх… – снова зашептал морок, – какой мне от тебя толк, Марьюшка… Но ещё пригодишься, я найду, кому тебя пристроить и на что сменять.

   Щёлкнули косточки перстов, и оборотилась фигурка девичья собольком из турмалина чёрного, до того искусно сработанным, что кажный волосок на шёрсти видать. Сидит соболёк, глазёнками сверкает – не шевелится, а и куда бежать ему с доски, если вокруг белой клетки другая клетка встала, железная?!

   Вздохнула тьма, содрогнулся морок, перекосился, аки отражение в воде на волнах морских. Смотрят глаза его чёрные, не мигаючи, ещё на одну белую клетку, где третья фигурка стоит, как к месту пригвождённая. Девица-краса, золотая коса, в белом платье из льна, узорами вышитого.

   – Ненаглядная… Где ж ты прячешься, никак до тебя не добраться? Дай срок, разыщу, моя будешь… Я тебе крылышки подрежу, птичка… Станешь одну хозяйскую руку знать, как клуша шесток…

   Меж тем занятная фигурка на доске клетчатой затрепыхалась, и засияла заместо неё соколица работы дивной, из золотистого берилла выточенная. Пёрышко к пёрышку! Ненадолго совсем соколица засияла, ибо завис над ней костлявый перст и сетью чёрной раскинулся. Накрыло птицу сетью, врезаясь сквозь перья так, что живого места на соколице не осталось. Распалась доска в прах, раздалась фигурка золотистым облаком, превратилась в девичью тень, забилась в руках морока, из тьмы сотканных, и не вырваться ей никак, токмо ласке отдаться супротив воли.

   Не успел морок девицу из пыли златой силой взять. Потянула его за зубец чёрной короны струйка дымная. Зарычала тьма клубящаяся – свирепо, недобро, блеснул лик мужской, страстью перекошенный, да делать нечего; видать, другая надобность похоть пересилила. Плеснула тьма, протекла за бойницу замка, а явила себя уж совсем в ином месте – в углу овина на заднем дворе царского терема. В клубок змеищей чёрной свернулась, прошипела так-то:

   – Говориш-ш-ш, женщина-ш-ш,… за чем-ш-ш-ш звалаш-ш-ш…

   – И ты говори по-человечьи, нелюдь проклятый! – потребовала матушка Чеслава. – Иначе…

   – Забываеш-шься! – раздалось из угла, но комок тьмы очертания-то свои вывернул; нет теперича змеищи, заместо неё клубится облако ликов, от юношеского до звериного, а шипенье на речь человечью сменилось. – Помнишь, какая судьба постигла мужа твоего? Где он, в земле сырой? Но сын-то единственный, сын жив пока, и чтобы дальше был жив, будь посговорчивее. Никто Чеслава твоего