Украденное ожерелье. Фортуне де Буагобей

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13

АННОТАЦИЯ

   Как-то поздно вечером молодой парижанин Альбер Дутрлез возвращался домой, витая в мечтах о своей возлюбленной - соседке Арлете. Однако ему пришлось отвлечься от приятных мыслей, когда в темном подъезде он встретил загадочного незнакомца. В неожиданной потасовке Альбер вырвал из руки таинственного противника большой опал. После чего тот скрылся в квартире, где жила... мадемуазель Арлета. Стремление разгадать тайну драгоценного камня привело молодого француза к очень опасным открытиям... Как всегда, золото и смерть ходят рядом. Но куда хуже, если в дело вмешивается любовь!

   Возрастные ограничения 16+

ГЛАВА 1

   Дом в Париже — это целый мир. И сколько таких домов, напоминающих собой ульи трудолюбивых пчел: в подвальном этаже пекут хлеб, в ре-де-шосе куют железо, на первом этаже обрабатывают мрамор, на втором шьют платья, на третьем рисуют вывески, а в мансарде, подражая природе, делают цветы. Но и не считая домов, заселенных рабочим классом, кто только не живет и что не делается в больших домах по окраинам города, примыкающим к богатым кварталам! Дома эти молоды, у них нет еще своей истории, своих преданий, они не занимают никакого места в столбцах газетной хроники, не дают пищи любопытству проходящих зевак, но и в них, несомненно, происходят свои интимные драмы, не всегда оканчивающиеся, как на театральных подмостках, наградой добродетели и наказанием порока.

   Приблизительно так рассуждали между собой в один из ноябрьских вечеров два красивых юноши, проходя по бульвару Гаусмана.

   Было за полночь, погода великолепная. Проведя вечер в опере, они возвращались пешком, с сигарами во рту, философствуя и разговаривая о военных действиях и любовных приключениях, как это делали романической памяти господа де Коконнас и де Ла Моль в «Королеве Марго». К тому же они и походили на героев этого романа Дюма-отца. Один из них был большого роста и крепкого сложения, высоко держал голову и беспрестанно крутил свои длинные усы — Коконнас с черными густыми волосами. Другой, среднего роста, худой, гибкий, элегантный блондин, несомненно, мог бы понравиться Маргарите Наваррской.

   — Вот мы и у тебя, — сказал высокий блондин, показывая тросточкой на монументальные ворота одного из домов. — Я проводил тебя до дому, и ты бы должен был теперь довести меня до моего клуба.

   — Ну уж нет, — воскликнул другой, — мы достаточно поболтали и пофилософствовали на сегодняшний вечер, ты рассказал мне все твои африканские кампании и все парижские приключения. Мне хочется спать, и я желаю поскорее лечь в постель.

   — А я нет. Возвращаться домой в такой час, когда люди, умеющие жить, только выходят из дома, может разве влюбленный, вот как ты!

   — Откуда ты взял, что я влюблен?

   — Будто это не видно! В последние три месяца тебя узнать нельзя. Кто-то подменил моего Альбера Дутрлеза. Ты все сидишь дома, а если случайно и вылезешь на свет Божий, то показываешься только в самых нравственных местах.

   — Как, например, в опере! — воскликнул со смехом блондин.

   — Один раз ничего не значит. Хочешь, я скажу тебе, почему ты сегодня попал в оперу? Кого ты надеялся там встретить?

   — Не трудись, пожалуйста.

   — И почему ты так торопишься теперь вскарабкаться на свой четвертый этаж?

   — Друг мой Куртомер, ты страшно мне надоедаешь!

   — Надоедаю, вот как? Так ты, стало быть, окончательно запрещаешь мне заглядывать в твою частную жизнь? Хорошо, я молчу. Будем говорить о другом. Мне еще не хочется спать. О чем мы рассуждали перед этим?.. Ах да! Я говорил тебе, что желал бы быть хромым бесом Лесажа , чтобы высмотреть все, что происходит в парижских домах, начиная с твоего. Ты должен знать, что в нем делается, расскажи же мне все поподробнее.

   — Как это — рассказать?

   — То есть назови мне всех его жильцов и опиши их нравы и обычаи.

   — Ты, должно быть, принимаешь меня за агента справочной конторы.

   — Конторы Трикош и Каколэ! Нет. Но положим, что ты и не агент, а наверняка обладаешь достаточной долей наблюдательности и можешь представить мне точную фотографию номера триста девятнадцать, как говорят привратники. Кстати, начни именно с вашего привратника — нарисуй мне его портрет.

   — Это нетрудно. Привратник наш стар и дурен, как смертный грех, читает одни только радикальные журналы и, по моему предположению, занимает высокий пост в масонстве. У него есть дочка, играющая на фортепиано и готовящая себя для сцены, вот и все. Имя его Кирилл Маршфруа.

   — А твои отношения с ним не из самых приятных, так ведь?

   — Совсем нет, то есть нет никаких отношений. Я с ним никогда не говорю, а он мне не кланяется.

   — Теперь все понимаю, он тебя терпеть не может. А затем отправляемся на первый этаж. Ведь, кажется, у вас на каждом этаже по одной квартире, и тебе недолго придется заниматься их фотографией.

   — Согласись, Жак, что у меня много терпения, если вместо того, чтобы идти к себе на лестницу, я провожаю тебя дальше.

   — Нет, пожалуйста, продолжай, меня это очень интересует. Впрочем, можешь не распространяться. Итак, на первом этаже?..

   — Живет сам домовладелец, знаменитый Иохим Матапан, собственник, как говорят, ни более ни менее как двенадцати миллионов, приобретенных им в далеких краях торговлей. Злые языки уверяют, будто торговлей неграми.

   — Я его знаю, видел, мне его показывали на Елисейских полях. Типичная голова, напоминающая морского разбойника. Женат он?

   — Нет, он живет одиноко со своим камердинером, человечком желто-шафранного цвета, вывезенным им из Индии и со своей почтенной кассой, наполненной золотом и драгоценностями; так, по крайней мере, гласит молва. Впрочем, он живет в этой квартире только один месяц, с пятнадцатого октября, прежде занимал второй этаж, а господин де ля Кальпренед жил на первом.

   — Право, не знаю. Может быть, ля Кальпренед счел ту квартиру слишком дорогой для себя?

   — Да разве он не богат?

   — Был богат, да и теперь, вероятно, не беден, хотя в последнее время, видимо, сократил свои расходы.

   — У нас в клубе говорят, что его сын Жюльен порядком порастряс родительский карман. Он кутит напропалую, и если не остановится, то сестра его, пожалуй, не найдет себе жениха из-за отсутствия приданого. А впрочем, она так хороша, что женихи отыщутся и без приданого. Я, по крайней мере, знаю одного...

   — Так, пожалуйста, не бросай камешков в мой огород!

   — А, так ты наконец признаешься. Я умолкаю и даже, из-за пристрастности отношений ко второму этажу, позволю тебе на нем не останавливаться и прямо перейти к третьему.

   — Третий этаж совсем не интересен. Семья буржуазная до кончиков ногтей. Глава семейства Бурлеруа — обогатившийся лавочник, оставивший торговлю, зол на правительство, не догадавшееся наградить его орденом Почетного легиона, и готов пристать к непримиримым, а наследник его уже и пристал к ним всецело. Но Бурлеруа все еще придерживается левого центра, дочь же их пока не имеет политического мнения, но охотно примкнула бы к дворянству, если б нашелся красивый юноша из дворян, который предложил бы ей свое имя. Не хочешь ли ты, любезный друг, исполнить ее желание? Мошна у них набита туго, а мадемуазель Ерминия — единственная дочь.

   — Спасибо, любезный друг! Моя пора еще не настала; лет через десять, пожалуй! Я вышел в отставку не для того, чтобы остепениться, и только начинаю изучать Париж с самой его привлекательной стороны.

   — Я же, напротив, уже окончил это изучение, довольно с меня, — грустно сказал Альбер.

   — Это и видно по всему. Тебе остается одно — жениться. Но в таком случае я советую не мешкать, а идти вперед решительным шагом, и предлагаю себя в шаферы — вот все, что я могу для тебя сделать, если уж невозможно удержать тебя на краю супружеской бездны.

   — Ты с ума сошел, я и не думал еще о женитьбе.

   — Кто же признается в своих грехах? Ну, иди в свое одинокое гнездышко, ведь, наверное, из твоей комнаты видны окна твоей красавицы? Любуясь ими, ты можешь утешаться после своей сегодняшней неудачи!

   — Убирайся к черту со своими глупостями! — закричал Дутрлез, отталкивая словоохотливого приятеля, и тут же позвонил в ворота своего дома, прислонившись к которым они оканчивали разговор.

   — Именно, убираюсь к черту, так как иду играть! Увидимся завтра за завтраком?

   — Не знаю. Прощай!

   — Кстати, — воскликнул неисправимый Куртомер, — правда ли, что мадемуазель де ля Кальпренед зовут Арлетой? Прелестное имя!

   Окончательно взбешенный его шутками Дутрлез поспешно захлопнул отворившуюся перед ним половинку ворот.

   Отделавшись от товарища, Альбер неожиданно очутился в глубочайшей темноте. Обычно портье, погасив в полночь газ, зажигал ночную лампочку и подготавливал по свече для каждого из жильцов. В этот же вечер он об этом не позаботился. Не желая беспокоить строптивого старика, Дутрлез решился добраться к себе без огня. Взявшись за перила, он пошел вверх по хорошо знакомой лестнице, и тотчас же мысль его обратилась к особе, имя которой, к великой его досаде, было упомянуто Жаком при прощании. Замечтавшись, он сначала не замечал, что кто-то тяжелым шагом шел впереди него по лестнице, а поскольку дом был из самых спокойных и безопасных, то и не стоило обращать на это внимания.

   Продвигаясь вверх медленными шагами, неслышными при его легкой походке, по мягкому ковру, Альбер беспрепятственно дошел до площадки первого этажа, но несколькими ступеньками выше наткнулся на что-то живое, и тотчас же чья-то рука схватила его за локоть, так крепко, что он невольно вскрикнул. Хотя Дутрлез не был трусом, но не мог похвастать своими нервами, а темнота всегда действует на таких людей. В первую минуту он немного потерялся и, прислонившись к перилам, напрасно старался освободиться от хватки.

   — Кто тут? Что вам нужно? — закричал он нервным голосом.

   Ответа не было. Дутрлез сильно ударил по державшей его руке и, получив свободу, в свою очередь постарался схватить дерзкого, осмелившегося до него дотронуться. Под руку ему попался чей-то крепко сжатый кулак, но тотчас же вырвался. У Альбера в руках осталось что-то вроде толстой цепочки, которую он, по его мнению, оборвал в борьбе. В свою очередь, он машинально сжал ее в кулаке и отстранился от незнакомца.

   Тут Альбер несколько успокоился и сообразил, как глупо вести в темноте борьбу с неизвестным лицом, по-видимому, не имеющим никаких дурных намерений, по крайней мере, не нападавшим более на него, а стоявшим спокойно и молча, прислонившись к противоположным перилам. Быть может, он испугался больше самого Дутрлеза. Всего же вероятнее, что это был один из жильцов, возвращавшийся домой после плотного ужина, но ни в коем случае не вор, который, услыхав шаги Альбера, прежде всего постарался бы спрятаться, что ему было бы очень удобно сделать, забравшись на уступ у дверей на первой площадке.

   Рассудив таким образом, Дутрлез решил не останавливаться дольше на лестнице и быстро взбежал на несколько ступенек до площадки второго этажа. Тут он вновь услыхал тяжелые шаги, движущиеся вверх.

   «Глуп же я, что занимаюсь этим ночным шатуном. Без сомнения, это лакей Бурлеруа возвращается из своего кабачка», — подумал Альбер и пошел дальше, продолжая, однако, прислушиваться. Вскоре он услыхал, как повернулся ключ в замке, и затем открылась и закрылась дверь.

   «Теперь понятно, — подумал Альбер, — это не кто иной, как Жюльен де ля Кальпренед и, вероятно, пьяный по своей хорошей привычке. Как хорошо, что я не стал кричать. Маршфруа не упустил бы случая устроить скандал аристократу, он терпеть не может аристократии и титулов, а ля Кальпренед — графы. Весь квартал узнал бы эту глупую историю, рассказанную по-своему нашим милым портье. Однако Жюльен очень дурно делает, позволяя себе такие шалости, — раздумывал Дутрлез, — когда встречу его, позволю себе прочитать ему легкую нотацию. Она, конечно, будет за это благодарна... Желал бы я знать, где она провела сегодняшний вечер. Граф хотел везти ее в оперу и, однако, их там не было. Она теперь спит, мне даже не удастся посмотреть на свет в ее комнатах. Ах, если б Арлета думала обо мне столько же, сколько я о ней! Она бы совсем не спала... Вот я почти лишился сна, и боюсь, что скоро лишусь и рассудка. Куртомер не ошибается, я люблю ее как безумный, все это замечают...»

   Рассуждая таким образом, Альбер Дутрлез дошел до четвертого этажа, на котором находилась его квартира, слишком дорогая для его средств, да и не подходящая к его образу жизни и домашнему обиходу. Всей прислуги у него была одна кухарка да камердинер, он бы мог довольствоваться тремя комнатами и кухней. Взял он эту квартиру случайно и не раз собирался ее оставить. Удерживало же его только дорогое соседство, предпочитаемое всему на свете. В доме жил граф де ля Кальпренед, а у графа была дочка. Граф принимал Альбера довольно радушно, а мадемуазель Арлета была с ним очень любезна, так что соседство легко могло привести к свадьбе.

   Граф был когда-то богат, теперь же, как говорили, средства его значительно уменьшились, а Дутрлез унаследовал от отца тридцать шесть тысяч франков годового дохода с двух поместий и до сих пор жил аккуратно. Правда, перед его именем не стояло частицы «дe», и он был слишком порядочным человеком, чтобы присвоить ее себе незаконно, как это делают многие. Но если не по рождению, то по воспитанию и манерам он был истым джентльменом, и никто бы не счел брак с ним дочери графа де ля Кальпренеда неравным. Женившись, Альбер мог даже не менять квартиру, которой хватило бы на целую семью.

   Дом богача Матапана строился по его собственному плану и без всяких расчетов на доход с квартирантов, но так, чтобы у него самого было в нем удобное помещение. Он и выстроил его наподобие старинного замка, с большим двором, по бокам которого тянулись два флигеля, один против другого, и в этих флигелях размещались все жилые помещения, а в переднем фасаде на улицу выходили одни лишь парадные комнаты. Все четыре квартиры в доме, по одной на каждом этаже, были совершенно одинаковы как по величине, так и по расположению комнат.

   Дутрлез, собственно, сам занимал всего одну комнату, прочие же служили помещением для его библиотеки, картин и разных редкостей, до которых он был большой охотник. Но свою спальню он устроил именно в правом флигеле, напротив комнат, в которых на втором этаже размещался граф де ля Кальпренед и его дети, а камердинера своего отправил в левый флигель, и позволял ему дожидаться его по вечерам не позднее полуночи.

   В этот вечер, собираясь следить за квартирой графа, он менее чем когда-либо был расположен тревожить своего камердинера. Странная встреча на лестнице в высшей степени возбудила его любопытство, и он непременно хотел убедиться в своем предположении о Жюльене де ля Кальпренеде, для чего ему было достаточно подойти к окну и смотреть на противоположный флигель, не зажигая у себя огня.

   Он отлично знал расположение помещений у де ля Кальпренеда, так как все комнаты в левом и правом флигеле были расположены анфиладами — в первой по счету жил Жюльен, рядом был рабочий кабинет, отделявший его спальню от спальни графа, за ней следовали две большие уборные, и наконец, последняя служила спальней для Арлеты.

   Альбер ожидал, что найдет первую комнату освещенной, а прочие темными, ибо и граф, и его дочь, когда не выезжали вечером из дому, ложились по обыкновению рано. И он немало удивился, увидав, что вся анфилада комнат второго этажа погружена во мрак.

   «Странно, — подумал он. — Жюльен еще не мог успеть раздеться и лечь в постель. Пожалуй, он настолько пьян, что не может сразу попасть к себе в комнату и лежит где-нибудь в коридоре на полу или ищет свечу и спички. Вот я, хоть и не пьян, а не имел их при себе, когда они были так нужны. На темной лестнице, будь при мне моя спичечница, я бы наверняка знал, кто мне встретился. А ну как это вор распоряжается теперь в их квартире?.. Вздор, у вора не могло бы быть ключа от парадной двери».

   Размышляя таким образом, Альбер не спускал глаз с окон противоположного флигеля, ярко освещенных полной луной на совершенно безоблачном небе. Занавески были подняты, и, вглядевшись, Альбер ясно различил движущуюся у окон тень.

   «Значит, я не ошибся, — думал он теперь, — бедняга в таком виде, что никак не может улечься в постель и бродит, сам не зная зачем. Однако это точно не он. Жюльен ниже ростом и более худой. Впрочем, при этом неопределенном освещении разве можно верно судить о росте? Вот он исчез, должно быть, улегся, не зажигая огня. Пора и мне последовать его примеру».

   Он собирался отойти от окна, когда тень показалась в следующей комнате.

   «Нет, не улегся, а перешел в кабинет. Опять бродит у окон, будто нарочно, чтобы дать мне возможность убедиться, что это действительно он. Вот нагибается, будто становится на колени — что же это значит, ровно ничего не понимаю... Опять исчез... Однако довольно, пора спать. Разве можно угадать, чего хочет человек после слишком веселого ужина? Завтра увижу его в клубе и спрошу, что с ним было ночью, что он искал у окон на полу».

   Альбер, озябнув в нетопленной библиотеке, решился перейти к себе в спальню, которая точно так же, как спальня Арлеты в левом флигеле, была последней в анфиладе. В спальне по обыкновению топился камин и горела лампа, а на столе, по раз отданному Дутрлезом приказанию, кипел настоящий русский самовар и был приготовлен чайный сервиз.

   «Ах, как здесь тепло и хорошо! К черту Жюльена с его тенью, ничего не может быть приятнее в такую пору, чем чашка горячего чая».

   Подходя к столу, чтобы взять чайницу, Альбер вспомнил, что до сих пор еще не осмотрел свой трофей — вырванную им у ночного противника цепочку, и вынул ее из кармана. Осыпанный бриллиантами крупный опал висел на оборванной цепочке тонкой работы, по-видимому, составлявшей подвеску ценного колье или браслета.

