Пленница Мардина. Турецкий ястреб. Вера Рудецкая

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ГЛАВА 18
• ГЛАВА 19
• ГЛАВА 20
• ГЛАВА 21
• ГЛАВА 22
• ГЛАВА 23
• ГЛАВА 24
• ГЛАВА 25
• ГЛАВА 26
• ГЛАВА 27
• ГЛАВА 28
• ГЛАВА 29
• ГЛАВА 30
• ГЛАВА 31
• ГЛАВА 32
• ГЛАВА 33
• ГЛАВА 34
• ГЛАВА 35
• ГЛАВА 36
• ГЛАВА 37
• ГЛАВА 38
• ГЛАВА 39
• ГЛАВА 40
• ГЛАВА 41
• ГЛАВА 42
• ГЛАВА 43
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

После детского дома я мечтала лишь о независимости и тихой жизни с братом. Но вместо этого оказалась пленницей Шахина Асланбея — мужчины, привыкшего подчинять мир своей воле. Его роскошный дом в Мардине стал моей клеткой, а сам он — самым страшным испытанием.

   Я борюсь с притяжением, отчаянно ища пути к побегу. Но как победить в этой игре, если враг предсказывает каждый мой шаг и, кажется, уже начал читать мою душу?

ГЛАВА 1

Восемь часов на ногах. Подошвы туфель горят, а каждый шаг отдаётся тупым гулом в икрах. Я лавирую между столиками, стараясь не замечать усталость, натягиваю на лицо дежурную улыбку и киваю очередному клиенту.

   За огромным окном ресторана питерский август плачет холодным дождём. Капли стекают по стеклу, размывая огни Невского проспекта в акварельные пятна. Там, на улице — сырость и промозглый ветер, здесь — тёплый кокон, пахнущий кофе, корицей и мокрыми плащами. Звон вилок о тарелки, приглушённый смех, гул разговоров — всё это сливается в один монотонный шум, который я научилась не слышать.

   Мои мысли далеко отсюда. В голове работает безжалостный калькулятор. Пятьсот рублей чаевых с того столика, может, триста — с этого. Нужно оплатить комнату до конца недели. Купить проездной. Новые кроссовки для Максима — он пожаловался, что старые в дырах. А над всеми этими мелкими, неотложными нуждами нависает главная цель, мечта, выжигающая все остальные мысли, — забрать его. Забрать из интерната навсегда. Ради этого я здесь, ради этого готова терпеть всё.

   — Волкова, шевелись! Пятый столик ждёт счёт! — раздаётся резкий голос администратора Анжелы.

   Я мысленно закатываю глаза, но вслух отвечаю:

   — Уже бегу!

   Терпеть не могу, когда мне приказывают, но работа есть работа. Особенно когда от неё зависишь не только ты.

   Я хватаю папку со счётом и направляюсь к пятому столику, привычно натянув улыбку.

   Что-то меняется. Я чувствую это кожей, как чувствуешь приближение грозы. В воздухе появляется напряжение.

   Анжела, которая секунду назад отчитывала новенькую за нерасторопность, вдруг застывает с полуоткрытым ртом. Хищное выражение лица сменяется подобострастной, почти испуганной улыбкой. Новенькая роняет поднос. Звон разбитой посуды тонет в общей атмосфере. Я прослеживаю их застывшие взгляды к входной двери и понимаю причину переполоха.

   Незнакомец в чёрном плаще заполняет собой всё пространство. На его запястье тускло блестят дорогие часы.

   Тёмный взгляд проходится по залу, ни на ком не задерживаясь, и безошибочно находит меня. Я замираю с подносом в руках. Он смотрит как охотник, выбравший добычу. Изучающе, оценивающе, с холодным обещанием.

   По спине пробегает неприятный холодок. Это смесь страха и почему-то… злости. Кто он такой, чтобы так смотреть на меня? Я вздергиваю подбородок, встречаю его взгляд на долю секунды — ровно столько, чтобы он понял, что я его заметила, — и демонстративно отворачиваюсь к соседнему столику, принимая заказ. Я не буду очередной испуганной овечкой в его стаде. Не дождётся. Но я чувствую, как его взгляд продолжает буравить мою спину.

   Незнакомец садится за столик в дальнем углу. Разумеется, в моей зоне. Я делаю глубокий вдох, мысленно приказывая сердцу перестать так колотиться. Это просто клиент. Наглый и богатый клиент. Я беру блокнот и подхожу к его столу, сохраняя на лице маску профессиональной вежливости.

   — Добрый вечер. Готовы сделать заказ?

   Он не смотрит в меню. Он смотрит на меня. А потом медленно, с какой-то ленивой грацией, кладёт на стол плитку шоколада. Обёртка из тёмной, матовой бумаги с золотым тиснением. Такой не купишь в обычном магазине. Он молча двигает её по гладкой поверхности стола ко мне.

   — Для вас. Шоколад.

   Его русский — ломаный, с твёрдыми согласными и гортанным акцентом. Турок. Я сразу узнаю произношение, которое уже третий год пытаюсь освоить в университете.

   Ирония судьбы.

   — Спасибо, но сотрудникам запрещено принимать подарки от клиентов, — отвечаю заученной фразой.

   Его губы трогает лёгкая улыбка, но глаза остаются холодными.

   — Я не клиент.

   — Вы сидите за столиком в ресторане, где я работаю. Значит, клиент. Что будете заказывать? — я намеренно возвращаю разговор в деловое русло.

   Улыбка исчезает. Он снова толкает шоколад к краю стола, почти к моим рукам.

   — Возьми. Ты должна взять.

   Голос тихий, но с нажимом. И угроза в нём вполне реальная. Внутри всё закипает от гнева. Кто он такой, чтобы мне угрожать? Я уже открываю рот, чтобы выдать что-нибудь резкое, но незнакомец одним движением рушит все мои планы. Он кивком подзывает Анжелу.

   Наш администратор подлетает к столику мгновенно, её лицо выражает паническую готовность услужить. Незнакомец что-то тихо говорит ей, не сводя с меня изучающего взгляда. Я не слышу слов, но вижу, как бледнеет лицо Анжелы. Она испуганно кивает и почти тащит меня за локоть в сторону от стола.

   — Волкова, ты в своём уме? — шипит она, её глаза бегают. — Это Шахин Асланбей!

   — И что?

   — А то! Он новый компаньон нашего директора! Ещё и лучший друг, представь себе. Он сказал, если ты сейчас же не примешь шоколад, завтра вся наша смена будет искать новую работу! Вся! Понимаешь? Умоляю тебя, просто возьми этот треклятый шоколад!

   Анжела смотрит на меня взглядом, в котором смешались страх и мольба. Я смотрю на неё, потом на Шахина Асланбея. Он сидит там, спокойный и уверенный, наблюдая за этой сценой. Он победил. Он загнал меня в угол. Моё упрямство будет стоить работы не только мне, но и другим девчонкам, которые ни в чём не виноваты. Я сглатываю ком в горле. Выбора нет.

   Выдыхаю, стараясь успокоить бурю внутри. Гнев, унижение, бессилие — всё это смешивается в один горький коктейль. Я расправляю плечи и с каменным лицом иду обратно к его столику. Анжела смотрит мне вслед с облегчением. Он — с холодным триумфом.

   — Благодарю за шоколадку, — произношу я, вкладывая в каждое слово столько льда, сколько могу.

   Протягиваю руку и беру плитку. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по коже пробегает разряд. Я быстро отдёргиваю руку. В его глазах мелькает тень победной усмешки. Он думает, что сломал меня, заставил подчиниться. Дурак.

   Я разворачиваюсь и иду прочь. Направляюсь прямо к стойке, где новенькая и ещё пара официанток разбирают приборы. Они смотрят на меня с завистью.

   — Девчонки, смотрите! — мой голос звучит нарочито громко и весело, так, чтобы его было слышно в углу. — Подарок от очень щедрого господина. Нас всех угощают!

   С этими словами я решительно вскрываю дорогую обёртку, ломаю плитку на несколько кусочков и протягиваю им. Новенькая неуверенно берёт один, потом остальные тоже тянут руки. Я чувствую его взгляд на своей спине — тяжёлый, прожигающий. Заставляю себя не оборачиваться, но один раз не сдерживаюсь и всё-таки смотрю. С его лица исчезает победная усмешка. Оно становится непроницаемым, как гранит, но в глубине тёмных глаз разгорается опасный огонёк.

***

Я не подчинилась. Выполнила приказ, спасла смену от его гнева, но не прогнулась. Я взяла его подарок и обесценила, разделив между всеми. И, кажется, он это прекрасно понял.

   Остаток часа до закрытия тянется, как резина. Я старательно избегаю его угла, прошу новенькую отнести ему кофе, который он в итоге заказывает. Но я всё равно чувствую его взгляд на затылке. Шахин наблюдает.

   Анжела, заметив, что клиент собирается уходить, настойчиво кивает мне:

   — Волкова, счёт.

   Сердце делает кульбит, но я заставляю себя дышать ровно. Распечатываю чек, вкладываю его в кожаную папку и несу. Последний раунд.

   Я молча кладу папку на стол. Шахин не смотрит на неё. Он смотрит на меня снизу вверх, откинувшись на спинку стула. В его глазах — темнота.

   — Счёт, — коротко говорю я.

   — Я вижу, — его голос ровный и тихий. Он открывает портмоне, достаёт несколько крупных купюр и кладёт их рядом с папкой. Сумма в несколько раз превышает его заказ. А потом, глядя мне прямо в глаза, произносит:

   — Триста тысяч.

   Я не сразу понимаю, о чём он.

   — Триста тысяч — что?

   — За одну ночь, — поясняет Шахин, видя моё замешательство. — С тобой.

   Триста тысяч. Эта сумма взрывается в моей голове фейерверком.

   — Я не продаюсь, — выцеживаю сквозь зубы. — Ни за триста тысяч, ни за два миллиона.

   Я ожидаю чего угодно: гнева, уговоров, насмешки. Но Шахин лишь медленно кивает, словно я подтвердила какую-то его теорию. Он встаёт. Высокий, мощный, нависает надо мной, и я невольно делаю шаг назад.

   Он не говорит больше ни слова. Просто смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом. В нём нет злости. В нём есть что-то гораздо хуже — уверенность. Обещание. Угроза. Взгляд собственника, который смотрит на вещь, которая уже ему принадлежит, просто она об этом ещё не знает.

   Затем Шахин Асланбей разворачивается и уходит. Оставляя на столе деньги и оглушительную тишину.

   Когда за ним закрывается дверь, я несколько секунд не могу сдвинуться с места. Я опираюсь рукой о спинку стула, чтобы унять рожь в коленях.

   Анжела подлетает к столу, её глаза широко раскрыты.

   — Волкова, он… он столько денег оставил!

   — Возьмите, сколько нужно по счёту. Остальное — в общие чаевые, — бросаю я, не желая даже прикасаться к этим грязным деньгам.

   Анжела смотрит на меня как на сумасшедшую, но молча делает, как я сказала.

   Последние полчаса проходят в тумане. Я убираю посуду, протираю столы — привычные, монотонные действия помогают вернуть ощущение контроля. Я пытаюсь убедить себя, что всё кончено. Просто очередной богатый придурок с непомерным эго. Мало ли таких в Питере? Завтра он обо мне и не вспомнит, найдёт себе другую игрушку. Но его последний взгляд никак не выходит из головы.

   Наконец, смена окончена. Я переодеваюсь в подсобке, меняя униформу на старые джинсы и толстовку. В голове пустота. Старательно вытесняю из неё образ тёмных, всевидящих глаз и думаю о реальном. О том, что завтра утром у меня лекция по искусству Византии, которую нельзя пропустить. О том, что послезавтра суббота.

   День Максима.

