Невеста. Дарья Иорданская

Оглавление

• ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
• ГЛАВА ВТОРАЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ
• ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ
• ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДЕНЬ ТРЕТИЙ
• ГЛАВА ПЯТАЯ. ДЕНЬ ТРЕТИЙ
• ГЛАВА ШЕСТАЯ. ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
• ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
• ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ДЕНЬ ПЯТЫЙ
• ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ДЕНЬ ПЯТЫЙ
• ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДЕНЬ ПЯТЫЙ
• ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ДЕНЬ ШЕСТОЙ
• ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДЕНЬ ШЕСТОЙ
• ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ДЕНЬ СЕДЬМОЙ
• ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ДЕНЬ СЕДЬМОЙ
• ЭПИЛОГ

НЕВЕСТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

10 августа 2010

   Хо Ян гнал машину по горному серпантину беспечно, на такой скорости, словно был бессмертным. На поворотах сердце выпрыгивало из груди, и Цин Ченю мерещилось: вот машину заносит, она пытается затормозить, шины с визгом буксуют на дороге, круг, другой, третий – и новенькая, пронзительно-алая «тойота» летит в пропасть. Грохот, взрыв – как в кино, – эхо его разносится по окрестным ущельям. И наступает тишина.

   Мертвая тишина.

   Чень тряхнул головой, отгоняя дурные, злые мысли. Хо Ян – придурок, но придурок везучий. Такие, как он, не попадают в аварии, не платят за свои ошибки и преступления. Такие, как Хо Ян, на удивление живучи.

   — Далеко еще, Четырехглазый?

   Чень поморщился. Хотелось промолчать – он терпеть не мог это глупое прозвище, впрочем его бы раздражало и любое другое. Прозвища, они для друзей, а их-то у Ченя и не было.

   — За следующим поворотом увидишь вход в ущелье, — ответил он. – Сбавляй скорость.

   На секунду показалось, что Хо Ян так и будет гнать вперед, и страшное видение все же сбудется. Но вот машина сбросила скорость, весьма изящно вписалась в поворот и затормозила. Дорога раздваивалась. Вправо она шла с прежними извивами вдоль отвесной скалы; слева начинался тоннель, прорубленный в скале много сотен лет тому назад. Он был широк, без труда разъехались бы и три машины, и совсем короток. Всего десяток метров, и впереди уже видно было затененное, залитое зеленоватым светом ущелье, которое вело в долину Цинтай. С краю притулился небольшой магазинчик, последний оплот цивилизации.

   За семнадцать лет, кажется, ничего не поменялось, и даже вывеска осталась прежней, какой ее запомнил Чень: прямоугольный кусок жести, на котором грубо нарисована гора. Надпись стерлась больше чем наполовину, иероглифы поменяли свое значение, и прочесть что-либо было невозможно. На пороге, облокотившись на старый, видавший виды холодильник с мороженым и пивом, сидел хозяин, сухой, голенастый, неопределенного вида. Даже с расстояния Чень мог учуять вонь его дешевой, самопальной сигареты. Табак выращивали прямо тут, в долине. Во всяком случае, тут это называли табаком.

   Дядюшка Яо…

   — Твою мать! – Хо Ян бросил взгляд на приборную доску. – Бензин на исходе.

   «Еще бы, — мрачно подумал Чень. – Так гнать, дрифтовать. Чудо, что мы сюда добрались».

   — Есть у этого старикана горючее?

   Чень неопределенно пожал плечами.

   — Лан, попытаем счастья, — хмыкнул Хо Ян и вылез из машины.

   Чень прикрыл глаза. Хотелось, чтобы все это побыстрее закончилось. Снова хлопнула дверца, салон заполнил запах бензина.

   — Погнали!

   Хо Ян завел мотор и впервые за всю дорогу проявил тень беспокойства:

   — А если дождь будет, нас не смоет?

   Нехотя открыв глаза, Чень посмотрел на небо. Ветер сгонял тучи, черные, полные воды. Они цеплялись за горные вершины. По местным поверьям, если дождь начался, то идти будет, пока не найдется смельчак, который поднимется на вершину и не оторвет эти самые тучи, не подтолкнет их дальше. Может, это и правда. Во всяком случае, дожди тут иногда идут неделями. Или это время так искажает детские воспоминания?

   Вдалеке послышался удар грома, раскаты его повторились многократно, отражаясь от гор, докатились до дороги, заставили дребезжать стекла.

   — Ща ливанет! – отчего-то радостно сказал Хо Ян и повернул к тоннелю.

   Чтобы миновать его, потребовалась всего пара минут. Краткосрочная темнота – была в тоннеле точка, до которой не доставал свет с обоих его концов – и машина въехала в зеленоватый сумрак. На дне ущелья всегда стоял туман. В иные дни – или это снова детские воспоминания? — он скрывал людей до пояса и тонкими гибкими плетями стучался в окна машин. Словно таилось в темноте невиданное чудовище, туманный осьминог. Еще несколько минут они ехали по ущелью, и Хо Ян, охваченный странным благоговением, не повышал скорость. Очень медленно, постепенно дорога расширялась, и наконец машина въехала в долину. Заглушив мотор, Хо Ян привстал, оглядывая открывшийся перед ним вид.

   — Нихрена ж себе!

   Чень потер разнывшиеся виски. Раскат грома раздался где-то совсем рядом, над этими самыми горами, тучи сгустились еще больше, и дождь хлынул сплошной стеной. Великолепная долина скрылась в сумраке.

   — Поехали.

   — Погодь минуту, — Хо Ян обернулся через плечо, высматривая что-то в сумраке ущелья. – Вот они.

   Чень тоже обернулся и увидел медленно движущийся к ним автомобиль. Старенький, серый – не чета красной «тойоте» Хо Яна – чихающий через каждый метр. Эту машину знали все в кампусе.

   — Какого черта?! – пробормотал Чень.

   Стекло опустилось, и А Ли, вездесущий и невероятно надоедливый репортер студенческой газеты, высунулся чуть ли не до половины, чтобы помахать приветственно рукой.

   — Я решил, в компании веселее, — радостно сообщил Хо Ян, чрезвычайно довольный своей выходкой.

   Это в планы Ченя не входило. Ему не нравился А Ли; ему, положа руку на сердце, вообще никто не нравился. И тем не менее…

   — Поехали, — Хо Ян снова завел мотор и начал спуск в долину.

   Все его лихачество куда-то подевалось. Дождь усиливался, заливая лобовое стекло, дорога была скользкой и непредсказуемой. Впереди зажглись уже огни деревни, но сумрак и дождь искажали расстояние, и невозможно было понять, сколько до них ехать в действительности.

   — Останови у первого же дома, — попросил Чень, с беспокойством оглядываясь. Серая развалюха А Ли, едва различимая за струями дождя, ехала следом. Видны были одни только фары, и невозможно было разобрать, сколько же человек в салоне.

   — Кого ты пригласил? – спросил Чень, стараясь скрыть беспокойство в голосе.

   — Да клад полюбасу придется с местными делить, — отмахнулся Хо Ян. – Челом больше, челом меньше…

   — Не в этом дело… — Чень осекся. Мне не нужны свидетели. Глупо звучит. Не следует говорить это вслух. – Неважно. Тормози.

   Дом Второго дяди не изменился совершенно. Он выплыл из тумана и сумрака, как это бывало в детстве, когда Чень с другими мальчишками добегали до конца деревни, чтобы поглазеть на тоннель. Дом был старый, одна стена его покосилась, крыша растеряла половину черепицы, и ее заменяли найденные где-то в горах пластинки сланца. Когда шел дождь, вода перетекала через забитый грязью и листьями желоб. Внутри с потолка непременно капало, и Вторая тетя расставляла по всем комнатам медные тазы. Очень скоро вода попадала на семейный алтарь, ароматические палочки гасли, и по комнатам растекался неприятный влажный запах.

   Плесень, вот что навсегда осталось в детских воспоминаниях Ченя. Проклятая черная плесень, покрывающая все вокруг.

   Хо Ян остановился, посигналил, и спустя пару минут дверь раскрылась. На порог лег ярко-желтый прямоугольник света, расчерченный графичным дядиным силуэтом.

   За семнадцать лет Второй дядя, к удивлению Ченя, совершенно не изменился. Он оставался таким же высоким, худым, с тонкой длинной шеей, торчащей из воротника-стойки. В традиционной одежде Второй дядя ухитрялся выглядеть одновременно внушительно и комично, словно персонаж какого-то телефильма.

   — Кто тут? – крикнул он. Чень почти физически ощутил, как маленькие, очень темные, почти черные глаза дяди обшаривают машину и пытаются заглянуть за слегка затененные стекла.

   — Дай я поговорю, — попросил Чень и с неохотой выбрался из машины. Оглянулся. Развалюха А Ли также съехала со склона и остановилась неподалеку. Фары едва горели, в салоне было темно. Сколько людей затащил придурок Хо Ян в Цинтай?

   — Чень?! – изумленный голос дяди вернул его к реальности. – Чень, это ты?

   Ощущения, на мгновение притупившиеся, вернулись. Вода била по голове и плечам, сильно, больно, под ногами хлюпала жидкая грязь. И пахло знакомо: болотом, влажным камнем, плесенью, дядиным табаком, тетиной стряпней, которую никогда нельзя было назвать вкусной.

   — Это и правда ты! – дядя сделал шаг вперед, еще один и заключил Ченя в объятья. Крепко, так, что затрещали кости. – Ты вернулся?

   — Вернулся, — эхом отозвался Чень, пытаясь выпутаться из дядиных рук.

   — Твои друзья? – Второй дядя посмотрел через плечо Ченя. – Бабушка Цин будет очень рада.

   В этом Чень сомневался. Бабушка, сколько Чень ее помнил, всегда была суровой и непримиримой женщиной, которая терпеть не могла чужаков. Цинтай была ее маленьким королевством, и нарушители границ карались самым строгим образом: тех, кто вторгался во владения госпожи Цин, безжалостно выдворяли; тех, кто осмеливался бежать, забывали с той же безжалостностью. За все семнадцать лет бабушка даже письма не написала, не говоря уже о телефонном звонке. Впрочем, отец Ченя точно так же не стремился к общению со своей матерью.

   — В Главном доме всех не разместишь… — Второй дядя выпустил наконец Ченя из объятий и сразу же развил так знакомую по детским годам бурную, но бессмысленную деятельность. – Есть еще места в доме при храме. Да, точно. Я сейчас все приготовлю. Скажи своим друзьям, чтобы поставили машины под навесом. Дальше вы не проедете, третьего дня тоже дождь был, дорогу размыло. Погоди, я вам дождевики дам.

   Дядя на мгновение скрылся в доме и сразу же вернулся, неся целый ворох старых, дырявых дождевиков, от которых проку было меньше, чем от плотной кожаной куртки Ченя.

   — Ну давай, зови же друзей. А у нас, кстати, еще гости, завтра обещали показать им местные обряды. Телевизионщики, фильм снимают, а еще…

   Дядя все говорил и говорил, но Чень давно перестал его слушать. Дверца заднего сиденья открылась, и из развалюхи А Ли выбралась тоненькая фигурка в длинном светлом пальто. Было темно, пелена дождя скрадывала все подробности, но не узнать ее было невозможно. Чень, как круглый идиот, давно уже изучил каждую ее черточку, каждый жест, мог без труда сказать, не глядя в лицо, улыбается она или хмурится.

   — Бай Лусы…

   * * *

   Идеи Хо Яна всегда отличались некоторой экстравагантностью. За то время, что Лусы с ним встречалась, она успела прыгнуть с парашютом, полетать над городом на вертолете, поучаствовать в ночном нелегальном скоростном заезде, ей даже пришлось удирать от полицейских после неудачной попытки ограбления ювелирного магазина. Подруги завидовали. Подруги восхищались тем, как красиво Хо Ян умеет ухаживать. У Лусы от этих «ухаживаний» мороз бежал по коже.

   Новая его идея была не лучше. Горная деревушка, лежащая где-то в долине, скрытая от глаз. Готовая декорация для фильма ужасов о беспечных горожанах, сунувших свой нос в чужие дела. Однако, спорить с Хо Яном было бесполезно. Он хотел побывать в этой самой деревне, несмотря на то, что от одного ее названия «Цинтай»1 становилось не по себе. Один из приятелей – их у Хо Яна было просто невероятное количество – соблазнил рассказами о пещере с сокровищами. Лусы в подобные сказки не верила, а вот Хо Яна удивительно легко было завести историями о старинных гробницах, бронзовых украшениях и резных нефритах. Порой ему повсюду мерещились клады. Конечно же, за Хо Яном увязался Джеки – этот не упускал случая срубить легких денег. Поехала Ночь, безотказная, всегда следующая, куда ей укажут. А Ли и Хон поехали из любопытства, эти двое мнили себя знаменитыми кинодокументалистами, хотя, признаться честно, у них и обычные репортажи о прорыве трубы в кампусе или студенческой конференции выходили скверно. Зачем Лусы согласилась поехать, почему втиснулась в старый, разбитый, дребезжащий автомобиль А Ли? Она и сама это сказать не могла.

   Дорога заняла куда меньше времени, чем Лусы думала. Всего шесть часов в тесной металлической коробке, наполненной насыщенным запахом сладкого одеколона Джеки, сигарет Хона, пота, полчаса по серпантину, и они нырнули в темный тоннель, прорубленный прямо в горе. Стоило только оказаться под его темными сводами, и накрыла волна какой-то потусторонней жути. Лусы сглотнула, сцепила пальцы, переплела их крепко, до боли, глуша панику. В последнее время приступы паники ее почти не беспокоили. Возможно, из-за постоянных придумок Хо Яна. После его затей глупо было бояться чего-то смутного, недооформленного. Свидания с Хо Яном легко могли окончиться совершенно реальными неприятностями. И вот после двух или трех месяцев знакомая паника нахлынула вновь, перехватило дыхание, ладони вспотели, на висках выступили капли пота. Нестись по ночному городу в кабриолете с откинутым верхом на скорости много выше допустимой было не так страшно, как сидеть в этой старой развалюхе, медленно проезжающей тоннель.

   С другой его стороны были туман и дождь. Приглядевшись, можно было разглядеть далекие огни селения. Россыпь их совершенно не давала представления ни о размере, ни о форме деревеньки, и потому мерещилось что-то совсем уж средневековое, даже дикарское. Большой дом на возвышении, жилище старейшины и место для собраний. Лошадиные черепа на столбах, оплетенных цветными лентами, странные идолы, поставленные загадочным горным богам, о которых давно уже все позабыли. Домишки, разбросанные по всей долине, также старые, выглядевшие причудливо, и возле каждого какой-нибудь идол, алтарь или вырезанное из дерева или камня чудовище. Откуда родился этот образ, Лусы не знала, но ее воображение частенько выкидывало такие фортели.

   — Приехали наконец, — сказал А Ли, паркуясь неподалеку от спорткара Хо Яна.

   Лусы нажала на ручку и поспешила выбраться из машины. Ее в эту минуту не волновал дождь, наружу гнало желание вдохнуть свежего воздуха. Он отдавал плесенью и стылой сыростью, но все равно был лучше той приторной сладости, что всегда окружала Джеки, точно облако. Лусы вдохнула полной грудью и почти сразу же сообразила, что дождь проливной, бьет ее по плечам и голове, затекает за шиворот и полностью промочил легкое пальто за несколько мгновений. В багажнике лежала дорожная сумка с парой смен одежды – опыт общения с Хо Яном научил Лусы, что ко всему следует быть готовой, – но вот запасного плаща или хотя бы зонтика она с собой взять не догадалась.

   — Держи.

   Лусы вздрогнула и обернулась на звук голоса, который слышала нечасто. Тихий и невыразительный, он отчего-то намертво врезался в память, и без труда можно было услышать его даже среди гомона толпы. Цин Чень стоял рядом, протягивая потрепанный, знавший лучшие времена дождевик.

   — Дальше придется идти пешком.

   Лусы кивнула и быстро натянула дождевик, пахнущий старой резиной, прогорклым рисом и все той же плесенью, продолжая рассматривать Цин Ченя. Они за все время знакомства едва парой десятков ничего не значащих слов перекинулись, но именно это и заставляло Лусы то и дело бросать на этого почти что незнакомца жадные, заинтригованные взгляды. Он не входил в число ее поклонников и не входил в число ее противников – таких было примерно поровну. Он был по-своему уникален. И именно это буквально притягивало внимание Лусы.

   А еще именно ему принадлежала идея поехать в эту полузаброшенную деревню.

   — Нам туда, — Цин Чень махнул рукой влево и, развернувшись, ушел.

   Пару мгновений Лусы смотрела ему в спину, а потом повернулась к багажнику. А Ли как раз доставал сумки и чемоданы и выстраивал их в ряд. Больше всего вещей потащил с собой, конечно же, Хон. Воображая себя великолепным фотографом, он обязательно возил во все студенческие поездки, на все даже самые заурядные экскурсии целый арсенал фотокамер, объективов, штативов и приспособлений, названия которых и назначение оставались для Лусы загадкой. Он споро навьючился всем этим барахлом и еще прихватил сумку Лусы, едва ли не в зубы ее взял. Он несомненно относился к числу ее обожателей.

   Идти пришлось далеко. Дорога была сырой, неровной, скользкой, а света дешевых, старых электрических фонарей, которые раздал мрачный Цин Чень, едва хватало на то, чтобы осветить собственные ноги. Все прочее тонуло во мраке, и только зловеще поблескивали вдалеке огни деревеньки. Ночь опустилась внезапно. А может, это и не ночь была – в такой темноте невозможно было рассмотреть циферблат часов, а доставать телефон не хотелось из-за дождя. Возможно, дело было не во времени, а в мрачных горах, окружающих долину. Их зубья то и дело выделялись на фоне темного грозового неба.

   Прошла, кажется, целая вечность, но наконец дорога закончилась. Уперлась в приземистое двухэтажное строение, которое осветила целая гирлянда белых и желтых фонариков, развешенных чуть выше человеческого роста. Еще пара мгновений, и загорелись окна на первом этаже, лег на сырую грязную землю прямоугольник света из распахнутой двери.

   — Заходите, заходите, сейчас вы согреетесь и обсохнете, — пообещал сипловатый голос со странным, непривычным выговором. Было в нем что-то затаенно жуткое, но Лусы запретила себе выдумывать. У нее было богатое воображение, и так до чего угодно можно было додуматься. – Сейчас, сейчас. Печку включим, чайку заварим…

   Внутри дом выглядел так же убого, как и снаружи: длинная комната со штукатуреными и неровно окрашенными стенами. Под потолком пара ламп дневного света и старых, пылью и копотью покрытых вентиляторов. В центре стоял продолговатый стол с пластиковой столешницей, за которым могла бы разместиться дюжина человек, а вокруг — разномастные стулья. Старый холодильник со стоящим на нем радиоприемником усиливали впечатление, что перед Лусы дешевая провинциальная гостиница. Проводник их зашел в соседнюю комнату, пошуршал там, и вскоре воздух начал медленно согреваться.

   — Ну вот, — сиплый вернулся, осмотрел гостей и странно, криво улыбнулся. – Я сейчас принесу вам чаю и что-нибудь поесть. Расположиться на ночлег вы можете на втором этаже, вон там лестница. Чень, позаботься о своих друзьях.

   Он вышел, и тревога начала понемногу отпускать. Лусы выдохнула украдкой. Ей никогда не нравились подобные люди: внешне радушные, улыбающиеся, но столь явно хранящие за пазухой камень и готовые в любой момент им ударить.

   — Родственник твой? – спросил Хо Ян, оглядываясь брезгливо.

   — Дядя, — коротко ответил Цин Чень. – Я посмотрю, что там наверху.

   Он скрылся за дверью, а в следующие несколько минут все разбрелись по дому. Один только Хо Ян плюхнулся на жалобно скрипнувший стул, закинул ноги на стол и расслабился. Ему как-то удавалось всюду быть как дома. Взгляд его пробежал по Лусы, от мокрых ботинок до растрепанных волос и обратно, словно бы раздевая. Она не нравилась Хо Яну, и все равно – это был ритуал, весьма неприятный, который соблюдался неукоснительно. Стоило им оказаться наедине, и Хо Ян медленно, с наслаждением раздевал ее взглядом, а потом, удовлетворенный, откидывался на спинку стула. Не хватало ему еще закурить.

   Раздраженная, Лусы стянула с себя дождевик, отряхнула его от капель и повесила на крюк. Огляделась. У нее был при себе небольшой чайный прибор – бабушка приучила с детства, что гайвань и чайницу следует всюду возить с собой. Под конец жизни она совсем выжила из ума, но отчего-то не переставала давать дельные советы. Чайника нигде не было, и, разочарованная, продрогшая и немного злая, Лусы устроилась на стуле напротив Хо Яна и скрестила руки на груди.

   — Ну и зачем мы сюда приехали?

   Хо Ян ухмыльнулся.

   — Клад искать, детка, вот зачем.

   Лусы фыркнула.

   — И это никак не связано с тем, что ты хочешь залезть этому парню в штаны?

   — Грубо, — покачал головой Хо Ян, — очень грубо. Зачем я здесь, ты в голову не бери. Расслабься, развлекись. Чень говорит, тут у них есть пещера с сокровищами. Выкопаем тебе браслетик. Хочешь старинный нефритовый браслет?

   Лусы раздраженно дернула головой.

   — Ладно, детка, не сердись, — перегнувшись через стол, Хо Ян поймал и сжал ее руку. – Мы просто отменно проведем время, поглазеем на местных и через пару дней вернемся в город.

   — Это дом при храме!

   Выпустив руку Лусы, Хо Ян выпрямился и наградил возбужденного А Ли тяжелым взглядом. С того этот взгляд как всегда стек, точно грязь с лепестков лотоса. Лишь улыбка горе-репортера стала еще шире.