   «Что же это такое?.. Опал великолепный, какой цвет! Какая чистота! Вором-то оказываюсь я сам. И как это я, пусть и в темноте, не нащупал камни, а подумал, что у меня в руках осталось несколько звеньев толстой цепи? Да и что за чудо, зачем понадобилось Жюльену носить c собой по ночам такую драгоценную вещь. Что это был Жюльен — в этом теперь нет сомнений; граф никогда не возвращается так поздно. Но где Жюльен мог взять этот опал, зачем ему самому такое колье или браслет? Я никогда не видел ничего подобного на мадемуазель де ля Кальпренед, да и молодые девушки, насколько я знаю, не носят бриллианты. Эти, вероятно, принадлежали ее матери, но зачем попали они в руки Жюльена, зачем?..»

   Новая мысль пришла в голову Дутрлезу, когда он рассматривал опал, поворачивая его во все стороны и любуясь его редкой красотой. Лицо его заметно омрачилось.

   «Одним только можно объяснить эту странную историю. Жюльен много играет, наверное, он проиграл большую сумму под честное слово и, не решаясь признаться в проигрыше отцу, вздумал заложить это колье; вероятно, колье — опалы не оправляют в браслеты. Очень некрасиво все это — закладывать семейные бриллианты; да, некрасиво... Жаль мне семью... Завтра же пойду к нему и предложу ему взаймы нужную сумму, надеюсь, он не обидится на мое вмешательство. Очень хорошо, что ему не удалось занять под залог колье — должно быть, не удалось, если он нес его назад домой. Надо будет завтра его исповедовать и уговорить бросить игру. Теперь понятно и то, почему он не продолжал борьбу, не отплатил мне за мое достаточно резкое нападение на него. Побоялся шума и скандала с колье в руках. Но зачем же он держал его в руке, а не положил в карман? Зачем сам напал на меня вначале?.. Нет! Ничего не понимаю, авось завтра добьюсь толку от него самого!..»

   Спрятав опал в ящик своего письменного стола, Дутрлез продолжал в волнении ходить по комнате и опять подошел к окну. Спальня и кабинет Жюльена оставались во мраке; следовательно, он лег спать без огня, побоявшись, вероятно, разбудить отца или, выпив с горя не в меру, не имел даже сил раздеться. Так ли это или нет, но теперь Дутрлез не сомневался, что его противник был не кто иной как молодой де ля Кальпренед.

   Окончательно решив этот вопрос, он, естественно, перенес свои мысли с брата на сестру, и предался своим обычным мечтам, сожалея, что пропустил в этот вечер случай посмотреть на свою путеводную звезду, которая светила ему не с далекого неба, а из комнаты возлюбленной. Обычно он дожидался минуты, когда в спальне Арлеты зажигался огонь, и романически наслаждался его светом, думая о молодой девушке, хотя не мог, да и не желал видеть ничего, кроме его неясного отражения на всегда опущенных густых драпировках.

   Он первый раз в жизни серьезно любил женщину, достойную любви, и берег свое первое чистое чувство как святыню.

   Дутрлез в свое время достаточно пожил и приобрел опыт — заставить его полюбить всерьез было делом нелегким. Но вот уже полгода как это совершилось голубыми глазками Арлеты. Ветреник, он всей душой стремился в брачные сети, оставив все свои прежние знакомства, о которых теперь вспоминал не иначе как с краской стыда на лице. Встретил он ее совершенно случайно в одной светской гостиной, где, совершенно отстав от настоящего света, бывал не более двух-трех раз в год, и судьба его решилась. После этого, благодаря соседству и желанию Альбера, они виделись нередко — граф если и не часто приглашал к себе молодого человека, то всегда радушно принимал его, и любовь Дутрлеза достигла той точки, после которой уже нет поворота, остается один решительный шаг к окончательному объяснению, но в ожидании его приходилось довольствоваться церемонной беседой да вечерним наслаждением — смотреть на освещенные окна ее спальни. А в этот день ни то ни другое не удалось — в опере ее не было, а его путеводная звезда скрылась за горизонтом позднего времени.

   Он уже собрался ложиться, как вдруг окно молодой девушки осветилось. Против обыкновения драпировки были подняты, и глазам Дутрлеза предстал дорогой силуэт.

   Откуда пришла она в этот поздний час? Быть может, от отца — но нет, в комнатах графа темно. А шалун братец не осмелился бы показаться в таком виде сестре. Она становится на колени... молится... вероятно, за него, за Жюльена...

   Альбер не ошибся, мадемуазель де ля Кальпренед молилась, стоя на коленях, низко опустив голову, как грешница перед неумолимым судьей, и точно неудержимые рыдания потрясали ее грудь. Но о ком же она молилась, о чем плакала? В свете она всегда бывала весела, довольна; в ее лета еще не умеют притворяться.

   «Я верно угадал, — думал Дутрлез, — она скорбит о недостойном поведении брата, быть может, боится, чтобы он не опозорил своего имени. Я должен поговорить с ним не мешкая».

   Горячо молилась Арлета, но недолго. Встав с колен, подошла к окну — тут и она, в свою очередь, увидела Альбера, и тяжелые драпировки немедленно опустились.

   Дутрлез вернулся к своему креслу и долго еще мечтал об исчезнувшем прелестном видении, давая себе слово на следующий же день покончить со своими колебаниями и решить дело. Конечно, он гораздо больше думал о своей свадьбе, чем о недочетах Жюльена, и заснул счастливый, совершенно забыв, что опал считается камнем, приносящим несчастье.

   Проснувшись на следующее утро, Дутрлез нашел на своем ночном столике два письма. Прошло уже то время, когда его интересовали получаемые письма; он ведь знал, что ни одно из них не могло быть от Арлеты, и не спешил их распечатывать, продолжая мечтать все о том же, по-вчерашнему. Однако ему все же пришлось прочесть неинтересные послания.

   Первое было от Куртомера, с извещением, что он опять проигрался и просит друга снабдить его новыми зарядами для продолжения борьбы.

   «Когда же будет конец глупостям и денежным просьбам этого повесы? Я не миллионер, у него есть брат втрое богаче меня. Правда, брат женат, отец семейства и к тому же занимает не последнее место в магистратуре, но он ничего не дает, кроме наставлений. Придется помочь приятелю, но уже в последний раз, как он там хочет», — с досадой думал Дутрлез, вскрывая второй конверт, надписанный совершено незнакомым ему почерком. Он едва разобрал следующие строки Жюльена де ля Кальпренеда, писавшего ему в первый раз в жизни:«Будьте так добры, любезный Дутрлез, не откажите встретиться со мной сегодня утром в одиннадцать часов в кафе «Риш» за завтраком. Я буду ждать вас во второй комнате у третьего окна слева от двери. У меня есть для вас просьба».

   «Конечно же, просьба денежная, а не какая иная — стало быть, я верно угадал происшествия этой ночи, — думал Дутрлез, поспешно принимаясь за свой туалет, так как время приближались к одиннадцати часам. — Жюльен, наверное, не догадывается, какое удовольствие доставляет мне своей просьбой; надеюсь, что с сегодняшнего дня мадемуазель Арлета перестанет плакать. Странный он человек, гораздо проще было бы самому зайти ко мне вместо того, чтобы вызывать меня в кафе».

   — Кто принес эту записку? — спросил он своего камердинера, вынимая из стола отвоеванный опал и тщательно укладывая его в портмоне.

   — Сам господин Жюльен де ля Кальпренед занес ее сегодня, до того, как вы проснулись, — ответил камердинер.

   «Стало быть, просьба очень спешная, если этот ленивец поднялся так рано. Как знать, может быть, он хочет только возвратить свой опал, чтобы никто не мог догадаться, каким способом он потерял его», — продолжал думать Дутрлез, выходя на лестницу, где ему суждено было иметь самые разнообразные встречи. Едва успел он сойти на площадку третьего этажа, как ему попался молодой Бурлеруа с отпечатком бурно проведенной ночи на лице и всей своей растрепанной особе. Холодно ответив на его поклон, Альбер поспешил далее и на третьей площадке, у самой квартиры ля Кальпренедов столкнулся лицом к лицу с хозяином дома. Матапан очень удивил его тем, что позвонил так рано к соседям. Сияющий, особенно тщательно одетый богач любезно раскланялся со своим жильцом и протянул Альберу руку, но несколько спешное пожатие его точно говорило: «Я не имею времени останавливаться с вами».

   «Что ему так рано у них делать, — подумал Дутрлез, продолжая свой путь, — утром граф принимает только по делам, ведь не идет же он сам получать квартирные деньги. Конечно, его не примут».

   Однако не успел Дутрлез дойти до нижней площадки, как дверь Кальпренедов отворилась, начались переговоры, и Матапана впустили.

   «Странно, очень странно, что его принимают. И какова цель этого раннего визита? Вряд ли они были знакомы, а если он посещает их в качестве соседа, то к чему этот изящный туалет? Старикашка точно помолодел сегодня, так весь сияет! Ах, Боже мой, не вздумал ли этот несчастный Жюльен занимать у него деньги? Только этого недоставало! Надо будет хорошенько переговорить с ним, положить этому конец. Хотелось бы знать, однако, зачем Матапан пошел к графу. А впрочем, что мне за дело? Уж конечно, это посещение нисколько не касается ни меня, ни мадемуазель Арлеты».

   Так думал Альбер, подходя к ложе привратника. Когда же он увидел Маршфруа на своем обычном месте, мысли его приняли другое направление, ему захотелось поискуснее расспросить того о ночном событии.

   — Знаете, Маршфруа, — сказал он равнодушным голосом, — сегодня ночью я едва не сломал себе шею по вашей милости. Ночная лампа не была зажжена, и я не нашел моего подсвечника.

   — Меня это очень удивляет, милостивый государь, — ответил своим грубым голосом привратник, — я сам зажег лампу, прежде чем лег спать.

   — Значит, кто-нибудь из жильцов погасил ее.

   — Вам ли я отпирал ворота в половине первого?

   — Да, мне.

   — В таком случае никто не мог дотронуться до лампы, я зажег ее ровно в двенадцать часов, и затем вы первым позвонили.

   — Вы ошибаетесь, идя в темноте по лестнице, я наткнулся на кого-то, шедшего немного впереди меня.

   — Еще раз имею честь объяснить, что это невозможно. Я лежал в постели, но еще не засыпал, а читал газеты, и вполне уверен, что не впускал никого прежде вас.

   — Это очень странно, я совершенно уверен, что встретил какого-то господина между первым и вторым этажом. Узнать его в темноте я, конечно, не мог и с ним не говорил, но подумал, что это господин де ля Кальпренед.

   — Граф весь вечер был дома.

   — Не сам граф, а его сын.

   — Сын, да? Это другое дело, он всю ночь бегал взад и вперед, два раза звонил мне. Я уж собираюсь пожаловаться на него хозяину, что это ни на что не похоже, так в порядочных домах не живут. В два часа утра он еще не возвращался, позвонил мне только в два с четвертью, а минут через двадцать опять куда-то отправился. Если не верите мне, господин Дутрлез, спросите его самого.

   — Почему ж не верить, верю, Маршфруа, да к тому же это и не наше с вами дело. Господин Жюльен де ля Кальпренед волен возвращаться и выходить, когда ему заблагорассудится, вас же я только попрошу не оставлять меня по ночам в темноте.

   Сказав это и не желая продолжать разговор с любопытным портье, Дутрлез поспешил выйти в ворота. Размышляя о словах Маршфруа и действительно не вполне доверяя им, ибо портье мог заспаться и машинально отворить Жюльену, Альбер повернул к бульвару Гаусмана по направлению к кафе, где его ждали, и вдруг новое сомнение посетило его самого.

   «А пожалуй, Маршфруа и прав, Жюльен не мог войти прежде меня. Мы с Куртомером простояли не менее десяти минут у ворот, а его не видели. Как же я мог встретить его на лестнице — он давно бы успел войти к себе».

   Тут мысли его перервались, он уже шел по бульвару и вдруг заметил немного впереди себя двух женщин, идущих рядом. Одна их них ростом и походкой напоминала ему Арлету, другая же, судя по костюму, казалась горничной. Дутрлез прибавил шагу, чтобы обогнать их. Та, которую он принял за прислугу, обернулась, и он действительно узнал горничную мадемуазель де ля Кальпренед.

   «Куда может она идти так рано и в сопровождении прислуги? На урок музыки или рисования? Но ей уже двадцать лет, и с прошлого года, как я слышал, она перестала брать уроки!»

   Почти догнав Арлету в конце бульвара, Дутрлез не осмелился не только заговорить с ней, но даже подойти ближе, и остановился в ожидании. Ждать ему пришлось недолго. Поравнявшись с церковью святого Августина, обе женщины повернули налево и вошли в церковь.

   «Так вот куда она шла — молиться! У бедной девушки, должно быть, невесело на душе.Аах, если б я мог помочь ее горю, образумив Жюльена!» — И Дутрлез, прибавив шагу, поспешил в кафе.

   Ля Кальпренеда там еще не было, что немало удивило Альбера. Хотя ресторан наполнялся только к двенадцати часам, но человеку, нуждающемуся в услугах другого, естественно прийти на свидание первым. Заказав две дюжины устриц, Дутрлез выбрал самый отдаленный столик в противоположном углу ресторана и в ожидании Жюльена стал обдумывать предстоящий разговор. Конечно, он начнет прямо с предложения своего кошелька и затем уже мало-помалу перейдет к ночной встрече на лестнице, что даст ему возможность выяснить историю опалов и многое другое.

   Он размышлял не менее двадцати минут, прежде чем Жюльен показался наконец на пороге ресторана.

   Брат Арлеты был высокий брюнет с правильными чертами и очень симпатичной физиономией, если бы не вечно блуждающий беспокойный взгляд больших черных глаз и высокомерное выражение, никогда не покидавшее его подвижного лица, носившего в этот день явный отпечаток бурно проведенной ночи.

   Увидав Дутрлеза, он просиял и поспешно направился в его сторону.

   — Мне передали ваше письмо сегодня утром, — радушно заговорил Альбер, протягивая ему обе руки, — и вот я здесь, весь к вашим услугам. Благодарю, что подумали обо мне. Но прежде всего позавтракаем, я голоден как волк.

   — А я совсем не хочу есть, — грустно проговорил Жюльен.

   — Понимаю, вы, верно, хорошо поужинали вчера. Но все-таки вы должны помочь мне уничтожить этих устриц, да и холодную куропатку в придачу. А потом мы запьем их двумя бутылками бордосского, и вы увидите, как ваши силы восстановятся.

   — Ни в чем не могу отказать вам, любезный Дутрлез, вы уже сделали мне немалое одолжение тем, что пришли сюда.

   — Какое одолжение, я очень рад позавтракать с вами! Но почему вы сами не зашли ко мне?

   — Я вышел из дома очень рано и не хотел будить вас.

   — Вы бы меня не разбудили, я спал очень мало, и держу пари, что и вы спали не больше моего.

   — Я давно уже не сплю.

   — Правда, уходя из нашего клуба, я всегда оставляю вас там, и вчера наверняка игра окончилась не ранее рассвета.

   — Вероятно.

   — Как — вероятно? Да разве вас там не было?

   — Был вначале, но до конца не оставался.

   — Стало быть, выиграли?

   — Почему так?

   — С проигрышем ведь никогда не уходят, все стараются отыграться.

   — Так это и случилось вчера с одним из ваших друзей, Куртомером.

   — А много он проиграл?

   — Двадцать пять тысяч франков, кажется.

   — Черт возьми, немало! — пробормотал Дутрлез, соображая, что ему придется ссудить приятеля такой суммой, да, пожалуй, столько же дать Жюльену.

   — Куртомеру не везет, ему давно надо было бросить баккара, — пробормотал Дутрлез. — А вы чем закончили?

   — Я не играл.

   — Очень благоразумно с вашей стороны не рисковать в надежде отыграться.

   — Не смею похвалиться благоразумием, вероятно, я бы рискнул, если б не имел слишком важных причин не играть.

   — Все же вы воздержались и поступили очень хорошо!

   — Не хвалите, не узнав сперва моих причин.

   — Мне и нет надобности знать их. Я опять повторяю, что готов помочь устроить ваши дела.

   — Сердечно благодарю, но сперва я должен объяснить, в чем дело.

   — Говорите лучше прямо, сколько вам нужно?

   — К счастью, сумма небольшая. Но я рассчитываю на вас не для одной только денежной услуги.

   — Тем лучше! И кошелек мой, и я сам в вашем распоряжения.

   — Вот мое главное дело: меня оскорбили, и я хочу драться.

   — Охотно буду вашим секундантом.

   — Я был вполне уверен, что не откажетесь. Слушайте далее. Меня оскорбил именно тот, кому я должен, я проиграл ему под честное слово и не могу вызвать его, прежде чем расплачусь.

   — Понятно, но вы можете расплатиться сегодня же, я взял с собою мою чековую книжку. А пока не забывайте ваш стакан.

   — Если б вы знали, какую огромную услугу оказываете мне, — тихо проговорил Жюльен. — Благодаря вам я могу проучить этого негодяя, как он того заслуживает.

   — Но что же он вам сделал? В чем суть?

   — Речь идет о моей сестре, и вы понимаете, что дело серьезное.

   — О вашей сестре! — воскликнул Дутрлез. — Каким образом имя мадемуазель де ля Кальпренед может быть замешано в такую историю, которая может кончиться дуэлью?

   — О ней осмелились говорить так, как мне это не нравится, — резко ответил Жюльен.

   — В таком случае вы имеете полное право на удовлетворение. Но кто же позволил себе такое?

   — Кто? Шалопай, вам, вероятно, несколько знакомый, так как он живет в одном доме с нами — Анатоль Бурлеруа.

   — Этот идиот, корчащий из себя светского человека, хотя ему подобало бы стоять за прилавком? Это уж слишком, и я сам охотно проучил бы его. Но, насколько я знаю, граф не оказывает ему чести принимать его у себя. что же он мог сказать о мадемуазель де ля Кальпренед?

   — Собственно о ней, конечно, ничего. Если б он осмелился оклеветать ее, я тут же проучил бы его. Но он позволил себе говорить вещи, оскорбительные для всех нас.

   — И вы в этом уверены?