   Я представляю, как приеду к нему в интернат, как мы будем сидеть в актовом зале, и он будет взахлёб рассказывать мне о своих достижениях. Я мечтаю, как однажды — очень скоро, я себе это обещаю — я приеду туда не с пакетом фруктов, а с документами на опеку. Как мы войдём в нашу собственную, пусть и крошечную, съёмную квартиру. И нам больше никогда не придётся расставаться. Эта мечта — единственное, что придаёт мне сил.

   Я прощаюсь с девчонками и выхожу на улицу. Дождь почти закончился, оставив после себя лишь холодную свежесть и мокрый, блестящий асфальт, в котором отражаются огни фонарей. Город по-прежнему гудит.

   Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение долгого вечера наконец-то отпускает.

   Всё хорошо. Я иду домой.

   Делаю шаг с тротуара, намереваясь перейти на другую сторону улицы. Впереди — мой дом, тёплая постель, спасение. Улыбаюсь своим мыслям.

   В этот момент из-за угла выезжает большой чёрный автомобиль. Я успеваю лишь удивлённо поднять бровь, прежде чем он резко тормозит прямо передо мной.

   Боковая дверь с грохотом отъезжает в сторону.

   Я не успеваю ни закричать, ни отшатнуться. Из тёмного проёма выскакивают двое. Сильные, безликие тени в чёрном. Один хватает меня за руки, заламывая их за спину, другой зажимает мне рот ладонью в жёсткой перчатке. Мой крик тонет, превращаясь в задавленный хрип. Я отчаянно брыкаюсь, пытаюсь ударить, но меня держат железной хваткой.

   Мир превращается в калейдоскоп смазанных огней и паники. Меня вталкивают в фургон, я падаю на холодный металлический пол. Прежде чем я успеваю что-то сообразить, к лицу прижимают влажную ткань.

   Резкий, сладковатый запах ударяет в нос, лёгкие горят. Сознание уплывает.

   Дверь с грохотом захлопывается. Мир исчезает. Остаётся только темнота и оглушительная уверенность в том, кто именно отдал приказ.

ГЛАВА 2

Первое, что я чувствую, — это тряска.

   Тело подбрасывает на жёстком сиденье, голова ударяется обо что-то мягкое. Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту — вата, горло перехватывает, в висках пульсирует тупая боль. Я делаю вдох — воздух пахнет кожей и чем-то терпким, незнакомым.

   Гул. Монотонный, навязчивый гул мотора.

   Я в машине.

   Память рвётся назад, сквозь липкий туман в голове. Ресторан. Дождь. Улица. Чёрный фургон. Руки, зажимающие рот. Сладковатый запах ткани у лица.

   Точно! Меня похитили.

   Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело не слушается. Руки и ноги будто чужие, бесполезные. Удаётся только приподнять голову и тут же уронить её обратно на что-то мягкое — подушку или сложенную куртку.

   Темнота. За окном — только тьма и редкие вспышки света, проносящиеся мимо. Фонари. Мы едем по трассе?

   Сколько времени прошло? Где я?

   Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит. Хочется закричать, но из груди вырывается только хриплый стон.

   — Не двигайся.

   Голос. Низкий, спокойный, доносится откуда-то из темноты впереди.

   Его голос.

   Я замираю. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в салоне.

   — Ещё рано, — продолжает он. — Если попытаешься резко встать, тебя будет тошнить.

   Он говорит об этом так буднично, словно речь идёт о таблетке от головной боли, а не о том, чем меня отключили.

   Я сжимаю кулаки — или пытаюсь. Пальцы едва шевелятся.

   — Где... — голос срывается, превращается в сиплый шёпот. Я сглатываю, заставляю себя повторить громче: — Где я?

   Тишина. Только гул мотора и шорох шин по асфальту.

   Потом он отвечает:

   — В дороге.

   Ярость вспыхивает где-то глубоко, но тело всё ещё отказывается подчиняться. Я снова пытаюсь приподняться, опираясь на локоть. Мир плывёт. Желудок сводит судорогой, к горлу подступает тошнота.

   — Я же предупредил, — голос остаётся невозмутимым.

   Я рушусь обратно, зажмурившись, и тяжело дышу через нос, борясь с приступом дурноты. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу эту беспомощность.

   Машину качает на повороте. Я перекатываюсь набок, уткнувшись лбом в спинку сиденья. Кожа прохладная. Дорогая кожа. Дорогая машина. Всё дорогое, всё продуманное.

   Я пытаюсь сосредоточиться, собрать мысли в кучу. Питер. Меня похитили в Питере. Сколько времени прошло? Час? Два? Больше?

   За окном мелькает яркий свет — заправка или придорожное кафе, — а потом машину снова поглощает тьма.

   Мы далеко. Очень далеко.

   Страх, холодный и липкий, ползёт по спине.

   — Куда... куда ты меня везёшь?

   На этот раз он не отвечает.

   Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Он сидит рядом с водителем. Я различаю его силуэт в тусклом свете приборной панели. Широкие плечи, прямая спина. Он даже не оборачивается.

   — Ответь мне! — я пытаюсь вложить в голос ярость, но он звучит жалко, почти умоляюще.

   Молчание.

   Только гул. Бесконечный, убаюкивающий гул мотора.

   Я зажмуриваюсь, стиснув зубы. Максим. Мне нужно вернуться в Питер. Максим ждёт меня в субботу. Что он подумает, если я не приеду?

   Слёзы жгут под закрытыми веками, но я не даю им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. Не дам.

   Тело снова становится тяжёлым, словно его тянет вниз магнитом. Разум пока затуманен. Я пытаюсь бороться, цепляюсь за реальность, но темнота всё равно наступает.

   Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в сон, — его голос:

   — Спи. Впереди долгая дорога.

   И я проваливаюсь.

   В следующий раз я просыпаюсь оттого, что машина останавливается.

   На этот раз сознание возвращается быстрее. Голова всё ещё раскалывается, но тяжёлый туман рассеялся, и я чувствую каждую мышцу своего тела — затёкшую шею, ноющую поясницу, онемевшие ноги.

   Свет. За окном больше не ночь. Серый, холодный рассвет окрашивает всё вокруг в блёклые тона.

   Я лежу на том же заднем сиденье, свернувшись калачиком. Под головой — всё та же куртка. Медленно, стараясь не шуметь, приподнимаюсь на локте и смотрю в окно.

   Шлагбаум. Будка пограничного контроля. Очередь из машин.

   Граница.

   Сердце подскакивает к горлу. Это мой шанс. Единственный шанс.

   Я сажусь, игнорируя головокружение, и тянусь к ручке двери. Пальцы скользят по гладкой поверхности, нащупывают рычаг, дёргают — ничего. Заблокировано.

   — Даже не пытайся.

   Его голос почти скучающий. Только теперь замечаю — Шахин сидит рядом. В утреннем свете я впервые вижу его лицо чётко. Резкие черты, тёмная щетина на челюсти, глаза цвета обсидиана, которые смотрят на меня с холодным любопытством.

   — Открой дверь, — требую я, и голос дрожит от ярости. — Открой немедленно!

   Он не отвечает. Просто смотрит.

   Я колочу кулаком в стекло, один раз, второй. Боль разливается по костяшкам, но мне всё равно.

   — Помогите! — кричу я в закрытое окно, хотя понимаю, что меня никто не слышит. — Помо…

   Рука зажимает мне рот. Не грубо, но жёстко. Лицо Шахина в нескольких сантиметрах от моего.

   — Не заставляй меня усыплять тебя снова, — говорит он тихо. — Поверь, тебе это не понравится.

   Я смотрю ему в глаза. В них нет злости. Нет раздражения. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который привык, что ему подчиняются.

   Я киваю. Он медленно убирает руку, но не отстраняется. Всё ещё слишком близко.

   — Умная девочка, — бросает он.

   Машина движется вперёд. Мы подъезжаем к будке. Я вижу пограничника — мужчину в форме с усталым лицом. Он подходит к водительскому окну. Водитель опускает стекло.

   Обмен документами. Несколько слов на… турецком? Как же так? Оборачиваюсь — грузинскую границу мы уже проехали. Получается, мы выехали из России (как же долго я спала), проехали Грузию, теперь въезжаем в Турцию и никому не интересно, что на заднем сидении девушка без документов... Кто же он такой, этот Шахин Асланбей и какие у него связи, что он способен творить такой беспредел?

   По спине пробегает противный холодок.

   Пограничник наклоняется, заглядывая в салон. Его взгляд скользит по мне. Я замираю. Это мой шанс. Я должна что-то сделать, подать знак.

   Но в это мгновение мне в бок упирается металл. Пистолет? А водитель уже протягивает ему что-то. Паспорта. Какие-то бумаги.

   Пограничник берёт документы, перелистывает, кивает. Бросает ещё один взгляд на меня — равнодушный, скользящий — и отходит. Даже не спрашивает, кто я. Даже не просит меня показать лицо.

   Шлагбаум поднимается.

   Мы проезжаем.

   Я сижу, уставившись в спину пограничника, который возвращается в будку. Он даже не обернулся.

   — Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет...

   — Да, — спокойно отзывается Шахин. — Добро пожаловать в Турцию, Александра.

   Он знает моё имя.

   Я откидываюсь на сиденье, чувствуя, как внутри всё холодеет.

   — Ты... — голос срывается. Я сглатываю, заставляю себя продолжить: — Как ты смог меня вывести? Ты заплатил?

   — Не всё решается деньгами, — говорит он задумчиво. — Иногда достаточно нужных связей.

   Он поворачивает голову, и я вижу его профиль. Прямой нос с лёгкой горбинкой, жёсткая линия челюсти.

   — Асланбей, — произносит он. — Здесь эта фамилия много значит. Запомни.

   Машина набирает скорость, уносясь вглубь чужой страны. Я смотрю в окно. Пейзаж меняется — горы, редкие деревни, дорожные знаки. Слова и буквы мне знакомы, но я не спешу в этом признаваться. Это останется моим козырем.

   Я больше не кричу. Не колочу в стекло.

   Пора заняться планом. Если Шахин Асланбей считает меня покорной овечкой, которую можно просто взять и увезти, — он ошибается. Годы, проведённые в детском доме, многому меня научили. Скоро он это поймёт. А когда поймёт — пожалеет, что со мной связался.

ГЛАВА 3

Пытаюсь понять, где мы едем, но не имею представления, где находится пограничный пункт и один ли он вообще.

   Горы — лысые, иссечённые ветром, выжженные солнцем. Сухая земля тянется до горизонта, местами покрытая жёлтыми клочками травы. Узкая дорога вьётся между холмами, то поднимаясь, то снова ныряя вниз, к долинам. На склонах виднеются редкие селения — несколько домов с плоскими крышами и белёными стенами, сараи из серого камня, тонкие струйки дыма над очагами.

   Вдали переливается озеро. Воздух совершенно прозрачен.

   На обочинах пасутся тощие коровы, чёрные точки на фоне выцветшей земли. Всё кажется странно безмолвным — как будто этот край живёт в собственном времени, не спеша, не замечая нас.

   Голова больше не раскалывается. Тошнота отступила. Тело снова моё — готово драться. Я сижу на заднем сиденье, выпрямив спину, и смотрю в окно на проносящийся мимо пейзаж.

   Шахин — впереди, рядом с водителем. Профиль спокойный, почти расслабленный. Он разговаривает по телефону — тихо, размеренно, на турецком. Я понимаю почти каждое слово, но не подаю виду. Это моё преимущество. Единственное, что у меня есть.

   Он отдаёт кому-то распоряжения. Что-то о доме. О подготовке комнаты. О том, что «она» приедет к вечеру.

   Я — «она». Груз. Посылка.

   Ярость, которую я сдерживала всю дорогу, вспыхивает с новой силой.

   — Хочу пить.