   — И чё? – спросил Хо Ян, вновь возвращаясь к весьма раздражающей своей манере говорить, словно он рос в каких-то трущобах.

   А Ли был к подобному тону совершенно невосприимчив, а может быть, искренне полагал, что всем должно быть интересно то, что он раскопал.

   — Это странноприимный дом. Такие устраивали возле больших храмов для паломников и путешественников. Но я не слышал, чтобы в этих краях был какой-нибудь храм… Но так даже интереснее. Может быть, мы сделаем открытие?

   Его наивный восторженный взгляд позабавил бы Лусы, не промокни она до нитки и не будь так раздражена.

   — Потрясающе, — прокомментировала она, поднимаясь. – Посмотрю, что там наверху.

   Подхватив сумку, она направилась к лестнице, искренне надеясь, что за ней не увяжется Хо Ян с еще одним ритуалом – пресными, скучными, но внешне такими страстными поцелуями – или же А Ли с очередной историей.

   На лестнице было темно. Зажатая между двумя стенами, она тонула во мраке, ступени расплывались перед глазами, и сердце начало колотиться тревожно. Показалось на мгновение, что она тянется бесконечно, до самого неба. Или до глубин преисподней?

   Скрип ступеней и звук дыхания за спиной заставили Лусы содрогнуться. Крик, по счастью, застрял в горле, и она не опозорилась при всех. Снизу слышались возбужденные голоса, так что свидетелей было предостаточно. Лусы медленно обернулась, глядя сверху вниз на мокрые, сосульками свисающие волосы Цин Ченя и его очки, усеянные медленно подсыхающими каплями.

   — Возьми. Тут со светом плохо.

   Лусы взяла протянутый фонарь и, включив его, посветила вперед. До второго этажа оставалось меньше дюжины ступеней.

   — Выключатель будет слева, совсем рядом с дверью.

   Лусы обернулась и посмотрела на Цин Ченя. Прислонившись к стене, он протирал очки. Взгляд оставался ясным, сфокусированным, и подумалось, что носит он их исключительно для вида. Зачем? Хочет умнее казаться?

   — А ты тут все знаешь. Бывал раньше?

   Цин Чень промолчал. Лусы подумала, что отвечать он не собирается – да и не больно-то нужно, – и продолжила подъем. Вскоре за спиной опять заскрипели ступени.

   — Я здесь вырос.

   — Здесь?

   При всем своем воображении Лусы не удавалось представить себе, что кто-то из ее знакомых может родиться и расти в этой уединенной деревне, где-то среди гор. Глупо так думать, конечно, но ей всегда казалось, что за пределами большого шумного города жизнь какая-то ненастоящая.

   — Не именно здесь, — в голосе Цин Ченя послышалась тень улыбки. – В Цинтай.

   Лусы кивнула, миновала последнюю ступеньку и осветила длинный коридор без единого окна. Пошарила лучом, так и не нашла выключатель и коснулась стены, надеясь его нащупать.

   — Здесь…

   Руки соприкоснулись. Цин Чень отдернул свою быстрее, точно обжегся, пробормотал что-то неразборчивое и, развернувшись, начал спускаться. Лусы посмотрела ему вслед с недоумением, после чего нащупала старомодный выключатель и повернула его. Загудела проводка, и коридор осветился полудюжиной тусклых ламп, половина из которых помаргивала и грозилась потухнуть.

   Вот это и в самом деле выглядело как декорация к фильму ужасов.

   * * *

   Дядя вернулся не один. С ним были еще пятеро, экипированные куда лучше Ченя и его незваных спутников: плотные дождевики, резиновые сапоги или же армейские ботинки на толстой подошве. Они походили на гномов с иллюстраций в этих своих дорожных костюмах. Когда плащи были скинуты, оказалось, что люди все молодые – а кому из стариков пришло бы в голову сунуться в Цинтай? – и очень веселые.

   — Это госпожа Мэй, — представил Второй дядя, не сводя глаз с Ченя. – Она и ее товарищи снимают о нас документальный фильм.

   Хон и А Ли оживились. Первый от того количества аппаратуры в кофрах, что втащили в дом вновь прибывшие. Второй просто так, едва услышав слово «фильм». Оживились Хо Ян и Джеки, оба они любили шумные компании, а еще больше – новых людей, которые могли бы стать объектом для их жестоких шуток. Одна только Ночь осталась сидеть неподвижно, листая какой-то журнал, найденный тут же. Журналу вполне могло быть лет двадцать, а то и больше, но Ночь листала его с преувеличенным интересом, словно пребывала в поисках откровения свыше. Чень едва знал ее, странную мрачную девицу, которая входила в обширную свиту Хо Яна. Зачем она приехала? И как всех этих людей, кроме Хо Яна, отправить восвояси?

   Как увезти отсюда Бай Лусы невредимой?

   Она как раз спустилась со второго этажа и замерла на нижней ступеньке, с интересом рассматривая новичков. Чень бросил на нее короткий взгляд и сразу же отвернулся, сделал вид, что очки запотели и нужно их немедленно протереть.

   — А вот и чай, — в комнату вкатилась Вторая тетушка, в противовес дяде – круглая, румяная, похожая на булочку в соусе. – И немного того, немного сего…

   — Не нужно было стараться, тетя, — проворковала старшая девица из съемочной группы. – У нас все с собой.

   Прозвучало это грубо. «Не нужно было утруждаться», — мрачно про себя поправил Чень, шагнул и забрал поднос, тяжело нагруженный чайниками и тарелками с местными деликатесами. Тяжелый, и как только тетушка дотащила его от своего дома? Впрочем, наверняка снаружи, несмотря на дождь, собралась половина деревни. В Цинтай любят хорошие развлечения, и гости к таковым относятся.

   — Что это? – Хо Ян впервые за долгое время проявил настоящее любопытство. Еда, насколько успел заметить Чень, в списке удовольствий была у него на втором месте, после унижения окружающих. Даже сексу трудно было с ней конкурировать.

   — В основном выпечка, — Чень поставил поднос в центр стола, осмотрел его придирчиво, после чего налил себе чаю. Обычный, зеленый, никаких посторонних запахов. Впору выдохнуть с облегчением. – В южной части долины выращивают рис, а на западе несколько каштановых рощ.

   — Каштановых? – вторая девица из числа кинематографистов сморщила нос брезгливо.

   — Это вкусно.

   Чень отодвинул стул подальше, сел, закинув ногу на ногу, и пригубил чай. Он горчил, но был горячий, и на третьем глотке Чень понял наконец, как продрог. Или это нервная дрожь?

   — Что же ты не ешь, братец? – спросила старшая кинематографистка, придирчиво осматривая тарелки.

   — Не голоден.

   Планы его пошли прахом. Чень прикрыл глаза, пытаясь сообразить, как же все исправить. Завтра с раннего утра уговорить ребят уехать? Хо Ян упрям, если он решил что-то, то не отступится. Напугать? И киношники еще эти.

   — Ты местный?

   Вопрос был, судя по всему, задан не первый раз и сопровождался тычком под ребра. Чень открыл глаза и посмотрел на незнакомца. У парня были хорошее, открытое лицо и приятная улыбка. Таким людям в Цинтай делать нечего.

   — Фэн, — парень протянул руку с таким выражением лица, что не пожать ее было невозможно. Это сразу превращалось чуть ли не в акт агрессии.

   — Цин Чень.

   — Так ты местный?

   — Здесь все носят фамилию «Цин»? – в руках госпожи Мэй возник, как по волшебству, блокнот.

   — Здесь все родственники.

   — Правда, что ли? – хмыкнул Хо Ян. – Этот мужик, что ли, твой родственник был?

   — Дядя.

   — Это надо обмыть, — решил Хо Ян, который всегда с легкостью находил повод выпить. — Пс-ст, Ночь. У меня в багажнике ящик бухла. Неси.

   Ночь, привыкшая повиноваться беспрекословно и, кажется, любому, кто отдает приказ, взяла ключи и вышла под дождь.

   — Я помогу, — Чень поставил недопитую чашку и поднялся.

   — Не нужно, — отмахнулся Хо Ян. – Сама дотащит.

   — Там темно, — покачал головой Чень. – И она не знает дороги.

   — Я сказал, НЕ НУЖНО!

   Чень вздрогнул. За те несколько часов, что они ехали сюда, он успел позабыть, почему выбор пал именно на Хо Яна. И вот вспомнилось. Привстав на стуле, Хо Ян смотрел в упор, и глаза у него были даже не злые… дурные были глаза. Он не терпел неповиновения.

   Чень медленно сел обратно.

   * * *

   Компания подобралась, даже на самый беглый взгляд, странная. К их семерке, и без того достаточно разношерстной, прибавились пятеро кинематографистов. Старшего из операторов, мрачноватого типа, обнимающегося с каким-то с виду важным и загадочным прибором, сразу же взял в оборот Хон, и Лусы испытала мимолетное облегчение. В противном случае ей пришлось бы весь вечер терпеть полные восторга взгляды. Второй оператор, Фэн, пытался разговорить Цин Ченя, но тот оставался мрачным и немногословным, словно бы не его это была затея приехать в Цинтай. Впрочем, может, и в самом деле не его, просто Цин Чень пал очередной жертвой Хояновой настойчивости. Третий член съемочной группы, звуковик Кай, терпеливо отвечал на вопросы возбужденного встречей с самым настоящим кинодокументалистом А Ли. С большим удовольствием горе-журналист поговорил бы с Мэй Мэй, руководительницей экспедиции и продюсером съемок, но та держалась особняком и если с кем и говорила, то только с Хо Яном и Джеки. Знавала Лусы таких вот женщин, собеседников себе они выбирали по тому, как пошит костюм и сколько стоят часы на руке. Часы Хо Яна стоили очень дорого.

   Лусы с удовольствием сбежала бы, но она оказалась зажата между Джэнис, говорливой репортершей, и вернувшейся с ящиком выпивки Ночью. Над столом снова смешались запахи: еды, духов, чая, табака, алкоголя, — и постоянно чесался нос и тянуло чихать. Лусы сосредоточилась на этих ощущениях, весьма неприятных, и почти не обращала внимания на разговоры, которые мешались и переплетались, почти как запахи. Ей подливали и подливали, едва только Лусы успевала сделать глоток. Алкоголь был крепкий и горький. Рука тянулась к чайнику, ее перехватывали, и в поле зрения оказывалась новая стопка. Хо Яну – сам он почти не пил – нравилось спаивать людей. Пройдет еще полчаса, он достанет свой телефон и будет снимать все, что только попадется в объектив. Лусы передернуло.

   — Невеста? – голос Хо Яна заставил ее вернуться к реальности. Не так уж часто в нем звучала подлинная заинтересованность. – Что за невеста?

   — Вы сюда приехали, ничего о ней не зная? – удивилась Мэй Мэй.

   Хо Ян повернул голову и посмотрел через стол на Цин Ченя. Тот оказался едва ли восприимчив к взглядам, которые даже Лусы вгоняли в дрожь, и пожал плечами.

   — Местная байка, ничего особенного. В каждом селении такая есть.

   — Так что за невеста? – Хо Ян подался вперед, с интересом разглядывая собеседников.

   Фэн откинулся на спинку стула, вернул взгляд, такой же внимательный и цепкий, и улыбнулся.

   — Говорят, это произошло в эпоху Мин2, а может, и раньше. У одного торговца была прекрасная юная дочь, которую пожелал взять в жены чиновник, известный своей жестокостью. У него были уже четыре жены, и все они влачили жалкую жизнь, терпели издевательства и побои. Однако, даже зная об этом, торговец ничего поделать не мог. Он зависел от этого чиновника и не мог ему отказать. И он собрал свою дочь, усадил ее в паланкин и отправил в дом жениха. Но по дороге девушке удалось сбежать. Она украла лошадь и поскакала через ночь куда только глаза глядят, пока не оказалась на уединенной горной дороге. И там она повстречала молодого дровосека, который пожалел ее и привел в свою деревню.

   — В Цинтай? – уточнил А Ли. Он достал свой телефон и быстро записывал эту незамысловатую историю.

   — Ясное дело, — кивнул Фэн. – Девушку укрыли в деревне. И, как и положено, они с молодым дровосеком полюбили друг друга. Однако, жених выследил девушку и явился за ней со слугами и стражниками. И пообещал сжечь деревню и убить каждого, кто встанет на пути, а человека, осмелившегося прикоснуться к юной невесте, освежевать живьем, если только девушку не выдадут. Молодой дровосек испугался и выдал девушку. Пораженная таким предательством, невеста выхватила нож, вонзила его себе в грудь и перед смертью прокляла деревню и жестокого дровосека. С тех пор в округе то и дело появляется ее призрак: фигура в красном платье и с алым полотнищем на лице. Встреча с ней означает верную смерть.

   — И все? – Хо Ян вновь посмотрел на Цин Ченя. Тот пожал плечами. – Звучит как сюжет какого-то дешевого ужастика.

   — Я ведь говорил, в каждой деревне такая история есть, — сухо ответил Чень, поднимаясь. – Доброй ночи.

   И, подхватив дождевик, он вышел под дождь.

   Лусы тоже поднялась, отодвигая настойчиво ей протянутую чашку.

   — Я, пожалуй, спать пойду. Дорога была длинная. Наверху не так много комнат, лучше их поделить сейчас…

   — Отличная идея, — Мэй Мэй подскочила с места. – Идем, взглянем, как там все наверху. Рой, Фэн, позаботьтесь об аппаратуре. Джэнис, за мной!

   Хо Ян нахмурился. Обычно люди вставали из-за стола только после его разрешения. На этот раз, впрочем, он проявил редкое благоразумие и промолчал. Пока это благоразумие не иссякло и Хо Ян не начал опять командовать, Лусы поспешила подняться наверх.

   * * *

   Второй дядя, как Чень и предполагал, поджидал неподалеку от дома, под навесом. Стоял, прислонившись к столбу, и запах его самокрутки сплетался с дождем, сыростью, плесенью и ароматами храмовых благовоний. Чень остановился, обернулся, но сам храм разглядеть в темноте не сумел. Фонари перед ним зажигали только по праздникам.

   — Чень, — окликнул дядя. – Слышал про твоего отца. Мне жаль.

   Чень кивнул. Он не слишком верил в сожаления, едва ли Второй дядя их испытывал. Скорее уж, он все эти семнадцать лет проклинал брата, сумевшего проявить смелость, и теперь втайне ликовал. Но в отличие от Третьего дяди – жив он еще? – Второй умел держать лицо.

   — Хорошо, что ты вернулся, парень, — Второй дядя вышел из-под навеса и похлопал Ченя по плечу.

   Ощущение было странное от этого родственного хлопка. Тревожное. Словно бы дядя следующую жертву пометил. Чень поежился и велел себе все эти глупости прекратить.

   — Я не вернулся. Завтра же мы уедем.

   — Увы, нет, — покачал головой Второй дядя. Улыбки на лице не было, но она звучала в голосе. Доволен, скотина.

   — Почему это?

   — Сель. Выход из тоннеля затопило. Пока не приедут аварийные службы, нам из долины не выбраться. Так что дней пять твои друзья у нас точно погостят.

   — Как и те пятеро? – Чень хмыкнул. – Отлично придумано. Расскажешь потом, как вы это с селем провернули, дядя?

   — Чень, — Второй дядя шагнул еще ближе и сжал руку племянника. Несмотря на субтильность, несмотря на то, что пальцы у него были тонкие – едва обтянутые кожей косточки – хватка у него была железная. – Я не знаю, что рассказывал тебе отец, но…

   — Мой отец… — Чень выдернул руку, борясь с желанием вытереть ее немедленно об одежду. Кожей он все еще чувствовал пергаментно-сухую, словно бы мумифицированную руку Второго дяди. – Мой отец был первым за сто лет членом семьи Цин, кто умер от проклятья. Возможно, мне стоит постараться, чтобы он не был последним?

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ

11 августа 2010

   Разбудили Лусы голоса. Всю ночь вокруг царила тишина, нарушаемая только стуком дождя по черепичной крыше, и казалось, кругом нет ни души. Даже в деревню верилось с трудом, хотя Джэнис, одна из соседок по комнате, расписала ее в красках со всеми домами, рисовыми полями и идолами на высоких столбах. Слушала Лусы вполуха, и все же идолы эти снились ей ночью, и деревня снилась, да только мертвая, обезлюдевшая. А наутро – голоса. Выбравшись из-под сырого одеяла, Лусы поднялась, разминая затекшее тело, подошла к окну и выглянула наружу.

   Дождь прекратился, но землю окутывал туман, искажая очертания предметов, и невозможно было ясно и четко рассмотреть что-то, помимо гор. Они возвышались над долиной, роняя на нее мрачную тень. Лишь кое-где из тени и тумана проступали островерхие крыши. Сдвинув в сторону створку, Лусы свесилась через подоконник, ища источник голосов. Не духи же туманные так голосят.

   Внизу, возле дверей, стояла группа человек в десять, в основном мужчины. Частью они были одеты в национальную одежду, которую носили удивительно естественно, а частью – в практичные спортивные костюмы, джинсовые комбинезоны и рыбацкие сапоги. На плечах мужчины держали лопаты, женщины – обе в ярко-желтых чонгсамах – прижимали к груди корзины.

   Створка окна скрипнула, люди внизу запрокинули головы, и Лусы поспешила скрыться в комнате. Ничего дурного она не совершала, и вместе с тем ей отчего-то очень не хотелось показываться всем этим людям на глаза.

   Заворочались соседки по комнате. Первой поднялась Ночь, натянула одежду и выскочила за дверь, даже не ответив на приветствие.

   — Она всегда такая, — ответила Лусы на немое удивление двух других своих соседок и тоже принялась одеваться.

   Внизу собрались уже все гости Цинтай. Две женщины с корзинами, как оказалось, принесли завтрак: рис, жареную курицу, бульон, уже знакомую выпечку и какие-то совсем уж диковинные и не слишком на вид аппетитные блюда. Тарелки и плошки они споро расставляли на столе, то и дело бросая на гостей заинтересованные взгляды.

   — Угощайтесь, — сказала старшая из женщин, водрузив на стол последнее блюдо с булочками на пару. – Обряд мы будем проводить после полудня, госпожа Мэй. Вы можете снять его, но прерывать не должны ни в коем случае.

   — Обряд? – Хо Ян, спрыгнувший с последней ступени лестницы, облапил Лусы, чмокнул ее в губы и сразу же выпустил. – Привет, дорогая. Что за обряд?

   Женщины глядели неодобрительно. У них, должно быть, такое не принято. Лусы поймала мрачный взгляд Цин Ченя и фыркнула. И этот туда же!

   — Обряд, успокаивающий духов и демонов, — за женщин ответила Мэй Мэй. – Кофе нет?

   Женщины молча, коротко кивнув, вышли.

   — Занятно бы посмотреть… — протянул Хо Ян. Развернувшись, он посмотрел на Ченя. – Далеко эти твои пещеры?

   — В горах на западе. Пара часов пути.

   — И там действительно есть сокровища?

   Цин Чень пожал плечами.

   — Раньше были.

   — Сокровища? – оживился Фэн. – В самом деле? Древние гробницы, как в кино?

   Цин Чень вновь пожал плечами.

   — Так рассказывали. Когда я был ребенком, то слышал пять или шесть разных легенд, откуда в горах сокровища. То ли гробницы, то ли царское хранилище, то ли разбойничий схрон, то ли даосский колдун тут когда-то поселился. Каждый по-своему рассказывал.

   — М-м-м, — Мэй Мэй отщипнула кусочек булочки, прожевала и посмотрела, сощурившись. Взгляд у нее был цепкий, а тон не предполагал возражений: — Отведете нас туда завтра.

   — Это вопрос? – Цин Чень хмыкнул. – Я думал завтра уже уехать. Это Цинтай. Тут нечего столько дней делать.

   — Завтра уехать не получится, — покачал головой Фэн. – Сель сошел, выезд перекрыт. Я узнавал, его дней пять расчищать будут, не меньше. Хотел поторопить события и вызвать аварийку, но телефон не ловит. Должно быть, из-за гор.

   Так вот зачем лопаты.

   — Сель, – кивнул Цин Чень. – Ну да. Нам нужно выйти пораньше, Хо Ян. Дождя сегодня быть не должно, но… как знать.

   Хо Ян оглядел своих приятелей и, Лусы не сомневалась, приготовился отдавать приказы. Ему подчинялись беспрекословно. Ночь и Джеки, потому что находились в полнейшей зависимости от денег и власти этого человека. А Ли и Хон просто по привычке и потому, что тон Хо Яна редко предполагал, что ему будут возражать. Если подумать, они с Мэй Мэй составили бы прекрасную пару.

   Лусы редко кого слушалась.

   — Я бы взглянула на обряд, — сказала она. – Нет настроения лезть в горы.

   — И у меня, — к немалому ее удивлению, вылез Джеки. – Я замкнутых пространств боюсь.

   Глаза его при этом смотрели на Лусы в упор. «Мы оба знаем, в чем тут дело, малышка». Лусы передернуло, и она отвернулась.

   — Отлично! – хлопнула в ладоши Мэй Мэй. – Присоединяйтесь к нам. Фэн, ты идешь в горы, осмотрись там. Если пещеры интересные, мы в них тоже снимем.

   * * *

   Итак, они разделились. Это решение если не очистило совесть Ченя, то хотя бы принесло облегчение. Бай Лусы осталась в деревне, где ей пока ничего не грозит. То, что она поприсутствует на обряде, облегчение усилило. Отец никогда не верил в защитные силы обряда, но Чень не мог избавиться от ощущения, что молитвы и заклинания помогут.

   Они вышли спустя четверть часа, запасшись флягами с водой и булочками с начинкой, которые приготовила Вторая тетя. Каждому в сумку она вложила одну лишнюю, завернутую в красную бумагу.

   — Для Невесты.

   — Еще одно местное поверье? – спросил Хо Ян, повертев булочку в руках.