   — Я сам их слышал. Вчера я пришел в клуб очень поздно. Три-четыре человека сидели у камина в красной гостиной спиной к двери и разговаривали. Они не слыхали, как я вошел, но я тотчас же узнал голос Бурлеруа. Он рассказывал, что отец перебрался в прошлом месяце на другую квартиру, потому что разорился и не мог больше платить такую большую цену.

   — Если он сказал только это, то, по-моему, не стоит поднимать такие глупости. Все знают, что это неправда.

   — Правда или неправда, мне до этого нет дела. Я не желаю, чтобы этот дурак интересовался моим семейством. К тому же он не ограничился только этим, а прибавил еще, что мы можем очень легко избавиться от наших затруднений, отдав сестру замуж за богатого человека, настолько влюбленного в ее красоту, чтобы не смотреть на приданое, а взять ее без ничего, и что такой человек уже наготове, найден нами...

   — И... он назвал его? — спросил Альбер бледнея.

   — Назвал хозяина нашего дома.

   — Господина Матапана?

   — Именно его. Что вы скажете о дерзости этого негодяя, утверждающего, что мой отец способен продать сестру? А ведь это было бы не что иное как продажа. Матапану пятьдесят лет, он похож на разбойника, явился неизвестно откуда, во всяком случае, происхождения темного, не дворянин, да и этого достаточно с избытком, чтобы отказать ему в руке сестры.

   Дутрлеза это покоробило, ведь и он не был дворянином.

   — Сметь утверждать, что граф де ля Кальпренед продаст свою дочь за миллионы старого проходимца — жестокое оскорбление для всех нас, и я его не потерплю.

   — Однако вы при этом не вступились?

   — Я уже говорил вам, что должен Бурлеруа шесть тысяч франков под честное слово, и не мог тут же вызвать его. Я поневоле сдержался и ушел из клуба домой, чтобы все рассказать отцу, но потом раздумал — дело это касается меня одного. Я вернулся в клуб в надежде встретиться там с вами и занять проигранную сумму, но вас не было, а Бурлеруа ушел. Я прождал до четырех часов, а потом вернулся домой и написал вам.

   — Прекрасно сделали, я тотчас дам вам добрый совет.

   — Какой? — резко спросил Жюльен.

   — Я согласен, и вам следует проучить Бурлеруа, но нужно найти другой предлог для вызова, чтобы не вмешивать сюда имени мадемуазель де ля Кальпренед.

   — Но какой же предлог?

   — Первый попавшийся. Я подумаю и найду, к чему привязаться. А если бы вы согласились сделать мне особое одолжение и позволить самому проучить дерзкого мальчишку...

   — Вы забываете, что дело совсем не касается вас, а лишь меня одного.

   — Извините, я имею честь быть принятым в доме вашего отца и питаю к нему и ко всем членам вашего семейства самое глубочайшее уважение.

   — В этом я не сомневаюсь, но вы нам не родственник и ни с какой стороны не принадлежите к нашей семье. По какому же праву вы возьмете на себя мщение за нашу личную обиду?

   Если б Дутрлез мог откровенно высказать все, что думал и чувствовал, ему было бы нетрудно доказать свое право на мщение за семью, членом которой он горел желанием сделаться хоть завтра, но сказанное за несколько минут перед тем Жюльеном о недворянском происхождении Матапана нисколько не поощрило его на откровенность, и он ответил несколько смущенным голосом:

   — Хотя бы по праву друга, если не имею иного более близкого...

   — Такого права недостаточно, и я оказался бы недостойным вашей дружбы, если б уступил вам в таком случае свое место. Я один могу вызвать Бурлеруа, если вы окажете мне услугу, о которой мы сейчас говорили.

   Дутрлез поспешил вынуть из кармана портмоне и стал его открывать.

   — Нет, не сейчас, здесь слишком много народа.

   Действительно, ресторан наполнялся, за многими столиками уже завтракали.

   — Как хотите, — ответил Альбер, подливая вина своему собеседнику. — Тогда, пожалуй, поговорим о другом...

   — Готов о чем угодно, а лучше всего побеседуем о хорошеньких женщинах, такой предмет всегда интересен.

   — В этом я не силен.

   — Да, я забыл, что вы влюблены!

   — Кто вам это сказал? — воскликнул краснея Дутрлез.

   — Все ваши друзья говорят, а вы краснеете, стало быть, это правда.

   — Это выдумка Куртомера, он никак не хочет понять, что я люблю ложиться рано.

   — Он сказал мне сегодня у нас в клубе, что проводил вас вчера до дома, и вы вернулись в двенадцать часов.

   — Да, через несколько минут после вас.

   — Как после меня? Я же вам говорил, что пришел домой в два часа.

   — Разве в два?

   — В четверть третьего, если вы требуете точности.

   — Странно, а я думал...

   — Что?

   — Что встретил вас на лестнице.

   — Так я бы вас увидел.

   — Видеть меня вы не могли, вся история произошла в темноте.

   — История? Какая история?

   — Очень курьезная. Слушайте.

   И Дутрлез рассказал в подробностях свое ночное приключение.

   — Действительно, странная история. В нашем доме немало беспорядка, и синьор Матапан должен бы, по-хорошему, прогнать своего портье, но никогда этого не сделает; они во всем заодно, покрывают друг друга. Однако я-то тут при чем? Неужели вы думали, что это я схватил вас в темноте?

   — Признаюсь, думал, — ответил Дутрлез, пристально вглядываясь в Жюльена.

   — Очень лестно для меня, — совершенно спокойно ответил молодой де ля Кальпренед. — Но на каком же основании вы думали, что я путешествую ночью по лестницам с похвальной целью нападать на добрых людей?

   — А на таком, что мой ночной противник отпер двери вашей квартиры и вошел в нее.

   — Отпер? Чем? Отмычкой?

   — Просто ключом.

   — И вы в этом уверены?

   — Вполне, я поднялся на несколько ступеней вверх и отлично слышал, как ключ повернулся в замке.

   Жюльен вдруг сделался серьезен, лицо его заметно омрачилось, и он умолк в раздумье.

   — Я, естественно, подумал, что это вы, — продолжал Дутрлез.

   — А что вы подумаете, — заговорил наконец после минутного молчания Жюльен, — когда я скажу вам, что уже не в первый раз кто-то входит в мои комнаты ночью в мое отсутствие?

   — Что я подумаю? — повторил Дутрлез. — Да что же я могу подумать, кроме того, что к вам входит вор?

   Он выговорил это, несколько запинаясь. Странный вопрос Жюльена невольно привел его к заключению, что тот старается отвести ему глаза насчет ночной стычки.

   — Нет, это не то, — возразил де ля Кальпренед, — у меня ничего не пропадало.

   — И вы уверены, что кто-то входит в ваши комнаты?

   — Почти уверен, по крайней мере, я не раз находил у себя беcпорядок — вещи, переставленные с места на место, опрокинутые стулья, точно кто-то ходил по комнате в темноте и что-то искал.

   — И должно быть, не находил, если не уносил ничего. Очень странно!

   — Тем более странно, что это случалось раз пять или шесть с тех пор, как мы переменили квартиру, то есть с пятнадцатого октября.

   — Но объяснить это очень легко, как мне кажется. Камердинер графа служит, вероятно, и вам; он мог входить в ваши комнаты...

   — Отец отпустил своего камердинера. Кухарка у нас не ночует, а горничная сестры не позволит себе входить в мои комнаты, когда меня нет дома.

   Слова эти огорчили Дутрлеза, подтвердив ходившие слухи о разорении де ла Кальпренедов, и он ничего не ответил.

   — При этом, — продолжал Жюльен, — входили только ко мне, а не далее, не в другие комнаты. Воры не потрудились, должно быть, справиться о моих привычках, а то бы они знали, что украсть у меня нечего, что я всегда ношу с собой все, что имею.

   — Почему же вы думаете, что эти люди не заходили дальше?

   — За моими комнатами следует спальня отца, а он всегда ночует дома и спит очень чутко. Мое помещение состоит из двух комнат и далее второй, моего рабочего кабинета, ночные посетители никогда не заходят, это точно.

   — Но я сам видел, что этой ночью он остановился именно в кабинете.

   — Кто он?

   — Тот, кто вошел к вам в половине первого и кого я принял за вас.

   — Почему вы знаете, где именно он был после того, как вошел в квартиру?

   — Встреча на лестнице возбудила мое любопытство, а из моих окон видны ваши; я стоял у окна и видел.

   — Что видели?

   — Тень, проходившую мимо окон, сперва в вашей комнате, потом в кабинете. Затем она нагнулась, точно встала на колени.

   — Слева у окна?

   — Да, но почему вы знаете, что у окна?

   — В этом углу у меня стоит булевский шкафчик, и я не раз замечал, что его сдвигали с места, а однажды даже нашел его опрокинутым.

   — Но... что же было дальше?

   — Не знаю. Окончательно убедившись, что это вы, я перестал смотреть.

   — Очень жаль, вы, может быть, могли бы найти объяснение загадки, которое я напрасно ищу целый месяц, — задумчиво сказал Жюльен. — Отец, вероятно, спал?

   — Света у него не было.

   — А у сестры?

   — У нее горела лампа, — краснея, ответил Дутрлез.

   Жюльен опять умолк, рассеянно проглотил стакан вина и, положив локти на стол, задумался. Дутрлез внимательно следил за выражением его лица. предыдущий разговор не изменил его взгляда на ночное приключение. Напротив, узнав о карточном долге де ля Кальпренеда и о предполагаемой дуэли с Бурлеруа, он еще больше утвердился в своем мнении, что Жюльен, горя нетерпением расплатиться со своим оскорбителем, решился ради этого расстаться с семейными бриллиантами и носил их куда-нибудь, чтобы заложить немедленно. Ночью же это ему, к счастью, не удалось.

   «А теперь я помогу и надеюсь, что в другой раз он скорее обратится ко мне, чем к ростовщикам, хотя причина, заставившая его взяться за бриллианты, самая извинительная из всех, и я почти не смею осуждать его», — продолжал думать Дутрлез, пока Жюльен, почти ничего не евший за завтраком, все еще сидел задумавшись и вскоре совершенно машинально закурил сигару, даже забыв предложить другую своему амфитриону .

   За десертом Дутрлез всеми силами старался развлечь своего собеседника, в то же время усердно подливая ему то одного, то другого ликера в надежде, что под их влиянием наступит наконец минута полной откровенности и ему удастся узнать историю своего ночного трофея, который все еще лежал в его кармане. Наконец Жюльен разговорился об обычных посетителях их клуба.

   — Видеть их каждый вечер, — сказал он в ответ на юмористическую выходку Дутрлеза, — просто убийственно, а платить за это удовольствие несколько сот франков ежедневно уже совсем глупо, согласен с вами, и я был бы очень рад от них отделаться.

   — Да разве это трудно? Выходите из клуба, и я выйду вместе с вами. Игра мне окончательно надоела.

   — В таком случае вы очень счастливы, и я вам завидую. Меня же, к стыду моему, так и тянет к баккара, несмотря на весь горький опыт последних дней.

   — Да, признаюсь, должно быть, неприятно быть должником Анатолия Бурлеруа! — проговорил Дутрлез.

   — Так неприятно, что трудно вам передать. Да, тяжелы были для меня эти два дня! Я просто с ума сходил, окончательно терял голову, был готов на все, чтобы только отделаться от этого мерзавца. Великое благо для меня ваша помощь. Знаете, бывали минуты, когда я, кажется, готов был ограбить первого встречного или, по крайней мере, заложить все наше семейное серебро.

   — Ну уж и заложить серебро! Не клевещите на себя, вы бы никогда этого не сделали! Ах, кстати, посмотрите мою находку. Под залог этой вещицы, вероятно, дали бы кругленькую сумму.

   Дутрлез хотел воспользоваться этой минутой для окончательной атаки на Жюльена. Он с немалой вероятностью рассчитывал, что смущение при виде опала непременно выдаст виновного, однако де ля Кальпренед очень спокойно взял в руки поданную ему вещицу и стал ее рассматривать.

   — Великолепный камень, — сказал он, — какие переливы! Жаль, что опал приносит несчастье, а ведь он так красив.

   — Вы верите этому предрассудку? — спросил Дутрлез, обрадованный спокойствием Жюльена.

   — Не то чтобы верю, но меня все это время преследуют такие несчастья, и я ни за что не стал бы носить этот опал, даже если б мне его подарили. Вот посмотрите на мою свинку — купил этот брелок за десять золотых, всего на прошлой неделе, и уже проиграл в десять раз больше.

   — Из моего опала нельзя сделать не только брелока, но даже и браслета.

   — Да, он для этого очень велик, так что и не придумаешь, что из него можно сделать.

   — А вы не видите в нем ничего особенного?

   — Чистота у него великолепная... А впрочем, постойте... Что это такое висит? Точно обрывок цепочки, к чему-то его прикреплявшей и недавно оборванной...

   — Да, очень недавно.

   — Кем? Да что же я спрашиваю? Вам-то почем знать это?

   — И однако, знаю.

   — Вы, стало быть, знаете, и чей он?

   — Думал, что знаю, но теперь готов думать, что ошибался.

   — Признаюсь, любезный Дутрлез, я решительно не понимаю вас. Вы говорите, что знаете, кто оборвал эту цепочку у камня, и не знаете, кому принадлежит камень.

   — И тем не менее это верно.

   — В таком случае если желаете, чтобы я вас понял, то объяснитесь яснее.

   — Пожалуйста. Цепочку эту оборвал я.

   — Но зачем же?

   — Совершенно невольно. Я потянул, и она оборвалась.

   — Теперь еще меньше понимаю.

   — Послушайте, вы никогда не видели этого камня? Он ничего вам не напоминает?

   — Совершенно ничего.

   — Странно!

   — Да что же это значит? — засмеялся де ля Кальпренед. — Уж не принимаете ли мы меня за переодетого ювелира?

   — За ювелира — нет, но...

   — Так о чем же вы меня расспрашиваете или, лучше сказать, допрашиваете, точно вы следователь, а я — лицо, в чем-нибудь заподозренное?

   — Понимаю, что я должен казаться в высшей степени странным. Пожалуйста, извините меня, мне кажется...

   — Что?

   — Что это колье принадлежит вам.

   — Вы опять за свое. Решительно, вы принимаете меня за торговца драгоценными каменьями.

   — Разумеется, нет. Но разве это колье не могло достаться вам но наследству?

   — Если б оно было мое, поверьте, я бы давно его спустил.

   — Даже если бы оно было оставлено вам матерью?

   — В этом случае я бы устроил так, чтобы оно досталось сестре. Я так сделал с бриллиантами, оставшимися после нашей матери. Мне было десять лет, когда она скончалась, и ее бриллианты до моего совершеннолетия оставались на хранении у отца. Когда мне минул двадцать один год и он сдал мне отчет по опеке, бриллианты были оценены, и мы решили с общего согласия, что их возьмет сестра, а я свою часть получил деньгами. Что бы стал я делать с серьгами да браслетами? Арлета же будет носить их, когда выйдет замуж.

   — Совершенно верно, — сказал Дутрлез, краснея. Маленький намек на замужество мадемуазель де ля Кальпренед неизбежно смущал его.

   — Но я совершенно уверен, — продолжал Жюльен, — что между вещами матери не было ни одного опала. Да и опал такой камень, который давно уже вышел из моды. Скорее надо думать, что этот является частью колье, хранящегося в каком-нибудь музее древности. Какая античная, истинно художественная работа! Послушайте, любезный Дутрлез, скажете ли вы мне наконец, где нашли его?

   Жюльен говорил так просто, ответы его были так естественны, что подозрения Дутрлеза окончательно изгладились. Довольный и счастливый в душе от своей ошибки, он решился сказать де ля Кальпренеду всю правду.

   — Я не нашел мой опал, а скорее, отвоевал его.

   — Вы сегодня ужасно таинственны. Альбер, поведайте, как и где отвоевали?

   — Неужели вы и теперь не догадываетесь?

   — Нисколько!

   — Но ведь я рассказал вам про мое ночное приключение.

   — Как? Нынешней ночью?

   — Именно!

   — Ничего не понимаю! Вы говорили мне, что, возвращаясь домой, наткнулись в темноте на человека...

   — Ну да, и отталкивая его, я ухватился за что-то, что было у него в руках, при этом оборвал какую-то цепочку, и камень остался у меня.

   — Действительно, странное приключение! И вы могли подумать, что я брожу по лестницам с драгоценными каменьями в руках? Уж не заподозрили ли вы меня в воровстве?

   — Хотите, скажу вам, что именно я подумал?

   — Надеюсь, что вы объясните; мне наконец необходимо это узнать, — сухо ответил Жюльен.

   — Я боюсь, что вы рассердитесь,

   — Я рассержусь только в том случае, если вы оскорбите меня.

   — Мне кажется, что вы уже рассердились, хотя я, разумеется, нисколько не желаю вас оскорблять. Послушайте, друг мой, неужели мы не настолько еще хорошо знакомы, что я не могу прямо высказать вам мое, пусть даже самое нелепое предположение?

   — Говорите, я жду, — еще суше ответил Жюльен.

   — Я подумал, что это колье принадлежит вам или кому-нибудь из ваших родных, и что вы, нуждаясь в деньгах, носили его в залог.

   — У вас очень жалкое мнение обо мне, мосье Дутрлез, — гордо сказал Жюльен, вставая со стула. — Я нахожу более чем странным, что вы приписываете мне необычайные явления, происходящие в доме, в котором мы оба живем.

   — Необычайные явления, — проговорил вдруг возле них иронический голос. — Сдается мне, мосье Кальпренед, что вы напрасно клевещете на мою собственность.

   Перед Дутрлезом и де ля Кальпренедом стоял Матапан, приближения которого молодые люди, занятые своим разговором, не заметили. Услышав голос своего домового хозяина, де ля Кальпренед быстро вскочил с места, взял шляпу, резким, почти гневным движением надвинул ее на лоб и велел подать ему пальто.

   — Как, Жюльен, вы уже уходите? — удивленно спросил Дутрлез.

   — Видите, что ухожу, — сухо и не останавливаясь ответил брат Арлеты.

   — Подождите, пожалуйста, меня, я иду следом за вами. Мне ведь еще нужно отдать вам...

   — Мне ничего от вас не нужно, я тороплюсь, — резко ответил Жюльен, надевая пальто.

   — Уж не я ли прогоняю вас? — спросил с усмешкой Матапан. — Неужели я похож на статую Командора?