   Мой голос звучит резко в тишине салона. Шахин заканчивает разговор и убирает телефон. Поворачивается ко мне. В его взгляде — оценка.

   — Вода в заднем кармане кресла, — говорит он, кивая на спинку передней пассажирской стороны.

   Я нахожу бутылку, откручиваю крышку и пью жадно, не отрывая от него взгляда. Вода холодная, освежающая, но не утоляет жажду мести, которая горит где-то в груди.

   — Куда ты меня везёшь?

   — Домой.

   — Мой дом в Петербурге.

   — Больше нет, — его голос остаётся ровным, но в нём звучит абсолютная уверенность. — Теперь твой дом там, где я скажу. Пока не надоешь.

   Я сжимаю бутылку так сильно, что пластик трещит.

   — У тебя нет права.

   — У меня есть всё, — обрывает он. — И ты это поймёшь.

   Он поворачивается обратно, давая мне понять, что разговор окончен.

   Но я не из тех, кто покорно молчит.

   — Меня ищут, — говорю я громче. — Полиция. Мой университет. Люди уже знают, что я пропала.

   — Пусть ищут, — он даже не оборачивается. — Здесь их юрисдикция не работает.

   — Есть посольство.

   — Тоже не поможет. — Теперь он всё же смотрит на меня через зеркало заднего вида. В его глазах мелькает что-то похожее на скуку. — Александра, давай не будем тратить время на пустые угрозы, которые ты не сможешь осуществить. Ты умная девушка. Ты уже поняла, что я могу всё.

   Умная девушка. Он говорит это так покровительственно, будто я ребёнок, которого нужно успокоить.

   — Иди к чёрту.

   Брови Шахина слегка приподнимаются. Кажется, это первое, что вызывает у него настоящую реакцию.

   — У тебя дерзкий язык, — замечает он. — Это придётся исправить.

   — Попробуй.

   Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Потом он говорит с водителем. Тот кивает и через несколько минут сворачивает к придорожному кафе.

   Машина останавливается.

   Шахин выходит, обходит автомобиль и открывает мою дверь. Я инстинктивно отшатываюсь, но он не пытается меня схватить. Просто стоит, ожидая.

   — Выходи. Размять ноги. Поесть.

   — Не хочу.

   — Это не предложение. — В его голосе появляются стальные нотки. — Выходи. И не пытайся сбежать. У тебя нет ни денег, ни документов. Ты нелегально в стране. Поверь, тебе не понравится ни один из вариантов, которые с тобой могут случиться.

   Я смотрю на него, взвешивая сказанное. Могу ли я вырваться? Убежать? Оглядываюсь по сторонам. Мы на полупустой трассе. Кафе — одинокое строение посреди выжженной солнцем земли. Ближайшая деревня — непонятно где. Я помятая, в джинсах и тонкой толстовке. Денег нет. Телефона нет.

   Бежать и правда некуда.

   Пока.

   Я выхожу из машины. Солнце ударяет в глаза, и я щурюсь. Жарко. Намного жарче, чем было в Питере.

   Шахин кладёт руку мне на поясницу, направляя к входу в кафе. Прикосновение лёгкое, почти небрежное, но в нём чувствуется власть. Я сбрасываю его руку.

   — Не трогай меня.

   Он останавливается. Смотрит на меня сверху вниз. Он выше, шире в плечах, и в его позе — абсолютная уверенность хищника.

   — Ты можешь идти сама, — говорит он медленно, — или я понесу тебя. Выбирай.

   — Я пойду сама, — цежу я сквозь зубы.

   — Умница.

   Я иду вперёд, чувствуя его взгляд на спине. Водитель остаётся у машины.

   Внутри кафе прохладно и почти пусто. За стойкой стоит пожилой мужчина, который при виде Шахина выпрямляется и кивает с уважением, граничащим со страхом. Стоит ли просить у него помощи? Думаю, нет. Они обмениваются несколькими фразами по-турецки. Я слышу слова «еда», «быстро», «лучшее».

   Шахин указывает на столик в углу. Я сажусь, скрестив руки на груди. Он садится напротив. Между нами — потёртая деревянная столешница и пропасть ненависти.

   — Ты будешь есть, — говорит он. — Не спорь.

   — Или что? Будешь кормить меня насильно?

   — Если понадобится.

   Я смотрю ему в глаза, ища хоть намёк на блеф. Не нахожу. Он не шутит.

   Хозяин приносит тарелки. Запечённое мясо, овощи, лепёшки, оливки, сыр. Запах вкусный, и мой предательский желудок урчит. Я не ела... сколько? Сутки? Больше?

   — Ешь, — повторяет Шахин.

   Что ж. Для разработки плана нужны силы.

   Я беру лепёшку и откусываю кусок, не сводя с Шахина взгляда. Жую медленно, демонстративно. Он наблюдает за мной с тем же невозмутимым спокойствием.

   — Почему я? — вдруг спрашиваю. — Почему ты выбрал меня?

   Он задумывается, словно решая, стоит ли отвечать.

   — Потому что ты сказала «нет».

   — Что?

   — Ты отказала мне. — Он произносит это так, будто объясняет что-то очевидное. — Никто не отказывает мне. Никогда.

   Я смеюсь — коротко, зло.

   — И это всё? Уязвлённая гордость?

   — Нет, — его взгляд темнеет. — Это не всё. Я увидел в тебе огонь. — Он наклоняется вперёд. — Мне это понравилось.

   От его слов по спине пробегает холодок. Это не комплимент. Это признание охотника, который выследил добычу.

   — Ты псих.

   — Может быть, — соглашается он. — Но ты теперь моя. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.

   — Этого не случится.

   — Посмотрим.

   — И всё же мне интересно, — решаю я уточнить, — чисто теоретически: какой у тебя план насчёт меня? Что будет, когда я тебе надоем?

   — Если будешь покладистой, озолочу и отправлю домой.

   Он откидывается на спинку стула, и на его губах появляется ленивая улыбка. Та самая, которую я видела в ресторане перед тем, как моя жизнь рухнула в пропасть.

   — Но я не буду покладистой.

   — Ты будешь сопротивляться, — говорит он задумчиво. — Будешь пытаться бежать. Это нормально. Даже ожидаемо. Но, в конце концов, ты поймёшь, что единственное безопасное место для тебя — рядом со мной.

   — Безопасное? — я почти задыхаюсь от возмущения. — Ты похитил меня! Вывез из страны! Ты и есть опасность!

   — Я — единственный, кто может тебя защитить, — поправляет он. — От остального мира. От моих врагов. От последствий твоих собственных глупых решений.

   Я хочу швырнуть в него тарелку. Хочу закричать. Но заставляю себя сохранять спокойствие. Эмоции — это слабость. А я не могу позволить себе быть слабой.

   Не сейчас.

   Не перед ним.

   — Ты пожалеешь, — говорю я тихо, но твёрдо. — Клянусь, ты пожалеешь, что связался со мной.

   Шахин улыбается шире.

   — Я буду с нетерпением этого ждать, Александра.

   Мы заканчиваем есть в тишине. Каждый погружён в свои мысли. Он — в свою уверенность, что уже победил. Я — в размышления о том, как освободиться.

   Когда мы возвращаемся к машине, солнце уже клонится к западу.

   — Ещё несколько часов, — говорит Шахин, открывая мне дверь. — И ты увидишь свой новый дом.

   Я сажусь на заднее сиденье и смотрю в окно, пока машина выезжает на трассу.

   Мардин. Он везёт меня именно туда. Я поймала это название в обрывках их разговоров.

   Древний город. Город из камня и крови.

   Я всегда мечтала его увидеть, но не так. Какой историк искусств не грезил о Мардине? Я ведь писала о его наследии курсовую. А теперь он станет моей клеткой.

   Но Шахин Асланбей ещё не знает одну вещь: у каждой клетки есть дверь, которую можно сломать. Особенно когда тебе нечего терять, а бороться есть за что.

   Меня ждёт Максим. И я вернусь к нему. Чего бы это ни стоило.

ГЛАВА 4

Солнце садится, когда дорога начинает подниматься в гору.

   Я вглядываюсь в окно, и несмотря на всю ярость, которая кипит внутри, не могу сдержать вздоха. Пейзаж меняется. Горы становятся выше, острее. Земля — цвета охры и терракоты. А впереди, на вершине холма, как мираж в золотых лучах заходящего солнца, возникает город.

   Мардин.

   Даже издалека видно, что это необычный турецкий город. Дома громоздятся друг на друга террасами, поднимаясь по склону. Всё построено из золотистого камня, будто город вырос из самой земли. Минареты вздымаются к небу тонкими иглами. Древние стены, крепостные башни — всё это дышит историей. И если бы я попала сюда добровольно, то о большем не смела бы и мечтать.

   Историк во мне замирает. Византийская архитектура, арабское влияние, следы персов и арамеев. Это живой музей. Город, который я мечтала увидеть с тех пор, как впервые узнала о нём на лекции по средневековой архитектуре Ближнего Востока.

   И я ненавижу себя за то, что в этот момент чувствую не только страх, но и... восхищение.

   — Красиво, правда?

   Голос Шахина вырывает меня из задумчивости. Он смотрит на меня через зеркало заднего вида, и в его взгляде — понимание. Он видит, что я поражена.

   Я отворачиваюсь к окну, не желая давать ему это удовлетворение.

   — Ничего особенного, — бросаю я холодно.

   Он усмехается.

   — Ты плохо лжёшь, Александра. Твои глаза выдают тебя.

   Я сжимаю кулаки, но молчу. Не дам ему повода для триумфа.

   Машина въезжает в город. Узкие улочки, мощёные старым камнем. Стены домов нависают с обеих сторон, почти смыкаясь над дорогой. Резные балконы, кованые решётки на окнах, деревянные двери с медными молотками. Всё старинное, всё пропитано временем.

   Люди на улицах оборачиваются, провожая нашу машину взглядами. Некоторые кивают с уважением, видя номера или узнавая автомобиль. Дети бегут следом несколько метров, потом отстают.

   Мы поднимаемся всё выше. Улицы становятся ещё уже, дома — ещё древнее. Наконец, машина сворачивает к массивным воротам, окованным железом.

   Ворота открываются, как только мы подъезжаем. За ними — внутренний двор, вымощенный тем же медовым камнем. В центре — фонтан, окружённый апельсиновыми деревьями. Вода журчит тихо, успокаивающе.

   А за двором возвышается дом.

   Нет. Не дом. Особняк. Дворец.

   Таш-Конак. Каменный особняк Асланбеев.

   Трёхэтажная постройка с широкими террасами, резными колоннами, арочными окнами. Стены из того же золотистого камня, потемневшего от времени. На фасаде — древняя резьба, геометрические узоры и стилизованные изображения львов. Асланбей. Господин Лев.

   Машина останавливается у широких ступеней, ведущих к входу.

   Шахин выходит первым. Я остаюсь на месте, внезапно осознавая реальность происходящего. Это его территория. Его королевство. Здесь его слово — закон, как он и обещал.

   Дверь открывается. Шахин стоит, протягивая мне руку.

   — Добро пожаловать домой.

   Я игнорирую его руку и выхожу сама. Ноги подкашиваются — от усталости, от страха, от осознания того, как далеко я от всего знакомого.

   У входа в дом выстроились люди. Трое мужчин в тёмных костюмах — охрана. Две женщины в длинных платьях и платках. Все смотрят на меня с нескрываемым любопытством.

   Впереди всех стоит женщина лет пятидесяти, может, чуть старше. Высокая, худая, с гордо поднятой головой. Волосы убраны под шёлковый тёмно-бордовый платок. Одета элегантно: длинная юбка, блуза с высоким воротом, всё в тёмных тонах. На пальцах — кольца с крупными камнями. На лице — выражение такого ледяного презрения, что я невольно делаю шаг назад.