   Чень кивнул. Булочку эту нужно было оставить на одном из алтарей, их по всей деревне было расставлено немало. Все в Цинтай верили, что это нехитрое действие защитит от злого духа.

   — Идемте, — поторопил Чень. – Пока погода не испортилась.

   Пещеры располагались не так далеко отсюда, но предстоял весьма утомительный подъем в горы. Кое-где в скалах были вырезаны ступени, а в иных местах даже приходилось полагаться на альпинистское снаряжение. Впрочем, Чень не собирался заходить так далеко.

   Первоначально он вообще не собирался водить Хо Яна в пещеры. Достаточно было вывести его за границу деревни, за оплетенные алыми шнурами столбы. Теперь ситуация усложнилась.

   — Пойдем долгой дорогой, — решил он, на ходу корректируя свои паршивые, злые планы. – Выйдет дольше, но идти будет проще.

   Он пошел первый, закинув рюкзак на спину и подтянув лямки. Сзади послышалось пыхтение, скрип камешков под ногами, а после – звонкие голоса Лусы и одной из девиц из съемочной группы, желающих удачи. Да. Она понадобится.

   Хо Ян нагнал Ченя через пару минут. В первые дни знакомства Чень полагал, что это – человек ленивый, привыкший к богатству и праздности, и отчасти так и было. Хо Ян и пальцем не пошевелил бы для дела. Но когда речь заходила об удовольствиях, он с легкостью втягивался в любую авантюру: гонки на спорткарах, альпинизм, прыжки с парашютом. Ради глупостей и дешевых, лишенных смысла опасных эскапад Хо Ян оказывался удивительно легким на подъем и оставил далеко позади и А Ли, и его приятеля-фотографа, и увязавшегося за ними киношника.

   — Ну и каково расти в таком месте?

   Чень дернул плечом, не желая отвечать. Сказать по большому счету было нечего. Он едва помнил свое детство, наполненное страхами и запретами. Не выходи за пределы деревни, не поднимайся в горы, не преступай порог с наступлением темноты, не смотри на реликвии в храме, не жги больше двух благовонных палочек, не поминай имя своей матери…

   — Четырехглазый!

   Чень очнулся, буквально вывалился в реальность, тряхнул головой, провел ладонью по лицу, смахивая мелкую морось, оставленную клочьями тумана, что принес ветер.

   — Как и везде. Лучше бы нам помолчать, Хо Ян. Подъем будет непростой.

   Идти было и в самом деле нелегко. Дорогой этой, судя по всему, давно никто не пользовался: ступени крошились под ногами, веревка, натянутая вместо перил, в двух или трех местах была порвана. Чем выше они поднимались, тем тяжелее становился подъем и тем опаснее. Зато вид открывался великолепный. Добравшись до первой площадки, Чень перевел дух и глянул вниз. За спиной послышались восторженное аханье и щелчок затвора.

   Зрелище открывалось величественное.

   Долина была овальной по форме, вытянутой, напополам рассеченной узкой серебристой полосой реки Шендзы. В дальней части долины поток вытекал из скалы небольшим водопадом и так же уходил в гору, с тем чтобы стекать все ниже, ниже и влиться в одну из великих рек у подножия гор. Чень даже учил когда-то на уроках географии, истоком какой именно реки является их родная Шендзы, но с годами позабыл. Тем более что она не была нанесена на карты. Забыта, как и вся эта долина. Жители Цинтай немало потрудились, чтобы отрезать себя от мира и похоронить всякую о себе память.

   «Чтобы уберечь людей за пределами долины от проклятия», — говорила когда-то бабушка. «Врет, старая ведьма», — говорил отец.

   — А большая деревня… — заметил Фэн. – Сколько в ней человек живет? Не меньше тысячи?

   Чень пожал плечами. Возможно. Возможно, даже больше. Жители Цинтай никогда не проводили перепись, никогда не следили за своей численностью, никогда не приглядывались к соседям. Единственной их целью было собственное выживание.

   — А это что? – Фэн указал на вырезанного из дерева идола, установленного на массивном каменном основании.

   Хон прыгал вокруг со своей фотокамерой, стремясь запечатлеть идола со всех возможных ракурсов, и разве что на землю не ложился ничком. А Ли строчил в блокноте, сочиняя, должно быть, очередную бездарную статью.

   — Шен Гуй. Горный дух-хранитель. Ему нужно оставить мелкое подношение. Когда уходишь в горы.

   — И здесь в эту чушь еще верят? – Хо Ян достал из-за пазухи пачку сигарет, вытащил одну и втиснул в щель в стволе. – На, старик, покури.

   Чень едва заметно поморщился. Жители Цинтай давно уже не верили в духов гор, идолы здесь стояли скорее в силу привычки, и подношения им делались так же – от случая к случаю, почти машинально. И все же со стороны это выглядело… некрасиво. Вспомнилась мама. О ней сохранилось совсем немного воспоминаний, но в одном из них — возможно, самом ярком — мама стояла в платье, украшенном лентами и цветными подвесками, и совершала какой-то полузабытый обряд перед идолом Шен Гуя.

   Ей это, впрочем, не помогло.

   — Идемте дальше, — отрывисто бросил Чень. – Дальше этого добра хватает.

   * * *

   Что-то неуловимо неправильное было в архитектуре тех зданий, что попадались по дороге вверх по склону горы. Что-то чужеродное. Словно бы люди, возводившие их, не принадлежали к местным племенам и народам, о которых писали в учебниках истории. Ну не инопланетяне же все это строили!

   Храм оказался наполовину вырублен в скале, фасад же его был сделан из дерева и когда-то покрашен в разные цвета. Сейчас под действием времени, а может быть, в большей степени – сырости, краски выцвели, да и само дерево кое-где начало гнить. Драконы и причудливые чудовища потеряли кто нос, кто ухо, а кто целый кусок своей оскаленной, недоброй морды.

   — Сними тут все снаружи, — распорядилась Мэй Мэй. – Я поговорю внутри с местными, узнаю, как дела обстоят. Не щелкайте клювом, котятки.

   — Стерва, — проворчал Рой, вскидывая камеру на плечо.

   — Сучка, — согласилась Джэнис. – Госпожа Бай, не поможете мне?

   И молодая женщина продемонстрировала целый мешок с гримом.

   — Мы раньше с собой возили помощников и визажистов, но теперь Мэй Мэй решила сократить расходы. У нас два оператора – думаю, с Фэном она спит, а иначе зачем его с собой таскать? Парень, небось, школу только вчера закончил! – зато макияж я должна сама накладывать. Бесит!

   Лусы со вздохом забрала у Джэнис пакет.

   — Мой тебе совет, госпожа Бай, — продолжила Джэнис, беря без малейшего предупреждения удивительно фамильярный тон, словно они были старыми подругами. – Если тебя позовут работать в телек, сразу же отказывайся. Удовольствия ноль, славы ноль, денег ноль, одна нервотрепка. И ты опомниться не успеешь, как станешь любовницей продюсера, а значит, будешь по рукам и ногам повязана. С кем из парней встречаешься?

   Вопрос, заданный так внезапно, без малейшего предупреждения, поставил Лусы в тупик. С губ сорвалось беспомощное «Я не…», прежде чем она успела прикусить язык.

   — Прости, прости, — отмахнулась Джэнис и ухмыльнулась. – Я три года работала в дурацком web-журнале, собирая сплетни, вот и привыкла все про всех спрашивать. Мне в действительности никакого дела-то нет. Хотя… С кем? С тем наглым мажорчиком? Или с местным?

   — С Цин Ченем? – Лусы едва не поперхнулась.

   — А что? – Джэнис пожала плечами. – Красавчик. Угрюмый, но это-то не слишком страшно. Сколько я их таких угрюмых перевидала. Надо узнать, не ищет ли он работу.

   Джэнис осеклась, расхохоталась и принялась бить себя по губам.

   — Глупая! Глупая! Нет, ну правда же дурная привычка! Всего полгода скаутом, и я все время норовлю кого-нибудь куда-нибудь нанять!

   — Сядьте и не вертитесь, — мягко попросила Лусы. – Или я вам клоунский рот нарисую.

   Джэнис замерла. Впрочем, надолго ее не хватило, и уже очень скоро она стала хлопать ресницами, которые Лусы пыталась в эту минуту накрасить, и сыпать вопросами вроде «Чем ты занимаешься?», «На кого учишься?» и «Не хочешь ли попробовать себя на телевидении?».

   Определенный юмор ситуации был в том, что Лусы училась как раз-таки на журналистку. И, пожалуй, в том, что на все прочие вопросы ответ был всего один: «Понятия не имею». Стоило только задуматься о будущем, и всплывало в памяти мертвенно бледное, оплывшее лицо бабушки или мамино – такое же жуткое, точно личина призрака, с синяками вокруг глаз и с оскаленным ртом. Руки холодели, ладони взмокали, а на лбу выступала каплями испарина.

   Вот и сейчас, как обычно бывало, накатило внезапно, навалилось, потемнело в глазах. Почудился странный запах, одновременно похожий на нежные благовония вроде тех, что жгут в храмах, и на что-то могильное, недоброе. И отпустило почти сразу. Приступы долго не длились. Медленно, ощущая неприятное покалывание в кончиках пальцев, поднимающееся к запястьям, к локтям, к плечам, Лусы пришла в себя и осторожно посмотрела на Джэнис. Кажется, та ничего не заметила; продолжала болтать на самые неожиданные, одна другую сменяющие темы.

   — Г-готово, — Лусы опустила кисть, которой наносила румяна, и отступила.

   Джэнис вытащила из сумки зеркальце, оглядела себя и показала большой палец.

   — Отлично! Может, в гримеры пойдешь или в визажистки?

   Это за все время разговора было пятое или шестое предложение, высказанное Джэнис, и Лусы поняла уже, что к словам молодой журналистки не стоит относиться слишком серьезно.

   — Может быть, — кивнула она.

   Джэнис хотела сказать еще что-то, возможно – новое предложение, полную противоположность всем предыдущим, но в этот момент из раскрытых дверей храма вышла Мэй Мэй, принеся с собой тяжелый, сладкий запах благовоний.

   — Они начинают. Рой, Кай, по местам. Ну, ты готова?

   Джэнис кивнула, выпрямилась, изменившись в мгновение ока. Вместо говорливой девицы появилась собранная, серьезная особа, в глазах которой загорелись ироничные огоньки. Нацепив микрофон, она подмигнула Лусы и взбежала по короткой лестнице к дверям храма. Показала растопыренную пятерню, загнула пальцы один за другим и после короткой команды «Снимаем!» заговорила глубоким, отлично поставленным голосом:

    — Итак, дорогие друзья, мы с вами находимся в деревне Цинтай и получили исключительную возможность поприсутствовать на местном необычном ритуале…

   * * *

   Подъем то шел плавно, то делался вдруг крутым, да еще и растерял половину ступеней. Идти становилось все труднее, и Хон малодушно предложил повернуть назад. Ну их, эти пещеры с сокровищами. Хо Ян фыркнул презрительно и промолчал, но молчание его было до того красноречиво, что горе-фотограф заткнулся и продолжил упрямо карабкаться вверх.

   Чень предпочел бы, чтобы все его спутники за вычетом Хо Яна повернули назад. Нечего им в горах делать.

   Они поднимались еще полчаса, прежде чем достигли широкой площадки с еще одним идолом Шен Гуя и тремя столбами, опутанными красной шелковой сетью. Вид отсюда открывался еще красивее, видно было всю долину до самых гор. Туман почти сошел, только редкие клочья его остались в тех местах, куда никогда не достигало солнце. Стали видны четырехскатные крыши, покрытые красной и серой черепицей. Кое-где сохранились старинные керамические фигуры, изображающие драконов и иных чудовищ. Хон, вполне оправившийся от подъема, принялся щелкать камерой, к нему присоединился кинематографист. Чень оставил их у края скалы и подошел к краевым столбам.

   Цинтай почти стерлась из его памяти. Остались одни только эти столбы, высокие – на них шли самые старые деревья, которые только можно было найти в долине, – опутанные красными шелковыми нитями и плетенными из них сетями. Первое время они снились Ченю в кошмарах. Все вокруг тонуло в черно-белом сумраке, выглядело как старое кино, одни только эти проклятые столбы, все в красных нитях, точно в потеках крови. Чень просыпался, весь мокрый от пота, дрожащий от непонятного ужаса, и, будто маленький ребенок, искал утешения в объятьях отца.

   И вот Чень стоял перед ними, и столбы эти были в точности как в его кошмарах, и все постепенно начинало тонуть в черно-белом полумраке, и кожа шла мурашками.

   — А это еще чё такое?

   Оклик оторвал Ченя от неприятных размышлений, и впервые он был хоть за что-то Хо Яну благодарен. Воспоминания сдернуло, словно тонкую кисею, и все снова стало видеться четко и ясно. Сырое утро, время движется к полудню, под ногами влажный камень, отливающий синим и красным – местные скалы после дождя будто краской испятнаны, – а столбы давно пора заменить. Они покрылись склизкой плесенью, а красные нити побурели от времени.

   — Это граница деревни.

   — Ну а на кой она, если вокруг горы? – удивился Хо Ян.

   — Горные духи, — напомнил Чень, отворачиваясь от столбов.

   — Насколько я понял из рассказов местных, — встрял Фэн, — эти столбы должны оберегать от призрака Невесты.

   — И это тоже, — кивнул Чень с неохотой.

   — И что же? – А Ли снова достал свой блокнот и замер с ручкой на изготовку. – Эта самая Невеста не может пересечь границу, что ли?

   — Может, — Чень пожал плечами. – Но здесь, тем не менее, верят, что это должно от нее защитить. Идемте.

   Это был последний шанс отправить спутников назад. Но, увы, Чень никак не мог придумать способ сделать это, не вызывая подозрений. Поэтому он прошел между столбами и начал неспешно подниматься вверх по склону. Спутники последовали за ним, делясь впечатлениями от вида и от подъема и обсуждая увиденное по дороге. Постепенно становилось все холоднее, все сырее – если такое вообще возможно – и темнее. Горы надвигались, становясь все ближе и ближе, а количество растительности все уменьшалось.

   Мальчишкой, вспомнилось, Чень преодолевал подъем за пару часов, почти бегом. В паре мест срезал, карабкаясь при помощи веревки и кривых проржавевших крючьев по почти отвесной скале. Не один, конечно, всегда находилась компания. Где теперь те мальчишки? Чень обернулся и посмотрел на деревню. Живы еще? Конечно, живы. В Цинтай давно уже наловчились обменивать свою жизнь на чужую. Точно так же, как Чень собирался это сделать.

   — Долго еще, Четырехглазый?

   Чень обернулся. Хо Ян еще не выглядел разозленным, но уже начал неприятно щуриться, морщиться и перебирать висящие на поясе брелки. Где-то среди них был и выкидной нож, которым Хо Ян орудовал отменно. В прошлом году порезал без малейшего сожаления девушку-официантку, которая подала ему недостаточно холодный коктейль. Или, во всяком случае, так рассказывали.

   — Мы почти на месте, — Чень снова развернулся и указал наверх, где среди чахлых деревьев можно было разглядеть уже темные провалы пещер. – В одной из них вход в сокровищницу. Через полчаса будем на месте.

   * * *

   Со стороны казалось, что Ночи все безразлично, да и сама она давно поверила, что не испытывает никаких чувств. Не страх, во всяком случае, и не привязанность. Холод, определенно. Голод – постоянно. И раздражение. Раздражение от того, что идет, куда укажет ей Хо Ян. Словно она его рабыня или даже просто – вещь.

   — Пойдем.

   Джеки появился как всегда из ниоткуда, этой своей манерой он раздражал невероятно. Точно из воздуха соткался, и сразу же воздух этот самый сгустился и наполнился сладким запахом дорогого мужского парфюма. Подарок Хо Яна, самому Джеки в жизни бы не купить такое. Весь с головы до ног он был точно такая же собственность Хо Яна: одежда, обувь, сережка в ухе с крошечным бриллиантом, часы на запястье, — всё вплоть до трусов было Хо Яном куплено. И при этом каким-то непостижимым образом Джеки был сам себе хозяин. Это чувствовалось в каждом его жесте, в каждом взгляде. И его властности Ночь, прирожденная жертва, не могла сопротивляться. Джеки не платил ей, не делал подарков, он ей за все время ласкового слова не сказал, а этим можно бы было хоть отчасти оправдать свое поведение. Он просто приказывал, и Ночь шла, куда ей скажут, и делала, что ей скажут. Сейчас вот покорно отделилась от толпы и пошла вокруг массивного, уродливого здания храма. Помимо входа в основное помещение была тут узкая дверца, ведущая то ли в дарохранилище, то ли в обыкновенную кладовку. Ночь никогда не понимала, как все в храмах устроено, да и не интересовалась этим. Сухо, достаточно чисто – и ладно.

   — Приступай, — приказал Джеки, расстегивая штаны, и Ночь покорно опустилась на колени.

   Из-за стены послышались странные звуки, многократно искаженные камнем и деревом. С трудом в них удалось узнать флейты, барабаны и скрипки. Отрешившись от того, что делает, Ночь сосредоточилась на заунывном, протяжном мотиве, так непохожем на все, что она прежде слышала. Рука Джеки легла ей на затылок, дернула волосы, и на мгновение это вернуло к неприятной реальности, но вскоре Ночь опять погрузилась в транс. Здесь была только та странная мелодия, и было что-то еще. Что-то вроде ласкового материнского прикосновения, которое рождало внутри нее тепло и ощущение покоя, которого давно уже не было. Забылось обо всем. О Джеки, которому приходится делать минет. О деньгах, которые надо отдать за дом. О Лине, который недавно угодил в полицию по собственной дури и теперь состоит там на учете. О Хо Яне, который, теперь уж можно себе признаться, пугает до дрожи, до икоты. Забыть о зависти к легко порхающим по жизни богатым и красивым девицам вроде Бай Лусы.

   «Чего ты хочешь? – голос был тих; легкое дыхание касалось уха, точно крыло мотылька. – Скажи мне, чего ты хочешь?»

   Я хочу, чтобы все это закончилось.

   * * *

   В храме было надымлено, и разглядеть что-либо практически не представлялось возможным. Это вызывало смутное, недооформленное чувство тревоги. Больше всего почему-то нервировало, что никак не удавалось сосчитать количество людей, собравшихся на обряд.

   Музыканты затянули странную заунывную мелодию; им вторили две певицы, у одной голос был высокий и пронзительный, а у второй низкий, почти мужской. Слов тоже было не разобрать, лишь постепенно они сложились во что-то ясное и понятное. «Не тронь нас, пройди мимо, забери с собой кого-то другого». Зловещая мольба. И снова невнятица, странный, жутковатый набор звуков, от которого кончики пальцев почему-то холодели, и все тело шло мурашками.

   — Снимай! Снимай, остолоп! – подгоняла Мэй Мэй свистящим шепотом.

   Лусы обернулась через плечо и посмотрела на киношников. Они стояли неподалеку от двери, там, куда еще не добрался дым от курильниц, и выглядели так, словно принадлежали иному миру. Это было странное зрелище. Все вокруг тонуло в дыму и сумраке, и только эти четверо казались такими настоящими, такими реальными. Лусы снова посмотрела на жителей деревни, собравшихся вокруг центрального храмового столба. То ли дым немного рассеялся, то ли глаза привыкли к сумраку, но Лусы удалось теперь рассмотреть резьбу на дереве и цветные ленты, красные в основном, причудливо его оплетающие.

   А потом ее накрыло. Разом вспомнилось, почему Лусы всегда избегала посещать храмы, пусть это и сердило отца. «Ты полоумная! – рявкнул он однажды и с размаху ударил ее по щеке. – Ты совсем как твоя полоумная мать!» Отец был рационален, отец был прост, у него не было подобных проблем. Его никогда не накрывало таким ужасом, когда перестаешь себя контролировать. Не было мгновений, когда ты даже не сомневаешься в собственном рассудке, ты знаешь, что ненормальна.

   Вот как сейчас.

   Тени сгустились по углам, дым уплотнился и принял причудливые, жуткие формы. Словно бы целый хоровод душ — как в кино — взял молящихся в кольцо. Кожей Лусы ощутила легкое прикосновение шелка и краем глаза успела заметить фигуру в свадебном наряде. Моргнула — и все пропало.

   Это из-за вчерашнего рассказа. Из-за страшилки о Невесте. Бабушка, пока еще сохраняла рассудок, рассказывала немало подобных историй. Ей довелось попутешествовать по стране в молодые годы, собирая местные легенды, песни да и просто побасенки, и в каждом регионе была своя такая вот Невеста: утопленница, погорелица, ведьма, неверная жена, убитая своим ревнивым супругом. Память бабушки сохранила эти истории и, возможно, приукрасила. А потом она начала во все это верить, и вот тут начиналось страшное.

   Лусы медленно повернулась и, стараясь никого не потревожить, вышла из храма. Дым курильниц потянулся за ней, точно щупальца какого-то серого чудовища, но Лусы охолонила разыгравшееся воображение. Храм — это храм, а дым — это дым. И легенда — не более, чем легенда, объясняющая неприятности, неурожаи, пожары или, скажем, пропажу людей. Можно подумать, в горах иной причины быть не может!

   Оказавшись снаружи, Лусы вдохнула сырой воздух, и разум на третьем или четвертом вдохе прояснился. А может, дело было в солнце. Оно поднялось достаточно высоко, чтобы осветить большую часть долины и прогнать туман, и Цинтай предстала в самом обыденном виде. Храм стоял на возвышении, от него вниз бежала вымощенная белым и голубоватым камнем дорожка. Вдалеке поблескивали заливные террасы, а между террасами и храмом лежала деревня: живописная весьма россыпь черепичных крыш.