   Но Жюльен уже направился к двери.

   — Я всегда к вашим услугам по тому делу, о котором мы говорили, — закричал ему вслед Альбер, — вы найдете меня или в клубе или дома.

   Де ля Кальпренед ничего не ответил ему и поспешил из ресторана, будто за ним гнались все его кредиторы.

   «Какой невозможный характер у этого Жюльена, — думал огорченный его поступком Дутрлез. — Мне-то какова удача. Хочу оказать ему услугу, а вместо этого, кажется, поссорился. Как-то он выйдет из своего денежного затруднения? Впрочем, все к лучшему. Теперь ему нельзя будет вызвать Бурлеруа на дуэль, и проучить этого негодяя за его оскорбление Арлеты выпадет на мою долю».

   Матапан оставался совершенно спокойным при неожиданной выходке Жюльена, лишь его ироническая улыбка показывала, насколько он находит ее смешной. Миллионер выглядел бодрым, здоровым человеком, ему было лет пятьдесят. Только густая жесткая борода его начинала слегка седеть, волосы же на голове были еще совершенно черны. Темные блестящие глаза горели ярким огнем из-под густых бровей, а когда он смеялся, то показывал длинные, острые, как у волка, зубы. Черты лица его напоминали маску Полишинеля — выпуклый лоб, большой выдающийся нос, вдавленный подбородок и матовая кожа темновато-красного оттенка, как у матроса, побывавшего на всех широтах и долготах земного шара. Впрочем, при его высокой и пропорционально сложенной фигуре резкие, бросающиеся в глаза черты лица обращали на себя общее внимание и скорее привлекали своей добродушной, а подчас и иронической веселостью, чем отталкивали. После ухода Жюльена он продолжал стоять на том же месте, будто намеревался тотчас же уйти.

   В это время Дутрлез заметил, что опал лежит на скатерти прямо против Матапана, и хотел было прикрыть его салфеткой, но остановился, чтобы своим поспешным движением не обратить на это внимание подозрительного миллионера, не имевшего привычки стесняться с расспросами о том, что его интересовало. Альбер хотел занять его разговором, даже, чтобы расположить его в свою пользу, назвать бароном, что тому удавалось слышать очень редко, и когда аристократ разговорится, ловко положить камень обратно в карман, но не успел он сказать ни одного слова, как Матапан заговорил с ним первым.

   — Я пришел сюда, чтобы увидеть одного знакомого, — начал он, — но тот еще не приходил. Позвольте мне, в ожидании его, занять место де ля Кальпренеда?

   — Сделайте одолжение, — вежливо, хотя далеко не искренне ответил Дутрлез.

   — Я не буду долго надоедать вам и за это могу предложить вам такую сигару, какую вы вряд ли найдете во всем Париже. В прошлом году я специально ездил за ними в Гавану.

   — Благодарю вас, любезный барон, — ответил Дутрлез, протягивая руку за драгоценным подарком и старясь вместе с тем столкнуть локтем опал к себе на колени. Но эта операция не удалась, при этом ему показалось, что Матапан пристально следил за всеми его движениями, так что он решил не трогать камень.

   — Какая муха укусила вашего приятеля? — спросил Maтапан, усаживаясь в кресло. — Я пошутил с ним, прикинувшись обиженным домовладельцем, а он вскочил и убежал.

   — Он вообще очень обидчив.

   — Извините, если скажу, что глупо обидчив. Он как будто и на вас рассердился. Мне показалось, что он отвечал вам довольно резко.

   — Я не обращаю на это внимания.

   — И хорошо делаете. Он просто взрослый ребенок. Кстати, о каких странных явлениях в моем доме он говорил? Я люблю свой дом — мое создание, и все, что в нем происходит, очень меня интересует.

   Сначала Дутрлез хотел сказать, что Матапан ослышался, и что в его доме ничего особенного не произошло, но потом решился сказать правду. Он был уверен, что встретил на лестнице не Жюльена, стало быть, ему нечего было бояться скомпрометировать его рассказом. Следовало только не высказывать своих соображений, а между тем от Матапана, может быть, получится кое-что узнать о цели раннего визита богача к де ля Кальпренедам.

   Не получив ответа на свой вопрос, барон продолжал улыбаясь:

   — Если отец этого юноши знает, как его сынок бегает по ночам, то худо делает, что не положит конца его путешествиям. Но у этого важного барина недостает характера. Я сейчас предлагал ему очень выгодное дело и не мог добиться положительного ответа.

   — Да, я видел, как вы недавно звонили у их дверей, — живо возразил Альберт.

   — И, как видите теперь, оставался у них недолго. Могу сказать наверняка, что они не очень скоро увидят меня у себя, если вообще увидят.

   Влюбленный Дутрлез вздохнул свободнее и почувствовал расположение к более искренней беседе с этим милым Матапаном, который, вопреки утверждениям Бурлеруа, совсем не интересовался мадемуазель де ля Кальпренед.

   — Итак, любезный Дутрлез, — продолжал миллионер, — в моем доме появляются привидения?

   — Привидения? Нет, любезный барон! Уж никак не привидения, а наверняка такие же люди, как и мы с вами, путешествуют ночью по вашим лестницам.

   — То есть, мои же жильцы, хотите вы сказать? Что же тут удивительного, что они пользуются своим правом возвращаться домой, когда им заблагорассудится? Уж не вздумал ли портье ворчать на кого-нибудь из вас за поздние возвращения?

   — Нет! Ворчать не ворчит, но случается иногда, что он забывает зажигать на ночь лампу. Вчера я не нашел в темноте моей свечи и оттого наткнулся на приключение.

   — Намылю же я голову этому дураку Маршфруа, он совсем святил с ума с тех пор, как дочь его начала готовиться к сцене. И что же случилось с вами?

   Дутрлез рассказал ему о своем приключении, не упоминая, впрочем, об отвоеванном опале.

   — Кто мог бы быть этим ночным шалуном, не подающим голоса? — спросил Матапан. — Скорее всего, чей-нибудь лакей, загулявший в кабачке, быть может, ваш собственный?

   — Не думаю!

   — Нолже ничего не пьет, кроме воды, у Кальпренедов нет мужской прислуги, остается камердинер Бурлеруа. Впрочем, прислуга не ходит по парадной лестнице, для нее есть другая.

   — Я уверен, что это был не лакей.

   — А вы видели, куда он пошел?

   — В квартиру второго этажа.

   — Странно! Значит, это был или сам граф Кальпренед, или его сын.

   — Только никак не сын; он сказал, что просидел вчера в клубе до двух часов.

   — Не за то ли он и рассердился на вас, что вы расспрашивали его? Но тогда почему он так грозно посмотрел на меня? Решительно не понимаю!

   — Он просто не в духе оттого, что ему не везет в карты.

   — Если не везет, то вряд ли он платит, где ему взять денег?

   — Это уже нас не касается, — живо возразил Дутрлез.

   — Ну, меня-то, пожалуй, и касается! — сказал Матапан как бы про себя и продолжал: — Если случилось то, что вы мне раcсказали, то тут и голову ломать нечего. Ясно, что это был Жюльен, он только не пожелал перед вами сознаться, как ловко вы приперли его к стене.

   Во время беседы Дутрлез успел прикрыть камень салфеткой и теперь хотел улучить минуту, чтобы спрятать его в карман из опасения возбудить в Матапане какие-либо подозрения. Полагая, что Матапан не заметил опала, он нашел возможным сообщить домохозяину кое-что из слышанного им от Жюльена.

   — Я уверен, что вы ошибаетесь, — сказал он. — Ночью я встретил не Жюльена.

   — Кто же еще мог войти к ним в квартиру?

   — Не знаю, да он и сам не знает, хотя случалось и прежде, что кто-то по ночам входил в его комнаты. Он не раз находил мебель свою в беспорядке, стулья и даже шкафчик опрокинутыми.

   — Остается допустить одно, что в доме моем действительно водятся духи. Господину ля Кальпренед лучше было бы не распускать таких глупых россказней, если он не желает повредить репутации своей сестры.

   — Что вы хотите этим сказать? — живо проговорил Дутрлез, нахмуривая брови.

   — Понятно что. Никто же не поверит привидениям, но найдется немало злых языков, готовых если не поверить, то рассказывать, что мадемуазель Кальпренед принимает по ночам своего возлюбленного.

   — Это было бы в высшей степени бесчестно!

   — Согласен, но как ни бесчестна клевета, она все-таки марает честных людей. Вот если бы знать, что в квартире графа случилась кража, я сам бы устроил засаду и выследил вора.

   — Я уверен, что у Жюльена что-нибудь украдено, чего он еще не заметил.

   — Украдено, говорите вы? Что же украдено? Не думаю, чтобы в квартире графа находились какие-нибудь сокровища. Впрочем, не украли ли у него ту вещицу, которую вы показывали Жюльену, когда я подошел к вам?

   — Какую вещицу? — спросил смущенный Дутрлез, краснея до ушей.

   — А вот ту, которая лежит у вас под салфеткой.

   Альбер понял, что далее скрывать свою находку нельзя, не возбудив в Матапане подозрения.

   — Вы отгадали, — ответил он, открывая опал, — я не хотел говорить вам, чтобы вас не потревожить, но человек, встреченный мною сегодня на лестнице, действительно, должно быть, вор. Этот камень составлял часть какого-то драгоценного украшения, которое он держал в руках, и я оборвал цепочку, стараясь схватить его за руку.

   — Позвольте, пожалуйста, посмотреть камень поближе, — сказал барон, протягивая руку. Глаза его блестели и руки слегка задрожали, когда, осмотрев опал, он положил его обратно на стол. Дутрлезу показалось, что лицо барона приняло какое-то особенное выражение.

   — Так вы думаете, что опал украден у графа?

   — Нет, ни я, ни Жюльен так не думаем, — ответил Альбер.

   — Это, впрочем, все равно. У кого-нибудь он да украден, и я непременно разыщу вора, в этом наш общий интерес. Вор должен быть из этого дома. Я не прошу вас отдать мне это вещественное доказательство кражи, но, надеюсь, вы сохраните его у себя, пока я не выясню всего дела.

   — Можете быть в том совершенно уверены.

   — В таком случае я не замедлю отыскать владельца украденного колье. А после мы увидим... Но уже скоро час, — сказал он, посмотрев на часы, — а моего знакомого все нет, и мне пора, — добавил он, быстро вставая.

   Дутрлез не удерживал его; он и так упрекал себя за болтливость и боялся выболтать еще больше.

ГЛАВА 2

   B домашней жизни де ля Кальпренедов в последнее время произошло немало перемен. Были сокращены домовые расходы, уменьшено число прислуги и экипажей. Со смертью графини все изменилось, она словно унесла с собой в могилу радость и счастье домашнего очага. Завтрак уже не собирал членов семьи за общим столом. Граф, падкий на разные рискованные предприятия, от которых его удерживала жена, после ее смерти предался спекуляциям и почти окончательно разорился. Но несчастья и неудачи при его неумении вести дела не изменили его гордого характера, не ослабили в нем мужества. Он все еще высоко держал голову, сознавая себя честным человеком, вредившим своими спекуляциями только себе и близким, но никому постороннему.

   Покойная графиня не принесла с собой при замужестве большого приданого и по смерти оставила детям очень немного. Небольшое наследство, полученное Жюльеном при совершеннолетии, было уже прожито им, а часть, доставшаяся на долю Арлеты, исчезла в неудачных предприятиях графа, который был совершенно уверен, что его дочь никогда не потребует от него отчета о ее собственности. Арлета любила отца, и он любил ее больше всего на свете, они никогда не расставались, Тогда как Жюльен вне дома с раннего возраста выказывал независимость характера, не согласующуюся с понятиями графа о его отцовских правах по отношению к сыну. Однако сын любил отца, с которым имел много общего, к сожалению, в одних только недостатках, мешавших их сближению. Граф не вмешивался в жизнь своего сына, хотя и огорчался ей. Арлете, любившей брата, не раз приходилось оправдывать его поступки перед отцом, извиняться за его частые отсутствия на семейной трапезе. С нею Жюльен был гораздо откровеннее, чем с отцом, ничего не скрывая от сестры, кроме своих похождений, знать и рассказывать о которых молодой девушке было неприлично. От сестры он готов был принять всякий добрый совет — только, к сожалению, очень редко исполнял их.

   После столь знаменательной ночи в жизни Альбера Дутрлеза Жюльен искал, где занять денег, не явившись на семейный завтрак, и в то время, когда отец и сестра садились за стол ровно в двенадцать часов, он сидел в кафе. Граф ничего не изменил в своих привычках, и хотя расходы его значительно сократились, но этого нельзя было заметить по внешней обстановке его домашней жизни. Правда, он не принимал больше по вечерам, не давал обедов, не держал ни экипажа, ни камердинера, но помещение его и вся внутренняя жизнь носили на себе все тот аристократический отпечаток.

   Граф вошел в столовую в более мрачном настроении, чем когда-либо. Бледные щечки Арлеты и покрасневшие от слез глаза выдавали грустное состояние ее души.

   — Ты уходила сегодня? — спросил отец, целуя ее в лоб.

   — Да, папа, я была в церкви, — ответила она с легким смущением в голосе. — Я хотела сказать вам, что иду, но вы были не одни.

   — Господин Матапан удостоил меня своим посещением. Ты не встретила его?

   — Нет, папа.

   — А Жюльена опять нет дома? — продолжал граф, нахмуривая брови.

   — Он, кажется, пошел в фехтовальный зал, — несмело проговорила девушка.

   — Чтобы отдохнуть от бессонной ночи, должно быть, — иронически сказал граф. — Впрочем, очень кстати, что его нет, мне надо поговорить с тобой. Оставьте нас одних, Жюли, — обратился он к горничной.

   Наступило неловкое молчание. Наливая себе чашку чая, граф пристально посмотрел на Арлету, сидевшую с опущенными глазами. Она предчувствовала что-то недоброе.

   — Знаешь, зачем ко мне приходил Матапан? — наконец заговорил граф.

   — Нет, папа, не знаю! — ответила удивленная его вопросом Арлета. Сама она никогда не думала о соседе-миллионере, да и редко случалось ей слышать о нем от отца.

   — И не догадываешься, о чем он приходил говорить со мной?

   — Нет, папа!

   — Он просил твоей руки.

   Арлета вздрогнула, на глазах у нее показались слезы.

   — Дерзость этого выскочки переходит все границы. Он даже не понимает, что его предложение оскорбительно для нас.

   — Предложение это так странно, что я не знаю, чем его объяснить.

   — Очень просто, он богат, а мы обеднели. Он и думает, что его миллионы могут заполнить собой то расстояние, которое разделяет нас в общественном положении.

   — Он плохо знает вас, папа.

   — И еще хуже знает тебя. Ты не была бы моей дочерью, если б не сумела пренебречь его миллионами.

   Арлета молчала в грустном раздумье. Предложение старого богача оскорбило ее глубже, чем отца, но она старалась это скрыть.

   — Что же ты не спросишь, что я ответил этому выскочке? — продолжал граф. — Я сказал ему, что дочь моя рождена не для того, чтобы носить его смешное имя, заимствованное, вероятно, в каком-нибудь учебнике географии. Как видишь, я не подсластил свой отказ, но он имел дерзость повторить свое предложение и указать на свое баронское достоинство. Ссоры между нами, конечно, не произошло, мы расстались прилично, но все-таки с этой минуты он наш непримиримый враг.

   — К счастью, нам нечего его бояться.

   — Конечно, он не посмеет открыто вредить мне, мое доброе имя не в его власти, а денег я ему не должен, к тому же я думаю положить конец и последним отношениям между нами. Через полгода мы оставим эту квартиру.

   — Как, вы хотите расстаться с этим домом? — воскликнула Арлета.

   — А тебе разве жаль его?

   — Как бы вы ни поступили, я буду всем довольна. Только... Я к нему привыкла. В нем умерла мама...

   — Да, и именно в той квартире, которую занимает теперь этот человек, — мрачно сказал граф. — Для меня это просто осквернение моих самых священных воспоминаний. О, как я жалею, что не купил этого дома, когда у меня были еще средства, а он продавал его. По крайней мере, мне было бы что тебе оставить.

   — Я не боюсь бедности.

   — Знаю, дитя мое, что ты сумеешь прожить и в бедности, но я еще надеюсь избавить тебя от нее, а главное, хочу оградить от дерзких притязаний подобных выскочек. Настоящее наше положение грустно и тяжело, но я надеюсь, что будущее возвратит нам больше, чем мы потеряли, если на то будет воля Божия.

   — Он — единственная наша надежда.

   — Молись усерднее за Жюльена, дитя мое... Да просветит Господь твоего несчастного заблудшего брата! Я уже отказался от надежды возвратить его моими увещаниями на путь истинный и постоянно боюсь, что он обесчестит наше имя.

   — Нет, папа. Жюльен может увлекаться, может временно забыть христианское наставление, данное нам мамой, но он неспособен себя обесчестить!

   — Дай Бог, чтобы не был способен! Иначе я убью его своими руками. Но он ведет такую безобразную жизнь, в два года истратил все свое наследство после матери, и я не понимаю, откуда берет теперь средства на игру. Но оставим разговор о нем, поговорим лучше о тебе, моя дорогая Арлета. Ты у меня красавица, мало ли кто может в тебя влюбиться, и есть только одно средство избавить тебя от оскорбительных предложений разных Матапанов.

   — Какое же это, папа?

   — Средство самое простое и самое верное, дитя мое, — ответил граф, улыбаясь, — стоит только тебе выйти замуж. Как ты думаешь?

   — Я не желаю никогда расставаться с вами, папа, — смущенно возразила Арлета.

   — Знаю, знаю, вечный девичий ответ, но я желаю, чтобы ты отвечала мне чистосердечно. я не ищу для тебя богатого мужа, богатство придет после, я надеюсь доставить его вам... Сейчас же я желаю для тебя человека молодого, образованного, красивого, чтобы ты могла полюбить его, со средствами пусть и небольшими, но достаточными вам обоим, если и не для роскошной, то безбедной жизни. Что ты скажешь, если я нашел такого жениха? Отвечай откровенно, как бы ты приняла его?

   — Так... Как вы этого пожелаете, папа, — ответила Арлета, не без шаловливо-насмешливого оттенка в голосе.

   — Ты опять уклоняешься от прямого ответа на мой вопрос. Нет, я серьезно прошу тебя сказать искренно, как бы ты отнеслась к такому жениху?