   Она смотрит на меня, как на насекомое. Оценивает с головы до ног — растрёпанные волосы, мятую толстовку, грязные босые ноги — и её губы сжимаются в тонкую линию неодобрения.

   Потом она поворачивается к Шахину и говорит. Голос тихий, но резкий.

   — Это твоя новая игрушка, племянник? Ты привёз эту... эту уличную девку в дом Асланбеев?

   Я понимаю каждое слово. Каждое оскорбление. Но держу лицо безучастным.

   Шахин отвечает спокойно, но в его голосе — нотки предупреждения:

   — Тётя, я представлю тебе Александру. Она будет жить здесь. И все будут её уважать. Прикажи подготовить для неё восточное крыло, вторую комнату с видом на долину.

   Тётя. Хранительница традиций. Мой первый после Шахина враг в этом доме.

   Она снова смотрит на меня, и в её глазах — холодная ненависть.

   — Как скажешь, племянник, — произносит она. — Но знай: этот позор падёт на всех нас.

   Она разворачивается и уходит в дом. Женщины бросают на меня последние любопытные взгляды и идут следом.

   Остаёмся только мы с Шахином и трое охранников, застывших по стойке смирно.

   — Не обращай внимания на тётю, — говорит Шахин, снова переходя на русский. — Она старой закалки. Но она не решает.

   — Мне всё равно.

   Шахин улыбается — настоящей улыбкой, без холода. Впервые за всю дорогу.

   Он делает шаг к лестнице, жестом приглашая меня следовать за ним.

   — Пойдём. Я покажу тебе твою комнату. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть, помыться, переодеться.

   Я стою, не двигаясь.

   — А если я откажусь? Просто сяду здесь и не сдвинусь с места?

   Он оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом.

   — Тогда я отнесу тебя на руках. И все в этом доме увидят, как ты сопротивляешься. Это унизит тебя, а не меня. — Он делает паузу. — Ты умнее этого, Александра. Выбери достоинство.

   Он прав. Я ненавижу это, но он прав.

   Я поднимаюсь за ним по ступеням. Не беру обувь из машины — хочу, чтобы боль отвлекала. Босые ступни касаются древнего камня.

   У дверей Шахин останавливается и берёт меня за руку. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка железная. Он резко притягивает меня к себе, ладонью обхватывает шею, не давая уйти, и тихо произносит у самого уха:

   — Ты будешь счастлива здесь, Александра. Очень счастлива. У тебя нет другого выхода… потому что иначе захлебнёшься собственными слезами.

ГЛАВА 5

Шахин отпускает также внезапно и открывает передо мной дверь. Вопреки ожиданиям, передо мной отдельная комната. А значит, прямо сейчас я больше никого не увижу. Это хорошо.

   — Твоя комната. — говорит он.

   Я переступаю порог и замираю.

   Это не комната. Это апартаменты.

   Просторная спальня со сводчатыми потолками. Каменные стены. Огромная кровать с резным изголовьем и балдахином из лёгкой белой ткани. Персидские ковры на полу — старинные, дорогие. Низкий диван у окна, заваленный подушками. Столик из тёмного дерева, инкрустированный перламутром. На стенах — зеркала в золочёных рамах, древние гравюры в рамках под стеклом.

   А окно... Огромное арочное окно во всю стену, за которым открывается вид на долину. Месопотамская равнина расстилается внизу до самого горизонта, залитая последними лучами заходящего солнца. Золотой свет окрашивает всё в тёплые тона.

   — Ванная комната там, — Шахин указывает на дверь слева. — Гардеробная — справа. Я распорядился, чтобы тебе подготовили одежду. Если что-то не подойдёт, скажи.

   Я оборачиваюсь к нему.

   — Мне ничего не нужно. Золотая клетка всё равно остаётся клеткой.

   — Возможно, — он проходит к окну, смотрит на вид. — Но я предпочитаю, чтобы мои вещи содержались в надлежащих условиях.

   Ярость вспыхивает снова, горячая и яркая.

   — Я не твоя вещь.

   Он поворачивается ко мне. В свете заката его лицо кажется высеченным из того же золотистого камня, что и дом.

   — Пока ты здесь, под моей крышей, на моей земле — ты моя, — говорит он медленно, чеканя каждое слово. — Чем быстрее ты это примешь, тем проще будет для нас обоих.

   — Никогда.

   Он делает шаг. Потом ещё один. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену.

   Шахин ставит руки по обе стороны от моей головы, запирая меня между собой и камнем. Он не касается меня, но я чувствую жар его тела, запах — что-то терпкое, древесное, смешанное с дымом.

   — Ты будешь бороться, — говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Я это знаю. Ты будешь пытаться бежать. Это тоже понятно. Но слушай меня внимательно, Александра.

   Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки.

   — Здесь нет выхода, который я не контролирую. Нет человека, который не подчиняется мне. Нет места, куда ты сможешь спрятаться. Этот город — моя территория. Эти люди — моя семья. Они преданы мне, а не тебе.

   Его голос — бархатный, почти ласковый, но слова режут.

   — Ты можешь кричать — тебя не услышат. Ты можешь бежать — тебя вернут. Ты можешь молить о помощи — но помощь не придёт. — Он выдерживает паузу. — Единственный человек в этом мире, который может защитить тебя, — это я. Пойми.

   Я смотрю ему в глаза — тёмные, непроницаемые — и вижу в них абсолютную уверенность. Он не блефует. Он не угрожает ради эффекта. Он констатирует факт.

   — Иди к чёрту, — шепчу я.

   На его губах появляется призрак улыбки.

   — Возможно, я там уже и есть. — Он отстраняется, освобождая меня. — Отдыхай. Тебе принесут ужин. Утром мы поговорим о правилах.

   Он идёт к двери. Я жду, когда он выйдет и запрёт её снаружи.

   Но он останавливается на пороге и оборачивается.

   — Дверь не заперта, — говорит он. — Ты можешь выйти в любой момент. Можешь гулять по дому. По двору. Даже попытаться дойти до ворот.

   Я смотрю на него недоверчиво.

   — Это ловушка.

   — Нет. Это урок. — Его взгляд темнеет. — Я хочу, чтобы ты сама убедилась, что пути для побега нет. Попробуй. Посмотри, как далеко ты уйдёшь. Поговори с домашними, с охраной. Попроси их о помощи.

   Он делает паузу, и его улыбка становится жёстче.

   — И когда ты поймёшь, что никто тебе не поможет, что у тебя нет выбора... возможно, тогда ты перестанешь тратить энергию на бесполезное сопротивление и начнёшь привыкать к своей новой жизни.

   Он выходит. Дверь закрывается тихо.

   Я стою, не двигаясь, прислушиваясь к его шагам, удаляющимся по коридору. Потом тишина.

   Я одна.

   Медленно подхожу к двери. Кладу руку на ручку. Поворачиваю.

   Дверь открывается.

   Он не солгал.

   Я выглядываю во внутренний двор. Пусто. Сгущаются сумерки.

   Могу ли я пойти? Попытаться найти выход?

   Но даже если найду — куда бежать? Босая, без денег, без документов, в чужой стране, где меня никто не знает, а его знают все?

   Он прав. Проклятье, он прав.

   Но я должна попытаться.

   И я выхожу.

ГЛАВА 6

Попадаю в верхний дворик. Под босыми ногами — неровный камень, всё ещё хранящий дневное тепло. Сверху — звёздное небо, такое близкое, что, кажется, протяни руку — и коснёшься мерцающих точек. Вокруг тишина, какой я в жизни не слышала — не городская, не деревенская, а древняя, первозданная. Пахнет ночным теплом и сладостью.

   Посередине дворика — огромный стол из тёмного дерева, за которым могли бы ужинать два десятка человек. Дальше — стена, высокая, увенчанная металлическими пиками.

   Прыгнуть? Можно попытаться спуститься на нижнюю террасу и мазнуть через ограждение. Но дальше что? Охрана наверняка патрулирует двор. И даже если я выберусь за стену — куда бежать по ночному Мардину, босая и без денег? В чужой стране, где никого не знаю.

   Нет. Побег требует подготовки.

   Обхожу террасу, придерживаясь за шершавую каменную стену. Поворот направо. Три двери — тяжёлые, деревянные, с железными петлями. Все закрыты. Дальше — лестница, по которой мы поднимались вечером. Она же продолжается наверх, теряясь в темноте.

   Поднимаюсь на верхний уровень. Ещё одна терраса — меньше и уютнее.

   Куда ни глянь — ночь, бархатная и густая. Но из темноты тут и там вырываются огни далёких селений, как рассыпанные по чёрному бархату алмазы. Что за люди там живут? Если я сумею добраться до них, согласятся ли они помочь пленнице?

   Спускаюсь обратно и дальше на первый уровень. Издалека доносится, как журчит фонтан — мягкое, убаюкивающее бормотание воды. Листья апельсинового дерева замерли в безветрии.

   Внизу — одна большая дверь. Она приоткрыта, и сквозь щель пробивается слабый свет. Я замираю, прислушиваюсь. Тишина. Решаю заглянуть.

   Вижу огромный зал с низкими диванами вдоль стен, устланными подушками и коврами. Что-то ещё угадывается в темноте — может, старинные сундуки. Выныриваю обратно, сердце колотится.

   Прохожу мимо нескольких комнат — одна похожа на кухню (медная посуда на стенах, запах специй), другие заперты, и я не понимаю, что внутри. Везде роскошь, старина, история. Каждый камень, каждая дверь хранят тайны.

   Наконец, приближаюсь к воротам.

   У ворот, в тени каменной арки, стоит человек. Охранник. Силуэт неподвижный, как изваяние. Он смотрит на меня, но не двигается.

   Я подхожу ближе, заставляя себя идти уверенно. Он выпрямляется.

   — Помогите мне, — говорю я по-английски, не желая выдавать знание турецкого. Здесь я никому не доверяю. — Пожалуйста. Меня похитили. Мне нужно вернуться домой.

   Охранник смотрит на меня без выражения. Тёмные глаза, непроницаемые, как ночное небо над головой.

   — Вернитесь в дом, Александра ханым, — отвечает он вежливо на турецком.

   Делаю вид, что не понимаю.

   — Пожалуйста. — продолжаю. — Я здесь против воли. Шахин Асланбей — настоящий преступник. Он похитил меня. Пожалуйста, позвоните в полицию, или в посольство.

   — Шахин бей приказал обеспечить вашу безопасность, — обрывает он меня, и в голосе нет ни капли сомнения. — Вы в безопасности здесь. Возвращайтесь в дом.

   Его рука ложится на рукоять пистолета на поясе. Не угрожающе. Просто напоминание о том, кто здесь главный.

   Я понимаю — он не поможет. Никто не поможет. Для всех в этом доме я — собственность хозяина.

   Шахин был прав.

   Я разворачиваюсь и иду обратно, сжав кулаки до боли. Поднимаюсь по лестнице, считая ступени — двадцать три. Возвращаюсь в свою комнату. Остальные уголки исследую позже. Сейчас нужно переварить урок.

   Только когда дверь закрывается за мной, я позволяю себе выдохнуть.

   Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

   — Да?

   Дверь открывается. Входит одна из женщин, которых я видела у входа вечером. Молодая женщина в платке. Она несёт поднос. Странно — я никого не видела внизу и думала, все давно спят. Сейчас, наверное, за полночь.

   — Ужин, Александра ханым, — говорит она тихо по-турецки, не встречаясь со мной взглядом.

   Ставит поднос на столик и быстро уходит, закрывая за собой дверь.

   Я подхожу к подносу. Суп в глиняной миске, дымящийся и ароматный. Лепёшки, ещё тёплые. Мясо с овощами, запечённое с травами. Салат с гранатовыми зёрнами. Всё пахнет вкусно, по-домашнему.