   Лусы нечасто покидала большой город, и потому оглядывалась с пробудившимся любопытством. Вокруг была иная, чуждая ей реальность, и казалось, будто в кино угодила. А еще казалось, жизнь в Цинтай застыла, и здесь все еще самое начало прошлого века. Ощущение это усиливало почти полное отсутствие столбов и проводов, а еще больше — одежда местных жителей. Они словно с телеэкрана сошли в своей старинной, но все еще добротной одежде. Иногда общую картину разрушали кроссовки, новенький горный велосипед, прислоненный к потрепанному плетеному из ивняка заборчику, или мини-приставка в руках одетого в традиционный костюм подростка, но все эти приметы современности быстро забывались, и вновь возвращалось ощущение безвременья.

   Снова накатило. Почудилось, что деревня эта застыла, точно мушка в куске янтаря, и есть в этом нечто не просто неестественное — зловещее. Лусы тряхнула головой. Конечно, зловещее. Но глупости все это — все мысли, лезущие в голову.

   Впрочем, неприятные ощущения никуда не делись, и Лусы рада бы была поскорее покинуть эту странную деревню.

   * * *

   Камера, давно заметил Рой, видела много больше человеческого глаза. Взглянув на мир через объектив, человек получал некоторый шанс приподнять завесу и увидеть нечто, прежде ему недоступное. Но в полной мере реальность проявлялась только на пленке. Ну, или в пикселях электронной записи, хотя пленке Рой доверял все же больше.

   Когда тело храма заволокло ароматным дымом, он жадно припал к объективу, стараясь выхватить из сумрака каждую деталь. Рядом, возле плеча, противно сопел этот остолоп Кай. Они вместе с Фэном нашли это место, уединенную деревушку в сердце гор, и сами не поняли, на какое наткнулись сокровище. На подлинное, легендарное место. Рой ощущал это. Дед поговаривал, что в роду их были колдуны и шаманы, геоманты, и еще сотню лет тому назад к ним обращались за советом. А потом страх перед могущественными, неподвластными человеку силами сделал свое дело: люди уверили себя, что этого ничего не существует. Но остались, остались еще деревеньки, подобные Цинтай, где каждый клочок земли, каждый камешек дышит силой. Где через объектив камеры можно узреть могущественные тени. И где-то там, за этими тенями, возвышается хозяйка всей этой деревни, тонкая, худая фигура в алом свадебном одеянии с красным полотнищем на голове. И ткань колышется от ее дыхания.

   — Снято!

   Голос Мэй Мэй нарушил величественную тишину, которая опустилась на храм по завершении обряда. Рой досадливо поморщился, отключил камеру и опустил ее медленно. Развеял дым перед лицом.

   — Перерыв, — Мэй Мэй прислонилась к дверному косяку небрежно, словно собиралась войти в самый обычный дом. — Потом снимаем комментарии Джэнис и пару интервью с жителями деревни.

   «Это понятно?» — явственно звучало в голосе начальницы. Словно Рой — дурачок какой-то. И всегда так было. Вместе они работали уже несколько лет, и с каждым днем Мэй Мэй делалась все невыносимее и невыносимее.

   — Мужика б себе нашла, — проворчал Кай.

   Рой, внутренне с ним согласный, все же поморщился от этих грубых слов.

   Мэй Мэй фыркнула — почти наверняка она Кая услышала и еще припомнит ему подобное — и вышла. Храм вновь погрузился в тишину, блаженную, глубокую, которую на этот раз нарушил Кай.

   — Хэй, подойди-ка! Взгляни, брат!

   Рой почти машинально включил камеру и сделал несколько шагов.

   На алтарном возвышении — там, где обычно стоит статуя или реликвия — разложено было красное, лишь немного выцветшее от времени одеяние: чонгсам, покров с кистями, пара туфель на крошечную ножку. Наряд невесты. Рой навел на него объектив, посмотрел через видоискатель. Тени сгустились, и дым тоже стал плотнее, гуще, закружился вихрем.

   Скрипнула дверь. Рой обернулся, продолжая смотреть на мир через камеру. Дверь закрылась медленно, словно давала ему время выбежать из храма. Тонкая красная фигура выступила из тени.

   За спиной сдавленно выдохнул Кай, с хрипом, с бульканьем, словно бы ему не хватало воздуха. А Рой застыл, глядя, как Невеста идет к нему через залу, как дым, стелющийся по полу, начинает вихриться от каждого ее шага. Ножки у нее крошечные, а красный чонгсам расшит цветами и птицами. И вот она рядом, совсем рядом, и ее лицо, скрытое алым покровом, заполнило весь экран. Мерцают огнем глаза, точно пара звезд на ясном ночном небе.

   А потом безо всякого предупреждения у Роя кончился воздух.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ

11 августа 2010

   Подъем продолжался еще около получаса, делаясь все круче и круче. Вырубленная в скале лестница давно закончилась, теперь это была дорога, сложенная из естественно образовавшихся выступов и впадин, в которые можно было просунуть ногу, чтобы хоть ненадолго обрести устойчивость и отдохнуть. После ночного дождя камни были мокрыми, а кое-где, казалось, они навсегда осклизли от тумана, точно забытое в ванной мыло.

   Цель приближалась, и Чень размышлял на отвлеченные темы, поднимаясь по склону. Мальчишкой, несмотря на запрет, он взбирался сюда не один раз. Когда возвращался в деревню, мать ахала и утирала слезы, отец ругал и грозился «выдрать так, чтобы сесть не смог», но ни разу не брался за всю жизнь за ремень. Бабушка…. Бабушка смотрела странно, делала знак, отводящий дурные силы, и бормотала: «Она водит». Подельников же — имена и лица мальчишек-приятелей намертво стерлись из памяти — дома пороли, ругали, зацеловывали и брали клятвенное обещание никогда больше в пещеры не соваться. Обещание соблюдалось не дольше недели.

   Пещеры манили их, глупых, бессмертных мальчишек.

   Нога соскользнула, Чень пальцами уцепился за натянутую вдоль дороги веревку, старую, почти гнилую, и перевел дух. Досадно бы было свалиться вниз или свернуть себе шею сейчас, когда он так близко от цели.

   Позади пыхтели его спутники. Хо Ян едва сбил дыхание, он увлекался альпинизмом — как и всеми прочими экстремальными видами спорта, во время которых легко погибнуть или же убить кого-то, — а вот А Ли и Хон сипели, булькали и готовы уже были взмолиться о пощаде. И… все?

   Встревоженный, Чень обернулся через плечо. В его планы не входила гибель совершенно постороннего человека, который, скорее всего, не заслужил ее никакими дурными поступками. Перехватив взгляд, Фэн, свежий, как майская роза, будто и не было долгого подъема, подмигнул. Чень выдохнул украдкой облегченно и продолжил путь.

   Спустя еще минут десять они выбрались на узкую площадку. Один ее конец, скрытый удивительно неуместными здесь кустами дрока, упирался в отвесную скалу. За желтыми цветами почти неразличимы были два входа в пещеры. С другого конца, совсем рядом с тем местом, где заканчивалась лестница, возвышался очередной идол, на этот раз каменный.

   — Снова Шен Гуй? — Фэн подошел и погладил влажный камень. Брови его взлетели вверх, он явно нащупал вырезанные в камне иероглифы. Вытащил телефон и подсветил себе фонариком. — Даосское заклинание? Мы про них передачу делали недавно.

   Чень пожал плечами. В детстве его также занимали знаки, так непохожие на привычное написание. Но сейчас он знал, что это — просто вырезанные в камне иероглифы, они не работают.

   — Я так понял, ты из местных, господин Цин Чень? — поинтересовался Фэн.

   Чень пожал плечами.

   — Ло Фэн, — оператор протянул руку для пожатия, после чего уселся на землю и бесцеремонно прислонился к каменному идолу спиной. Впрочем, Шен Гую такое обращение явно было безразлично. Существовал он вообще? — Давно дома не был?

   Чень снял очки, которые весь подъем чудом держались у него на носу, и протер краем рубашки запотевшие стекла.

   — Лет пятнадцать.

   — Я бы тоже сбежал из этого болота, — хмыкнул Хо Ян. — Будешь?

   В руках у него была весьма увесистая фляжка — и не лень было тащить такую! — в которой что-то заманчиво булькало. Пахло алкоголем. Чень поморщился и покачал головой. Только пить тут, почти на самой вершине горы, не хватало.

   — Отец нашел работу в городе. К тому же после смерти матери он не хотел тут оставаться.

   — А мамашу твою, небось, Невеста слопала?

   Чень обернулся, посмотрел на Хо Яна и особенно отчетливо понял, почему выбрал именно его. Эти жестокие слова не были неосознанной резкостью. Хо Ян говорил нарочно, бил побольнее, давил на не зажившую до сих пор рану и получал от этого удовольствие.

   — Ее прибрала болезнь, — сухо сказал Чень, не желая показывать, как слова его задели. — Идемте, нечего рассиживаться. У нас не так уж много времени.

   * * *

   Ночь в сверхъестественное не верила. Дед ее таскал домой магов и экстрасенсов, тратя на них последние деньги, покупал амулеты и талисманы, и сильно это помогло? Нет, нисколько. Одно только разочарование осталось. В чудеса Ночь не верила тем более, не бывало их. В детстве существовала еще глупая надежда, что вот придет принц на белом коне, весь в кружевах, в сиянии, точно герой девчачьего мультика, и увезет ее в свое королевство, где Ночь будет спать на мягкой перине и с утра до вечера есть пирожные с кремом. В реальности принц похлопал ее по щеке, вроде как одобрительно, и отвалился. Вжикнула молния.

   — Молодец, — похвалил принц. Или правильнее будет сказать, первый его заместитель? — Ну что, кончили они?

   Джеки хихикнул паскудно. Ночь прислушалась. Заунывные песнопения все продолжались. В каморку через щели между неплотно подогнанными досками натянуло благовонный дым, от которого слезились глаза и в носу свербило.

   — Пошли отсюда, — Джеки сжал ее плечо, и Ночь привычно послушалась, потому что не было у нее своей воли. Так проще.

   Солнце поднялось высоко, высушило дорогу, и даже лужи почти исчезли. Только запах остался, но Ночи подумалось, так здесь пахнет всегда. Должна же деревня оправдывать свое странное и смешное имя! И свою зловещую репутацию, о которой вчера рассказывала Мэй Мэй.

   Ночь обернулась и вновь подумала о чудесах. Но больше — о чудовищах, таящихся в дыму и тумане. Она была бы вовсе не против, окажись Невеста настоящей. Вспомнился шепот, померещившийся в каморке, где было дымно, душно и не хватало воздуха. «Чего ты хочешь?»

   «Я хочу, чтобы все умерли», — подумала Ночь, доставая из кармана сигарету. Все. Она сощурилась, глядя на солнце. Все-все. И Хо Ян, и его дружок Джеки, и стремный Цин Чень, затащивший их в эту дыру, и чистенькая сучка Лусы, и те двое придурков, имена которых Ночь не знала и знать не хотела. Чтобы все сдохли. И Ночь тоже сдохла, потому что нет смысла жить, совершенно никакого смысла.

   Легкий ветерок взъерошил короткие волосы, и Ночи хватило воображения, чтобы представить, что за спиной у нее стоит местное привидение. Вся красная, с алым полотнищем на лице, она стоит и дышит Ночи в затылок, а ее пальцы с инкрустированными серебряными наконечниками почти касаются шеи. Одно неосторожное движение, и когти распорют ей шею.

   «Идем со мной...» — прошелестел ветер призрачным голосом.

   — Ты идешь, или нет?

   Ночь посмотрела на Джеки. Стоит, воркует с Мэй Мэй. Оно и понятно, дамочка стильная, и сразу видно — при деньгах. Ночь давно уже научилась это определять, у мужчин — по часам и обуви, у женщин — по макияжу. Хо Ян когда-то на пальцах объяснил, чем брендовая косметика отличается от дешевых подделок. Джеки тоже умел это отличать, а еще он умел тянуть из людей деньги. Даже Хо Ян не замечал до сих пор, что является дойной коровой для своего смазливого любовника.

   — Ну? — Джеки наморщил лоб, а это был дурной знак. Он выходил из себя не так часто, как Хо Ян, но тоже достаточно разрушительно. Однажды ребро Ночи сломал, и повторять она совсем не хотела.

   — Нет, — покачала Ночь головой. — Я покурю.

   — Как знаешь, бейби, — фыркнул Джеки и подмигнул, давая понять, что знает, что именно собралась покурить Ночь. А что, ей можно. Ей нужно, у нее жизнь тяжелая.

   Когда все разошлись потихоньку, Ночь опустилась на каменные ступени, пошарила по карманам, но курево не нашла. Чертыхнулась. Должно быть, все в сумке осталось. Возвращаться в дом, пусть он и располагался совсем рядом, ей не хотелось. Солнышко пригревало. Ночь откинулась на локти, замерла, разглядывая небо и раздумывая, что надо бы покурить, рот прополоскать, съесть чего-нибудь, но — влом. Все влом. И жить тоже влом.

   — Чего ты, мать твою, хочешь?

   — Смерти, — пробормотала Ночь и только потом поняла, что голос не в ее голове прозвучал, голос реален.

   И Ночь обернулась.

   * * *

   Что-то в этой деревне было неправильное: то ли изгиб крыш, то ли расположение домов, а то ли попросту то, насколько она была обыкновенной и заурядной. От затерянного в горах селения ждешь чего-то иного. Да, Цинтай будто бы сбежала с телеэкрана, но это-то и делало ее по-своему привычной.

   Жители ее были не слишком приветливы, но и в этом ничего необычного не было. Обитатели таких деревень живут замкнуто, своим особенным укладом, и стараются избегать чужаков. Это, впрочем, Лусы также знала по рассказам бабушки, собственного опыта у нее пока не было. Но это нормально, решила она, когда на тебя показывают пальцами, перешептываются и отводят взгляд. Пара человек даже сделали знак, прогоняющий зло.

   — Это из-за золотых сережек.

   Лусы вздрогнула. Впервые кто-то из местных заговорил с ней, и слова были, честно говоря, абсурдны. Лусы обернулась и посмотрела на молодую, примерно ее лет, женщину. На ней был небесно-голубой костюм, украшенный искусной вышивкой, а на плече — коромысло с двумя корзинами, полными каких-то трав и цветов.

   — Простите, — улыбнулась женщина. — Я не хотела показаться невежливой. Просто не обижайтесь на людей.

   — Эм, да, — кивнула Лусы.

   — Меня зовут Цин Лу, — женщина протянула руку для пожатия. — Все зовут меня Сяо3 Лу.

   — Бай Лусы. Просто Лусы.

   Сяо Лу хихикнула.

   — Да мы почти тезки.

   Лусы улыбнулась в ответ и коснулась уха.

   — Так при чем тут сережки?

   Серьги она носила вполне скромные, с парой крошечных бриллиантов. Подарок отца на шестнадцатилетие; кажется, последняя приятная вещь, что он подарил. Дальше на дни рождения Лусы получала только недовольные мины да придирки, да еще напоминание, что все в ее роду — ненормальные, и Лусы нужно очень постараться, чтобы выкарабкаться из этой ямы и соответствовать отцовским высоким стандартам.

   — У нас считают, что золото приносит несчастье. Да глупости все это, — отмахнулась Сяо Лу. — Не зайдешь ли выпить чаю, сестрица?

   Несколько мгновений Лусы колебалась, уж больно неожиданным было фамильярное обращение, а потом кивнула согласно. Чашка чая вреда явно не принесет, а Сяо Лу кажется словоохотливым человеком. У нее, возможно, удастся расспросить о деревне и понять, что же привело сюда Хо Яна. Он вовсе не был человеком, который приедет в такую глушь только ради пещер с сокровищами, которых, скорее всего, и в помине нет. Хо Ян любит риск, но он отнюдь не мечтатель. Он маньяк.

   — Идем, сестрица, — Сяо Лу сбросила с плеча коромысло, ногой отодвинула в сторону корзины и взяла Лусы за руку. — Мой дом совсем рядом.

   Жилище Сяо Лу в самом деле располагалось в паре шагов от дороги и выглядело так, словно сошло со страниц учебника: темные проморенные временем стены, резные решетки на окнах и дверях, затянутые бумагой рамы, над входом — прямоугольная таблица с именем владельцев и пожеланием удачи. «Седьмые Цин», — прочитала Лусы, не без труда разобравшись с иероглифами. То ли надпись была такая старая, то ли здесь было принято иное начертание. Благо еще, говорили жители Цинтай на вполне привычном китайском.

   — Наша семья в далеком родстве со старейшиной, — улыбнулась Сяо Лу, заметив взгляд Лусы. — Что называется, седьмая вода на киселе. Заходи, заходи.

   Внутри дом оказался вполне современным: мебель, телевизор, на стене яркий календарь с собаками. Увиденное даже разочаровало Лусы немного. Она опустилась в предложенное кресло, продолжая осматриваться, и была отчасти вознаграждена за свое любопытство. В углу были устроены небольшой алтарь — на таком обычно помещаются таблички с именами покойных родственников — да курильница с благовонными палочками. Здесь вместо таблички стояла миниатюрная фигурка в алом свадебном наряде, а перед ней в ряд плошки с фруктами, булочками и монетами.

   — Говорят, если ей молиться, она тебя не тронет, — пояснила Сяо Лу, поправляя фигурку невесты.

   — Она? Не…

   Сяо Лу приложила палец к губам и покачала головой.

   — Мы не произносим ее имя.

   На взгляд Лусы, слово «невеста» именем как таковым не было. Да и неудобно это, слово-то употребляется достаточно часто. Как же тут играть свадьбу?

   Вопрос этот Сяо Лу позабавил.

   — Мы говорим «Вступающая в дом» или «Маленькая покойница».

   — Маленькая покойница? — Лусы хмыкнула. — Petit Mort, ну да.

   — В день свадьбы девушка умирает для одной жизни, — назидательно проговорила Сяо Лу, явно кого-то цитируя, — и возрождается для другой. Поэтому мы на торжество надеваем белое.

   — А ты уже… — Лусы с трудом удержалась от того, чтобы провести пальцами по горлу. Умерла, так сказать, для одной жизни. Надо же придумать такое!

   — Нет, — беспечно улыбнулась Сяо Лу, — мой черед еще не пришел. Но — скоро, скоро все произойдет. Я уже и платье вышила. Хочешь, покажу?

   Не дожидаясь ответа, молодая женщина подскочила с места.

   — Я принесу сейчас, сестрица. А ты пей, пей чай.

   Лусы потянулась за чашкой, и, как всегда не вовремя, ее «накрыло». Воздух сгустился, наполнился запахами благовоний, гнилых фруктов, каких-то странных, полузнакомых трав и пряностей. И чаем, чаем пахло невыносимо. Это был не благородный, чуть горьковатый запах, а нечто сладкое, удушливое, мертвое, словно бы чаем этим пересыпали высыхающие медленно мумии. Нелепый образ встал перед глазами. Лусы моргнула с усилием, возвращаясь к реальности, качнулась в кресле и медленно отставила подальше чашку. Подышала неглубоко через рот, стараясь не вдыхать запахи, которые могли бы витать по комнате. Старый способ на этот раз не помог. Она все еще была не здесь, не в этом старом доме, а словно бы где-то еще. Не видела, но ощущала нечто иное. «Вышла в астрал», как посмеивалась мама в те минуты, когда могла шутить над своим состоянием. Фигурка Невесты на столике-алтаре шевельнулась, покров на ее лице всколыхнуло дыхание. Лусы сглотнула. Зажмурилась, но когда это помогало при галлюцинациях? Она продолжала даже с закрытыми глазами наблюдать, как фигурка эта — точно пластилиновая героиня старого мультфильма — спрыгивает на пол и семенит на своих тонких мягких ножках, а за ней тянется длинный красный шлейф. Из-под покрова сверкают яркие злые глаза и золотые сережки с драгоценными камнями.

   — Вот оно, мое платье!

   Эти слова, простые, произнесенные с простодушной гордостью, вернули Лусы к реальности, и она чуть не разрыдалась от облегчения. Вот оно, глупое подвенечное платье, такое старомодное по покрою и такое нетрадиционное по цвету, украшенное изысканной вышивкой, бледно-бледно голубой по белому.

   — Всем на зависть, — улыбнулась Сяо Лу.

   — На зависть, — вяло согласилась Лусы. Смотреть в сторону алтаря и проверять, на месте ли фигурка Невесты, она побоялась.

   * * *

   Вход в пещеру показался опасно узким, совсем крошечным. Должно быть, во всем виноваты были детские воспоминания, которые рисовали его просто огромным. В те времена все казалось больше, и одни лишь горы остались прежними. Протиснувшись через пролаз, Чень ощутил, как давят они сверху. Дрожащими пальцами нажал на кнопку, включая фонарик. Яркий желтый луч осветил узкий коридор, пол которого усыпан был мелким сухим мусором, и какие-то знаки на стенах. Никто в деревне не знал, когда эти надписи появились и что они значат. Народное предание говорило, что это пометки рабочих, которые вырубали в скалах гробницы две тысячи лет назад.

   А может быть, попытки заплутавших людей отметить свой путь?

   Чень тряхнул головой. Заплутавшие, как же. В двух шагах от входа.

   Пещера огромным лабиринтом прорезала всю гору, но не здесь. Здешняя была совсем короткой и утыкалась в тупик, дойти до которого не составляло труда. Через пять или шесть минут пыхтения, осторожного хода через коридор, жалобного скулежа напуганного А Ли они были на месте.

   В потолке здесь был разлом, и достаточно просторная зала освещалась дневным светом. Его, конечно, было недостаточно, чтобы виден стал каждый уголок, но пропадало ощущение, что ты замурован в толще камня. Страх потихоньку сходил на нет.