   — По совести, папа, я не могу ничего сказать, пока не узнаю, кто он и что за человек.

   — Ему тридцать лет, он очень недурен собою, с прекрасными манерами, и я смею думать, что у него и душа прекрасная. Я не знаю наверняка цифр его дохода, но уверен, что они не ниже тех, какие я считаю необходимыми для вашего благосостояния. Одно, в чем можно упрекнуть его, это в праздности и несколько легком образе жизни. Но ты исправишь его своим влиянием, а я найду ему занятие, которое обогатит нас всех. Ты не догадываешься, кого я имею в виду?

   — Нисколько, папа.

   — Ну, так я помогу тебе. Знаешь нашего соседа, живущего наверху, Дутрлеза?

   — Он! — воскликнула молодая девушка дрожащим голосом, сердце ее забилось так сильно, что она едва могла говорить. — Так вы за него хотите отдать меня... милый папа?

   — Что? — спросил граф, сильно нахмуривая брови. — Кто хочет отдать тебя за какого-то Дутрлеза? Нечего сказать, прекрасное имя для дочери графа де ля Кальпренеда! Надеюсь, что ты не думаешь о нем, Арлета!

   — Нет, папа... — ответила бледная как полотно молодая девушка, — простите... Я подумала, мне показалось…

   — Как ты могла подумать, что я собирался отдать тебя за человека, хоть и принятого в нашем кругу, но не принадлежащего к нему по рождению? Я заговорил об Дутрлезе только потому, что он знает моего жениха и даже очень с ним дружен. Ты и теперь не догадываешься?

   — Нет, папа.

   — Помнишь концерт, на котором мы были нынешним летом на Елисейских полях?

   — Да, помню! — живо воскликнула Арлета.

   — А помнишь того молодого человека, который был там вместе с Дутрлезом? Я еще разговорился с ним, пока ты беседовала о музыке с нашим соседом, и друг его мне очень понравился. Он носит одно из древнейших имен Нормандии. Куртомеры были известны со времен Вильгельма Завоевателя.

   — Теперь припоминаю, — грустно сказала Арлета, — он родственник маркизы де Вервень.

   — Ее родной племянник и любимец, она мне его очень хвалила, и я не раз встречал его у маркизы, моей старой подруги, мнением которой, как ты знаешь, я очень дорожу. Жак де Куртомер прослужил двенадцать лет в военном флоте, и прослужил с честью. Он вышел в отставку, чтобы повеселиться в Париже, но веселая жизнь холостяка уже начинает надоедать ему, как сказывала мне маркиза, и если б он встретил девушку, подходящую ему по своему положению в свете, которая бы ему понравилась, он не прочь жениться. Маркиза же находит, что ты очень подходящая для него партия.

   — Но я не могла ему понравиться... Он совсем меня не знает, ни разу, кажется, не говорил со мной.

   — Он очень застенчив. Но он говорил о тебе с маркизой, и мы знаем, что ты ему нравишься. Если ты не прочь с ним познакомиться, устроить это будет очень легко.

   — Я во всем готова повиноваться вам, папа... Но...

   — То есть ты не желаешь видеть Куртомера?

   — Я желаю никогда не расставаться с вами, — очень тихо проговорила Арлета.

   Граф сделал нетерпеливое движение плечами.

   — Ты отвечаешь как ребенок, — сказал он после минутного молчания, — а между тем по годам ты уже не дитя. Выслушай же меня со всем вниманием и прежде всего пойми, что я ни в коем случае не потребую, чтобы ты вышла за того, кто нравится мне, а не тебе. Я вмешаюсь в твой выбор только тогда, если он будет недостоин моей дочери, а этого, конечно, никогда не случится. Ты, я уверен, понимаешь так же хорошо, как и я, что мадемуазель де ля Кальпренед может выйти замуж не иначе как за человека, равного себе по рождению, воспитанию и душевным качествам. Прибавлю, что я не давал слова за тебя и даже не стал бы говорить тебе о моих планах, если б оскорбительное предложение этого самозваного барона не напомнило мне вдруг, что я могу умереть и оставить тебя без состояния и защитника.

   — Умереть! Вы думаете о смерти, папа! — воскликнула Арлета, собираясь броситься к отцу на шею, но граф ласково остановил ее и продолжал с улыбкой:

   — Успокойся, дитя мое, я совсем не думаю о ней и даже надеюсь прожить столько, чтобы видеть тебя счастливой, но меня не может не беспокоить мысль о твоем беспомощном положении в случае моей смерти. На брата твоего, к несчастью, я не могу положиться. Не защищай его, мое мнение о нем составлено, и никто не может изменить его, кроме самого Жюльена. Я считаю нужным сообщить тебе о нашем настоящем положении. Большая часть моего состояния уже поглощена неудачными предприятиями, остальная положена в одно дело, от которого я ожидаю верного обогащения, но пока оно не приведено к концу, наши средства более чем ограничены. Ты сама должна понимать это по образу жизни, который мы ведем в последнее время.

   — Клянусь вам, папа, что я им вполне довольна и не жалуюсь на него.

   — Вижу, дитя мое, что ты безропотно переносишь все лишения, и ценю это, но тем более желаю избавить тебя от них как можно скорее, а в этом больше всего мне может помочь избранный для тебя жених.

   — Жак де Куpтoмер?

   — Да, он опытный моряк, и его познания должны помочь нам в деле, от которого зависит вся наша будущность. Я не говорил тебе еще, на какое предприятие я употребил мои последние капиталы; знай же, что я приобрел на них в собственность затонувшее судно.

   Лицо Арлеты выразило недоумение. Как ни мало понимала она в спекуляциях, но эта последняя казалась ей до того странной, что она подумала, не шутит ли отец.

   — Спешу прибавить, — продолжал граф, улыбаясь ее недоумению, — что груз этого судна состоял из бочек с золотом. Теперь эти бочки по праву мои, надо только извлечь их со дна морского. В этом и состоит главная суть моего предприятия, ввиду которого опытность и специальные познания моряка особенно драгоценны для меня. Я открыл тебе очень важную тайну, помни, что никто, даже твой брат, не должен знать о ней. Надеюсь, что теперь для тебя ясна одна из причин, почему я желаю твоего брака с Куртомером.

   В этот раз Арлета решилась высказаться откровенно.

   — Мне кажется, папа, — заговорила они довольно твердым голосом, — что мосье де Куртомер может взяться за это важное дело и не женясь на мне. Я совсем не понимаю, какая связь может быть между моим замужеством и...

   — И подводными работами? Я и не говорю, чтобы между ними существовала неразрывная связь. Предлагая Куртомеру принять участие в моем предприятии, я, конечно, не предложу ему в то же время и твою руку. Но если он согласится войти в долю со мной, то должен будет уехать из Парижа. Ты понимаешь, что наше сокровище не лежит на дне Сены, хотя и не особенно далеко отсюда, во всяком случае, не на краю света. Сделавшись моим компаньоном, Куртомер будет часто бывать у нас, и я нередко стану навещать его на морском берегу. Когда захочешь, и ты можешь ездить со мной и таким образом будешь иметь возможность узнать его поближе. Если он и тогда тебе не понравится, я, конечно, не стану тебя принуждать.

   Арлета вздохнула свободнее, ей не приходилось, по крайней мере, решаться тотчас же.

   — Я исполню вашу волю, папа, и мне сдается, что, повинуясь вам, я не рискую связать себя навсегда, и убеждена, что мосье де Куртомер никогда не обратит на меня внимания, — проговорила молодая девушка с лукавой улыбкой.

   — А я убежден в обратном, и время покажет, кто из нас прав. Что вам нужно, Жюли? — нетерпеливо обратился граф к вошедшей без зова горничной.

   — Господин Матапан спрашивает, может ли он иметь честь видеть ваше сиятельство.

   — Надеюсь, вы ему сказали, что меня нет дома.

   — Я сказала, что ваше сиятельство сидит за завтраком, но он настаивает, говорит, что ему нужно сделать вам очень важное сообщение.

   — Введите его в кабинет, — нетерпеливо ответил граф, и горничная вышла.

   — Это уже чересчур навязчиво, — сказал он вставая. — Успокойся, Арлета, я приму его так, что он не осмелится еще раз явиться сюда.

   Но Арлета не успокоилась. Вторичное посещение Матапана в тот же день не обещало ничего хорошего.

***

   Граф нашел Матапана в том кабинете Жюльена, который отделял его спальню от спальни сына, а так как последний никогда в нем не работал, то граф пользовался этой комнатой для приема приходивших к нему по делам, что было очень удобно, ибо дверь в нее вела из коридора, сообщавшегося прямо с передней, минуя все прочие комнаты. Матапан стоял у стола, со шляпой в руке. Граф едва ответил на его поклон и даже не попросил его сесть.

   — Кажется, я совершенно ясно ответил вам сегодня утром, — сухо заговорил он, облокачиваясь на стул, — что же угодно вам еще сообщить мне?

   — Дело, нисколько не относящееся к тому, о котором мы говорили поутру, — спокойно ответил Матапан, не обращая внимания на сухость приема, и, не дождавшись ответа, продолжил:

   — Я вообще не имею привычки говорить несколько раз об одном и том же. Я пришел к вам навести одну справку.

   — Навести справку у меня? Странно... И какую же?

   — Об одном обстоятельстве, касающемся вас как моего жильца и меня как домохозяина.

   — Денежные дела не требуют личных свиданий, — почти дерзко сказал граф.

   — Это дело не денежное, а очень важное. Когда вы удостоитесь меня выслушать, то поймете, что личные переговоры гораздо удобнее, чем письменные, по крайней мере, не останется никаких следов, если оно устроится к нашему обоюдному удовольствию.

   Предисловие это несколько встревожило графа, мысли его невольно остановились на сыне, и он пристально посмотрел на своего посетителя, стараясь прочесть в его глазах, в чем дело, но лицо Матапана осталось непроницаемым, сам же он спокойно продолжал:

   — Предупреждаю вас, что я вынужден начать мое сообщение некоторого рода допросом.

   — А я погляжу, должен ли еще отвечать вам.

   — Прежде всего я желаю знать, правда ли, что вы отпустили вашего камердинера?

   — Это, во всяком случае, не ваше дело, и я нахожу ваш вопрос очень дерзким.

   — Еще раз прошу вас, граф, выслушать меня терпеливо. У меня есть важная причина предложить вам этот вопрос — нынешней ночью произошло нечто необыкновенное, что я смею приписать кому-нибудь из вашей прислуги.

   — У меня осталась одна женская прислуга.

   — Отпущенный вами камердинер не мог унести ключ от вашей квартиры?

   — Я знаю наверняка, что нет.

   — Так не осталось ли у него ключа от моей, прежде занимаемой вами?

   — Нет-нет, наверняка нет, но что вы хотите этим сказать?

   — Прежде всего сообщить вам, что нынешней ночью кто-то входил в вашу квартиру.

   — Кто?

   — Этого я не знаю, но хотел бы узнать.

   Мало-помалу, очень последовательно и деликатно, несмотря на нетерпеливые прерывания де ля Кальпренеда, Матапан сообщил ему все слышанное от Дутрлеза и уже известное читателям, прибавив, что сам видел в руках последнего опал, оторванный от драгоценного ожерелья, принадлежащего ему, Матапану.

   — Оно исчезло этой ночью, стало быть, его у меня украли, и следователь, к которому мне придется обратиться, конечно, не откажет мне в самом строгом следствии.

   — Да мне какое до этого дело? — воскликнул граф.

   — Судья, несомненно, прежде всего спросит меня, нет ли у меня каких-нибудь подозрений.

   — Вы же не осмелитесь сказать, что подозреваете кого-нибудь из моей семьи или даже моих домашних?

   — Конечно нет, я даже не позволю себе высказать свое личное мнение об этом деле.

   — Да что же вы, наконец, о нем думаете?!

   — Позвольте мне не говорить этого им. Судье же я должен буду рассказать обо всех обстоятельствах, предшествовавших краже, равно как и последовавших за ней, и я должен буду заявить, что человек, укравший мое ожерелье, вошел в вашу квартиру.

   — Сказать мало, надо доказать, — возразил граф, — а история эта так нелепа, что я не верю ни одному слову из нее. Вряд ли поверит и следователь.

   — Я должен буду сослаться на свидетельство Дутрлеза. Его вызовут на допрос, и тогда...

   — Где же этот опал? Вы действительно видели его сами?

   — Видел час тому назад на столе в одном ресторане, где Дутрлез завтракал с... с одним из своих друзей. Когда тот ушел, он рассказал мне о своем ночном приключении. Я не сообщил ему, что камень, тотчас же мной узнанный, принадлежит мне, только попросил сохранить его и затем вернулся домой, чтобы окончательно убедиться в пропаже ожерелья. Когда я был у вас сегодня утром, то сам не знал ничего, узнав же о воровстве, счел своим долгом предупредить вас.

   Все это было сказано не без достоинства, поразившего де ля Кальпренеда.

   — Милостивый государь, — заговорил граф после минутного размышления, — я ценю ваше доброе намерение, но все еще не понимаю цели вашего посещения. Что вы стремитесь отыскать вора, это совершенно понятно, и я желаю от души, чтобы вы нашли ваши драгоценности. Но что же может выйти для меня из поданного вами в суд заявления о пропаже? Опросят мою прислугу, моих детей, меня самого. Давать показания всегда неприятно, но никто не может этого избегнуть. Я покорюсь неизбежному.

   — Итак, — продолжал барон, строго обдумывая каждое свое слово, — вы спокойно смотрите на последствия моего заявления о пропаже? Например, если полиция сделает в вашей квартире обыск?

   — Как обыск?!

   — Разумеется, первое, к чему приступит следователь, это к обыску у вас, так как вор вошел в вашу квартиру и мог спрятать в ней ожерелье, и если, к несчастью, оно будет найдено...

   — Вы очень хорошо знаете, что это невозможно. Если даже мой камердинер и совершил кражу и потом вошел в мою квартиру, он не мог оставить в ней украденного; это слишком нелепо! Да нелепо и то, что он входил ко мне, если ему было так легко выйти на улицу и скрыться.

   — С этим, граф, я вполне согласен. Вероятно, вашего камердинера никто и не станет обвинять.

   — Кого же обвинят? — спросил граф, устремляя на Матапана пристальный взгляд.

   Матапан ничего не ответил, но не опустил глаз перед взглядом аристократа.

   — Говорите же, — гневно воскликнул де ля Кальпренед, — кого обвинят? Горничную моей дочери?

   — Нет, вор был мужчина.

   — Так, стало быть, меня или моего сына?

   — Вы, граф, выше всякого подозрения.

   — А сын мой может быть заподозрен? Не это ли вы хотите сказать?

   Воцарилось молчание. Взволнованный граф стоял в мрачном ожидании, а Матапан не спешил с ответом.

   — Наши следователи, — заговорил он наконец, — имеют обыкновение прежде формального следствия собирать частные справки об образе жизни лиц, более или менее замешанных в уголовном деле, и мнение их составляется из того, что они узнают. Чтобы возбудить подозрение следственного судьи, достаточно быть игроком или иметь долги.

   — А у моего сына есть долги, и он играет. Если он должен вам, то я...

   — Должен мне или нет, это дела не касается, но все знают, что у него есть долги и что он тратит больше, чем имеет.

   — Но это еще недостаточная причина обвинить его в позорном поступке. Если осмелятся обвинить его, он оправдается, да еще посмотрим, осмелятся ли? Идите подавать ваше заявление, господин Матапан. Дело это должно разъясниться, и я не боюсь следствия.

   — Да будет воля ваша. От души желаю, граф, чтобы вы не раскаялись в вашем настоящем решении. Я шел сюда с надеждой все уладить к обоюдной выгоде, и позвольте сказать вам на прощание, я не обратился бы к суду, если б вы благосклоннее приняли мою утреннюю просьбу.

   — А, так вот куда вы метите! — вскрикнул граф, побледнев от гнева, как полотно. — Я должен был бы догадаться, что вы возвратились ко мне с предложением позорной сделки, — презрительно продолжал он уже спокойным тоном. — Вы надеетесь напугать меня нелепой историей воровства, вами самим придуманного. Вы меня совсем не знаете. Я презираю ваши смешные угрозы, и даже будь они серьезны, знайте, что я предпочту видеть своего сына на скамье подсудимых, чем дочь — вашей женой!

   — Вы ошиблись, граф, в смысле моих слов, я не имел никакого намерения предлагать вам сделку. Не хотите назвать меня своим зятем — об этом не будет более и речи... Я шел узнать, не захотите ли вы предупредить опасность, о которой я счел своим долгом известить вас. Я бы охотно согласился замять это дело, и надеялся, что вы не откажете мне расспросить вашего сына в своем присутствии. Если он невиновен, то оправдался бы, а будь виновен, то возвратил бы взятое. И все это произошло бы без скандала, никто бы никогда об этом не узнал. Но, несмотря на мои добрые намерения, вы так приняли меня, что мне остается одно: подать заявление в суд.

   — Идите подавать его, — сказал граф, показывая Матапану на дверь.

   Тот поклонился и вышел.

   — Если с вами случится несчастье, помните, граф, что вы сами этого хотели, — сказал он на пороге.

   Де ля Кальпренед не удостоил его ответом. Он не допускал виновности Жюльена, не боялся никакого допроса для него, так же как и для себя, но проклинал этого заблудшего сына, беспорядочная жизнь которого подвергала его такого рода позорным подозрениям. В пылу своего негодования и гнева граф начинал думать, что пора положить конец всем этим безобразиям или запереть дверь своего честного дома перед недостойным.

   В эту минуту незаметно вошла Арлета.

   — Как, ты была здесь? — гневно вымолвил граф. — Я просил тебя подождать меня в столовой.

   — Ваше свидание продолжалось так долго, что я не вытерпела...

   — Ты угадала, — перебил ее граф, — речь шла о твоем брате.

   — Боже мой! Неужели он решился занимать у этого человека!

   — Хуже, он обокрал его!

   — Невозможно, не верю! — воскликнула молодая девушка.

   — Так говорит этот презренный Матапан.

   — Он лжет! На чем же основывает он свое обвинение?

   — В эту ночь у него украли опаловое ожерелье!

   — Но я знаю, что вчера Жюльен возвратился гораздо раньше, чем обычно. Я еще не ложилась и слышала. Он даже входил, должно быть, без свечи, в этот кабинет и уронил какую-то мебель.