   Я голодна. Желудок сводит от одного только запаха. Но я не хочу принимать еду в его доме. Не хочу быть благодарной. Не хочу, чтобы моё тело привыкало к комфорту этой клетки.

   Что, если просто не есть? Совсем. Быть может, он не захочет со мной возиться и отвезёт обратно? Или испугается, что я умру, и это станет для него проблемой?

   Я решаю попробовать этот способ. С чего-то же нужно начать. Может, голодовка и не поможет, но вдруг.

   Шахин показал мне мою клетку. Показал, что спасения нет. Что никто не поможет.

   Но у каждой клетки есть слабое место. У каждой системы есть уязвимость.

   Мне нужно найти её.

   Для начала — голодовка. А там посмотрим.

   Стоять у окна и предаваться отчаянию — роскошь, которую я не могу себе позволить.

   Я отхожу от окна и начинаю методично осматривать комнату. Если я застряла здесь, мне нужно знать каждый сантиметр моей клетки. Знание — это оружие.

   Начинаю с двери в ванную.

   Открываю её и застываю на пороге. Ванная размером с мою комнату в Питере. Каменный пол с подогревом — я чувствую тепло даже босыми ногами, приятное, расслабляющее. Огромная ванна на львиных лапах, в которой можно плавать. Отдельная душевая кабина со стеклянными дверями и дождевой лейкой. Каменная раковина с бронзовым краном. Зеркало в кованой раме во всю стену — в нём я вижу себя: бледная, с растрёпанными волосами, в мятой одежде. Призрак в роскошных декорациях.

   На полке — аккуратно сложенные полотенца цвета слоновой кости, халат из мягкой махровой ткани. Флаконы с шампунями, гелями для душа, лосьонами — всё дорогое, с французскими и итальянскими этикетками.

   Я беру один флакон, нюхаю. Жасмин и что-то ещё, восточное — может, амбра. Ставлю обратно.

   На краю раковины — новая зубная щётка в упаковке, зубная паста, расчёска, какие-то крема.

   Всё продумано. Всё подготовлено. Но для кого? Шахин позвонил кому-то и приказал подготовить комнату для меня, или эта комната всегда готова к визиту очередной пленницы? Сколько женщин до меня стояли перед этим зеркалом?

   Возвращаюсь в спальню и направляюсь к гардеробной. Открываю дверь — и снова останавливаюсь в изумлении.

   Целая комната. Встроенные шкафы вдоль каменных стен. И они заполнены одеждой. Новой. Дорогой.

   Платья — длинные, повседневные, вечерние. Шёлковые блузки. Юбки в пол. Льняные брюки. Джинсы. Платки из тончайшего шифона. Всё выглядит новым, с бирками. Всё моего размера.

   Как он узнал мой размер?

   Я провожу рукой по ткани одного из платьев. Шёлк. Дорогой, скользящий между пальцами. Цвет изумруда, глубокий и насыщенный.

   Он хочет одеть меня, как куклу. Сделать меня красивой игрушкой в своей коллекции. Стереть мою личность и заменить её образом, который нравится ему.

   Я задвигаю платье обратно. Ничего отсюда надевать не стану. Буду ходить в своём, пока оно не истлеет.

   На полу гардеробной — обувь. Туфли на каблуках, балетки, кроссовки, босоножки. Аккуратные туфельки в восточном стиле, расшитые камнями — такие, как на миниатюрах в музеях. Так и хочется взять в руку, потрогать, посмотреть вблизи на искусную работу.

   Нужно будет потребовать мои кроссовки из машины. Не могу же я вечно ходить босиком.

   Возвращаюсь в спальню и продолжаю осмотр.

   Подхожу к столику возле кровати. На нём — ваза с цветами. Красные розы, бутоны тугие, ещё не раскрывшиеся полностью. Их аромат наполняет комнату, сладкий и тяжёлый. Рядом — хрустальный графин с водой и стакан. Блюдо с фруктами — виноград, инжир, персики, гранаты — всё спелое, налитое соком.

   Открываю ящик стола. Пусто. Никаких ручек, бумаги, ничего, что могло бы пригодиться.

   Проверяю другие ящики. Везде пусто. Конечно. Шахин слишком предусмотрителен, чтобы оставить что-то полезное.

   Не притрагиваюсь к подносу с едой и иду в ванную. Раздеваюсь. Включаю душ. Горячая вода обжигает кожу, смывая грязь дороги, пот страха, ощущение его рук на моей шее.

   Я стою под струями воды и позволяю себе момент слабости. Закрываю глаза. Представляю, что вода смывает не только грязь, но и последние часы. Что сейчас я проснусь в своей комнате, и соседка будет ворчать, что я опять проспала первую пару.

   Максим. Прости меня. Я не приду в субботу. Ты не бросишься мне на шею, не назовёшь меня твоей любимой Санькой. Но я обещаю — я найду способ вернуться. Клянусь тебе.

   Выхожу из душа, вытираюсь мягким полотенцем. Надеваю халат — он пахнет лавандой. Стираю руками в раковине свои вещи и развешиваю куда придётся: нижнее бельё на край ванны, футболку на дверцу душевой кабины, джинсы на спинку стула. Сушилки нигде нет.

   Я слишком устала. Подхожу к кровати. Она огромная, мягкая, застеленная покрывалом с вышитыми узорами. Простыни из хлопка — я узнаю по ощущениям, мама любила такие, когда была жива. Подушки пуховые, их так много, что можно построить крепость.

   Я забираюсь под одеяло. Гашу свет.

   В темноте комната кажется ещё больше. За окном мерцают далёкие огни. Где-то вдали слышен звук — протяжный, тягучий, полный древнего смысла. Он несётся по долине раскатистыми волнами, и от этого хочется плакать. Должно быть, это муэдзин призывает верующих к молитве.

   Я лежу с открытыми глазами, глядя в темноту.

   Завтра начну искать слабое место в этой клетке.

   А сегодня просто выживу.

   Закрываю глаза.

   И тут слышу звук — тихий скрип. Дверь. Моя дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

   Глаза распахиваются. Я замираю, не дыша, вцепившись в одеяло.

ГЛАВА 7

Дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

   Я замираю под одеялом, не дыша, вцепившись пальцами в ткань. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему Мардину.

   Неужели…

   Нет, это не Шахин.

   Силуэт в дверном проёме — женский.

   Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется новым страхом. Кто это? Что ей нужно?

   Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти — худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира.

   Потом она тихо, очень тихо ступает в комнату и прикрывает за собой дверь.

   Я инстинктивно натягиваю одеяло ещё выше. Готовлюсь кричать, если понадобится. Или драться. Хотя что я могу против кого-то здесь?

   Женщина делает шаг. Потом ещё один. Движется медленно и осторожно.

   Она останавливается в нескольких шагах от кровати. Я вижу её лицо — бледное, измождённое, с острыми скулами и запавшими глазами. Но черты знакомые. Слишком знакомые. Те же резкие линии, что у Шахина. Тот же изгиб бровей. Та же горбинка на носу.

   Родственница.

   Мы смотрим друг на друга в тишине. Она изучает меня долгим, пристальным взглядом. В её глазах нет враждебности тёти Шахина. Нет любопытства тётиных помощниц. Там что-то другое. Что-то, отчего сжимается горло.

   Сочувствие.

   — Не бойся, — говорит она тихо.

   По-турецки. Говор отличается от того, что я изучала в университете, впрочем, как у всех здесь. Но я её понимаю.

   Однако делаю нарочито непонимающее лицо. Хмурюсь. Качаю головой, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

   — I don’t understand, — выдавливаю я. — Who are you?

   Английский звучит слишком громко в ночной тишине. Слишком резко.

   Женщина смотрит на меня. И на её губах появляется грустная улыбка.

   — Ты понимаешь меня, — говорит она мягко, всё ещё по-турецки. Голос у неё тихий, но уверенный. — Я вижу это по твоим глазам. Они вздрагивают, когда я говорю. Совсем чуть-чуть. Но вздрагивают.

   Я сжимаю кулаки под одеялом.

   Я упрямо молчу, глядя на неё с показным непониманием. Это может быть ловушка. Шахин мог прислать её проверить меня. Или его тётя — чтобы получить ещё один козырь против меня.

   Женщина медленно, с какой-то осторожной грацией, садится на самый край кровати. Я инстинктивно отодвигаюсь, прижимаясь спиной к кованому изголовью. Она замечает это и останавливается, не приближаясь больше.

   — Меня зовут Мелек, — говорит она. — Я сестра Шахина. Старшая сестра.

   Она делает паузу, ожидая реакции.

   Я держу лицо неподвижным. Но теперь понимаю, откуда взялось сходство. Но если Шахин — это сила и власть, то она — тень. Призрак того, кем могла бы быть.

   — Ты можешь не отвечать мне, — продолжает Мелек, и в её голосе нет обиды. Только усталость. — ты можешь притворяться, что не понимаешь. Это умно. В этом доме осторожность — твоё лучшее оружие.

   Она отводит взгляд, смотрит в окно. На звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу.

   — Но я всё равно буду говорить, — добавляет она тихо. — потому что мне нужно тебе кое-что сказать. А ты... — она снова смотрит на меня, — ты решишь сама, верить мне или нет.

   Я не двигаюсь. Не говорю. Просто смотрю на неё, на эту странную женщину-призрака, которая пришла ко мне посреди ночи.

   Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Другая часть — та, что выжила в детском доме, которая научилась читать людей, — говорит мне ждать. Слушать.

   Потому что в её глазах я вижу то, что знаю слишком хорошо.

   Боль.

   Мелек молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Её пальцы нервно теребят край платья — единственное, что выдаёт её волнение.

   — Я видела, как ты смотрела на Шахина сегодня вечером, — говорит она наконец. — видела твою злость, желание бороться.

   Она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из мрамора.

   — Я была такой же. Много лет назад.

   Я непроизвольно напрягаюсь. Что она имеет в виду? Её тоже держали где-то против воли?

   Мелек продолжает, и в её голосе — боль прожитого:

   — Не борись с ним в открытую. Пожалуйста. — она почти умоляет. — Ты только сделаешь себе хуже. Он... он не привык к неповиновению. Ему никто никогда не говорит «нет». А когда говорят...

   Она замолкает, и я вижу, как её челюсть сжимается.

   — А тётя Хюмейра, — голос становится жёстче, — наша тётя... она использует каждый твой промах против тебя.

   Мелек вздыхает.

   — Тётя Хюмейра ненавидит слабость. Но ещё больше она ненавидит тех, кто угрожает её власти в этом доме. Она и маму нашу не любила. А ты теперь для неё угроза. Самая большая угроза за все последние годы.

   Я лежу неподвижно, стараясь сохранять безразличное выражение лица. Но внутри всё сжимается. Я вспоминаю тётю — её ледяной взгляд, презрительно поджатые губы, то, как она смотрела на меня, будто на грязь под ногами.

   — Я знаю, ты хочешь бежать, — Мелек наклоняется ближе и шепчет: — Я вижу это. Ты планируешь. Ищешь выходы. Я тоже так делала когда-то.

   Мороз по коже. Она всё видит.

   — Но будь осторожна, — её голос становится умоляющим. — очень, очень осторожна. Потому что, если ты попытаешься и провалишься... он лишит тебя даже той маленькой свободы, что есть сейчас.

   Она отстраняется, и на её лице — такая боль, что мне хочется спросить. Что с ней случилось?

   Мелек замолкает. Смотрит на свои руки. Я вижу, как она борется с собой, размышляя говорить дальше, или нет.

   Потом она поднимает голову, и в её глазах появляется что-то новое. Нежность.

   — Я знаю его с детства, — говорит она мягко. — Шахина. Моего младшего брата.

   В её голосе столько тепла, что я невольно вздрагиваю. Как можно так говорить о человеке, который...