   В центре залы возвышался еще один идол, на этот раз — сама Невеста, облаченная в выцветшее, полуистлевшее красное одеяние. Давно сюда никто не поднимался, и платье пришло в негодность, в некоторых местах расползлось на нитки. Покров прилип к сырому камню, и казалось, под ним и в самом деле есть лицо. Угадывались нос, пухлые губы, глубокие впадины глаз.

   — Святилище местного монстра? — спросил Ло Фэн, ведя лучом фонаря по идолу.

   — Нечто вроде.

   Чень осторожно приблизился. Где-то тут, под влажным гнилым одеянием, была и его метка.

   — Здесь ей можно задать вопрос, попросить о чем-то. Если ты будешь учтив, Невеста покажет тебе клад, — Чень обернулся и посмотрел на Хо Яна. Присев на корточки, тот копался в земле и крошеве камней, усыпавшем пол. — Если напоишь ее своей кровью, она даст защиту. На какое-то время.

   — На редкость противоречивые про эту Невесту легенды, — заметил Ло Фэн, продолжая рассматривать идола.

   От легкого сквозняка покров ее шевельнулся, и показалось, что фигура дышит. От этого стало не по себе, и Чень поспешил вытереть об одежду вспотевшие ладони и поправить сползшие на кончик носа очки.

   — Моя мать занималась историей легенды и утверждала, что это самое старое святилище. Храм позднее построили, — Чень как можно беспечнее пожал плечами. — Разве легенды не изменяются со временем?

   — Что верно, то верно, — согласился Фэн.

   — А вот и сокровище, — Хо Ян выпрямился. В руках у него были вымазанные жидкой грязью предметы. Только хорошенько приглядевшись, можно было понять, что это какие-то украшения. — Белый нефрит. И это все?

   Чень облизнул губы.

   — Можешь попросить ее указать тебе клад.

   Хо Ян сунул находки в карман, мало заботясь о сохранности своих дорогих импортных джинсов, приблизился и, запрокинув голову, оглядел идола. Покров Невесты снова шевельнулся, словно бы она посмотрела в ответ. «Угомонись, — приказал Чень своему воображению. — Это всего лишь кусок камня». В эту минуту все смешалось: вера и неверие, желание сбросить с плеч тяжелую ношу и колоссальное чувство вины. Чень дернулся, готовый схватить Хо Яна и оттащить его подальше.

   Хо Ян шагнул, приблизился к идолу вплотную и обнял его, почти облапил, словно перед ним в самом деле была женщина.

   — Ну же, красотка! Открой мне клад! Уж я в долгу не останусь, — и он расхохотался. — Как думаете, давно у нее мужика не было?

   — Один легкомысленный француз вот так же несерьезно отнесся к статуе, — заметил с кривой усмешкой Ло Фэн. — За что и поплатился.

   — Так тот по незнанию, — покачал головой Чень и взял Хо Яна за плечо. — Идем. Здесь есть еще пара пещер «с сокровищами».

   Он не знал, хочет ли сейчас удержать Хо Яна от совершения глупостей или же наоборот подзуживает, прекрасно понимая, что тот все сделает наоборот. Хо Ян стряхнул руку, нашарил в кармане складной нож и быстро резанул по пальцу. Нож был острый, и из пореза мгновенно проступили капли крови, которые упали на выцветшее от времени и влаги одеяние идола и еще несколько мгновений сохраняли свою противоестественную яркость.

   — Надеюсь на твою защиту, красотка, — Хо Ян причмокнул губами, после чего сунул порезанный палец в рот. Кровь осталась у него на нижней губе, и это было отчего-то жуткое зрелище, от которого мурашки побежали по коже.

   Чень отступил, сцепив руки за спиной.

   — Ну, где еще твои пещеры? — жизнерадостно спросил Хо Ян, потерявший к статуе всякий интерес.

   Ответить Чень не успел. Из темноты послышались крик, полный боли, а затем громкое чертыхание. Первым в дальний угол пещеры успел Ло Фэн, проявивший удивительную ловкость и бодро перескакивающий через все завалы. Луч его фонарика осветил застывшего в неудобной позе А Ли, лицо которого исказила гримаса боли. Над ним стоял Хон, пытавшийся помочь другу вытащить ногу, застрявшую в расщелине. Хон делал только хуже, А Ли бледнел, и ругань становилась все громче и все резче.

   — Придурки, — прокомментировал подошедший последним Хо Ян и облизнул палец. Кровь стекла по подбородку.

   Чень и Ло Фэн переглянулись.

   — Отойди-ка, парень, — оператор взял Хона за рукав, отодвинул в сторону и сам склонился над белым как мел А Ли. — И как тебя угораздило?

   — Я… — с трудом выдавил А Ли. — Я не знаю…

   Вытащить ногу из каменной ловушки оказалось непросто, несмотря на то, что у Ло Фэна обнаружились ценные навыки, да и Чень такое уже проделывал в детстве. Тогда, правда, они были меньше, расщелины казались куда шире, и обходилось каким-то образом без особенно опасных травм. Невольно убедишься в поверье, что детей Невеста бережет до поры.

   — Перелома, вроде бы, нет, — неуверенно констатировал Ло Фэн, когда удалось наконец высвободить застрявшую ногу. — Но хорошего все равно мало. Эй, ты… Хон? Найди пару крепких палок. А у тебя вроде бы была какая-то сивуха?

   Тон был до того уверенный, что Хо Ян, не раздумывая, протянул фляжку. А Ли сделал глоток — зубы отбили на горлышке дробь, — закашлялся и закатил глаза.

   — Только не помирай, — хмыкнул Ло Фэн. — Нам еще вниз спускаться.

   * * *

   Сяо Лу во что бы то ни стало собиралась примерить свадебный наряд и покрасоваться перед новой подругой, и Лусы совершенно не представляла, как же ей улизнуть. Она пыталась отыскать вежливый способ сказать «нет» и сбежать, но такового попросту не было. Ко всему прочему, Лусы вообще с трудом людям отказывала, мама воспитала ее в мысли, что это невежливо.

   Мама вечно страдала от своей услужливости и податливости, так что была, пожалуй, не самым лучшим примером.

   Лусы почти собралась с духом, чтобы сказать: «Это очень здорово, но мне пора», — и тут с улицы послышались крики. И Лусы незамедлительно воспользовалась подвернувшимся случаем.

   Кричала — очень громко и гневно — Мэй Мэй. Женщина покраснела от злости, что отнюдь ее не красило, сморщилась, а длинные ногти, выкрашенные ярким красным лаком, впились в ладони. Мэй Мэй этого, кажется, не замечала. Джэнис успокаивала ее, но вяло, без особого энтузиазма. Между женщинами явно не было симпатии. Вроде бы Джеки пытался увещевать Мэй Мэй, шептал ей что-то на ухо, стоя совсем близко, почти вплотную, сжимая рукой напряженный локоть, но выглядело это наиграно. Во всяком случае, для Лусы, которая знала, как в действительности Джеки любит скандалы. Должно быть, на этом они и сошлись с Хо Яном: оба просто обожали провоцировать людей. Первое время они и Лусы пытались задеть, но она собственного отца давно не слушала, что ей до других?

   — Что-то случилось?

   — Эти двое придурков куда-то подевались, — Мэй Мэй вырвала свой локоть, оттолкнула Джеки и Джэнис и подошла к Лусы. Острый ноготок едва не ткнулся в грудь. — Ты их не видела, девочка?

   — Кого?

   — Не разыгрывай дурочку, — фыркнула Мэй Мэй. — Тех придурков, моих подчиненных. У них был перерыв, но они, очевидно, решили его продлить. Можно подумать, мне хочется лишний день торчать в этой дыре!

   — Рой и Кай, — пояснила со смешком Джэнис. — Они куда-то запропастились.

   — Я их не видела, — пожала плечами Лусы. — Я давно ушла из храма.

   — Можно попробовать поискать их, — робко предложила Сяо Лу, выглянув из-за дверного косяка.

   — А то бы я не догадалась! — фыркнула Мэй Мэй. — Ну, идемте! Будем искать!

   Лусы ни малейшего не имела желания разыскивать людей, у которых даже имена еще толком не запомнила. И она уж точно не имела никакого отношения к Мэй Мэй, не была ее подчиненной. Но словно водоворот ее затянул, и Лусы послушно последовала за властной продюсершей, Джеки — этого явно гнало любопытство и желание поглумиться при случае — и Джэнис. Сяо Лу увязалась следом, а возле храма к ним присоединились встревоженные жители деревни.

   Сперва понять причины их тревоги было непросто, и для себя Лусы решила, что все дело в том, что местным не нравится, что по Цинтай расхаживают чужаки. А потом кто-то во все разрастающейся толпе произнес «Невеста», и это произвело эффект брошенного в спокойную воду камня. От слова этого пошли круги, все расширяясь и расширяясь, и вскоре изрядно разросшаяся толпа шептала слово на разные лады. Невеста, Невеста, их увела Невеста.

   В храме обнаружился беспорядок. Одна из трех больших курильниц, здоровенная бронзовая тренога с песком, была повалена. Песок рассыпался, а потухшие палочки разметало по всему полу. Повсюду разбросаны были лоскуты красной ткани с остатками вышивки, а у самого порога валялся перекрученный алый башмачок на войлочной подошве.

   — Это она, она, она…

   Снова шепот, тревожный шепот со всех сторон. Он разрастался, превращаясь в назойливый зуд каких-то злых, ядовитых насекомых, и руки тянулись, чтобы зажать уши. И снова все поплыло перед глазами. Лусы прислонилась к двери, взметнув целое облако пыли, и сухая взвесь вернула ее к реальности.

   Конечно, Невеста тут ни при чем. Однако, два человека куда-то подевались, а в храме следы борьбы, и какой-то из приборов оказался разбит. Под ногами хрустели осколки стекла и пластика.

   — Вас предупреждали, госпожа Мэй. Вы не послушались.

   Голос, прозвучавший во внезапно наступившей тишине, заставил Лусы застыть и похолодеть. Он был властный, твердый, с металлическими нотками, принадлежал человеку, который привык приказывать. Даже Мэй Мэй притихла и потупилась.

   — Старейшина, — деревенские склонились в низком поклоне, и Лусы почувствовала себя глупо. Стоят они вчетвером и глазеют, как старейшина деревни царственно вступает в храм.

   Она была уже немолода, и в то же время сложно сказать, что же выдавало истинный возраст этой женщины. Она была статной, стройной, двигалась плавно и в то же время решительно; на лице почти не было морщин, все оно было каким-то неприятно гладким, а глаза — совсем молодые. Возможно, волосы ее поседели со временем, но этого нельзя было сказать наверняка: старейшина прятала их под черным платком с бахромой, причудливо повязанным на голове тюрбаном. Опиралась женщина на клюку, прихотливо изогнутый кусок дерева, но ей это, кажется, вовсе не было нужно. Лусы скорей бы поверила, что клюку при себе старейшина носит, чтобы бить провинившихся.

   — Соберите мужчин, Эрзы, — приказала старейшина. — Осмотрите долину. А вам, госпожа Мэй, следует остаться здесь и читать молитвы. Я научу вас.

   Мэй Мэй, вполне справившаяся с робостью, фыркнула.

   — Вам следует серьезнее относиться к нашим традициям, госпожа Мэй, — покачала головой старейшина. — Это древняя земля, и она испокон живет так. И мы соблюдаем ее законы. Нарушитель всегда оказывается наказан.

   — Это угроза? — нахмурилась Мэй Мэй.

   Старейшина покачала головой.

   — Это предупреждение. Когда вернется мой внук, пошлите его ко мне.

   И, развернувшись, старейшина медленно и величественно покинула храм. Когда она переступила порог, Лусы показалось, что дышать сразу же стало легче. И звуки вернулись: перешептывания, возмущенное ворчание Мэй Мэй, чьи-то причитания.

   Подошедший Джеки похлопал Лусы по плечу, вызвав целую волну брезгливости.

   — Ну, нам тут делать больше нечего.

   Лусы шагнула в сторону, увеличивая расстояние. Джеки в этот раз, по счастью, остался стоять на месте.

   — Ну, идем?

   — А где Ночь? — спохватилась Лусы.

   Ночь умела быть незаметной. Она, по правде говоря, таковой и была: всегда скрывалась в тени и старалась занимать как можно меньше места, не привлекать к себе внимания. Но сейчас-то ее действительно не было.

   — А мне почем знать? — отмахнулся Джеки. — А-а, жрать хочу!

   И, потягиваясь на ходу, он вышел. Лусы обернулась и посмотрела на алтарь, тонущий в полумраке. Померещилось, там, как и в доме Сяо Лу, стоит небольшая гибкая фигурка — кукла или, может, ребенок — вся в красном с головы до ног, укутанная в алое покрывало. Лусы моргнула, и наваждение пропало. Не больше, чем игра теней, мираж, рожденный пылью, дымом и воображением. Тряхнув головой, Лусы поспешила выйти на воздух.

   * * *

   Дорога назад заняла вдвое больше времени, и не только из-за травмированной ноги А Ли. Все устали, и, пожалуй, один только Ло Фэн не останавливался через каждый шаг, чтобы перевести дух и поныть. Это делало его еще подозрительнее.

   Тут, конечно, не Ченю было судить, его собственные намерения были бесконечно далеки от правильных, но невольно задашься вопросом, зачем такой человек появился в здешней глуши. Снимать пылью и молью траченные обряды?

   Вскоре, впрочем, стало не до раздумий. В некоторых местах спуск был слишком крутой, и тащить на себе раненого приходилось втроем. Хо Ян в этом, конечно же, не участвовал. Из-за многочисленных задержек до деревни добрались уже в сумерках, когда с гор наползли туман и холод. Ноги подгибались от усталости, а А Ли то и дело задремывал — или, может, терял сознание — тело его тяжелело еще больше. Чудо было, что Чень, Хон и Ло Фэн себе ноги не переломали вдобавок.

   Добравшись до края деревни, они опустили А Ли на траву и повалились рядом, пытаясь размять кто ноги, кто шею.

   — А-а-а, жрать хочу! — пожаловался Хо Ян, в который раз прикладываясь к своей фляжке. Язык его начал уже немного заплетаться, хотя пьянел Хо Ян всегда медленно.

   — Дом там, — Чень указал влево. — Ужин наверняка накрыт. Нужно найти доктора.

   — И что, есть тут подходящий? — поинтересовался Фэн.

   Чень поморщился.

   — Конечно, нет. Здесь же средневековье. Тут есть знахарь, шаман и пара даосов-волшебников.

   — Извини, извини, был неправ, — Ло Фэн со смехом поднялся. — Куда идти?

   Чень с неохотой встал с земли и огляделся. Семнадцать лет назад в деревне был один доктор — дядюшка Ли. Он покидал Цинтай, учился в большом городе, потом вернулся и всегда держался особняком. Дом его, служащий также и клиникой, и аптекой, располагался на отшибе, на небольшом пригорке, большую часть дня освещенном солнцем. Дядюшка Ли полагал, что оно помогает лучше лекарств. От места, где они сидели, и до докторского дома было не так далеко, но Чень не был уверен, что дядюшка Ли все еще живет в деревне. Как и отец, доктор жаждал покинуть это место и неоднократно повторял, как же сильно сожалеет, что вернулся когда-то.

   «Цинтай всех назад тянет», — говаривал он, и в голосе звучал суеверный страх. Что, если дядюшке Ли удалось-таки уехать, а новый врач поселился где-то в совсем другом месте? Да нет, едва ли. Цинтай не только назад тянет, Цинтай никого не отпускает насовсем. Отец однажды сказал Ченю, что чувствует это дьявольское притяжение и борется с ним неимоверным усилием.

   — Это недалеко, — проговорил Чень. — Ждите, я приведу помощь.

   Уличное освещение в деревне так и не появилось повсеместно, да и вся она словно застыла в прошлом. Видно было, как вдалеке тянется золотистая ниточка фонарей, но здесь все еще было так же темно и сыро, как и много лет назад. И вечер опустился внезапно, точно в тропиках, когда тень от горы накрыла землю. Чень включил фонарик и пошел вперед, светя себе под ноги. Глупо было бы без потерь спуститься, а потом сломать себе ногу в двух шагах от жилья.

   Дорогу в этой части долины не мостили, ее постоянно развозило после дождя, и ноги вязли в подсыхающей глине. То и дело попадающиеся у обочины толстопузые идолы-защитники с безразличием взирали на попытки вытащить то одну, то другую ногу, на запачканные кроссовки Ченя и на него самого. В детстве они казались живыми, наполненными силой, теперь же — просто валунами, от которых ни малейшего толка. Точно так же, как и идолы Шен Гуи или Невеста в пещере.

   Хотя нет, в последнюю Чень все еще верил. Если прислушаться, затаив дыхание, можно уловить, как зловещий призрак в красном идет через деревню, едва касаясь земли ногами. Можно уловить аромат благовоний, сопровождающий ее, и запах крови.

   Кровью, впрочем, пахло от докторского подворья, до которого Чень добрался минут через десять. Двор, огороженный слегка покосившимся забором, был ярко освещен. Молодая миловидная женщина в темном платье, скрестив ноги, сидела на циновке и ощипывала птицу. Рядом валялись птичья голова и небольшой топорик. Зрелище было до того сюрреалистичное, что Чень застыл, едва не раскрыв рот.

   Женщина подняла голову, ахнула, а потом сощурилась, разглядывая его. Спустя мгновение на губах ее появилась улыбка.

   — Чень! Это ты, Чень? Я Сяо Ман. Помнишь? Мы учились вместе!

   Сяо Ман. Чень медленно кивнул, хотя в памяти ни имя, ни облик женщины никак не отозвались. Здесь всегда хватало детей, у него было много сверстников, и школа деревенская представляла вполне солидное зрелище: четыре класса, семь учителей, вполне достойное образование. Ченю не составило потом труда продолжить свое обучение в городе. Никого из прежних одноклассников он не помнил.

   — Я слышала, что ты вернулся, но не поверила, — улыбнулась Сяо Ман. Она подскочила ловко, вытерла руки о фартук и шагнула вперед. Теперь она стояла под фонарем, можно было в подробностях рассмотреть миловидное лицо, и по-прежнему — ни тени узнавания. — Хорошо, что ты вернулся, Чень.

   — Я не вернулся, — покачал головой Чень. — Просто приехал. Доктор Ли дома?

   — Зачем тебе мой муж? — нахмурилась Сяо Ман. — Случилось что-то?

   — Муж?

   Сяо Ман была молода. Может быть, даже моложе Ченя — может, и старше, он же ее совсем не помнил, — а доктор Ли… Ему уже за пятьдесят. И надо же, муж! Это почему-то задело Ченя, причем — беспричинно. Ну что ему до Сяо Ман, от которой в памяти ни следа не осталось?

   — Один мой друг повредил ногу в горах.

   — И зачем вас туда понесло. Мальчишки! — проворчала женщина. — Идем, я сейчас позову доктора.

   Ворчание отозвалось слабой тенью узнавания, но ненадолго, и снова — пустота. Чень следил за тем, как Сяо Ман споро собирает вещи, как отмывает руки от крови и налипших перьев, как поправляет прическу, как ведет его в дом — опрятный, вполне современный на вид — и все пытался представить, как же выглядела эта женщина в детстве. И всякий раз натыкался на пустоту. Ну… как-то. «А она тебя сразу узнала», — укорил внутренний голос. Да, согласился с ним Чень. И это жутко.

   А вот доктор Ли совсем не изменился. Может быть, дело все было в том, что Ченю-ребенку он казался глубоким стариком, как и все люди старше тридцати; а Чень-взрослый все оценивал разумно. А может, доктор и в самом деле совсем не постарел за прошедшие годы. Он был все такой же кругленький, гладенький — у людей такой комплекции, да к тому же активных и жизнерадостных, морщины долго не появляются. И лысый он был, кажется, с юности. Услышав о раненом, доктор быстро накинул халат, схватил с полки старомодный кожаный чемоданчик и выскочил за дверь. На пороге только помешкал, обернулся и смерил Ченя задумчивым и каким-то сочувственным взглядом.

   — Старейшина хочет, чтобы ты к ней явился немедленно, молодой Чень, — проговорил доктор. — Я бы на твоем месте поспешил.

   «Черта с два», — мрачно подумал Чень.

   — Идемте, доктор. Успокойте нас, что это не перелом.

   Доктор Ли снова посмотрел на него и сокрушенно покачал головой, но больше ничего говорить не стал. Впрочем, во взгляде его читалось привычное «нельзя спорить со старейшиной». Это Чень слышал все детство и не раз видел это во взгляде: страх и рабское поклонение. И он не собирался в этом участвовать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДЕНЬ ТРЕТИЙ

12 августа 2010

   По комнатам разошлись, когда на часах было уже больше двух. Сперва все сидели в нижней, большой комнате вокруг длинного стола, ужинали и спорили до хрипоты. Мэй Мэй ругала своих подчиненных, ухитрившихся запропаститься куда-то. Хо Ян — идиота А Ли, повредившего ногу. Долго выясняли, кто виноват, что делать и как вести поиски в темноте.

   Ночь еще пропала, но об этом не было сказано ни слова. Лусы заикнулась было, но Хо Ян лишь пожал плечами. Прочие же вообще едва ли заметили, что Ночь была с ними. От этого становилось тревожно. «А если я пропаду, кто это заметит?»

   Разошлись наконец по спальням, но это не принесло желанного облегчения. Мэй Мэй, с которой Лусы вынуждена была по-прежнему делить комнату, продолжала ворчать, то и дело повышая голос почти до крика.

   — Беруши, — шепнула Джэнис и подмигнула, демонстрируя небольшую ядовито-розовую коробочку, в которой лежала пара таких же ядовито-розовых ушных затычек. — Незаменимая вещь.

   И, заткнув плотно уши, с блаженной улыбкой завалилась спать.

   Лусы завернулась в одеяло, накрылась им с головой, сверху придавила подушкой, но ворчание Мэй Мэй все не смолкало и продолжалось, наверное, еще с полчаса. Наконец, заметив, что слушателей больше нет, она угомонилась и замолчала. На несколько минут воцарилась блаженная тишина.