   — Очень странно... Я думал, надеялся, что он по обыкновению провел ночь вне дома.

   — Надеялись, говорите вы?

   — Да, надеялся. В эту ночь, как рассказывают, на лестнице встретили какого-то мужчину с ключом от нашей квартиры, которым он и отпер ее. Вместе с тем он нес в руках знаменитое ожерелье, и встретивший его даже оторвал от ожерелья один камень.

   — И вы думаете?

   — Ничего не думаю и ничему не верю. А знаешь, кто рассказал Матапану всю эту нелепую историю? Наш любезный сосед Дутрлез. Он, по-видимому, состоит в самых дружеских отношениях с Матапаном, доверяет ему все свои тайны. И вот, по милости этого милого господина, к нам придут с обыском, с допросом, откроют мой письменный стол, твои комоды, вот этот шкафчик!..

   Говоря это, граф ходил в волнении по комнате, пока еще более смущенная именем Дутрлеза Арлета стояла с опущенными глазами. При последних словах он остановился у шкафчика и машинально повернул золоченый ключик. Дверка отворилась сама собой, и на одной из полочек блеснули драгоценные камни. Взяв их в руки, граф увидел, что это было опаловое ожерелье. Осмотрев его, граф убедился, что одна из цепочек была оборвана, и одного камня недоставало.

   Арлета вскрикнула и упала без чувств на руки отца.

   — Жюльен!.. Так это он!.. Он опозорил нас, я его убью своими руками, — кричал обезумевший граф, отбрасывая в сторону проклятые камни.

ГЛАВА 3

   Жак де Куртомер по характеру был прежде всего беспечным фантазером, равнодушным ко всему, кроме удовольствий и шалостей низкого рода. На протяжении двенадцати лет он страстно любил море и свою службу и вдруг в один прекрасный день нашел, что и то и другое ему надоело, и явился в Париж проедать и проигрывать свое небольшое состояние, из которого за эти два года у него осталось всего две трети, а еще через два могло не остаться и ни одной. Но он весело смотрел в глаза такой случайности и на все увещевания своего друга и школьного товарища Дутрлеза отвечал, что еще успеет остепениться, когда у него не останется на одного сантима и ему поневоле придется работать. К своему несчастью, он, как и Дутрлез, осиротел очень рано и был вполне независим, не имея других родных, кроме старшего брата и тетки, намеревавшейся сделать его своим наследником. Он очень любил и того, и другую, но никогда не слушал их советов. Только крупный проигрыш вразумлял его на некоторое время; он называл это своими покаянными днями, но продолжались они у него недолго, и он опять бросался в вихрь парижской жизни.

   Такие дни наступили для него после ночи, более или менее знаменательной для всех героев этого рассказа. Он проигрался, и хотя в первую минуту написал было Дутрлезу, прося его помощи и назначая ему свидание у себя, но, успокоившись на следующее утро после своего проигрыша, осознал всю неразумность своей просьбы, решился обречь себя на воздержание и, чтобы не уступить искушению, даже ушел из дома, не дождавшись Дутрлеза.

   Жак де Куртомер имел даровую квартиру в доме своей тетки маркизы де Вервень. Несколько небольших и довольно низких комнат в антресоле , выходящем на двор, нельзя назвать роскошным помещением, но оно было даровое — очень важное обстоятельство для небогатого кутилы; маркиза же была очень счастлива тем, что могла приютить своего любимого племянника. У нее имелся еще другой, старший брат Жака, женатый на богатой девушке, служащий по судебному ведомству и уже отец семейства. Хотя она не могла не чувствовать к нему уважения, но вся ее любовь принадлежала шалуну Жаку. Сама женщина очень добродетельная, она, однако, не любила серьезных людей и к тому же не прощала Адриену де Куртомеру его многолетнюю службу несимпатичному ей правительству и осталась очень довольна отставкой Жака, хоть и боялась, что он будет кутить в Париже. Когда у шалуна бывали деньги, он редко показывался у тетушки, но каждый большой проигрыш возвращал блудного племянника в ее гостиную.

   Маркиза де Вервень, урожденная де Куртомер, не выглядела старухой, хотя и была вдовой одного из офицеров собственного конвоя короля Карла X. Увидав ее и особенно послушав всегда живые, веселые речи, никто бы не дал ей и пятидесяти лет, несмотря на ее семьдесят с хвостиком.

   — Наконец-то я вижу тебя, шалун, — с удовольствием воскликнула она Жаку, входящему к ней ранним утром после описанной нами знаменательной ночи. — Говори, сколько проиграл?

   — Так много, что собираюсь обедать у вас вплоть до нового года, если позволите, дорогая тетушка.

   — Ого, должно быть, кругленькая сумма? Тем лучше, стало быть, ты мой надолго, только не на сегодня, я обедаю у твоего брата. Не думаю, чтобы ты пожелал разделить семейную трапезу.

   — Конечно нет, супруга его надуется, если я опоздаю, а он наверняка станет читать мне проповедь за десертом.

   — И как всегда, будет проповедовать в пустыне, не правда ли, шалун? Так и быть, я избавлю тебя от его проповеди с условием, что ты придешь выслушать мою в девять часов. Я вернусь к чаю домой, у меня будет один из моих старинных друзей, и я не желаю оставаться с ним с глазу на глаз.

   — Вы считаете это опасным, тетушка?

   — Ах ты, дерзкий юноша, — воскликнула маркиза, — разве напоминают женщине о ее годах? Имея в виду хотя бы получить от нее в таком случае наследство, обычно стараются заслужить ее расположение.

   — Клянусь честью, тетушка, вы меня не поняли! Вы всегда останетесь молоды, а вот друг ваш наверняка не из молодых!

   — Старик или молодой, он имеет очень дурной вкус любить твое общество, и я требую, чтобы ты непременно был у меня сегодня вечером. В награду за послушание я позволю тебе курить, да и друг мой...

   — Кто он, тетушка, этот человек с таким дурным вкусом?

   — Граф де ля Кальпренед. Ты не раз встречал его у меня и наверняка знаешь сына, такого же беспутного шалуна, как ты сам.

   — Я знаю его очень мало, Так же, как и отца. Граф говорил со мной всего три раза, не понимаю, как я мог ему понравиться?

   — А дочь? Что ты про нее скажешь?

   — О! Дочь восхитительна! Это находит и друг мой Дутрлез.

   — Кто это Дутрлез?

   — Как, вы его не помните? Я представил его вам тотчас же по приезде в Париж, он бывает на всех ваших балах.

   — Помню, но что это за глупое имя — Дутрлез! Впрочем, не о нем речь, скажи мне лучше — женился бы ты на восхитительной дочери моего друга де ля Кальпренеда?

   — Я? — воскликнул Жак. — Вы желаете, чтобы я женился на мадемуазель де ля Кальпренед?

   — Дело не в моем желании, а в твоем. Отвечай.

   — Мое мнение об этом предмете, тетушка, таково, что брак создан не для меня. Или лучше сказать, я создан не для брака.

   — Глупое мнение, ты еще его изменишь.

   — Может быть, когда мне будет пятьдесят лет, а тогда станет уже слишком поздно.

   — Изменишь не в пятьдесят лет, а когда у тебя не останется ни одного су.

   — И в таком случае тоже будет поздно.

   — Совсем нет; ты получишь после меня все мое состояние, стало быть, в виду будущего, женитьба для тебя возможна, но что ты будешь делать до моей смерти, когда прокутишь все? Я намерена прожить еще долго, и знай, при жизни, кроме стола и квартиры, ничего тебе не дам.

   — Буду наслаждаться вашим обществом, тетушка!

   — Отвечай серьезно, Жак.

   — Я поступлю в коммерческий флот.

   — Прекрасное место для Куртомера!

   — Ведь командовал же коммерческим судном один из наших предков.

   — Это было чуть ли не при Франциске I, и к тому же с ученой целью: он открыл сколько-то островов.

   — И я открою, пожалуй.

   — Если таково твое призвание, оно будет очень кстати — де ля Кальпренед имеет предложить тебе нечто подобное.

   — Вот не думал, что ваш друг заинтересован современным состоянием географии. Мне, напротив, казалось, что он занимается только улучшением своего собственного состояния, да и то не совсем удачно.

   — Это не наше дело. Скажу одно: если мадемуазель де ля Кальпренед согласится быть твоей женой, ты будешь не в убытке.

   — Но она-то, тетушка, ничего не выиграет. Посмотрите на меня, разве я способен быть хорошим мужем? Однако прощайте! Уйду, чтобы не соблазниться вашим предложением.

   — Не удерживаю тебя теперь, но если ты не придешь ко мне вечером, я лишу тебя наследства. Помни это, сумасшедший.

   Угроза не смутила Жака. Он обнял маркизу, поцеловал в обе щеки и буквально выбежал из ее будуара, как школьник от строгого наставника.

   На улице он почувствовал, что недурно было бы позавтракать, и направился в одно из кафе Елисейских полей именно в ту минуту, когда Жюльен с Дутрлезом в кафе «Риш» уже приступали к ликерам и десерту. В ресторане он нашел некоторых членов своего клуба, в том числе Анатоля Бурлеруа, завтракавших за одним из столиков. Он вообще не любил буржуазного соседа по квартире своего друга Альбера, а в этот день лицо Анатоля было для него тем более неприятно, что напоминало о недавнем проигрыше, большая часть которого попала в карман Бурлеруа. Отделавшись от знакомых холодным поклоном, он занял место подальше от них.

   «Если б мой бедный Альбер знал, — подумал он, — куда метит тетушка, как бы это его напугало. Но он может быть спокоен, я ни за что не соглашусь стать ему поперек дороги...»

   Вскоре мысли приняли другое направление. Его внимание привлекла фигура мужчины, сидевшего напротив его столика, внутри ресторана. Немолодой, среднего роста, широкоплечий, с сильно развитыми мускулами и костлявым, продолговатым, смуглым лицом, указывающим на южное происхождение, он смотрелся иностранцем. Одежда же его так резко отличалась от парижских мод, что невольно обращала на себя внимание не одного только Куртомера. На старомодном жилете иностранца висела цепь толщиной чуть ли не в морской канат, а на мускулистых пальцах блестело несколько колец с огромными камнями.

   «Должно быть, американец из южных штатов, — подумал Жак, — но, что странно, я точно где-то его видел. — Тут он заметил, что и американец в свою очередь смотрит за него. Их глаза встретились. — Неужели и он меня знает? Где же это мы встречались с ним — наверняка не в гостиной моей тетушки маркизы или ее знакомых».

   В эту минуту смуглый господин, поедавший свой завтрак с жадностью голодного зверя, встал со своего места, чтобы взять с другого столика кусок хлеба, чем обратил на себя насмешливые взгляды своих соседей.

   «Э, да это, несомненно, моряк, — сказал себе Куртомер, вглядевшись в его развалистую походку с широко расставленными ногами, — он идет точно по палубе в бурную погоду. Немудрено, что я встречал его в одном из южных портов, да что мне, впрочем, за дело до него».

   Однако знакомое лицо беспрестанно поглядывавшего на него незнакомца преследовало Жака, не давало ему покоя, пока писклявый голос Анатоля Бурлеруа, произносивший имя Жюльена де ля Кальпренеда, не поразил его слуха, и хотя он не особенно любил Жюльена, но в эту минуту почувствовал сильное желание проучить Бурлеруа, если тот скажет что-нибудь резкое. Поэтому он поспешил проглотить свой кофе, чтобы не ввязаться в историю. Приготовившись уходить, он заметил, что незнакомец, расплатившись, надевает свой плащ с капюшоном вроде матросского, и остановился посмотреть, что будет далее.

   «Интересно было бы узнать, куда он отправится, — думал Куртомер, когда моряк, поравнявшись с ним, устремил на него пристальный взгляд. — Эге, уши у него проколоты, решительно, это матрос какого-нибудь китоловного судна, приехавший потратить свой заработок в Париже. Но если он меня знает, то удивительно, что не заговорил со мной; он не смотрится застенчивым. Да что мне за дело, однако, знает он меня или нет? После проигрыша я начинаю чувствовать в себе инстинкты полицейского сыщика, а теперь самое время для прогулки. В такой солнечный день наверняка все хорошенькие женщины поехали кататься в Булонский лес».

   Выйдя из ресторана вслед за незнакомцем, Куртомер, однако, потерял того из виду и вскоре забыл о его существовании, любуясь роскошными экипажами, сновавшими мимо него взад и вперед, а главное, их счастливыми и красивыми обладательницами. Любуясь и наслаждаясь солнечным днем, Жак успел три раза пройти аллею, соединяющую площадь Согласия с Булонским лесом, и решил, что пора устроиться на отдых. Увидав свободную скамейку на очень удобном месте для созерцания проезжающих экипажей, он поспешил занять ее и предался тихому раздумью.

   Не прошло пяти минут, как кто-то сел с ним рядом. Обернувшись, Куртомер не без удивления узнал незнакомца, обратившего на себя его внимание в ресторане.

   «Что это, — думал Жак, — простая случайность или человек в капюшоне преследует меня намеренно?» Последнее казалось более вероятным — незнакомец и на близком расстоянии, разделявшем их теперь, пристально смотрел на своего соседа. Его смуглое лицо дышало смущением человека, желавшего что-то сказать, и не знавшего, как за это приняться. Жак в свою очередь взглянул на него так, что случайный сосед наверняка удалился бы или, по крайней мере, стал бы смотреть в другую сторону. Но незнакомец не отворачивался, только смущение его явно увеличивалось. Жак окончательно рассердился и заговорил первым.

   — Послушайте, — сказал он очень дерзко, возвышая голос, — уж не принимаете ли вы меня за хорошенькую женщину, что так пристально рассматриваете и в ресторане, и здесь, зная, что это невежливо!

   — Простите, милостивый государь! — ответил незнакомец самым вежливым образом. — Я нисколько не желаю оскорбить вас, и был бы в отчаянии, если б мое соседство вас беспокоило, но...

   — Что но? Вы меня, надеюсь, не знаете, стало быть, вам нечего сказать мне, и я был бы очень доволен, если б вы оставили меня в покое.

   — Клянусь вам, милостивый государь, я бы не позволил себе подойти к вам, если бы...

   — А, так вы сознаетесь, что подошли ко мне с намерением. По крайней мере, это откровенно. Говорите скорее, чего вам от меня нужно?

   — Позвольте спросить, были ли вы некогда морским офицером и не плавали ли на фрегате «Юнона» в китайских морях?

   — Был, но что вам до этого за дело?

   — Так я не ошибся. Я тотчас же узнал вас, хотя прошло уже пять лет.

   — Вы, может быть, принадлежали к экипажу «Юноны»?

   — Нет, капитан.

   — Зачем вы называете меня капитаном, тогда я был еще мичманом.

   — Да, но вы в продолжение полугода командовали канонеркой.

   — Стоявшей в устье реки Сайгона, да, это правда.

   — Выходили иногда и в открытое море?

   — Для преследования китайских пиратов, и многих из них даже повесил.

   — Совершенно поделом! Если б не вы, капитан, и меня постигла бы та же участь.

   — Как, без меня вас бы повесили?

   — Я хочу сказать, что если бы мне довелось иметь дело с другим офицером, это могло случиться со мною.

   Куртомер смотрел на него удивленными глазами.

   — Неужели вы забыли, как летом семьдесят пятого года взяли в плен китайскую джонку?

   — Ограбившую два купеческих судна и истребившую их экипажи. Как же, помню, страшные разбойники были эти китайцы.

   — А не припомните ли, что у них был лоцман не из желтой расы?

   — Моряк, кажется, с острова Мориса, найденный ими на одном из захваченных ими судов; да и его помню, точно теперь смотрю на его невзрачную рожу.

   — Вы действительно видите его перед собой, капитан, — сказал со смехом человек в капюшоне.

   — Теперь понимаю, почему ваше лицо показалось мне знакомым.

   — Разумеется, понимаете и то, почему я считаю себя обязанным вам жизнью.

   — Припоминаю, по крайней мере, что мне очень хотелось вас повесить, — холодно ответил Куртомер.

   — Я на вас не в обиде, капитан, вполне естественно, что вы приняли меня за их добровольного сообщника и приказали надеть кандалы, но когда дело объяснилось и я заговорил с вами по-французски, вы взяли меня под свою защиту перед военным судом, чего я никогда не забуду.

   — То есть я сказал на суде, что показания китайцев, будто вы добровольно перешли к ним и даже помогали им овладеть судном, на котором перед тем служили, ничем не подтвердились, но я не защищал вас. Так что же вам от меня нужно? — презрительно прибавил Жак.

   — Поблагодарить вас, капитан.

   — Можете оставить при себе вашу благодарность.

   — Я вам ее не навязываю, но понятно.

   — Да, вы с тех пор разбогатели? — перебил его Куртомер.

   — Благодаря Богу, мне повезло, и я не скрою от вас, что приехал в Париж с единственной целью повеселиться.

   — С чем вас и поздравляю, — иронически проговорил Жак и отвернулся в надежде, что странный собеседник наконец оставит его в покое, но тот не сконфузился, и после минутного молчания заговорил опять.

   — Вам, быть может, неприятно мое соседство?

   — Елисейские поля принадлежат всем, всякий волен садиться на скамейки, — почти грубо ответил Жак.

   — Извините меня, капитан, я человек не светский, но мне все-таки не следовало бы забывать, что в Париже не принято подходить к человеку, которому не был представлен, но я думал, что между моряками...

   Куртомер презрительно улыбнулся.

   — Конечно, я принадлежу не к военному, а к купеческому флоту. Однако могу доказать вам, что я совсем не первый встречный, а имею в Париже друзей с известным положением в свете, которые не откажут мне в своей рекомендации. Я назову вам только одного барона Матапана, миллионера. Если вы не знаете его лично, то наверняка слыхали его имя.

   В ту минуту, когда выведенный из терпения Куртомер собирался послать к черту всех друзей барона Матапана и его самого вместе с ними, чья-то рука дотронулась до его плеча. Жак живо обернулся.

   — Ах, это ты, Дутрлез, — воскликнул он, вставая. — Очень рад тебе, дружище, пойдем гулять.

   — С кем это ты разговаривал? — спросил Альбер, удивленный его поспешностью.

   — С другом твоего домовладельца Матапана.

   — Что твой собеседник может быть дружен с Матапаном, это меня не удивляет, они даже, пожалуй, сродни, но ты, Жак, откуда знаешь этого урода?