   — Он не чудовище, — продолжает Мелек, словно читая мои мысли. — Я знаю, ты думаешь, что он чудовище. Что он монстр, который похитил тебя, разрушил твою жизнь. — она качает головой. — Но он не такой.

   Гнев вспыхивает во мне, горячий и яркий. Я сжимаю одеяло пальцами. Хочу закричать: Он ещё хуже, чем такой!

   Но я должна держать лицо каменным. Хотя уже сомневаюсь, что получается.

   Мелек смотрит куда-то вдаль, сквозь меня, сквозь стены, в прошлое.

   — Он потерял всех, кого любил, — говорит она тихо. — Нашего отца убили на горной дороге недалеко от сирийской границы. Его машину расстреляли люди из враждебного клана. Я помню тот день. Шахину было двенадцать. Совсем ещё ребёнок. Он вернулся домой из школы, и ему сказали... — её голос дрожит. — Я видела, как что-то сломалось в нём в тот момент.

   Она делает паузу, сглатывая.

   — А мама... Мама не смогла пережить потерю. Она любила отца так сильно, что когда он умер, часть её умерла вместе с ним. Она просто... угасла. Год спустя её не стало. Она умерла во сне, и врачи сказали, что сердце остановилось. Но я знаю правду. Она не хотела больше жить.

   Мелек касается своей груди, там, где сердце.

   — Шахин был слишком молод, когда взвалил на себя семью. Всю ответственность. Людей, которые зависят от него. — голос Мелек срывается. — Он научился не привязываться. Не любить. Потому что для него любовь — это потеря. Боль. Смерть.

   Она поворачивается ко мне, и в её глазах блестят слёзы.

   — Он боится снова потерять кого-то. Вот почему думает, что никого не любит. Так проще.

   Я лежу, глядя на неё, и что-то шевелится внутри. Что-то, что я не хочу чувствовать.

   Понимание.

   «Нет», — жёстко говорю я себе. Нет. Это не оправдание. Многие теряют родителей. Я потеряла. Но я не похищаю людей.

   Но образ всё равно всплывает в голове — Шахин, ребёнок, получающий весть о смерти отца. Шахин у постели мёртвой матери.

   Я отгоняю эти мысли. Мне нельзя его жалеть. Нельзя.

   Мелек смотрит на меня долгим взглядом.

   — Я не оправдываю то, что он сделал, — говорит она, словно снова читая мои мысли. — То, что он делает с тобой. Это неправильно. Это жестоко. Но я хочу, чтобы ты знала... — она выдерживает паузу, — он способен на большее. На лучшее. Просто он забыл, как быть человеком.

   В моей голове роятся вопросы. Сотни вопросов.

   Почему ты здесь, в этой комнате, посреди ночи? Почему говоришь со мной, рискуя? Что случилось с тобой? Почему ты такая худая, такая бледная? Почему тебя не было у ворот, когда меня привезли? Где ты вообще живёшь в этом доме? Почему тётя здесь хозяйка, а не ты? Почему? Почему?..

   Я смотрю на Мелек — на её измождённое лицо, на запавшие глаза, на слишком острые скулы. На платье, которое висит на ней, как на вешалке. На руки, такие тонкие, что, кажется, их можно сломать одним неосторожным движением.

   Она не просто худая. Она истощена. Как человек, который долго голодал. Или болел. Или...

   «Я была такой же. Много лет назад», — сказала она.

   Что она имела в виду?

   Вопросы толкутся у меня в горле, рвутся наружу. Я почти открываю рот, почти спрашиваю.

   Но останавливаю себя в последний момент.

   Если я заговорю по-турецки, я выдам своё оружие. Своё единственное преимущество. Возможность подслушивать, понимать, знать то, что они думают, что я не знаю.

   Я не могу это потерять. Не сейчас. Я ещё не знаю, кто эта женщина на самом деле. Союзник? Враг? Шпионка Шахина? Или ещё одна пленница в этом доме?

   Но я смотрю на неё и чувствую тепло.

   Мелек встаёт. Медленно, осторожно, будто её тело болит от каждого движения. Она разглаживает платье дрожащими пальцами.

   — Я просто хотела, чтобы ты знала, — говорит она тихо, — ты здесь не одна.

   Она делает шаг к двери. Рука тянется к ручке.

   Потом останавливается. Оборачивается.

   — Спи, — говорит она мягко.

   И выходит.

   Я падаю на подушку. Лежу неподвижно, глядя в потолок со сводчатыми арками. Слова Мелек крутятся в голове, как осколки разбитого зеркала.

   Я закрываю глаза, стараясь заснуть.

   Почти проваливаюсь в дремоту, когда в тишине особняка раздаётся крик.

   Протяжный, женский, полный страха.

   Я срываюсь с кровати — и в два шага уже у двери.

ГЛАВА 8

Почти проваливаюсь в дремоту. Веки тяжелеют. Образ Мелек медленно расплывается в темноте. Дыхание замедляется. Тело начинает погружаться в сон.

   И тут в тишине особняка раздаётся крик.

   Протяжный, женский, полный страха и боли.

   Адреналин взрывается в крови. Я срываюсь с кровати — и в два шага уже у двери. Сердце колотится. Руки дрожат, когда я хватаюсь за холодную ручку.

   Голоса. Внизу. Женские голоса — один тихий, всхлипывающий, другой резкий, злобный.

   Что-то случилось с Мелек!

   Я выскальзываю во дворик. Прижимаюсь к стене, двигаюсь к лестнице. Каждый шаг отдаётся эхом в тишине, и я замираю, прислушиваясь.

   Звуки становятся чётче. Плач. Злобное шипение.

   Я добираюсь до поворота. Впереди — арка, ведущая в другую часть дворика. Оттуда льётся лунный свет и доносятся голоса.

   Осторожно выглядываю из-за угла.

   И замираю.

   Хюмейра в центре. Её фигура — прямая, властная — отбрасывает длинную зловещую тень на камни. В руке она сжимает чёрные волосы.

   Волосы Мелек.

   Мелек на коленях перед ней. Голова запрокинута назад. Лицо искажено болью. Она тихо плачет, но не пытается вырваться.

   Хюмейра наклоняется к ней и шипит. Голос низкий, полный яда:

   — Позор нашей семьи. Ты всегда была позором.

   Она дёргает волосы. Мелек вскрикивает.

   — Распущенная шлюха, которая опозорила имя Асланбеев. Ты думала, я забыла? Думала, тебе все простили?

   Ещё один рывок. Мелек всхлипывает, но не произносит ни слова.

   — Надо было тебя убить тогда же, — продолжает Хюмейра, и в её голосе такая ненависть, что у меня внутри всё холодеет. — Твой позор стоил нам крови!

   Я сжимаю кулаки. Хочу выйти. Хочу закричать. Но ноги не слушаются.

   Хюмейра отпускает волосы и бьёт Мелек по лицу. Звук удара эхом разносится по двору. Мелек падает на камни.

   — Ты бельмо на глазу семьи, — выплёвывает тётя. — Постоянное напоминание о нашем падении. И теперь ты смеешь шататься по дому по ночам? Что ты вынюхивала, бесстыжая?

   Кровь стучит в висках. Я делаю шаг вперёд, уже не думая о последствиях.

   Но тут из темноты появляется Шахин.

   Он движется бесшумно, как хищник. Широкие плечи, прямая спина. В лунном свете его лицо кажется высеченным из камня.

   — Отпусти её, — голос низкий, ледяной. — Немедленно.

   Хюмейра вздрагивает. Оборачивается. На её лице мелькает что-то похожее на страх, но она быстро прячет его за маской праведного гнева.

   — Племянник, ты не понимаешь. Эта тварь...

   — Я сказал — отпусти.

   Он делает шаг вперёд. Всего один. Но в этом движении столько власти, столько холодной угрозы, что даже я, спрятавшаяся за углом, чувствую, как мурашки бегут по коже.

   Хюмейра медленно разжимает пальцы. Волосы Мелек выскальзывают из её руки. Мелек съёживается на камнях, обхватив голову руками.

   Тётя выпрямляется, пытаясь сохранить достоинство. Поднимает подбородок.

   — Ты слишком мягок с ней, Шахин. Она должна была умереть за то, что сделала.

   — Замолчи.

   — Из-за неё погиб твой отец! — голос Хюмейры срывается. — Её вина! Её кровь должна смыть позор!

   Шахин не двигается. Стоит неподвижно как статуя. Но в воздухе что-то меняется.

   — Ещё одно слово, — произносит он тихо, очень тихо, — и ты покинешь этот дом, тётя.

   Пауза. Хюмейра бледнеет.

   — Ты не посмеешь...

   — Испытай меня.

   Они смотрят друг на друга. Битва взглядов. Битва воли двух людей.

   Хюмейра отводит глаза первой.

   — Никто не тронет Мелек, — продолжает Шахин, и в его голосе звучит абсолютная власть. — Никто. Это мой приказ. В последний раз повторяю.

   Хюмейра стоит, сжав кулаки. На её лице — плохо скрытая ненависть. Потом она переводит взгляд на скорчившуюся на камнях Мелек.

   — Рано или поздно ты это поймёшь, что я права, племянник. — бросает тётя. — И тогда пожалеешь о своей мягкости.

   Она разворачивается и идёт прочь. Спина прямая, шаги размеренные. Но я вижу, как дрожат её руки.

   Она проходит мимо моего укрытия. Я прижимаюсь к стене не дыша.

   Когда Хюмейра уходит, я осторожно выглядываю снова.

   Шахин стоит неподвижно несколько секунд. Потом медленно подходит к Мелек. Наклоняется. Протягивает руку.

   Мелек вздрагивает, словно ожидая удара. Но он просто берёт её за руку и помогает подняться.

   Она встаёт на дрожащих ногах. И тут её плечи начинают трястись. Беззвучные рыдания сотрясают худое тело.

   Шахин обнимает сестру.

   Я застываю.

   Это не властный жест. Не демонстрация контроля. Это... нежность. Осторожная, почти отцовская нежность к старшей сестре.

   Он прижимает её голову к своему плечу. Гладит по спутанным волосам. Говорит что-то тихое — я не слышу слов, но интонация успокаивающая, мягкая.

   Мелек прижимается к нему, как ребёнок, ищущий защиты. Её пальцы сжимают его рубашку.

   Я стою за углом, не в силах отвести взгляд.

   Он способен на такую нежность?

   Этот человек, который похитил меня. Который держит меня здесь против воли. Который смотрел на меня с холодной властностью и говорил, что я принадлежу ему.

   Этот человек способен вот так обнимать плачущую сестру?

   Трещина. Маленькая трещина в образе монстра, который я выстроила в голове.

   Мне это не нравится.

   Легче ненавидеть монстра. Легче планировать побег от чудовища. Но как ненавидеть человека, который...

   Я слишком увлечена сценой. Слишком потеряна в своих мыслях.

   Мне лучше уйти.

   Выпрямляюсь и локтем задеваю что-то на узком выступе стены.

   Керамический горшок с цветком падает.

   Грохот разбивающейся керамики взрывается в ночной тишине.

   Время замирает.

   Шахин мгновенно поворачивает голову в мою сторону.

   Наши взгляды встречаются.

   Одна секунда. Одна проклятая секунда, в которой я вижу, как его глаза расширяются от удивления, потом сужаются в понимании.

   Я срываюсь с места.

   Хватаю осколки горшка — инстинктивно, бессмысленно, будто это что-то изменит — и бегу.

   Босые ноги больно ударяются о камни. Сердце колотится в ушах. Двор кажется бесконечным.

   Врываюсь в свою комнату.

   Захлопываю дверь.

   Прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. В руках всё ещё осколки — я роняю их. Они со звоном рассыпаются по полу.

   Дышу. Просто дышу.

   Он видел меня. Он знает, что я была там. Что я всё слышала.