   А потом не сразу, понемногу, исподволь тишина начала угнетать. Лусы была городской жительницей, для нее ночь полнилась гомоном, гулом машин, перекличкой клаксонов, отдаленными голосами, дребезжанием стекол и тысячей иных звуков, о происхождении которых она могла даже не догадываться. Здесь же все было по-иному, и от этого становилось страшно.

   Звуки тоже были, но до такой степени чужие, что казались инопланетными. Лусы не могла заснуть, все прислушивалась и прислушивалась, пытаясь идентифицировать каждый отдельный шум, повесить на него бирку и таким образом перестать его бояться. Скрип дерева. Гул ветра вдалеке. Что-то царапает стену, ветка, должно быть. Рассыхается или, может быть, наоборот — набухает влагой дерево. Скрипят под ногами мелкие камешки, усыпающие площадку перед домом.

   Отчего-то именно этот, последний, звук заставил Лусы насторожиться. На ум сразу же пришли рассказы бабушки о заплутавших и вернувшихся. Бабушка любила страшные истории, и по мере того, как слабел ее рассудок, историй становилось все больше. Одна такая история, сочиненная почти наверняка от начала и до конца, врезалась Лусы в память намертво. Именно она и заставила, по большому счету, согласиться на эту глупую поездку, затеянную Хо Яном. История о двоюродном прадеде Ю Вэе, торговце чаем и лекарствами, который однажды приехал в Цинтай, да тут и сгинул. Бабушка часто рассказывала ее маленькой Лусы: историю о том, как Ю Вэй остановился ночевать в гостеприимном доме старейшины вместе со своими слугами, как слуги пропали один за другим и как сам Ю Вэй вышел ночью на их зов и тоже сгинул. Обычная страшилка, объяснявшая в помутненном бабушкином рассудке, почему не вернулся из поездки дядя, которого она даже ни разу не видела.

   Бабушка снова завела об этом разговор совсем недавно, незадолго до того, как отец поместил ее под надежный надзор в хорошую лечебницу. Последний бабушкин взгляд, полный страха пополам с надеждой — у нее почти всегда теперь был такой взгляд — врезался Лусы в память, и поэтому, наверное, сейчас примерещилось, что это двоюродный прадед ходит под окнами.

   Медленно Лусы откинула одеяло, спустила ноги, коснулась кончиками пальцев холодного пола и едва не взвизгнула. Не холодный — ледяной! Нагнувшись, она нашарила под кроватью туфли, натянула их и осторожно, так чтобы ни одна половица не скрипнула, подошла к окну. Лусы не знала, что думала увидеть. И не сразу поняла, что увидела.

   Под окном медленно проходила высокая и тонкая фигура, неся в руках старинный фонарь. Его желтоватого света хватало, чтобы разглядеть, что платье на той фигуре, странной и до жуткого бесполой, красное.

   * * *

   Спал Чень плохо: ворочался с боку на бок на матрасе, который был то слишком твердым, то слишком мягким, а то вдруг шел комками. Виной всему была, конечно, нечистая совесть. Она же ходила под окнами, похрустывая гравием, и все норовила заглянуть через стекло. Совесть никак не остановило бы то, что комната располагается на втором этаже. Тревожно было. Задолго до рассвета Чень понял, что больше так не может продолжаться. Ночь измотала его. Выбравшись из кровати, он тихо, стараясь не разбудить соседей, дошел до двери и уже там, обернувшись, обнаружил, что в комнате один. Оба его соседа — и Хо Ян, и Джеки — отсутствовали.

   В этом не было ничего странного. Все в университете знали, что эти двое — любовники. И закрывали глаза, как и на все прочее, с Хо Яном связанное. Он был слишком богат, чтобы ему перечить. И, как всегда подозревал Чень, слишком уж страшен даже для профессоров. Даже попечительский совет не стал бы с ним связываться. И все же… тревожно было, потому что Цинтай не то место, где следует бродить чужаку без сопровождения.

   Чень усмехнулся своим мыслям. Разве не для того он привез сюда Хо Яна, чтобы тот угодил в неприятности?

   Все прочие в доме спали. Коридор полнился их дыханием. Кто-то тихонько постанывал во сне, это походило на тихий, жалобный плач. Чень осторожно прошел к лестнице, спустился, стараясь не производить ни одного лишнего звука, и вышел из дома. Дождя больше не было, но долину заволокло густым вязким туманом. Он надолго оставался здесь, в низине, защищенной горами. Пах сыростью, плесенью и разоренными могилами. Искажал расстояния, менял очертания знакомых предметов, делая их странными и страшными.

   Если не присматриваться, замереть, глядя прямо перед собой, то в самом уголке зрения можно было заметить красноватый промельк свадебного наряда. Невеста бродила в тумане.

   — Не спится, Чень?

   Третий дядя, в отличие от старшего брата, был круглым, точно паровая булочка, и таким же рыхлым и белым. В детстве Чень не придавал этому значения, а теперь задумался, до чего же разными были отец и два его брата. Словно и не братья вовсе. Третий дядя был нервный, суетливый, поминутно вздрагивающий от одних ему слышимых звуков.

   Он не стал приносить соболезнования. Третий дядя никогда не умел врать и старался делать это пореже.

   — Твоя бабушка недовольна, Чень, — Третий дядя перешел сразу к делу. — Она ждет тебя целый день. Ты должен был сразу же навестить ее.

   В памяти Ченя бабушка почти не запечатлелась. Все, что он помнил, это ее холодный и властный тон. И то, что бабушка ему-ребенку совсем не нравилась. Если и всплывали в памяти какие-то визиты, то очень смутно: душные комнаты, запах благовоний, голос, приказывающий «подвести мальчика ближе». Однажды, довольно давно, Чень подслушал разговор отца и мачехи. Отец назвал бабушку «сумасшедшей ведьмой, которая на все способна». И хотел еще что-то добавить, но Чень выдал себя то ли шорохом, то ли чиханием, и разговор стих.

   Чень в любом случае не собирался встречаться со старухой.

   Он раскрыл уже рот, чтобы сказать об этом Третьему дяде, но тут послышались треск дерева и шорох ткани, слишком громкие, чтобы быть реальными. И призрачные шаги. Среди деревьев померещился свет лампы, то затухающей, то разгорающейся, а потом мелькнуло что-то ярко-алое. Третий дядя охнул и вцепился короткими толстыми пальцами в руку Ченя, стиснул ее до боли.

   — Она идет!

   Чень подавил дрожь. Она всегда ходит по долине, сама эта земля — ее вотчина. К этому привыкаешь, наверное. Во всяком случае, Чень почти не боялся. Холодок, который бежал по спине, можно было игнорировать.

   — Она рассердилась, когда твой отец уехал, — сказал Третий дядя, выпуская занемевшую руку Ченя. — Если и ты разозлишь ее, пощады не жди.

   — Я приехал, чтобы со всем разобраться, — тихо ответил Чень.

   Призрак в алом одеянии прошел мимо.

   — Завтра утром приходи в Длинный дом, — Третий дядя сделал шаг назад, смешиваясь с туманом и сумраком. — Мы будем ждать тебя. Не следует тебе сердить бабушку.

   «Интересно, — подумал Чень отвлеченно, — а когда это Третий дядя, глупый, трусливый, ненадежный, стал бабушкиной правой рукой? Или это «мы» лишь для красного словца?» Впрочем, дядя скрылся в тумане и как-то удивительно быстро забылся.

   Чень выбрал место посуше, сел, вытянув ноги, и прислонился к столбу, поддерживающему навес над крыльцом. Нужно найти способ вызволить из неприятностей Бай Лусы. И остальных, добавил Чень, вглядываясь сквозь туман. Померещилось на мгновение укоризненное, даже разгневанное лицо отца. Он не был бы в восторге, узнай он, что Чень задумал.

   Нужно найти способ вывести людей из деревни, пока не стало слишком поздно.

   * * *

   Минувшей ночью, кажется, не одна только Лусы спала плохо. К завтраку все спустились, позевывая, потирая глаза и обмениваясь вялыми ругательствами. Снова появились молчаливые, неприветливые местные жительницы, расставили на длинном столе тарелки и плошки и так же молча удалились, даже не пожелав приятного аппетита. Впрочем, его и не было. Еда выглядела скверно и пахла скверно — тленом и плесенью. Или это Лусы только так казалось после неприятного ночного видения? Она до сих пор не решила, видела ли самого настоящего призрака или же это был сон или, хуже того, видение, порожденное ее безумным разумом.

   Общее раздражение прорывалось в резких словах, движениях, отрывистой злой ругани. Мэй Мэй, как поняла Лусы, не отличавшаяся воспитанием или сдержанностью, отшвырнула чайник так, что, прокатившись по столу и едва не ошпарив сидящих, он свалился на пол и разбился на несколько частей.

   — Опять никакого кофе?! Ну и дыра!

   — Это была твоя идея сюда приехать, — злорадно ответила Джэнис.

   — А толку-то? — фыркнула Мэй Мэй и потянулась за вторым чайником. И снова замахнулась, но передумала и наполнила чашку жиденьким безвкусным отваром. — Эти придурки так и не вернулись? Что я без них буду делать? Ну, попадись они мне!

   И Мэй Мэй погрозила кулаком, пятью длинными, крепко сжатыми наманикюренными пальцами с ярко-алым лаком.

   — Если я только узнаю, что эти имбецилы завалились к каким-нибудь местным шлюхам!..

   — В Цинтай нет шлюх, — сухо заметил Цин Чень. — Старейшина этого не одобряет.

   Мэй Мэй фыркнула.

   — Можно подумать! Одобряет ваша старейшина там что или нет, не имеет ни малейшего значения. Поверь моему опыту, мальчик, шлюшки есть везде.

   Чень поставил оба локтя на стол, устроил на ладонях подбородок и задумчиво оглядел Мэй Мэй. От этого взгляда и от тона, которым он затем заговорил, у Лусы мурашки пробежали по коже.

   — Поверьте моему опыту, госпожа Мэй. Если старейшина Цин чего-то не одобряет, это быстро перестает существовать.

   Над столом повисла зловещая тишина. Никто и рта раскрыть не посмел, не прозвучали даже обычные циничные комментарии Хо Яна.

   Потому что его не было.

   Новый холодок пробежал по коже Лусы, забрался внутрь до самых костей и заставил ее содрогнуться. Это напоминало обычные ее приступы, а может, и хуже было. Предчувствие чего-то страшного, чего-то отвратительного.

   — Постойте-ка… А где Хо Ян? И А Ли?

   — А Ли остался у доктора, — Хон ученически поднял руку, словно собрался отвечать урок. — Доктор Ли сказал, это может быть перелом и братцу стоит отлежаться. Я собирался навестить его после завтрака.

   — Хорошо. А где Хо Ян? И Ночь?

   Лусы снова оглядела стол. Они не досчитались четырех человек, и это словно бы никого не волновало.

   И снова накатило. Померещилось что-то дурное, страшное, от чего тело все покрывается мурашками и волосы встают дыбом. И ночная фигура в тумане, вся красная, бесполая и бесформенная, стала видеться предвестницей несчастий.

   — Хо Ян утром ушел, на рассвете, — отозвался Джеки. На лице — привычная кривая усмешка. Он был такой же больной ублюдок, как и Хо Ян. Разве что шуму производил меньше. — Куда — понятия не имею. Да и знал бы… Ты же сама знаешь его, детка. «Сболтнешь кому-нибудь — урою!»

   И Джеки расхохотался над собственной несмешной, неуклюжей, уродливой шуткой.

   — По бабам, — уверенно кивнула Мэй Мэй.

   Едва ли все это могло успокоить. Лусы отодвинула тарелку с недоеденным завтраком — он был бесформенный, безвкусный, она даже сказать не могла, что только что ела — и поднялась.

   — Нужно их поискать. Расспросить местных. Ну? Кто со мной?

   Все остались сидеть неподвижно. Лусы вдруг ощутила себя героиней дешевого ужастика, из тех, что плохо написаны и еще хуже сняты. Сейчас она уйдет бродить по деревне в одиночестве и непременно станет жертвой какого-нибудь чудовища или призрака. Или хотя бы маньяка.

   Чтобы избавиться от наваждения, Лусы тряхнула головой и решительно шагнула через порог. В лицо ударила стылая морось, клочья тумана запутались в волосах. Это должно было прояснить ее мысли, прогнать все глупые видения. Ничего подобного не произошло. Туман рассеялся не до конца, над долиной висело стылое марево, а еще выше — темный массив гор. За сырой дымкой мерещилось постоянно нечто алое и жуткое.

   Цин Чень нагнал ее уже на дорожке, ведущей прочь от храма и странноприимного дома к деревне, лежащей еще ниже в долине. Над туманом видны были только изломанные черепичные крыши. Протянул зонт.

   — Возьмите, госпожа Бай. Может пойти дождь.

   Лусы кивнула, рассматривая этого странного парня, пытаясь за стеклами очков — фальшивыми, как она окончательно убедилась — рассмотреть выражение его глаз. Потом посмотрела на пасмурное небо и зонт приняла. В самом деле, может пойти дождь.

   — И будь осторожнее, — тихо попросил Цин Чень.

   * * *

   Сложно было сказать, в чем больше фальши: в угрюмости местных жителей или в их показном старомодном гостеприимстве, которое велит провести гостя в дом, усадить на лучшее место и накормить. Пожалуй, всего было поровну. Ло Фэн шел через деревню, оглядываясь по сторонам, и то и дело ловил на себе враждебные и одновременно заинтересованные взгляды. Невозможно было отделаться от ощущения, что жители Цинтай чего-то ждут.

   Из-за отсутствия второго оператора и звуковика съемки были отложены, и Ло Фэн вызвался поискать коллег. Это был хороший предлог, чтобы осмотреться повнимательнее. Прежде всего он хотел подняться и взглянуть на тоннель, оценить, как долго им еще предстоит проторчать в долине. Однако, к месту схода селя его не подпустили. Дорогу перегородили полдюжины молодых плечистых парней, вооруженных штыковыми лопатами. Выглядели они так, словно не грязь, сошедшую с гор, разгребали, а могилу копали. И судя по их мрачным взглядам, могила вполне могла предназначаться Ло Фэну. Он кивнул, развернулся и, сунув руки в карманы, насвистывая модный мотивчик, пошел вниз. Свои подозрения он до поры придержал.

   Пока искали в первый день места для съемок, у него уже была возможность изучить деревню, и все же она раскрылась с неожиданной стороны. То и дело выступали из тумана какое-то покосившееся древнее строение или идол. Шен Гуй, как называл его вчера Цин Чень. Отвратительный идол. И интригующий, потому что нигде больше Ло Фэн, исколесивший добрую половину Азии, подобного не видел.

   И паренек был тоже интригующий. Он походил на всех прочих местных: замкнутый, молчаливый, неохотно делящийся своими мыслями. А еще больше — благодаря тем ощущениям, которые вызывал. Врал паренек, врал в чем-то большом или малом, опасном или незначительном. За десять лет службы Ло Фэн научился определять это безошибочно. Чужое вранье липло к коже, точно туман.

   Он прошел уже половину деревни, когда из тумана и сумрака выступила чайная. Над дверью висела, накренившись, старая, потемневшая от времени и непогоды вывеска с резной надписью, на которой нельзя было уже разобрать ни слова. Последний иероглиф, кажется, «дом». Впрочем, тут Ло Фэн не был уверен, может и «могила»4. Выглядела чайная — как и все прочие дома в Цинтай: старой, ветхой, будто бы сошедшей с телеэкрана. Сразу и не скажешь, костюмный сериал ты смотришь, документалку о затерянных городах или фильм ужасов. Ло Фэн тряхнул головой, прогоняя глупые мысли, сбрасывая наваждение, и поднялся на крыльцо. Ступени скрипели у него под ногами.

   Сев возле распахнутого окна, за которым рос полуоблетевший куст ароматного жасмина, Ло Фэн махнул рукой хозяину. Тот подошел, старый, сухонький, наполнил чашку жиденьким местным чаем и протянул картонку, на которой перечислены были закуски. С местной выпечкой Ло Фэн успел уже познакомиться, и в большинстве своем она была… своеобразной в лучшем случае. Чаще — безвкусной. Исключение составляли разве что печенья из каштановой муки с начинкой. Ло Фэн попросил принести их, подпер голову рукой и стал смотреть в окно.

   Старая проверенная тактика сработала: он недолго просидел один. Ло Фэн умел сидеть и задумчиво осматривать улицу так, что к нему в скором времени кто-нибудь присоединялся. Кто-нибудь словоохотливый, готовый поделиться местными сплетнями. На этот раз — сам хозяин.

   Старик принес тарелку с печеньем, присовокупил плошку бобового мармелада и опустился на лавку напротив. Ло Фэн кивнул со всем возможным почтением — старикам это нравится — и пригубил чай. На вкус — точно веник заварили.

   — Ну что, молодой человек, не нашлись ваши? — спросил старик после приличествующей паузы, во время которой он делал вид, что зорко осматривает залу. Место вот только выбрал неудачное: обзор загораживали опорные столбы.

   Ло Фэн покачал головой.

   — Как бы молодые да любопытные не угодили в неприятности, — покачал головой старик. — Наши-то все знают, что да как, а вам, молодым чужакам, свое в голову не вобьешь.

   — Что да как? — лениво уточнил Ло Фэн, продолжая потягивать чай. Ни в коем случае нельзя показывать свою заинтересованность.

   — Наша молодежь знает, куда ходить не следует, — веско сказал старик.

   — И куда же? — Ло Фэн скептически хмыкнул.

   — За границы деревни, молодой человек, вот куда, — веско припечатал старик.

   Ло Фэну подумалось, что нужно быть местным, чтобы обнаружить эти самые границы. У Цинтай не было стены, рва, деревня расползалась во все стороны, кое-где подступая к самым горам. Вот их вполне можно было считать границами, но горы просто так не перелезешь.

   Потом ему вспомнились опутанные выцветшими красными веревками столбы, виденные вчера по дороге в пещеры. Старик может иметь в виду границы в большей степени метафорические, мистические.

   Их уже в первый день вдоволь накормили этими байками.

   — Невеста соблюдает границы, — подтвердил его мысли старик. — Она не входит за столбы, если ее не позвать.

   — Позвать?

   Старик кивнул с довольным видом.

   — Именно так, юноша. Позвать. По недомыслию привести ее за собой. А бывает и по-другому. Бывают дурные, злые люди, которые приводят Невесту в свой дом, чтобы она…

   Старик замолк и принялся озираться беспокойно. Ло Фэн едва заметно поморщился: спектакль выходил так себе.

   — Если указать Невесте на человека, она его заберет, — зловеще проговорил старик, понизив голос до шепота, — и никто его больше не увидит среди живых.

   * * *

   Люди, которым Лусы описывала Ночь, только пожимали плечами и уходили молча. Были они неприветливы и на чужачку смотрели с подозрением. За их угрюмостью мерещилось нечто темное и страшное, и Лусы приходилось то и дело себя одергивать. Примерно час спустя она признала, что Ночи нет нигде — равно как и киношников, о которых Лусы тоже пару раз спрашивала. Как сквозь землю провалились.

   Каким образом люди могут пропасть в большом густонаселенном городе, Лусы хорошо себе представляла. Там легко скрыться и еще легче попасть в неприятности. Но деревенька казалась такой маленькой, такой замкнутой. Здесь каждый пришлый человек как на ладони.

   Тут невольно вспомнилась алая фигура в ночном тумане, и Лусы одернула себя, приструнила разыгравшееся воображение. Призраков не существует. Это только местная легенда, отголосок какой-то старой и мрачной истории, а может быть — объяснение случающихся в горах исчезновений. Человек может заплутать в пещерах или сорваться со скалы, его могут загрызть дикие звери.

   На этой мысли Лусы поежилась и принялась озираться. Она уже спустилась до самой нижней точки долины, миновав большую часть деревни и заливные поля. Здесь стоял зеленоватый туман почти по пояс, и постоянно в нем что-то мерещилось. Тени. Щупальца. На поверку это будут лишь плети, побеги, корни. У страха глаза велики. А из диких зверей тут, должно быть, крысы да зайцы, да и от тех местные жители должны оберегать свои посевы.

   Лусы сделала еще шаг вперед, наткнулась на что-то и, теряя равновесие, ухватилась за деревяшку, чтобы не упасть. Она была холодной, осклизлой от постоянной сырости, мертвой. Туман под ее рукой разлетелся клочьями, разомкнулся на мгновение. И крик застыл в горле.

   Лусы могла собой гордиться. Она не завизжала, как глупая девчонка или героиня дешевого ужастика. Она лишь поперхнулась криком, загнала его назад в грудь и поспешила отдернуть руку, вытереть ее об одежду. Рука ее только что касалась надгробия.

   В этом не было ничего настолько уж страшного или экстраординарного. Должны же жители Цинтай где-то хоронить своих усопших. Но было в этом кладбище что-то неправильное, что-то неестественное. Налетевший ветер сорвал покров тумана, обнажая столбики почти в рост Лусы. На каждом вырезано имя и год. Только одна-единственная дата. На том, которого только что касалась Лусы, было написано «Цин Ман, 2010». Ни месяца, ни числа. Столб выглядел так, словно простоял тут, в тумане, не одно десятилетие. Успел почти сгнить.

   Не только эта гниль вызывала ощущение неправильности. Было и общее запустение: никаких подношений, никаких благовоний. Только бесконечные, насколько хватало глаз, надгробия из простых бревен. Они терялись в тумане, сливались с ним. Кладбище было просто огромным. И мертвым, если такое можно сказать о кладбище.