   — Я, видишь ли, спас его когда-то от виселицы.

   — От виселицы?

   — Да, расскажу после, как и где, а теперь видишь эту новенькую? Я еще никогда не встречал ее здесь. Рожица смазливенькая, хоть и в наемном экипаже.

   — Эту брюнетку в меховой шапочке? Лицо знакомое; да, знаю, это Лелия, дочь нашего привратника. Вот не думал, что она уже ездит в экипажах.

   — А вот наверняка и ее покровитель! Смотри на толстяка в золотых очках, он делает ей какие-то знаки.

   — Да, я и его знаю, это не кто иной, как достопочтенный папенька Анатоля Бурлеруа. Вот как узнаются семейные тайны! Но, кажется, они оба нас заметили — мадемуазель Лелия отвернулась, а Бурлеруа исчез в толпе.

   — Попробуем улизнуть и мы, — сказал Куртомер, увлекая за собой Альбера. Молодые люди замолчали; у каждого по своим причинам было не особенно весело на душе. Жак никак не мог пережить свой проигрыш и ожидавший его скучный вечер у тетки, а Дутрлеза беспокоило внезапное исчезновение Жюльена и излишняя, как он осознавал это теперь, откровенность с Матапаном.

   — Я заходил к тебе, — заговорил наконец Дутрлез. — Почему ты меня не дождался?

   — Потому что я решил на этот раз не прибегать к твоему кошельку, а провести три добродетельных месяца в обществе тетушки и, чтоб не соблазниться на заем, убежал от тебя.

   — Надолго ли хватит твоей добродетельной решимости? — спросил улыбаясь Дутрлез.

   Занявшись рассматриванием двигающейся перед ними толпы, Куртомер не отвечал, и опять воцарилось продолжительное молчание, снова прерванное Дутрлезом.

   — Не видел ли ты сегодня где-нибудь Жюльена? — спросил он.

   — Сегодня нет, да и разве его видят когда-нибудь по утрам иначе как в постели, а я у него не бываю. По правде сказать, потомок де ля Кальпренедов ведет жизнь еще более безобразную, чем я.

   — Но в клубе-то этой ночью ты его видел?

   — Конечно видел, только не говорил с ним. Я был занят игрой, а он за баккара не садился, а бродил вокруг стола, как бродит голодный человек вокруг буфета с вкусными блюдами. Он, должно быть, сильно запутался в своих делах.

   — Похоже, что так. Ты мне вот что скажи: застал ли ты его в клубе, когда пришел туда, расставшись со мною?

   — Должно быть, его еще не было, по крайней мере, в красной гостиной я его не видел, а все другие комнаты были пусты. Я заметил его после двух часов, когда мы уже сидели за баккара. но к чему тебе знать все это?

   — Бедный малый писал мне, просил об услуге.

   — Разумеется, денежной.

   — Без сомнения, он тоже проиграл, хотя и меньше тебя, всего шесть тысяч франков, но должен-то он их Бурлеруа — вот что плохо.

   — Даже очень плохо, теперь весь клуб знает, что Жюльен не платит карточных долгов. Я встретил сегодня Бурлеруа в ресторане, он что-то рассказывал своим приятелям, сидевшим с ним за одним столом, поминая имя де ля Кальпренеда.

   — Досадно, что меня там не было.

   — Чтобы проучить его. Признаюсь, и у меня руки чесались. Но я подумал, что это было бы просто смешно, я даже не знаком с де ля Кальпренедом. Но ведь ты дал ему денег, стало быть, он сегодня же расплатится.

   — То-то и оно, что денег он у меня не взял; я только хотел дать ему чек, как к нам подошел Матапан, и Жюльен убежал из ресторана. Как я ни искал — был и у него, и в клубе, — нигде его не встретил. Это начинает меня несколько беспокоить.

   — Ты думаешь, что он с собой что-нибудь сделал, застрелился или утопился? Пустяки, любезный друг, стреляться ему не с чего. Вот если бы он сделал какое-нибудь бесчестное дело, тогда, не спорю, человек с его именем бесчестья не переживает.

   Дутрлез промолчал. История опала все еще беспокоила его, ему очень хотелось рассказать ее Куртомеру и спросить его мнение, но совесть упрекала за излишнюю откровенность с Матапаном, и хотя Куртомер не Матапан, но все-таки...

   — Да, скажи мне, пожалуйста, — прервал его размышления Куртомер, — ты очень дружен с Жюльеном?

   — Дружен? Нет, но...

   — Так, стало быть, мадемуазель Арлета?..

   — Я уже просил тебя не говорить о мадемуазель де ля Кальпренед, она не играет тут никакой роли.

   — Сегодня я говорю неспроста, а имею важную причину...

   — Какую? — спросил удивленный Дутрлез.

   — Ты хочешь знать ее! Изволь. Но ты очень удивишься. Тетушка желает, чтобы я женился на мадемуазель Арлете. А, ты позеленел! Стало быть, я верно угадал — ты ее любишь!

   — Тебе на ней жениться? Да ты ее совсем не знаешь!

   — Не в том дело. Отвечай четко: любишь ты ее или нет?

   — Если я скажу, что нет, ты на ней женишься?

   — Если ты скажешь «нет», право, не знаю еще, на что я решусь... Но если скажешь «да», тогда другое дело. Я объявлю тетушке, что ничто в мире не заставит меня сделаться помехой счастью моего лучшего друга.

   — Я решительно запрещаю тебе произносить мое имя по поводу этой свадьбы, — живо возразил Альбер. — Никто не подозревает, какое чувство внушила мне мадемуазель де ля Кальпренед.

   — А, наконец-то ты сознаешься! И хорошо делаешь, а то я мог бы соблазниться и начать ухаживать за мадемуазель Арлетой, она восхитительна! Но теперь будь спокоен, я даже не стану смотреть на нее, пока она не сделается мадам Дутрлез. Я непременно хочу, чтобы ты на ней женился. И ты женишься. Я помогу тебе.

   — Ты тут ровно ничего не можешь сделать!

   — Как знать! Отец ее очень дружен с тетушкой, маркизой де Вервень, я буду действовать через нее...

   — Нет, Жак, пожалуйста, не говори ей обо мне. Еще рано. После, может быть... А сейчас ты можешь только повредить мне. Прощай, мне пора идти.

   — Куда? Отыскивать твоего будущего зятя?

   — Опять, Жак?

   — Молчу-молчу. Тем более... Смотри-ка, кто идет к нам.

   Обернувшись, Дутрлез увидел графа де ля Кальпренеда, направляющегося в их сторону. У него возникло сильное желание скрыться, но было поздно — граф их видел, и Альбер поневоле остался, только высвободил руку из-под руки Куртомера. Если бы он еще знал, с какими чувствами относительно него подходил к ним отец Арлеты! Пасмурное лицо графа не обещало ничего доброго. Едва кивнув Дутрлезу, он протянул Жаку руку.

   — Мне надо сказать вам одно слово... наедине, — начал он, отводя Куртомера в сторону. — Сын мой, кажется, член вашего клуба, — быстро заговорил граф. — Пожалуйста, если вы встретите его там сегодня вечером, дайте мне звать. Мне очень нужно увидеть его как можно скорее. С девяти до одиннадцати я буду у вашей тетушки, а от нее вернусь прямо домой.

   — Можете рассчитывать на меня, граф, только я сам обещал тетушке...

   Он не окончил своей фразы, как граф исчез. Повернувшись назад к Дутрлезу, он и его не нашел на том месте, где оставил.

   — Честное слово, они все сошли с ума! — сказал себе Куртомер. — Я начинаю думать, что Жюльен действительно попался на каком-нибудь нехорошем деле. Тем хуже для него! А мой бедный Альбер, право, напрасно так о нем заботится. Судя по приему отца, ему далеко до дочери, как до звезды небесной! Тут и тетушка не поможет.

ГЛАВА 4

   Пробило девять на часах времен Людовика XIV, не испортивших бы своим изяществом и какой-нибудь из версальских будуаров того времени. Аккуратная, как сам великий король, маркиза де Вервень уже сидела в своем любимом кресле у высокого камина, где весело горели дрова, а не современный уголь.

   Все вокруг маркизы гармонировало с ней самой, как с обломком другого века.

   — Племянник мой еще не приехал, Франсуа? — спросила она у старого слуги.

   — Нет еще, ваше сиятельство.

   — Сегодня никого не принимайте, кроме него и графа де ля Кальпренеда.

   — Слушаю, ваше сиятельство.

   — А растопили ли вы камин в библиотеке? Мосье Жак не может жить без сигар, а я не хочу, чтоб он отравлял воздух в гостиной.

   — Камин растоплен, а на столик я поставил ящик с сигарами.

   — Прекрасно, теперь можете идти.

   Оставшись одна, маркиза слегка задремала, как это было в ее привычках в послеобеденные часы, но и в дремоте она не переставала думать о своем любимом племяннике, о надежде, женив его на Арлете де ля Кальпренед, избавить его от беспутной жизни.

   «Если я не положу этому конец, — думала она, закрывая глаза, — он скоро останется без денег. Женитьба — лучшее средство его образумить. Арлета так мила, хотя несколько сентиментальна. Но это не беда, такая жена для него самая подходящая. Безумный юноша, что с ним будешь делать, никого не слушается. А я все-таки люблю больше такой характер, чем старческое благоразумие Адриена...» Далее мысли маркизы окончательно спутались. Пробудил ее голос Франсуа, докладывавшего о приезде графа де ля Кальпренеда.

   — Вы приехали очень кстати, друг мой, — сказала госпожа де Вервень, встречая графа, — я совсем было заснула, вот что значит старость. Помните ли вы то время, когда я почти каждый день вальсировала до рассвета? Не помните? Да оно и немудрено, в то время вы сами еще не вальсировали. Я все забываю, что вы на двадцать лет моложе меня.

   Граф пожал молча протянутую ему маркизой руку, а она воскликнула:

   — Откуда взялись у вас эти противные английские манеры? Рука моя, надеюсь, еще достаточно бела для того, чтобы вы ее поцеловали!

   Граф вежливо приложился к протянутой ему руке, но подходящая к случаю улыбка не показалась на его мрачном лице. он молча сел в стоявшее вблизи кресло.

   — Дорогой мой, — начала маркиза, — я сегодня открыла кампанию. Жак, как и следовало ожидать, не сдался с первого шага, но если мы поведем дело ловко, он не замедлит капитулировать. Ваша Арлета так мила. Стоит ему познакомиться с нею... Но я не решилась прямо сделать ему формальное предложение. Он бы, пожалуй, скрылся из Парижа, это такой упрямец, весь в своего отца. Надо будет устроить их нечаянную встречу. Но где? Вот вопрос, который я не берусь решать. Можно бы в опере или в театре, как это устраивалось в наши времена. Но я уже давно не бываю в театрах, а вы, к сожалению, прекратили ваши вечерние приемы. Кстати, скажите, как идут ваши дела?

   — Все так же, — мрачно ответил граф.

   — Ну, не беда, устроятся со временем, и вы, надеюсь, навсегда бросите ваши спекуляции. Мы, мой бедный друг, не сотворены для коммерческих предприятий. Но я снова возвращаюсь к нашим планам. Не дать ли нам бал? Нет, и это не годится! У меня давно уже не танцевали — Жак заподозрит что-нибудь и, пожалуй, скажется больным. Лучше всего, устрою у себя музыкальный вечер. Они бывали у меня и в прошлом году. Что вы на это скажете?

   Граф не отвечал ни слова, он точно и не слушал веселой болтовни маркизы.

   — Вы не отвечаете? Решительно, Робер, с вами что-то случилось. Вы сами на себя не похожи. Надеюсь, у вас нет тайн от такого друга, как я. Говорите!

   — Сейчас скажу, — с усилием ответил граф. — Я и приехал с тем, чтобы поведать вам о своем горе и попросить у вас совета.

   — Готова всем служить вам, мой добрый друг. Говорите скорее, что у вас случилось?

   Господин де ля Кальпренед с минуту колебался, а потом быстро заговорил, как бы желая пресечь себе путь к отступлению.

   — Маркиза, — сказал он, — что бы вы сделали, если б у вас был сын, и сын этот оказался вором?

   — Послушайте, дорогой мой, — живо заговорила маркиза. — Вы делаете такое нелепое предположение, что я, право, не знаю, как вам ответить. Если б у меня был сын, он мог бы наделать глупостей, как мой шалун-племянник, но чтобы он мог совершить такое... Нет, нет, тысячу раз нет. Я урожденная Куртомер, как вы Кальпренед. А те, кто носят имена, как наши, не способны себя обесчестить. Они подчас разоряются только, — прибавила она улыбаясь, — с нас довольно уже и этого.

   — Да, я разорился, — горько проговорил граф. — Сын мой пошел дальше, он меня обесчестил.

   — Жюльен? Это невозможно!

   — И, однако, случилось. Он украл.

   — Несчастный мальчик! Я так поражена, видите ли, что ничего не понимаю. Как же это случилось, наконец? Как хотите, но я не могу поверить, чтобы он сломал замок у чьей-нибудь кассы или двери! Умоляю вас, Робер, скажите, в чем дело? Я ровно ничего не понимаю!

   Граф не отвечал ни слова, он плакал.

   — Скажите, быть может, карты? — взволнованно продолжала маркиза. — Да? Так... Во время игры, в безумном увлечении, он... Какой ужас! Лучше бы, кажется, он стал грабить на больших дорогах! Боже милосердный! Вот до чего доводят наших детей эти их кабаки, которые они называют клубами! А мой Жак проводит там всю свою жизнь! Нет, если нога его еще раз окажется там, клянусь, я лишу его наследства!

   — Вы ошибаетесь, маркиза, — заговорил наконец граф, подавляя слезы. — Жюльен не фальшивый игрок, он не передернул карту в баккара или в штоссе, он просто украл, как воруют те, кого ссылают на галеры. Он вошел ночью в чужую квартиру с подобранным ключом и унес из нее очень дорогое ожерелье. Понимаете вы теперь?

   — Ожерелье! Зачем оно ему? А! Понимаю, чтобы подарить одной из этих мерзких женщин, от которых они с ума сходят. До революции, когда они губили наших детей, их сажали в заключение, а теперь что мы можем сделать? Свобода! Что ж, свобода вещь прекрасная!..

   — Вы опять ошибаетесь, его даже нельзя извинить и страстью. Он взял это ожерелье, чтобы продать или заложить его. У него были долги, и он хотел уплатить их.

   — Карточные долги? Так я и говорила. Должно быть, бедный мальчик совсем потерял голову. Что ж он не обратился к моему племяннику? Жак дал бы ему взаймы, сколько бы ни потребовалось. Давал же он другим, гораздо хуже вашего Жюльена! Понимаю, ваш сын наследовал вашу гордость, он не хотел унижать себя, просить... Вот безумный-то!

   — И предпочел украсть! — сказал несчастный отец таким голосом, что у маркизы замерло сердце.

   — Украл! Украл! Зачем вы повторяете это ужасное слово, мой бедный Робер! Что бы вы там ни говорили, а я не могу, как хотите, не могу поверить, просто не могу понять, чтобы ваш сын... Нет-нет, право, он до этого никогда не доходил! Я, конечно, мало его знаю, он редко делал мне честь своими посещениями. Это и понятно, он человек своего века, а современная молодежь совсем разучилась вежливости и не считает себя обязанной уважать старших. Но все-таки вы мне его представили, я видела его. Он пылок, необуздан, легкомыслен, но не бесчестен же, не низок!

   — И я так же думал до сегодняшнего дня, — проговорил почти шепотом бедный отец.

   — И что же, вы имеете доказательство противного? Вы уверены в том, что он действительно виноват? Знаете, обвинить легко, но надо еще доказать вину! Кстати, кто же его обвиняет?

   — Человек, которого я презираю и вместе с тем ненавижу, хозяин дома, где я живу.

   — Как! Этот бородатый Полишинель, с таким смешным еще прозвищем — фамилией это и назвать нельзя, что-то напоминающее барабан... Ратаплан, кажется.

   — Он называет себя бароном Матапан.

   — Баронство с Сандвичевых островов или с Огненной Земли. И ему принадлежит это ожерелье?

   — Ему.

   — Он, стало быть, женат?

   — Ожерелье это, как он говорит, по крайней мере, семейная, наследственная драгоценность.

   — Семейная, наследственная? Это, право, забавно! У кого действительно есть предки, тот не называется Матапаном.

   — Он очень богат и любит драгоценные камни.

   — Положим, что и так. Я допускаю, что ожерелье его, и что оно исчезло, но на каком же основании он обвиняет Жюльена?

   — На основании одного обстоятельства, произошедшего этой ночью в его доме и сообщенного ему одним из жильцов, неким Дутрлезом.

   — Дутрлез? Да, я его знаю. Он бывал у меня, я приглашала его ради моего племянника, Жака, с которым он очень дружен. Жак еще сегодня расхваливал мне своего друга. Но что же видел Дутрлез?

   — Он ничего не видел. Все произошло в темноте. Он слышал, как какой-то мужчина вышел из квартиры Матапана и вошел в нашу.

   — И на этом только основании Матапан осмеливается обвинять де ля Кальпренеда? Знаете, это просто смешно!

   — Я так и сказал ему, когда он произнес свое обвинение, и затем выгнал его из своей квартиры.

   — И прекрасно сделали.

   — Да, конечно, я не мог поступить иначе. Он имел дерзость предложить мне заплатить за его молчание рукой Арлеты.

   — Арлеты? Это что значит?

   — То, что он желает на ней жениться.

   — Вот нелепая претензия! Арлета — баронесса Матапан! Мне, право, хочется сообщить это Жаку, он бы на славу отделал барона с Огненной Земли.

   — Но не сделал бы так, чтобы сын мой оказался не вором! — проговорил граф с раздирающей сердце иронией.

   — Опять! Господи Боже мой! Да перестанете ли вы говорить эти ужасные слова? Вы мне докажите сперва, что Матапан ваш не ошибается. До сих пор я все-таки этого не вижу.

   — Сегодня утром, — заговорил граф глухим голосом, — после того как выгнал Матапана, я сам нашел его ожерелье.

   — Где нашли?

   — В кабинете Жюльена.

   — О Боже мой! — воскликнула маркиза.

   — Да, несчастный сын положил его на полочку своего маленького шкафа и даже не вынул ключ из дверки.