   Что он сделает? Накажет? Запрёт? Лишит той призрачной свободы, что есть сейчас?

   Я медленно отхожу от двери.

   И застываю.

   В огромном арочном окне снаружи на узком балконе — силуэт.

   Широкие плечи. Высокая фигура, которую я узнала бы в любой темноте.

   Шахин.

   Он стоит за стеклом, глядя на меня. Лунный свет за спиной превращает его в призрака ночи. Лица не видно. Но я чувствую его взгляд.

ГЛАВА 9

Шахин стоит за стеклом. Лунный свет за его спиной выхватывает из темноты силуэт, чеканит детали: острый ворот рубашки, прядь иссиня-чёрных волос, чуть склонённую голову.

   Лица не разглядеть, но я всем телом ощущаю его взгляд — тяжёлый, пронзающий. Пячусь назад, пока не натыкаюсь на кресло. Руки сами вцепляются в холодную спинку, ища опору.

   Тень за окном не шелохнётся.

   — Шахин… — срывается с губ почти беззвучный шёпот. Не знаю, к кому я обращаюсь: к нему или к собственному страху.

   Сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь, до боли сотрясая рёбра.

   Я не двигаюсь. Не дышу. Застыла посреди комнаты — босая, в одном халате, с растрёпанными волосами. И он не двигается. Нас разделяют метры, стекло, ночная тишина. Но я чувствую его так остро, будто между нами натянута невидимая нить. Она дрожит, звенит от напряжения и вот-вот лопнет.

   Воздух густеет, его становится трудно вдыхать.

   Войдёт?

   Часть меня хочет кричать: «Уйди! Оставь меня в покое!» Другая — та, в которой я боюсь признаться даже себе, — замерла в напряжённом ожидании.

   Что он сделает?

   Секунды растягиваются в вечность.

   В голове — чужие мысли. Его мысли: «Ты видела то, чего не должна была».

   Я отшатываюсь, не желая слышать его даже в собственном сознании. Но образы вторгаются без спроса — настойчивые, безжалостные. И я снова слышу: «Глупая. Храбрая. Безрассудная Александра… Опасная девочка».

   Шахин прижимает ладонь к стеклу.

   Я, сама не понимая зачем, делаю шаг вперёд. И ещё один. Теперь мы стоим так близко, что нас разделяет лишь миллиметр стекла, его ладонь и моё отражение в тёмном силуэте.

   Я поднимаю взгляд. В его глазах — бездна. И голод.

   Паника ледяной хваткой сжимает горло. Я отшатываюсь, крепко зажмурив глаза. Не хочу. Не хочу это чувствовать. Но снова открываю и смотрю.

   Его рука медленно соскальзывает со стекла.

   Мы смотрим друг на друга. Между нами — пропасть.

   «Ты — мой враг», — кричит всё моё существо. — «Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Всегда буду ненавидеть…»

   Шахин едва заметно склоняет голову. Словно слышит. Словно понимает.

   Он делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Ещё один. Отступает к самому краю балкона, к тёмной линии перил.

   Его губы шевелятся. Я не слышу, но понимаю, что он говорит:

   — Спокойной ночи, Александра.

   А потом он просто растворяется в ночи.

   Я распахиваю дверь. Штиля больше нет. Ветер треплет волосы. В комнату врывается густое, сладкое тепло и шёпот долины — тонкий, похожий на шелест шёлка на ветру. Он катится вверх по склону, наполняя воздух почти мистическим дыханием. Лунный свет заливает балкон призрачным серебром.

   Внутри всё ещё дрожит. Что это было?

   Я медленно возвращаюсь в комнату. Запираю стеклянную дверь. Задёргиваю штору. Забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь.

   Закрываю глаза.

   Но сон не идёт.

   Перед глазами — его взгляд.

***

Просыпаюсь от стука в дверь.

   Открываю глаза. Комната залита светом — ярким, безжалостным. Солнце стоит высоко. Я проспала. Сколько сейчас времени? Не знаю. Ни часов, ни телефона у меня нет.

   Голова тяжёлая. Во рту сухо. Я провалилась в беспокойную дремоту только под утро, а теперь чувствую себя разбитой.

   Стук повторяется — настойчивее.

   Я сажусь на кровати, отбрасываю одеяло. Халат съехал, обнажая плечо. Поправляю его, запахиваю плотнее.

   — Да? — голос хриплый, чужой.

   Дверь открывается.

   Входят три женщины. Молодые — лет двадцати пяти, не больше. Все в платках. Одна в зелёном, другая в синем, третья — в бордовом с золотой вышивкой.

   Они несут подносы, шкатулки, свёртки ткани.

   Останавливаются у порога, неуверенно переглядываются. Потом та, что в зелёном, делает шаг вперёд и говорит:

   — Доброе утро, Александра ханым. Мы принесли завтрак. И... — она кивает на шкатулки, — Шахин Бей велел помочь вам приготовиться.

   По-турецки. Мягкий говор, нараспев. Некоторые слова мне непонятны, и это не удивительно. Здесь, в Мардине турецкий порой обретает причудливые формы, и даже ассирийский диалект немудрено встретить.

   Я смотрю на них с нарочито непонимающим лицом. Пустой взгляд. Недоумение.

   — I don’t understand, — произношу отчётливо.

   Женщины переглядываются. В синем платке — самая молодая, почти девочка — шепчет что-то остальным. Та, что в бордовом, качает головой и отвечает тихо:

   — Она не понимает по-турецки. Как же нам...

   — Попробуй по-английски, — перебивает зелёная. — Ты же училась в школе.

   — Думаешь, кто-то его там учит?

   — Попробуй.

   Бордовая морщится, но кивает. Поворачивается ко мне и мучительно медленно, с сильным акцентом, произносит:

   — Доброе утро. Вот... — она показывает на шкатулки. Её английский можно назвать английским только с натяжкой. — Для тебя.

   Я смотрю на неё. Молчу.

   Они ждут. Напряжение растёт.

   Наконец, я киваю — коротко, сухо. Не благодарю. Просто признаю, что поняла.

   Облегчённо выдыхают.

   Зелёная идёт к столику у окна, ставит поднос. Запах поднимается — свежий хлеб, мёд, сыр, оливки. Чай, судя по аромату — с мятой и чем-то пряным.

   Желудок предательски сводит. Я не ела... сколько? Даже не помню. Уже голова кружится.

   Но я не притронусь. Не доставлю ему этого удовольствия.

   Синяя и бордовая подходят к кровати. Открывают шкатулки. Внутри — украшения. Золото, изумруды, жемчуг. Серьги, браслеты, цепочки. Всё старинное, тяжёлое, дорогое.

   — Для вас, ханым, — говорит бордовая по-турецки, забыв, что я не понимаю. — Шахин бей хочет, чтобы вы выглядели... — она подбирает слово, — достойно.

   Достойно. Как его собственность. Как украшение в его коллекции.

   Зелёная уже открыла гардеробную, достаёт платья. Расстилает их на кровати — одно за другим. Шёлк, бархат, тончайший хлопок. Цвета яркие, насыщенные — изумрудный, сапфировый, рубиновый. Всё очень дорогое и красивое, как в музее.

   — Принцесса она, что ли? — кривится синяя. — мы таких нарядов сроду не видели.

   Бордовая глазами просит её молчать.

   — Вы должны выбрать, Александра ханым, — говорит она, снова по-турецки. — Хозяин ждёт вас. Он велел, чтобы мы помогли вам приготовиться.

   Я смотрю на них. На платья. На украшения. На их старательные, услужливые лица.

   Потом медленно качаю головой.

   — No.

   Они застывают.

   — Что? — не понимает синяя.

   — Она сказала «нет», — переводит бордовая, нахмурившись.

   — Но... — синяя делает неуверенный шаг вперёд, — Шахин бей велел...

   — No, — повторяю я громче. Поднимаюсь с кровати, выпрямляю спину. — Я не нуждаюсь в этом. — перехожу на русский, и мне всё равно, что они не понимают. Я не обязана всё им объяснять — не напрашивалась в гости.

   Показываю на платья, на украшения. Отрицательный жест — резкий, категоричный.

   — Я не хочу.

   Они переглядываются. В их глазах — растерянность, страх.

   Зелёная пытается ещё раз:

   — Но Александра ханым, вы должны...

   Я делаю шаг к ним. Смотрю в глаза каждой по очереди.

   — No.

   Моё лицо каменное. Голос ледяной.

   Они отступают.

   Синяя роняет шкатулку — та падает на пол, украшения рассыпаются по камню с тихим звоном. Девочка охает, бросается собирать.

   Бордовая и зелёная смотрят на меня с выражением, похожим на ужас.

   — Александра ханым, пожалуйста, — умоляет зелёная, снова по-турецки. — Шахин бей будет очень недоволен. Он велел, чтобы вы были готовы, когда он придёт. Он...

   Она осекается. Бледнеет.

   — Он сердится, когда ему не подчиняются, — заканчивает бордовая тихо.

   Я поворачиваюсь к подносу с едой. Беру его — медленно, демонстративно. Несу к двери. Открываю её. Ставлю поднос на пол в коридоре.

   Возвращаюсь. Собираю платья с кровати — все, до одного. Аккуратно складываю их в стопку и несу к двери. Кладу рядом с подносом.

   Потом шкатулки с украшениями. Одну за другой.

   Женщины смотрят на меня с открытыми ртами.

   Когда всё вынесено, я возвращаюсь в комнату. Останавливаюсь на пороге. Смотрю на них.

   — Go, — произношу я. — Уйдите отсюда.

   Зелёная открывает рот, чтобы что-то сказать. Но бордовая хватает её за руку, качает головой.

   Идут к выходу. Проходят мимо меня, не поднимая глаз.

   У порога зелёная останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом.

   — Шахин бей не любит непокорных, Александра ханым, — говорит она тихо. — Прошу вас, будьте осторожны.

   В её голосе — не угроза. Предупреждение.

   Мне становится совестно за грубость.

   Потом они уходят. Дверь закрывается.

   Я остаюсь одна.

   Прислоняюсь спиной к двери. Выдыхаю.

   Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки.

   Победа? Может быть. Маленькая, незначительная. Но моя.

   Я не надену его платья. Не повешу на шею его украшения. Не стану куклой, которую он хочет видеть. Не стану есть его еду.

   Вот только как не умереть с голоду? Я вздыхаю.

   Иду к окну. Смотрю на долину, залитую солнцем.

   Закрываю глаза, и за спиной на мгновение вырастают крылья. Один толчок от каменного пола — и я взмываю в небо, оставляя особняк Асланбеев таять в полуденной дымке.

   Эта мечта родом из детства. Тогда я стояла у окна детского дома и просила небо о крыльях.

   Если бы я только могла улететь…

   Смаргиваю и отворачиваюсь от окна. Иду к стулу, на котором сушились мои вещи. Джинсы почти сухие. Футболка тоже.

   Снимаю халат. Надеваю свою одежду. Мятую, выцветшую, неприглядную.

   Но мою.

   Иду в ванную, умываюсь и жадно пью проточную воду.

   Возвращаюсь в комнату.

   Я опускаюсь на край кровати, пальцы сминают прохладную простыню. Взгляд упирается в тёмное дерево двери. Я знаю — он придёт. Чувствую — так же ясно, как чувствовала его мысли прошлой ночью.

   И он приходит.

ГЛАВА 10

Дверь открывается без стука.

   Я даже не вздрагиваю. Сижу на краю кровати и смотрю, как Шахин Асланбей входит в комнату с видом человека, которому принадлежит весь мир. Чёрная рубашка, закатанные рукава. Мускулистые предплечья напряжены, будто он готовится к бою.

   Его взгляд скользит по полу — платья валяются там, где я их бросила. Шкатулок с украшениями нет.