   Лусы сглотнула, пытаясь избавиться от вязкого комка в горле, сделала шаг назад и угодила во что-то липкое, склизкое, цепкое — точно гигантская паутина. На этот раз она не сдержала крика. Он был кратким, слабым и в мгновение ока потонул во вновь подступившем тумане. На губах остались горечь и привкус плесени. Лусы принялась отбиваться, рвать паутину, прилагать огромные усилия к тому, чтобы вырваться из ловушки, но все тщетно. Она лишь сильнее запутывалась. Что-то поднималось от земли, стягивая ее ноги — точно прорастающие из сырой темноты корни. Что-то окутывало ее будто погребальным саваном. Туман лез в нос, в рот, не позволяя дышать, не давая позвать на помощь.

   — Тише, тише…

   Все кончилось так же внезапно, как и началось, стоило только прозвучать ровному, уверенному голосу. Так редко слышимый, он, оказалось, обладал огромной силой. Лусы отпустило. Только сейчас, запоздало, она поняла, что ее снова накрыло. Это очередной приступ, новое доказательство ее безумия. Ничего не было: ни корней, ни паутины. Возможно, и странное кладбище ей только померещилось.

   Прижав холодные руки к разгоряченному лицу, Лусы разрыдалась. Безумие охватывало ее намного быстрее, чем это было с матерью и с бабушкой. Должно быть, поколение за поколением болезнь прогрессирует, усиливается. Совсем скоро Лусы окажется в лечебнице. Возможно, в соседней с матерью палате.

   — Госпожа Бай… Бай Лусы! — снова ровный голос Цин Ченя вывел ее из ступора.

   Стало стыдно. Лусы не любила рыдать на людях. Отец, всегда и во всем строгий, приучил ее в любой ситуации держать лицо. Еще хуже было, что Цин Чень застал ее в не самый лучший момент, во время приступа. Лусы прятала свою проблему от других людей всеми возможными способами. Она даже с Хо Яном сошлась ради этого. И вот — другой стал свидетелем ее безумия. Обнимает ее. Гладит по волосам. Лусы отшатнулась. Цин Чень не мешкая выпустил ее из рук и сам сделал шаг назад. Сунул руки в карманы.

   Кладбище никуда не делось. Лусы окинула его взглядом, все такое же странное и жуткое, и сглотнула. Она не знала, в самом ли деле это место такое или у нее по-прежнему галлюцинации. Необходимо было знать правду.

   — Это…

   — Погост духов, — Цин Чень поморщился. Снял очки и протер стекла. Взгляд его, цепкий, окинул ближайшие надгробия. В который раз Лусы убедилась, что очки ему ни к чему. — Не нужно было сюда приходить.

   — Погост… духов?

   Цин Чень взял Лусы за локоть и настойчиво потянул вверх по склону, прочь от странного кладбища. Несколько минут шли молча, пока не выбрались наконец на пятачок травы, освещенный солнцем. Тут Лусы поняла, что начала согреваться и что до этого ее била крупная дрожь.

   Мир снова стал нормальным. Заливные террасы искрятся под солнцем. Левее шелестит листвой густая каштановая роща. Где-то кричит птица. Еще дальше слышна неясная перекличка людей и вроде бы песня.

   За спиной тишина и холод. Лусы запретила себе об этом думать. Но она все же спросила, чтобы не провоцировать свое воображение и новые приступы:

   — Как это — погост духов?

   — Это связано с легендой о Невесте, — Цин Чень обернулся через плечо, бросил короткий взгляд на туман, почти скрывший надгробия, а потом кивнул вперед. — Идем, госпожа Бай. Тут можно запросто простудиться.

   Он шагал широко, и потребовалось некоторое усилие, чтобы его нагнать.

   — И как это связано с легендой о Невесте?

   Лусы давно убедилась: чем больше фактов она знает, тем меньше всякого ей мерещится. Еще в детстве она разузнала обо всех «домах с привидениями» в округе и нашла объяснение каждой странности. И убедилась, что реальный, материальный мир достаточно опасен сам по себе.

   — Так как это связано? — повторила Лусы чуть настойчивее, потому что, кажется, Цин Чень не собирался отвечать.

   — Невеста, по преданию, прокляла всю деревню, — неохотно проговорил он, снова оглядываясь через плечо. Они отошли уже достаточно далеко, погост скрылся за изгибом холма и поворотом дороги, но холод его все еще ощущался. — Всех живущих и всех еще не рожденных. Здесь верят, что каждый хотя бы раз в жизни с ней столкнется. Гадалки могут приблизительно определить — когда. К ним приходят за советом. Предупрежден – значит вооружен. Как-то так. Гадалка называет примерный год, и на погосте появляется новый столб.

   — С именем и датой? — Лусы кивнула. Это было логично. Странно, даже безумно — но логично. — И что дальше?

   Цин Чень поморщился и заговорил еще неохотнее, точно выталкивая каждое слово.

   — Если Невеста убивает человека, столб ставят на его могиле. Если он переживет… тогда столб остается как напоминание об этой встрече. Его обвязывают красной ниткой. Считается, больше Невеста человека не потревожит.

   — Там и твой столб есть? — прозвучало это почти так же легкомысленно, как Лусы хотелось. Слова почти удалось облечь в шутку, хотя смеяться было, честно говоря, не над чем. В этом стылом, замшелом, плесневелом краю подобное суеверие казалось по-настоящему опасным. Оно не могло не повлиять на жизнь деревни. — Ты с ней уже встречался?

   Цин Чень не ответил. Он сделал еще несколько шагов и остановился, сверля взглядом противоположную сторону небольшой площади, за разговором они прошли немалую часть деревни, и теперь впереди возвышалось весьма причудливое строение — длинное, вытянутое непропорционально, с далеко выдающейся вперед галереей. Справа и слева были лавки, сейчас закрытые. На ближайшей Лусы смогла разглядеть наспех написанное объявление: «Ушли откапывать». Площадь была пуста, только перед Длинным домом стояла уже знакомая надменная женщина, не сводя с Лусы недоброго взгляда.

   — Мне нужно поговорить со старейшиной, — Цин Чень легонько толкнул Лусы в плечо. — А тебе лучше вернуться. Не стоит в одиночку ходить по деревне.

   И он быстро пересек площадь. Старуха следила за каждым его шагом, и от этого было не по себе. Опять накатило, и в ней, надменной и злой, почудилось что-то совсем уж темное, враждебное. Лусы моргнула, прогоняя наваждение, и поспешила убраться прочь. Не назад, в странноприимный дом, конечно — нечего там делать, — но во всяком случае подальше с глаз этой женщины.

   * * *

   Чень задержал дыхание и выдохнул, только когда Лусы скрылась в проходе между домами за скобяной лавкой. На бабушку он старался не смотреть.

   Она совсем не изменилась за прошедшие годы, осталась все такой же холодной, высокомерной, величественной. Она была не просто старейшиной. Здесь, в долине Цинтай, она была императрицей, даже божеством. Ее слово всегда было законом. И Чень, бегавший столько времени, нарушил не один императорский указ.

   Тишина тянулась, тянулась, пока не стала невыносимой. Но нарушать ее первым Чень не собирался. Он молчал, молчала и бабушка, и тишина все сгущалась, делаясь тяжелой, плотной, осязаемой. В глазах темнело от этой тишины.

   Наконец Чень не выдержал.

   — Старейшина…

   Назвать ее «бабушкой» было выше его сил.

   — Мальчик, — кивнула старейшина. — За мной.

   Сказано это было тоном, которому оказалось нелегко противиться. Ноги сами собой шагнули, снова шагнули, и Чень покорно пошел за бабушкой, точно на привязи. Миновал распахнутые двери, окованные металлом. Прошел под притолокой, на которой были вырезаны оскаленные драконы-хранители. В лицо пахнуло теплом и дымом курильниц. Потребовалось около минуты, чтобы глаза привыкли к полумраку.

   — Садись, — приказала старейшина и сама царственно опустилась в кресло. Этот образ незамедлительно всплыл в памяти: так старуха всегда принимала гостей.

   Маленький бунт: Чень проигнорировал приказ и прислонился к столбу, скрестив руки на груди. Ему это было позволено. Старейшина кивнула, по губам ее, сухим и тонким, скользнула едва уловимая улыбка.

   — Итак, ты вернулся, мальчик.

   Все тело его сковало холодом. Под взглядом старухи любой бы заледенел. Челюсть свело, потому что Чень собирался сказать «нет».

   — Нет, — он все же смог выплюнуть это слово. — Я… приехал… ненадолго.

   Итак, он это сказал, и язык не отсох.

   — Не смей грубить старейшине, Чень! — Второй дядя соткался из дыма и больно ударил под ребра.

   Любое слово, неугодное бабушке, считалось грубостью.

   — Нет, бабушка, — елейным тоном проговорил Чень, покосившись на дядю. — Я уеду, как только дорога будет расчищена.

   Старейшина на мгновение смежила веки, и это был дурной знак. Дрожь пробежала по коже. Когда она заговорила голосом глубоким и звучным, дрожь усилилась.

   — Ты мой наследник, мальчик. После меня ты займешь место старейшины и будешь обеспечивать безопасность нашей деревни.

   Это была уже не простая дрожь. Ченя колотило.

   — А… где… — все имена вылетели из головы. Чень даже не мог вспомнить, как зовут его дядьев. — Что с моими кузенами?

   — Ты сын моего первенца, — веско сказала старейшина. — Ты мой наследник. Завтра будет большой ритуал, и ты должен присутствовать при нем.

   — Я не буду этим заниматься, — покачал головой Чень, с трудом преодолевая сопротивление воздуха. — Я уеду, старейшина.

   Отец вырвался из этого кошмара, и Чень выберется. И его столб на погосте духов будет стоять еще много-много лет.

   — Ты самонадеян, мальчик, — спокойно сказала старейшина. Она махнула рукой, и Третий дядя, рыхлый, дебелый, трясущийся, точно рисовое желе, подкатился к ней. Старейшина прошептала что-то ему на ухо, и дядя точно так же укатился. — Расскажи мне о своих друзьях.

   Это выглядело как невинная смена темы, но на самом деле старуха искала новые способы удержать Ченя, спеленать по рукам и ногам. Искала, чем его шантажировать, если это поможет.

   — Они мне не друзья, — Чень постарался, чтобы голос его звучал ровно, не выдавая страх, клокочущий внутри. — Приятели. Мы учимся в одном университете.

   — Вот как? Ты учишься? — старуха улыбнулась неприятно. — И что же ты изучаешь, мальчик?

   Создавалось впечатление, что она точно так же позабыла имя Ченя. Впрочем, имена никогда не имели особого значения.

   — Медицину.

   Тонкие сухие губы растянулись в улыбке. Стало не просто страшно. Чень ощутил настоящий ужас.

   — Доктор Ли будет в восторге. Не так ли? — и она посмотрела на Второго дядю. Тот с готовностью закивал. — А эта девушка твоя подруга, мальчик?

   — Ба… — Чень осекся. Всплыло в памяти древнее суеверие: не называй имен. Имя дает над человеком власть. — Бабушка, о ком ты?

   — Та красивая девушка, с которой ты сейчас прогуливался, — улыбка стала шире, слаще и страшнее.

   — Я едва ее знаю, — соврал Чень, надеясь, что старая ведьма не читает, как он всегда втайне опасался, мысли.

   — Очень жаль. Такая красивая девушка, — старейшина снова взмахнула рукой, и на этот раз к ней подбежал Второй дядя, задев по дороге Ченя плечом. Она поднялась, опираясь на руку сына. — Ты можешь идти, мальчик. Завтра в девять я жду тебя в храме.

   Продолжая опираться на руку Второго дяди, хотя ей вовсе и не нужна была помощь, старейшина удалилась. И сразу же словно весь воздух вернулся в залу. Чень с шумом вдохнул. Задышал часто, то и дело закашливаясь от сухого, горького дыма.

   Нужно выйти на воздух.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ДЕНЬ ТРЕТИЙ

12 августа 2010

   И площадь, и странное длинное строение давно скрылись из виду, но Лусы продолжала беспокойно оглядываться. Казалось, старейшина наблюдает за ней, видит даже сквозь множество стен. В результате, не глядя себе под ноги, не глядя вперед, Лусы на кого-то наткнулась. Опустила взгляд. На дороге возле ее ног сидел чумазый малыш и сосал сахарного петуха. Все лицо его было в карамели, и даже волосы с одной стороны слиплись от сладкого. Малыш смотрел внимательно, как-то придирчиво, а потом кивнул.

   — Привет.

   — Привет, — сказала Лусы. — Где твои родители?

   — Ушли в горы, — ответил ребенок. — За орехами.

   — А тебя оставили одного?

   Мальчик не ответил, больше занятый своим леденцом. Лусы его рассматривала около минуты, а потом протянула руку.

   — Вот что, пошли тебя умоем.

   Малыш некоторое время раздумывал, и весь этот процесс ярко отражался у него на лице. Потом он вложил в ладонь Лусы свои холодные, липкие от сахара пальцы. Лусы огляделась. Дома стояли пустые и даже нежилые на вид. Вся деревня в эту минуту казалась какой-то ненастоящей в лучшем случае. В худшем — мертвой.

   — Где все?

   Мальчик махнул рукой с зажатым в ней леденцом куда-то вверх. «Откапывают тоннель», — решила Лусы. Впрочем, тут могло быть и иное толкование. Возможно, мальчика вообще не волнуют взрослые.

   Пройдя еще пару улиц, Лусы наткнулась на колонку — старомодную, такую она только однажды в деревне видела, когда навещала старую бабушкину подругу. Чтобы набрать из такой колонки воду, приходилось прилагать немало усилий. Накачав немного, Лусы умыла чумазую мордашку, а потом заставила мальчика хорошенько отмыть ладони. Он под слоем грязи оказался прехорошенький, точно сошел с картинки. Одеть его поаккуратнее, и можно хоть сейчас фотографировать для журнала.

   Малыш отнял назад свой леденец, сунул его в рот и немедленно растрепал волосы. Лусы вздохнула.

   — Где ты живешь?

   Мальчик снова махнул в сторону как-то неопределенно. Направление можно было трактовать как угодно.

   — Тебе не опасно одному на улице?

   Мальчик помотал головой, подбежал, вложил что-то в ладонь Лусы и умчался прочь. Только пыль поднялась на дороге. Когда она опала, ребенка и след простыл. Лусы покачала головой и посмотрела на свою руку. Ничего особенного. Просто камешек с отверстием посредине. Машинально Лусы сунула его в карман и огляделась.

   Она зашла довольно далеко. Деревня лежала в стороне, справа тянулись заливные террасы, а за ними поднимались вверх темные, поросшие редкими деревьями горы. При одном взгляде на них становилось не по себе. Опять разыгралось воображение. Лусы поморщилась, повернулась к горам спиной и пошла назад в деревню. Она вышла сегодня, чтобы отыскать Ночь и Хо Яна, а вовсе не для того, чтобы набираться сомнительных впечатлений.

   До деревни Лусы добралась минут десять спустя и разом окунулась в привычный шум: где-то работает телевизор, играет громкая музыка, кто-то ругается, кто-то смеется, истошно вопит ребенок, привлекая к себе родительское внимание. Даже машина какая-то ревет: внедорожник или трактор, что-то большое и уродливое.

   «Есть такие места, — говорила бабушка, пока еще была в своем уме, — они тебя водят. Морочат. Оборачиваются к тебе то той стороной, то этой. Это опасные места. В них можно застрять накрепко между двумя половинками». Лусы старалась не прислушиваться к бабушке, боясь запутаться в ее безумии, но сейчас вдруг остро поняла, что та имела в виду. За спиной молчали рисовые поля, где-то в тумане затаился погост духов, прямо перед ней исходила шумом и гомоном деревня. Лусы стояла посредине, на кромке, на границе между тишиной и шумом, и не могла сделать шаг.

   — Сестрица! Сестрица Бай!

   Лусы вздрогнула, очнулась, отмерла. Сразу же оказалась опять в реальном мире, где все так обыкновенно, так просто и осязаемо. Это на нее накатило минуту назад. Накатило — и прошло. Чем меньше обращаешь на приступы внимания, тем меньше они доставляют неприятностей.

   — Сяо Лу?

   Девушка помахала Лусы с противоположной стороны улицы, перебежала ее, меленько семеня, распахнула руки, будто собиралась обнять. Лусы невольно отшатнулась. Сяо Лу сбивала с толку своим радушием.

   — Я надеялась с тобой сегодня встретиться, госпожа Бай. Я испекла печенье.

   «И что? — подумала Лусы, глядя на эту нелепую гордость. — Я-то тут при чем?»

   — Заходи на чай, госпожа Бай. Пожалуйста.

   Снова появились подозрения, нелепые, темные. Всплыли из самой глубины, где обычно прячется всякая дрянь. Зачем это тебе, маленькая Лу?

   — Пошли, ну пошли же, госпожа Бай! — Сяо Лу дернула Лусы за рукав. — Печенье с фасолью! И с персиком!

   И Лусы пошла. Сама не знала, почему. Просто начала переставлять ноги одну за другой, пока не оказалась перед маленьким опрятным домом Сяо Лу. И тут только нашла всему рациональное объяснение. Здесь можно расспросить о Ночи и о Хо Яне. Старики обычно сидят по домам, это молодежь всюду ходит и все видит. И Лусы переступила порог.

   * * *

   Второй и Третий дяди поджидали Ченя у дверей. Он ожидал, что немедленно начнутся нотации, ему сделают выговор за то, как непочтительно Чень говорил со старейшиной, но дяди промолчали. Сунув руки в карманы, он пошел вверх по улице без особой цели — просто чтобы подумать на ходу. Прошло секунд тридцать, и дяди двинулись за ним. Так они и шли: Чень впереди, дяди отстают на полдюжины шагов. Можно было слышать, как поскрипывают их подошвы и как они дышат. У Второго дыхание неглубокое и какое-то нервное, у Третьего — одышка из-за лишнего веса и полнейшей непривычности каких-либо физических упражнений.

   Сколько Чень помнил их в детстве, так и было. Второй дядя вечно бегал с поручениями бабушки. Исполнял все ее прихоти: то чай приготовит, то поднесет тяжелую курильницу, то помчится на другой конец деревни к старой шаманке за советом. Много позже, уже почти взрослым, Чень расслышал в словах отца намек, что Второй дядя выполнял и иные, щекотливые бабушкины поручения. Отец говорил недомолвками, неохотно — он вообще не любил вспоминать Цинтай, свою мать и братьев, — но можно было догадаться, что Второй дядя по приказу старейшины запугивает, обкрадывает, обманывает. Третий сидел дома за низким столиком, резным, лакированным, с драконами, хранящимся в деревне с незапамятных времен, и строчил, строчил, строчил, считал, подводил цифры, снова что-то строчил, щелкал старомодными счетами и снова строчил. В его ведении находилась бухгалтерия. Чень никогда не задумывался, чем же живет Цинтай, как зарабатывает деньги, но бухгалтерии всегда хватало.

   И вот эти двое — правая и левая руки бабушки — гнались за ним сейчас вверх по улице.

   На перекрестке Чень остановился и обернулся.

   — Что?

   Дяди тоже остановились. Третий согнулся пополам, пытаясь выровнять дыхание, и выглядел при этом комично. Его розовое лицо, пухлощекое, точно у младенца, раскраснелось. Второй замер, обмахиваясь ладонью. Солнце заглянуло наконец в чашу, образованную горами, и сразу же начало согревать густой влажный воздух. В долине никогда не бывало жарко, но вот духота… Духота мучила жителей Цинтай каждое лето. Туман прижался к земле, но не сошел полностью. Он словно затаился в траве и в расщелинах, в распадках, готовый в любую минуту рвануть наверх. Влажный теплый воздух задрожал, рождая миражи. Внизу, совсем рядом с Длинным домом, померещилось что-то худое, алое, зловещее. Чень отвел взгляд.

   — Что вам надо?

   Звучало это не слишком-то вежливо, но Чень не собирался сейчас церемониться. Его то и дело накрывало осознанием чудовищной ошибки, бросало в дрожь, и все это делало настроение особенно мрачным. Хотелось сорвать на ком-нибудь злость — противная семейная черта. Дяди прекрасно для этого подходили.

   — Речь о Старшем, племянник, — проговорил Второй дядя. Третий все никак не мог отдышаться, хватал ртом воздух, точно выловленная из воды рыба. — О твоем отце.

   В их семье не принято было называть друг друга по именам. Они были словно цельный монолит, огромная и неделимая семья Цин. Имена не имели при таком раскладе значение, только принадлежность клану. В отличие от младших ветвей рода, всех этих братцев Янов и Сяо Ман, они были Цин. Чень не мог вспомнить, как же зовут Второго и Третьего, и точно так же они не помнили наверняка, как звали их старшего брата.

   От этого делалось как-то особенно противно.

   — Что вам нужно? — грубо спросил Чень, скрещивая руки на груди.

   Третий дядя наконец-то перевел дух и сразу же отвернулся. Врал он скверно, чувства свои скрывал еще хуже, и потому обычно молчал. И редко смотрел на собеседника. Все и всегда выдавало его пухлое детское лицо.

   — Нужно вернуть Старшего домой, племянник, — сказал Второй. — Захоронить его, как положено.

   Чень бросил короткий, вороватый взгляд влево, где далеко отсюда, у самого склона горы, располагалось кладбище. Угрюмое темное место среди деревьев в тени сырой скалы, где находили свой последний приют все без исключения жители деревни. В Цинтай не принимали кремацию, и Чень часто с содроганием представлял, как его предки, его родственники, далекие и близкие, лежат в холодной стылой земле. Мерзнут веками. Покрываются плесенью и инеем. Отец бежал из деревни, он должен бежать и от такого страшного посмертия.

   — Нет, не думаю, — выдавил Чень не без труда. Горло словно спазм скрутил. — Отец был бы против.

   — Ты не понимаешь, племянник! — Второй дядя схватил Ченя за руку. Пальцы его были холодны. — Старший заслужил прощение.