   — Это уж совсем необъяснимо! Да как же вы могли узнать, что это то самое ожерелье? Разве вы его видели прежде?

   — Матапан описал мне его. Я знал, что оно из очень крупных опалов, осыпанных бриллиантами.

   — Из опалов? Странно, их совсем не носят на шее, да они к тому же, говорят, приносят несчастье. Но что же сказал ваш сын, когда вы сделали это ужасное открытие?

   — Его там не было, была только Арлета.

   — Бедная девочка! Надеюсь, вы от нее скрыли?

   — Было уже поздно скрывать, я только что рассказал ей. До этой роковой находки я был уверен, что Матапан оклеветал Жюльена. Я хотел, чтобы Арлета знала, до какой дерзости дошел этот человек, просивший ее руки.

   — Как же она перенесла это ужасное открытие?

   — Она лишилась чувств и долго не приходила в себя. Я и оставил ее в ужасном положении. Если она умрет, он, этот негодяй, будет ее убийцей. Я говорю о ее недостойном брате.

   Наступило молчание. Маркиза задумалась.

   — Друг мой, — заговорила она наконец трогательным задушевным голосом. — Я понимаю теперь ваше горе и негодование. Сын ваш сделал это во внезапном припадке безумия, я в этом убеждена. Но такого рода припадки излечиваются очень сильными средствами. Что же вы думаете делать?

   — Что вы мне посоветуете? Я хочу знать ваше мнение.

   — Вы очень затрудняете меня вашим вопросом, но я все же сердечно благодарю вас за доверие ко мне. Вдвоем мы что-нибудь да придумаем. Только... Я, право, не знаю, с чего начать. Прежде всего скажите, что же вы сделали с этим проклятым ожерельем?

   — Вот оно, — ответил после некоторого колебания граф де ля Кальпренед и положил ожерелье на стол, где давно уже остывал приготовленный чай. Маркиза взяла его в руки и стала рассматривать с любопытством, смешанным с отвращением. Ей казалось, что прикосновение к этим украденным камням обжигает ей пальцы.

   — Странно, — заговорила она вполголоса, рассматривая камни с удвоенным вниманием, — я точно где-то видела это дьявольское ожерелье.

   — Где же это? — живо спросил граф.

   — Вы спрашиваете, где я видела это ожерелье? — медленно ответила маркиза, не теряя в то же время нить собственных мыслей. — Право, не знаю... Но видела, это верно. Должно быть только очень давно, чуть ли не в детстве, так неясно и вместе с тем ясно во мне это воспоминание. Но не в этом дело. Подумаем лучше о более важном в эту минуту. Вы сказали, что Жюльена не было дома, когда вы нашли эти несчастные камни; но вы ведь видели его после сегодняшнего утра?

   — Не видел, — взволнованно ответил граф. — Я везде искал его и нигде не встретил.

   — Даже в их ужасном клубе, где они все губят свои души?

   — Я был там два раза, но он туда не заходил.

   — Да сегодняшней-то ночью он был там?

   — Полагаю, что был. Спрятав ожерелье, он, вероятно, отправился туда.

   — Спрятал-то он очень плохо, если забыл взять с собой ключ, обратите на это внимание.

   — Да! — горько сказал граф. — Видно, что он еще неопытный вор, не умеет хоронить концы.

   — Все вор да вор! Я никак не могу примириться с этим страшным словом. Подумайте, мой милый друг, разве можно окончательно осудить человека, не выслушав его? Вернется же он когда-нибудь домой?

   — Конечно вернется, чтобы взять ожерелье, и я приказал горничной Арлеты тотчас же дать мне знать, как только он будет дома. Просил также вашего племянника известить меня, если он покажется вечером в клубе.

   — Лишь бы только этот несчастный юноша в припадке отчаяния не покончил с собой! — вдруг воскликнула госпожа де Вервень.

   — Вы слишком хорошего мнения о нем, маркиза! Он пал слишком низко для того, чтобы иметь мужество избавить себя от постыдной жизни. Если бы он действительно собирался покончить с собой, он прежде всего уничтожил бы доказательство своего преступления.

   — С этим я не согласна!

   — Если он спрятал ожерелье, стало быть, намеревается извлечь из него пользу, поймите это!

   — Если б он собирался продать его, то согласитесь, было бы всего проще унести его с собой в кармане, — возразила госпожа де Вервень, бросая опалы на стол перед собой. — Я надеюсь, как и вы, что он не думает о самоубийстве. Мне хочется верить, что в нем не совсем еще иссякли христианские чувства, а самоубийство к тому же ничем тут не поможет. Гораздо достойнее искупить свою вину последующей жизнью, чем... И Жюльен искупит, я в этом уверена. Остается решить, что вы будете с ним делать?

   — Я должен был бы убить его собственными руками.

   — Прекрасное средство помочь горю! Вы забываете, что у вас есть дочь. Бедная Арлета! Что будет с ней, когда у нее не останется ни отца, ни брата? Ведь вас предадут суду присяжных, мой бедный друг. Мы живем не в то время, когда родительская власть давала главе семьи право жизни и смерти над виновными детьми. Но вы сказали это сгоряча. Поищем другой исход. Надо добиться от него, чтобы он уехал из Парижа, даже из Франции, и не возвращался, прежде чем исправится. У Жюльена есть сердце, вы легко его убедите. Не хотите ли, чтобы я поговорила с ним?

   — Очень бы желал этого, да уже поздно. Матапан, вероятно, уже дал заявление в полицию о пропаже.

   — Неужели он осмелился?

   — Сегодня утром он угрожал мне этим, а теперь, без сомнения, уже исполнил свою угрозу.

   — Так ваш сын может с минуты на минуту быть арестован! Да, положение безвыходное! Однако... Мне кажется невозможным, чтобы к человеку с безупречным прошлым и с таким именем, как ваше, отнеслись как к заведомому вору.

   — Имя наше расположит их к еще большей строгости.

   — Может быть, вы и правы, — ответила маркиза вздыхая. — Наши древние имена — точно бельмо в их демократическом глазу. Но все-таки нужно иметь доказательства. А против него только и есть, что болтовня какого-то Дутрлеза.

   — Доказательство? Вот оно, — сказал граф, указывая на блестевшие перед ними всеми цветами радуги опалы.

   — Но это доказательство не в их руках, пока оно находится здесь. Ведь не придут же они искать его у меня. Очень удачно то, что вы сами нашли его, а не другие.

   — Конечно, удачно, я каждую минуту жду у себя полицейского обыска.

   Маркизу покоробило от этих слов.

   — Ну что ж? Придут и ничего не найдут.

   — И скажут, что Жюльен спрятал ожерелье в другом месте, а не в нашем доме. Все будут против него. Дутрлез, конечно, не откажется от своих слов. Другой жилец, разбогатевший лавочник Бурлеруа ненавидит меня за то, что я не согласился принимать его у себя. Привратник у нас либеральствующий политикан, не переносит нас как аристократов. Все они будут очень рады повредить Жюльену своими показаниями.

   — Но если его и заподозрят, то все-таки не смогут осудить, пока эта семейная драгоценность господина Матапана не окажется в их руках.

   — Может быть, но все же он будет обесчещен, а я этого не хочу! — мрачно сказал граф. — Что же касается ожерелья, маркиза, то разве вы возьмете на себя ответственность его хранения в вашем доме?

   — Оставить его у себя? — воскликнула маркиза. — Признаюсь, мне совсем бы этого не хотелось.

   — Я и не думал оставлять его у вас, но что же мне с ним делать?

   Маркиза грустно поникла головою.

   — Правда, вам нельзя хранить его у себя, я об этом и не подумала.

   — Теперь вы ясно видите, что сын мой погиб, — совершенно хладнокровно ответил ей господин де ля Кальпренед.

   — Совсем не вижу. Устроить это все-таки можно. Принадлежащее Матапану должно быть возвращено Матапану. Мы и возвратим... от имени неизвестного.

   — А вы думаете, что это легко сделать? Но как же? Через почту? У меня там спросят мое имя. Через комиссионера — и того подвергнут допросу; да за всеми нами, вероятно, уже следят. Не могу же я подбросить украденную вещь под дверь Матапана — все равно угадают, кто это сделал.

   — А что, если бы вы прямо отнесли его Матапану? — задумчиво возразила маркиза.

   — И сказал бы, что я нашел его. Нет, я не хочу лгать. Если б Матапан не оскорбил меня своим предложением Арлете, я сказал бы ему всю правду. Какие бы ни вышли из этого последствия, мы вместе допросили бы Жюльена, и, быть может, он бы оправдался. Но теперь, после угроз Матапана, это невозможно.

   Маркиза казалась очень смущенной, в таком нерешительном раздумье, какое с ней случалось очень редко. Обычно она всегда знала, что ей делать.

   — А почему бы мне и не оставить эти опалы у себя? — заговорила она после продолжительного молчания. — Конечно, ненадолго... Пока не выяснится окончательно, какое направление примет эта несчастная история.

   — Неужели вы сделаете это для меня? — воскликнул тронутый граф.

   — Сделаю охотно, — спокойно ответила маркиза. — И никакой особенной заслуги в этом с моей стороны не будет. Если бы даже, вопреки всякой вероятности, опалы и нашли у меня, никто, надеюсь, не решит, что я укрывательница краденых вещей. Совесть моя спокойна, я оказываю услугу моему лучшему другу и никому не приношу этим вреда. Господин Матапан обойдется некоторое время без своих фамильных драгоценностей, а я между тем, часто имея их перед глазами, быть может, вспомню, где видела камни прежде. Я бы отдала десять лет... Нет, слишком много, я, пожалуй, столько и не проживу. Но охотно бы отдала год жизни, чтобы убедиться в том, что этот мошенник сам украл их когда-то.

   — Жюльена это все равно бы не оправдало, — грустно возразил граф.

   — Правда, но пока против него нет никаких улик. Мы одни это знаем, и вы не обязаны доносить на брата ни мне, ни Арлете, стало быть, все и останется недоказанным. Когда же придет время, я думаю так возвратить ожерелье, что Матапану не придет в голову, откуда оно явилось. А теперь поговорим лучше о самом Жюльене. Он не может оставаться в Париже, и если вы спрашивали моего мнения...

   Но маркизе не удалось высказаться и на этот раз. Она стала прислушиваться. Несмотря на ее шестьдесят с лишним лет, слух у нее был еще очень тонок, и она тотчас же услыхала шум в передней.

   — Это, должно быть, приехал Жак, — сказала она. — Ни слова при нем об этом деле. Чем меньше лиц будут о нем знать, тем лучше.

   — Он, вероятно, приехал сказать мне, что Жюльен появился в клубе. Я пойду к нему навстречу.

   Дверь отворилась, но Франсуа не явился с докладом о посетителе. Получив приказание маркизы, он в этот вечер не доложил бы ей ни о ком, кроме Жака де Куртомера, а тот, кто самовольно прорвался в гостиную госпожи де Вервень, хоть и несколько походил на Жака, но был гораздо старше и серьезнее; волосы его, такие же густые и вьющиеся, как и у Жака, уже начинали седеть.

   — Так это ты, Адриен? — воскликнула маркиза. — Какая муха тебя укусила? Едва прошел час после того, как мы расстались. Я ждала Жака, а никак не тебя!

   — И я, тетушка, никак не думал быть сегодня у вас.

   — Говори же скорее, зачем ты приехал? Надеюсь, у тебя не случилось ничего особенного?

   — Нет, тетушка, я приехал переговорить с вами о... — следственный судья остановился.

   Граф де ля Кальпренед встал со своего места.

   — Останьтесь, Робер, — сказала маркиза, бросая ему многозначительный взгляд, — нам нужно еще окончить наш разговор. Я полагаю, что Адриен может сказать то, что ему от меня нужно, и при вас.

   — Могу, тетушка, — ответил после легкого колебания Адриен. — Я желаю знать ваше мнение...

   — Как, и тебе оно понадобилось? — проговорила маркиза. — Насчет чего же это?

   — Насчет одного обстоятельства, несколько меня смущающего. Я был бы очень благодарен графу, если б и он удостоил сообщить мне свое мнение об этом предмете.

   — О каком предмете? — спросил граф, возвратившийся на свое место возле камина и несколько встревоженный словами Куртомера.

   — Через четверть часа после вашего отъезда, тетушка, — начал Адриен, — ко мне приехал один из моих товарищей по суду; приехал не по делу, а просто провести у нас вечер, и вот, разговаривая о том о сем, он совершенно случайно сказал, что завтра утром мне будет поручено следствие по одному делу о краже. Это дело...

   — Что же в этом интересного для нас? — прервала маркиза, начиная в свою очередь волноваться. — Я ничего не понимаю в твоих делах, как ты это хорошо знаешь, и мой друг де ля Кальпренед тоже не следственный судья.

   — Но я, тетушка, судья... и...

   — Да, к сожалению, ты судья. Это, впрочем, дело твое, и давно между нами оконченное. А теперь, пожалуйста, скажи яснее, чего тебе от нас нужно?

   — Вы тотчас же меня поймете, когда узнаете, что кража произошла в одном из домов бульвара Гаусмана, именно в том, где живет граф.

   Отец несчастного Жюльена сильно побледнел при этих словах следственного судьи, но тот, смотревший все время на тетку, не мог этого заметить, а маркиза, желая скрыть свое смущение, начала мешать дрова в камине.

   — Неужели? — сказала она равнодушным тоном, хотя сердце ее сильно билось. — А дом этот великолепный и в одном из лучших кварталов, но теперь воры ничего и никого не уважают — им бы только поживиться! Вы хорошо сделаете, любезный граф, устроив двойные замки в вашей квартире. Но у кого же из жильцов произошла кража, Адриен?

   — У самого домовладельца, господина Матапана, он живет на нижнем этаже.

   — Что же у него украли? — так же равнодушно спросила маркиза. Граф молчал, у него не хватало голоса заговорить.

   — Кажется, бриллианты, но наверняка не знаю. Товарищ передал мне только поверхностные сведения о деле, заявление о пропаже подано в следственную камеру часа три-четыре назад, не более. Говорят, что дело это будет из самых интересных. Меня назначают следователем именно потому, что оно требует большой осторожности и такта.

   — Адриен, ты сам делаешь себе комплименты, мой друг! Не сердись, я пошутила. Я давно знаю, что ты примерный следователь. И примерный племянник, в этом я не сомневалась. Но скажи, пожалуйста, к чему потребовались твои из ряда вон выходящие способности для допроса обычного воришки?

   — То-то и оно, что вор этот, как говорят, не из обыкновенных; имеются какие-то данные для подозрения одного из жильцов. Я еще не получил предписания приступить к следствию и не знаю никаких подробностей дела, но вероятно, придется допрашивать всех живущих в доме, и допрашивать мне, если я возьму на себя следствие по этому делу. Это-то и побудило меня обратиться к вам, милая тетушка. Граф, как мне известно, ваш близкий друг, а я вынужден буду вызвать в свидетели и его, но могу отказаться вести это дело. Вот я и приехал спросить вас, как следует поступить? А раз счастливый случай привел меня встретить у вас господина де ля Кальпренеда, то обращаюсь с этим вопросом и к нему.

   Наступило непродолжительное молчание. Оба, и граф, и маркиза, не решались дать ответ, не подумав.

   «Я не могу сомневаться в том, что Адриен искренен со мной, а не устраивает нам ловушку, — думала маркиза. — Он не может не дорожить мною, да и просто-напросто привык любить меня без всякого расчета, я это знаю. К тому же это и не в его характере — он не умеет хитрить. стало быть, он действительно знает только то, что в доме Матапана произошла кража, но что подозрение падает на Жюльена, ему еще неизвестно. Ввиду этого я должна быть довольна, если он, а не другой, поведет следствие. Он справедлив, понимает такие вещи и не станет чрезмерно нападать на сына моего бедного Робера. Я боюсь одного, чтобы он не отказался из деликатности, когда узнает, что подозревают человека, знакомого мне и ему. Во всяком случае, следует посоветовать ему не отказываться».

   Не так думал граф. Он, напротив, был уверен, что следственный судья знает, на кого заявлено подозрение, и заранее хочет выгородить себя перед теткой, если ему, как это несомненно будет, придется впоследствии действовать против Жюльена. Тогда он скажет, что отказываться уже поздно, и защитит себя перед маркизой своим судейским долгом. Граф знал, что между ним и старшим Куртомером никогда не существовало симпатии, и страшился его проницательности, но все-таки не решался просить его отказаться от следствия, боясь оскорбить его самолюбие, а также заранее бросить тень подозрения на сына. Он собирался предоставить слово маркизе, а та, не дождавшись ответа своего старого друга, наконец заговорила согласно своему собственному взгляду на дело:

   — По-моему, дорогой Адриен, ты просто делаешь из мухи слона, — сказала госпожа де Вервень. — Не понимаю, какой может произойти ущерб для нашего милого графа, если ты станешь отыскивать вора в его доме. Не его же самого ты будешь допрашивать в качестве обвиняемого? А если ему или его семье придется давать свидетельские показания перед следователем, порядочным человеком, как ты, то он, конечно, не станет этим оскорбляться. Не правда ли, Робер?

   Вызванный на ответ маркизой, граф поневоле сделал головой знак согласия.

   — Если таково ваше мнение, — ответил старший Куртомер, — тогда я не уклонюсь от производства этого следствия. Когда я ехал к вам, оно несколько тревожило мою совесть, теперь же вижу, что преувеличенно смотрел на мое положение в этом деле. Излишняя совестливость — мой природный недостаток.

   — Скажи лучше — качество. Излишней совестливости я не признаю, особенно в том, кто взял на себя обязанность быть судьей над другими, — ласково возразила маркиза. — Что же касается этой кражи, мне сдается, что твой господин Матапан нашумел из-за пустяков. Он подал заявление о пропаже, прекрасно, но этого еще недостаточно. Надо указать, кого он подозревает.

   — Товарищ мой сказал, что он ни на кого не заявил подозрения.

   — Стало быть, никого и не арестовали?

   — Нет, тетушка. Мне одному принадлежит право предварительного ареста, конечно, в случае сильных данных для подозрения. Но сперва я должен рассмотреть дело и опросить некоторых свидетелей.

   — Так ты один пользуешься правом отправлять людей в тюрьму, — тихо проговорила маркиза с видимым удовольствием. — Налей-ка нам чаю, да и сам выпей, кстати.

   — Благодарю вас, тетушка, не могу. Я обещал