   Чень отнял руку и сделал шаг назад.

   — Отец не считал себя виноватым. И он не будет захоронен в этой проклятой плесневелой дыре!

   Слова сорвались с губ прежде, чем Чень сумел остановиться. Дяди побледнели. Никто и никогда не говорил о Цинтай плохо. Это неразумно. Иногда возникало чувство, что в каком-то смысле сама эта долина — одушевленная. Что именно она, а не Невеста — настоящее чудовище, держащее семью Цин в плену. Они принадлежали этой долине при жизни и после смерти. В мысли, что даже самодовольная и властная бабушка точно такая же пленница Цинтай, было что-то одновременно жуткое и успокаивающее.

   — Отец останется там, где похоронен, — сказал Чень уже спокойнее. — Рядом с Викки.

   Подумалось, что отец никогда бы не перенес разлуку с женой и точно так же не позволил бы ей оказаться здесь, в этом страшном месте.

   — Нет, — подытожил Чень. — Я этого не позволю.

   Второй и Третий дяди переглянулись молча.

   * * *

   Идти приходилось все время в гору, и дорога эта не была ровной. То и дело под ноги попадались коряги и мелкие камушки, а то она вдруг меняла наклон, в паре мест делаясь почти отвесной. В результате Ло Фэн, вполне привычный к физическим нагрузкам, выдохся. Привалившись к резному столбу, обозначающему границу кладбища, он перевел дух. Оглянулся назад.

   Деревня с полями, каштановыми рощами, старым храмом лежала внизу. Там же остались темные, туманом наполненные распадки и странные провалы в земле. Над ними нависали горы — высокие, мрачные, почти отвесные. В этом месте на них нельзя было взобраться с той же легкостью, с какой они совершили подъем накануне. Тут потребовалось бы альпинистское снаряжение. Кладбище в этой тени выглядело как-то по-особому зловеще.

   Надгробия были вытесаны из местного камня, серого, с красноватыми прожилками. Иероглифы дополнительно подкрашивали алым, но только на свежих могилах. Те, что постарше, давно уже поросли мхом. В целом, кладбище выглядело неухоженным, почти заброшенным.

   Фэн изучил самую свежую на вид могилу. Камень был все еще гладким, даже блестел немного, а иероглифы были подкрашены яркой киноварью. Цин Кун. 1988-2010. Совсем молодой парнишка.

   Как и многие на этом кладбище, пришел к выводу Фэн, изучив пару дюжин могил, вооруженный куском ветоши. Кое-где надписи были едва различимы, и приходилось водить по иероглифам пальцами, чтобы прочесть. За точность имен Фэн не поручился бы — разве что за то, что все они принадлежат к семье Цин, — но даты жизни, написанные в самой старомодной манере, разобрал. Жители Цинтай либо умирали молодыми, едва доживая до двадцати пяти, либо — глубокими стариками. Это было странно. От этого веяло чем-то дурным, почти запретным. Чем-то таким, о чем ты не хочешь на самом деле услышать.

   Фэн вернулся к воротам, прислонился к столбу и, скрестив руки на груди, еще раз оглядел кладбище. От горы полз желтоватый туман, и зрелище с каждой минутой становилось все более и более зловещим. В этом месте невольно верилось в существование местного мстительного призрака.

   Как там говорится в легенде? Каждый житель Цинтай сталкивается с ней раз в своей жизни. Очевидно, некоторые не переживают это столкновение.

   На мгновение померещилась в тумане фигурка в алом платье. Фэн тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не хватало еще ему поверить в эту белиберду. У любых явлений, даже самых странных, на первый взгляд, есть реальное, естественное объяснение.

   — Что вам тут нужно?

   Фэн обернулся. Местный уроженец, как его бишь? Цин Чень стоял в нескольких шагах от ворот, глядя сумрачно. Он тоже был странный. Словно бы всякий, родившийся в долине, носил на себе печать чего-то темного, дурного. Поцелуй той самой невесты.

   — Выбираю место для съемок, — сказал Фэн.

   — Едва ли старейшине понравится, если вы будете снимать кладбище, — покачал головой Цин Чень. — Идемте отсюда.

   Парень развернулся и направился вниз по склону. Через пару шагов остановился и посмотрел через плечо. Не на Фэна — на громаду гор, а может быть, на кладбище, скрытое туманом. У него было очень странное выражение лица. Потерянное. Потом, кивнув каким-то своим мыслям, он продолжил спуск.

   Фэн нагнал парня через полминуты.

   — Ну а сам ты видел это местное привидение?

   — Нет, — пробормотал Цин Чень. И добавил: — Пока.

   — Но ты в него веришь?

   Цин Чень издал невнятное хмыканье.

   — А какая разница? Дело не в том, верю ли я. Дело в том, верит ли оно.

   — Кто?

   — Привидение.

   Цин Чень пошел быстрее, Фэн снова нагнал его, двигаясь в ногу. Было явно, что парень не желает компании, но Фэн умел быть настойчивым.

   — Но с жертвами-то этого призрака ты был знаком? Пойми меня правильно, брат, мы ехали в такую даль ради хорошего материала. Деревня у вас, конечно, колоритная, но сейчас этого на телевидении мало. Сейчас зрителям кровь подавай.

   — Я не имею к Цинтай никакого отношения, — сухо ответил Цин Чень и снова прибавил шаг.

   Фэн снова нагнал его.

   — Но ты тут родился.

   — И что? Я уехал отсюда ребенком и ни дня не пожалел об этом.

   — Тогда зачем вернулся?

   Показалось на мгновение, что в глазах парня мелькнул страх. Но Цин Чень быстро сморгнул и снова сделался совершенно безучастен. Снял очки на ходу, протер их краем майки, водрузил на нос. Фэн обратил внимание на взгляд парня — четкий. Нормальное у него зрение, похоже, а очки лишь для виду. Все здесь прикидывалось чем-то другим, и Фэну это не нравилось.

   — Должен был приехать после смерти отца, — с еще большей сухостью сказал Цин Чень и резко повернул. — Проведаю А Ли.

   Фэн свернул следом.

   Была еще только середина дня, но уже начало темнеть, то ли из-за того, что солнце ушло за обрамляющие долину горы, а то ли из-за туч. Собирался дождь. Фэну подумалось, что здесь он льет день за днем, круглый год. Само это место, сырое и плесневелое, постоянно напоминало о дожде. Угрюмое место, и люди тут живут соответствующие.

   Пройдя мимо деревни, Цин Чень свернул еще раз и вышел к дому доктора. Фэн следовал за ним. Приглядывался. Надеялся, что этого парня разговорить будет проще, чем прочих местных. Цин Чень во всяком случае выглядел так, словно хочет бежать как можно скорее и как можно дальше.

   Дверь докторовского домика распахнулась, и оттуда, неся в руках корзину каких-то листьев, вышла его жена — очень миловидная и очень молодая. Подобно многим местным, она была одета в старомодный чонгсам желтого цвета, вышитый какими-то цветами. Забранные в высокий пучок волосы украшала шпилька с вырезанным из светлого камня цветком. Покачивались под ним капельки хрусталя. Почему-то при взгляде на эту шпильку — настоящая драгоценность, музейный экземпляр, должно быть семейная реликвия — по коже пробежал холодок.

   — Чень! — поставив корзину на землю, женщина помахала рукой. — Заходите, заходите! Я как раз обед приготовила!

   Говорила она возбужденно, каждый раз ставя в конце фразы отчетливый восклицательный знак. Цин Чень открыл калитку, шагнул во двор и замер. Фэн пошел следом, оглядываясь с любопытством, раз уж пригласили. Посмотреть было на что: дворик докторовского дома словно сошел с телеэкрана. Впрочем, как и все в деревне. На длинном столе сушились какие-то коренья и травы. Пахло горько, пряно и как-то по-больничному. Подобные ароматы витали над старыми рынками, которые Фэн посещал в детстве с матерью, убежденной сторонницей традиционной медицины.

   — Сюда, господин, — приветливо улыбнулась жена доктора, и Фэн вспомнил, что хотя он и помог вчера доставить сюда раненого, их так и не представили. Доктора звали, кажется, Ли, а вот молодую женщину…

   — Ло Фэн, — представился Фэн, протягивая руку для пожатия. — Мы виделись вчера. Я из телевизионной группы.

   — Цин Ман, — женщина не шелохнулась и руки его не коснулась, даже, кажется, дернулась, чтобы отступить назад. — Все зовут меня Сяо Ман. Проходите, пожалуйста, Чень, господин Ло. Обед готов.

   И женщина юркнула в дом, оставив Фэна слегка озадаченным.

   — Убежденная конфуцианка, — хмыкнул Цин Чень и, нагнувшись, шагнул в низкий дверной проем.

   Дом весь пропитался тем же запахом лекарств, а еще дымами курильниц. В комнате, куда провела их хозяйка, ароматный дым этот висел плотно, сильно затрудняя видимость. Не сразу удалось различить лежак, на котором устроили раненого, старенький телевизор, низкий столик, а еще — алтарь. Странный алтарь. Фэну доводилось видеть домашние святилища часто. Как правило — поминальные, с табличками и фотографиями. Реже — со статуей какого-нибудь божества. Здесь на низеньком постаменте посреди квадратного стола красного дерева — еще один музейный экземпляр — стояла небольшая, сантиметров двадцать, кукла, облаченная в красный наряд и с красным же платком на голове. Платок полностью скрывал лицо, и от этого даже рациональному Фэну сделалось не по себе.

   Алтарь Невесты, стало быть.

   Дичь.

   — Как ты? — Цин Чень опустился на табурет возле лежанки и завел тихий, ничего не значащий разговор. Создалось впечатление, что товарищ мало его волнует, к доктору он свернул только для того, чтобы избежать разговоров. Или же увести Фэна от кладбища?

   Нужно изучить то место поподробнее, решил Фэн.

   — Я приготовила фазана, — маленькая Сяо Ман юркнула в комнату, неся на вытянутых руках огромное блюдо. — А еще рис с пряностями. Семейный рецепт.

   К запаху благовоний и лекарственных снадобий добавился сочный, жирный аромат жареного мяса.

   — Присаживайтесь, — Сяо Ман водрузила блюдо в центр стола. — Я сейчас подам вино.

   — Спасибо, Ман-Ман, — слабым голосом, несколько наигранным, правда, отозвался с лежанки раненый.

   Фэну это показалось слишком уж фамильярным. И это было любопытно.

   * * *

   Когда гости ушли, А Ли осторожно поднялся и, стараясь не наступать на поврежденную ногу, допрыгал до окна. Выглянул наружу. Видно было, как, ссутулившись, засунув руки в карманы, бредет куда-то в сторону гор Цин Чень. Киношника в поле зрения не было, он, скорее всего, свернул в другую сторону.

   Или, подумалось А Ли, он стоит и подсматривает. Его взгляд не понравился. Цепкий. Все понимающий взгляд.

   Впрочем, у А Ли была нечистая совесть, и потому ему сейчас во всем мерещились понимание и осуждение.

   — Зачем вы встали, господин А Ли? — зашедшая в комнату с подносом лекарств Сяо Ман едва не всплеснула руками. Задрожало в плошке пахучее варево.

   — Я… — А Ли не смог придумать ответ. Сяо Ман пока не знала о его планах. Она еще даже не знала о его притязаниях, хотя, наверное, с первой минуты догадывалась. Лицо ее то и дело заливало румянцем. — Где доктор?

   Сяо Ман вновь покраснела, губы ее дрогнули, но она нашлась довольно быстро:

   — Не беспокойтесь, господин А Ли. Он ушел за лекарствами, вернется через пару часов. Вы ведь знаете, мы сами заготавливаем все травы.

   А Ли уже убедился, что медицина в деревеньке была в полном смысле слова традиционной. В доме доктора пахло странно, полузабыто — как в маленькой аптеке на углу, неподалеку от дома, где жил А Ли в далеком-далеком детстве. И сам доктор, прежде чем занялся ногой пострадавшего, долго совершал какие-то причудливые ритуалы перед домашним алтарем. А Ли был почти уверен, что его заставят поститься и молиться все время выздоровления.

   По счастью, это был не перелом. Но доктор Ли сказал поменьше двигаться, не тревожить ногу в ближайшие несколько дней — и исправно пить лекарство, — и А Ли был тому только рад. Не лекарствам, горьким, терпким, странным. Сидению безвылазно здесь, в этой темной комнате, пропахшей теми же травами и еще чем-то тонким, едва уловимым, сладким и нежным. А Ли сказал бы, что это духи, но Сяо Ман никакой косметикой не пользовалась. Наверное, естественный ее запах — как от розы.

   Все произошло в первую же минуту, как они увидели друг друга. Вспыхнуло. Заставило их покраснеть и отодвинуться друг от друга. Не было произнесено ни слова, не было сделано ни одного лишнего жеста. Их не в чем было обвинить и не в чем заподозрить. Но это было. Огромное, горячее, оно висело между ними. Влечение, но А Ли предпочел бы слово «притяжение». Это слово элегантнее, оно правильнее, оно лучше отражает суть. Потому что влечение А Ли испытывал к Ночи, глупой, беспомощной суке в течке, которая не способна контролировать свои порывы. Рядом с ней срывались все, даже Хо Ян, у которого девчонка была хоть куда. А Ли хотел Ночь, и это было сиюминутно и пошло. Ничего подобного он не испытывал рядом с Сяо Ман.

   Эта девушка заслуживает лучшей жизни. Она, такая изящная, такая нежная, такая великодушная, не может застрять на долгие, долгие годы здесь, в этой глухой примитивной деревне, рядом со стариком-мужем, который пропадает то у пациентов, то в горах, собирая травы; который не в состоянии оценить, что за сокровище ему досталось. Здесь, в этой дыре, Сяо Ман увянет до срока, состарится слишком рано и слишком рано умрет.

   Но у А Ли был план по ее спасению. Потому что А Ли знал, Сяо Ман точно так же испытывает это притяжение, и потому щеки ее затапливает румянец.

   * * *

   Печенье оказалось неожиданно вкусным. Почти как у бабушки. Когда-то давно, когда Лусы была еще совсем маленькой — не старше четырех-пяти лет, — а бабушка еще в своем уме, у них каждые выходные было печенье, приготовленное только что, еще горячее. Дом бабушки — у нее в усадьбе был собственный дом, куда отцу путь был заказан, да он и не стремился — пропитался запахом пряностей, сахара, орехов. Сейчас он стоит заколоченный. Отец не любит вспоминать свою тещу, хотя именно она настояла на его принятии в семью, позволила своей дочери брак с человеком ниже по положению, человеком бедным, хотя и амбициозным.

   Отец не любит вспоминать о своей жене, запертой в четырех стенах лечебницы.

   Однажды он точно так же забудет свою дочь.

   Лусы поспешно смахнула подступающие слезы и потянулась за еще одним печеньем. Однако отец не желал покидать ее мысли. Совсем недавно он сказал Лусы, что его когда-то обманули. Не предупредили о безумии, которое глубоко укоренилось в семье Ю. Что он не подозревал, что женится на женщине, которая медленно скатывается в пропасть. Что та же пропасть уже разверзлась перед тещей. Что та же пропасть ждет и его бедную дочь. Он так и сказал «бедная дочь». Хренов мистер Рочестер!

   — Еще чаю, сестрица?

   Лусы моргнула, возвращаясь в настоящее. То, что сказал отец, не имеет никакого значения. Его слова не имеют ни малейшего влияния на жизнь Лусы. И на ее… проблему он никак повлиять не может. Семейная болезнь не та штука, от которой можно избавиться только потому, что господин Бай того желает.

   — Чаю? — повторила терпеливо Сяо Лу.

   Лусы кивнула. Она взяла еще одно печенье, на этот раз с персиковой начинкой, сделала небольшой глоток чая и отряхнула крошки с коленей в подставленную ладонь. Что-то промелькнуло в уголке глаза. «Мышь», — успокоила себя Лусы и стряхнула крошки на тарелку.

   — Так вы не видели Ночь или Хо Яна, Сяо Лу? Нигде?

   Девушка покачала головой. Ее миловидное подвижное лицо на мгновение исказила гримаска. Потом девушка склонилась ниже, к самому уху Лусы, и зашептала:

   — Я боюсь, что произошло самое худшее.

   Лусы скосила глаза на алтарь. Фигурка Невесты стояла неподвижно — а что, стоило ждать от куклы каких-то движений? — и выглядела совершенно заурядно. Даже не статуэтка — игрушка. И все же при взгляде на эту «игрушку» Лусы становилось не по себе. Она испытывала такие чувства порой перед самым приступом, когда ее вот-вот должно было накрыть… Неудобство. Впрочем, к черту эвфемизмы. Даже отец недавно назвал все своими именами. Безумие.

   — Она не любит чужаков, — сообщила Сяо Лу. — С людьми, которые приходят в долину, обязательно происходит что-то ужасное.

   — И что же, — Лусы постаралась, чтобы голос ее звучал иронично, но без оскорбительной насмешки, которая часто слышалась в голосе отца. — Со мной тоже?

   На мгновение на лице Сяо Лу отразилась паника. Кажется, она впервые об этом задумалась и испугалась. Действительно испугалась. По коже пробежал холодок, заставив Лусы подобраться и подогнуть пальцы на ногах. Потом она заставила себя выдохнуть и расслабиться. Если Сяо Лу, невежественная девчонка из уединенного селения, верит в призрака — конечно, верит, как и большинство местных, — это вовсе не значит, что призрак действительно существует.

   — Есть способы защититься от зла! — проговорила Сяо Лу с удивительной уверенностью, даже с жаром. — Птичий камень.

   — Птичий камень?

   Сяо Лу закивала так, что Лусы забеспокоилась, не оторвется ли у девушки голова.

   — Это такой маленький камень с отверстием. Оно обязательно должно появиться само по себе. Особенный камень.

   Машинально Лусы сунула руку в карман, где лежал подаренный чумазым мальчонкой камешек. Особый. С дыркой. Бабушка, истово верящая в силу амулетов, в детстве заставляла Лусы носить на шее небольшой нефритовый диск на шелковой нити. Но то был нефрит — защитник и хранитель, — а не какой-то там обычный камешек.

   — Вот такой, — Сяо Лу протянула кусочек то ли известняка, то ли кварца — Лусы в камнях не очень разбиралась, но это определенно было что-то белое и невзрачное. Камешек был неправильной формы, ближе к капле, чем к кругу. В неровное, неаккуратное на вид отверстие была продета веревка из пеньки. В этой глухомани удивительно серьезно относились к таким вещам, словно на дворе не двадцать первый век.

   В дверь постучали. Уверенно постучали, громко и строго, и от этого звука Сяо Лу вздрогнула.

   — Я… эм… — взгляд ее метался от Лусы к алтарю, к окну, к двери, снова к Лусы. Потом девушка поднялась и медленно, неохотно пошла открывать.

   На пороге стоял мужчина средних лет, худой, невзрачный, какой-то на вид неряшливый, недоделанный. Лусы его уже видела: он привел их в тот дом возле храма, и он несколько раз разговаривал с Цин Ченем.

   — Второй? — Сяо Лу поклонилась почтительно, словно перед ней важный человек, и снова вернулась та глупая телепостановка о прежних временах. Еще минуту назад рядом с Лусы была нормальная девушка, пусть робкая и диковатая. И снова — второплановая героиня сериала, девочка-прислужница.

   — Старейшина хочет увидеться с нашей гостьей, — проговорил мужчина, названный Вторым.

   Сяо Лу обернулась и умоляюще посмотрела на Лусы. Та поднялась, стряхивая с колен последние крошки прямо на пол.

   — Что ж, я с удовольствием познакомлюсь с вашей старейшиной.

   Тем более, решила Лусы, что все вопросы о пропавших людях следует прежде всего задавать именно ей.

   * * *

   — Так ты знаешь, где эти два придурка? — спросила Мэй Мэй.

   Джеки ухмыльнулся самодовольно.

   — Я много чего знаю.

   Захотелось сразу же ударить его. Дать ему в морду, а потом по яйцам. Мэй Мэй лениво потянулась и откинулась на спину, забросив руки за голову. Они занимались сексом в небольшой укромной рощице, так плотно поросшей бамбуком, что в некоторых местах он образовывал сплошные зеленые стены. Вот такие полянки были очень кстати. Мэй Мэй покосилась на Джеки, раздумывая, не хочет ли повторить. Он, конечно, придурок, но в сексе чертовски неплох. Или это сказывается отсутствие выбора? Мэй Мэй в самом начале поездки пыталась предложить это Ло Фэну, спортивному красавчику с отличными руками (один Бог знает, что он должен уметь ими вытворять), но тот шарахнулся от Мэй Мэй так, словно она предложила ему заняться сексом с щенками и новорожденными младенцами на сатанинском ритуале.

   Мэй Мэй хихикнула. А отличный бы вышел материал.

   — Ну и где они, по-твоему?

   Джеки пошарил в джинсах, достал пачку сигарет и закурил. Отвечать он не спешил, испытывая терпение Мэй Мэй, которого всегда недоставало, особенно если речь шла о таких вот придурках. Желание огреть его чем-нибудь стократно усилилось, к нему прибавилось и другое: вцепиться в горло, вонзить поглубже ногти, ощутить, как по пальцам течет кровь.

   Мэй Мэй сглотнула.

   Она выпила лишнего — Джеки приволок бутылку какой-то местной бормотухи, — вот и лезет в голову всякая хрень. А может, это из-за сигареты. Запах какой-то странный. Травка?

   — Я знаю одно место, — проговорил наконец Джеки. — Отпадное. Наверняка они там.

   — Почему?

   Мэй Мэй годы работы на телевидении, и по большей части с такими вот придурками, приучили ничего не принимать на веру. Все они рассказывают, как наткнулись на тайный схрон триады, йети, Шамбалу и пиратские клады, а на деле — пшик один. Пустые россказни для привлечения внимания. Большинство