   — Детские игры? — спрашивает он. Голос спокойный, но я уже научилась читать опасность в этом спокойствии.

   Я поднимаю подбородок.

   — Я не твоя кукла.

   Он проходит мимо меня к гардеробной. Не спеша, выбирает платье — тёмно-синее, длинное, с золотой вышивкой по подолу. Бросает на кровать рядом со мной. Ткань шелестит, касаясь моего колена.

   — Переодевайся. Завтрак через десять минут.

   — Нет.

   Шахин поворачивается ко мне. В его тёмных глазах что-то меняется — будто в глубине зажигаются угли.

   — Александра. — Моё имя на его губах звучит как предупреждение. — Ты выйдешь к столу, как подобает женщине в доме Асланбеев. По-хорошему или по-плохому — выбор за тобой.

   Я встаю. Скрещиваю руки на груди — жест защиты, который ничего не защищает.

   — Я выйду в своей одежде. Или не выйду вообще.

   Два быстрых шага — и он уже рядом. Я не успеваю отшатнуться. Он хватает меня за запястье и поднимает. Его рука обвивает мою талию, притягивая вплотную. Я упираюсь ладонями в его грудь, но это как толкать каменную стену.

   Другой рукой он достаёт что-то из кармана. Золото блестит в утреннем свете — тяжёлая цепь с подвеской в виде льва. Даже я понимаю: это не просто украшение. Это фамильная драгоценность.

   — Нет! — Я пытаюсь вывернуться, но он держит крепко.

   Холодный металл касается моей шеи. Застёжка щёлкает. Цепь тяжело ложится на ключицы, лев упирается в ямку на груди.

   — Вот так, — произносит Шахин, отступая. — Будешь носить это, пока ты здесь. Не потеряй. А теперь переодевайся и приходи. У тебя десять минут.

   Он выходит. Дверь закрывается.

   Я стою посреди комнаты, касаясь пальцами холодного золота. Это не украшение. Это ошейник. Знак того, кому я принадлежу в его извращённом мире.

   Слеза скатывается по щеке. Я резко вытираю её тыльной стороной ладони.

   — Ну теперь я тебе устрою, — шепчу в пустоту.

   Синее платье всё ещё лежит на кровати. Я даже не смотрю в его сторону. Поправляю свою мятую футболку, одёргиваю джинсы.

   Иду к двери.

   В коридоре пусто.

   Поднимаюсь по лестнице на верхнюю террасу. Утреннее солнце уже набирает силу, воздух тёплый, почти неподвижный. Где-то среди высоких каменных заборов города звенит одинокий колокольчик — может, на шее какого-то животного.

   Я останавливаюсь в арке, ведущей на террасу.

   За длинным деревянным столом сидят трое.

   Хюмейра восседает в конце длинного стола, как королева на троне. Волосы собраны в высокую сложную причёску — ни одного седого волоска, хотя я уверена, что они есть. На пальцах блестят массивные кольца. Она отпивает из крошечной чашечки кофе, и её взгляд находит меня мгновенно. Холодный, оценивающий. Скользит от моих растрёпанных волос к мятой футболке, задерживается на джинсах. И замирает на золотой цепи.

   Что-то вспыхивает в её глазах. Ярость? Ревность? Понимание?

   Рядом с ней — молодой мужчина. Я сразу вижу семейное сходство: те же резкие черты, тот же разрез глаз. Но где Шахин — тёмная сила, этот парень — само солнце. Он откидывается на спинку стула, жуёт виноградину и улыбается так широко, будто жизнь — сплошной праздник.

   Шахин сидит во главе стола. Его взгляд скользит по моей фигуре, и глаза наливаются кровью.

   — А вот и наша гостья! — Молодой человек вскакивает так резко, что едва не опрокидывает кувшин с соком. Обходит стол, галантно отодвигает стул. — Прошу, садитесь! Я Каан, младший брат этого угрюмого типа. — Он машет рукой в сторону Шахина. — Умираю от любопытства познакомиться с девушкой, которая довела моего несгибаемого братца до... — выразительная пауза, — такого.

   — Каан, сядь. — Голос Хюмейры режет воздух. — И прекрати позориться.

   Каан послушно возвращается на место, но продолжает улыбаться.

   Я остаюсь на ногах и с вызовом смотрю на Шахина. На слова Каана внимания не обращаю.

   Служанки в платках бесшумно сносят блюда на стол. Узнаю девушку в зелёном платке — та, что приходила утром. Она бросает на меня быстрый испуганный взгляд и тут же отводит глаза.

   — Фатма! — Хюмейра резко обращается к одной из служанок, хотя смотрит на меня. — Убери эту грязь со стола немедленно. Видеть не могу беспорядок.

   Служанка вздрагивает, озирается на идеально сервированный стол. На её лице замешательство, но она послушно начинает переставлять и без того симметрично расставленные блюда.

   Я понимаю намёк. «Грязь» — это я.

   — Я тебе что-то приказал, Александра.

   Голос Шахина спокоен, но я слышу сталь под бархатом.

   Медленно опускаюсь на свободный стул. Откидываюсь на спинку, кладу ногу на ногу. Я не дам им удовольствия видеть мой страх.

   — Александра! — Глаза Шахина темнеют, в них вспыхивают те самые угли, что я видела в комнате.

   — Я не привыкла слушать приказы, — отвечаю по-русски.

   — Придётся привыкнуть.

   Каан присвистывает.

   — Русская? Серьёзно? — Он наклоняется вперёд с видом ребёнка перед подарками. — Шахин, братец, ты полон сюрпризов! И где ты её нашёл? Постой, не говори — дай угадаю. Какой-нибудь университет? Она же явно из образованных.

   — Каан. — В голосе Шахина предупреждение.

   — Ладно, ладно, молчу. — Каан поднимает руки в притворной капитуляции, но глаза продолжают блестеть озорством. — Просто редко видишь брата таким... живым.

   Служанки продолжают приносить блюда. Лепёшки, ещё тёплые. Сыры нескольких видов. Оливки. Мёд в глиняной плошке. Варенье из инжира. Яйца, приготовленные с томатами и перцем. Запах поднимается, дразнящий, и мой желудок предательски сжимается. Если я хочу вернуться к брату, то есть всё придётся. Хотя бы немного.

   Девушка в зелёном платке ставит передо мной тарелку. Руки у неё дрожат. Она боится. Все они боятся.

   И тут меня осеняет.

   Я встаю. Медленно, чтобы все видели каждое моё движение. Поднимаю руки к шее. Пальцы находят застёжку золотой цепи.

   — Что ты делаешь? — Голос Шахина становится низким, опасным.

   Я не отвечаю. Расстёгиваю цепь. Тяжёлые звенья скользят между пальцами, лев-подвеска звякает о столешницу.

   Подхожу к девушке в зелёном платке. Она замирает. В её глазах — ужас.

   — Для тебя, — говорю по-английски, протягивая цепь. — Подарок.

   Тишина.

   А потом — взрыв.

   Служанка отшатывается, мотая головой. Её губы беззвучно шевелятся: нет, нет, нет.

   Хюмейра вскакивает так внезапно, что её стул с грохотом опрокидывается назад. Кофейная чашечка летит со стола, разбивается о камни. Тёмная жидкость растекается, как кровь.

   — Как ты смеешь! — Её голос срывается на визг. — Дерзкая девка! Ты оскорбляешь дом Асланбеев!

   Каан замирает с куском лепёшки на полпути ко рту. Его глаза мечутся между мной и Шахином. Улыбка медленно сползает с лица.

   А Шахин...

   Шахин поднимается.

   Я видела, как кошка готовится к прыжку. Как змея сворачивается перед броском. Это похоже. Та же сдержанная сила. Смертельная грация.

   — Все вон. — Два слова. Тихие. Но в них столько власти, что воздух, кажется, застывает.

   Служанки бросаются врассыпную. Девушка в зелёном платке едва не падает, споткнувшись о собственную юбку. Подносы остаются на столе, еда брошена.

   Хюмейра открывает рот.

   — Я сказал — все. — Шахин не повышает голос, но тётя бледнеет.

   Она подбирает юбки и уходит, держа спину прямо. Но я вижу, как дрожат её пальцы, вцепившиеся в ткань.

   Каан поднимается неохотно.

   — Брат, может, не стоит... — начинает он.

   Один взгляд Шахина — и младший брат замолкает. Качает головой, бормочет что-то невнятное и исчезает следом за тётей.

   Остаёмся вдвоём.

   Золотая цепь всё ещё в моей руке. Тяжёлая, холодная. Лев-подвеска упирается в ладонь.

   Шахин обходит стол. Не спешит. Каждый шаг выверен.

   Инстинкты кричат: беги!

   Я отступаю. Шаг. Ещё один. Пока не упираюсь спиной в каменную стену террасы.

   — Ты проверяешь границы? — Его голос обманчиво мягкий, как шёлковый шарф на горле. — Хочешь узнать, как далеко можешь зайти?

   — Я не твоя собственность. — Слова вырываются хрипло. Горло сухое.

   — Ошибаешься.

   Последний шаг — и он уже слишком близко. Я пытаюсь юркнуть в сторону, но он предугадывает движение. Сильные руки подхватывают меня. Мир переворачивается — и вот я уже вишу на его плече как мешок картошки.

   Цепь выпадает из моих пальцев, со звоном падает на камни.

   — Отпусти! — Я колочу кулаками по его спине, но мышцы под чёрной рубашкой твёрдые как камень. — Немедленно поставь меня!

   Он молчит. Несёт через двор размашистым шагом. Моя футболка задирается, оголяя поясницу. Волосы падают на лицо, закрывая обзор.

   Краем глаза вижу служанок, прижавшихся к стенам. Они не смотрят. Никто не смотрит. Будто нас здесь нет. Будто меня нет.

   Лестница. Ступеньки мелькают под его ногами — двенадцать, я помню. Дверь моей комнаты. Он пинком распахивает её.

   Швыряет меня на кровать. Не больно, но резко. Подушки смягчают падение.

   Я тут же вскакиваю на колени, готовая к бою. Но он уже у двери. Поворачивает ключ. Щелчок замка.

   Медленно оборачивается.

   В его глазах — тёмный огонь.

   — Что ты собираешься делать? — Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Бессовестный!

   Шахин снимает часы. Неспешно, методично. Кладёт на столик у двери. Расстёгивает манжеты рубашки. Закатывает рукава, обнажая мускулистые предплечья.

   — То, что должен был сделать с самого начала. — Его голос низкий, почти ласковый. — Научить тебя манерам. И начну... с переодевания.

   Я отползаю на кровати, прижимаюсь спиной к изголовью. Железные прутья холодят кожу сквозь тонкую футболку.

   — Не смей...

   Но он уже идёт ко мне.

   Шахин рядом.

   Я дёргаюсь вправо — он преграждает путь. Пытаюсь уйти влево — и снова натыкаюсь на несокрушимую стену. Он читает мои мысли, предугадывает каждое движение, словно они рождаются сперва в его голове, а потом уже в моей.

   Отчаяние толкает на безрассудство. Кулак взлетает в воздух, но так и не достигает цели — Шахин перехватывает моё запястье. Вторая рука — к его лицу, но и её постигает та же участь.

   — Тише, — говорит он. — Не вынуждай меня связывать тебя.

   Одной рукой он прижимает мои запястья к изголовью кровати. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка — железная и одновременно осторожная. Он не делает мне больно. И это почему-то пугает больше, чем если бы был груб.

   Свободной рукой касается края моей футболки.

   — Нет! — Паника захлёстывает. — Шахин, не надо!

   Он останавливается. Смотрит мне в глаза. И я вижу там вовсе не похоть.

   — Я буду нежен, — произносит он тихо. — Но ты переоденешься, Александра. Так или иначе.

   Пальцы Шахина скользят под ткань футболки. Я выгибаюсь так сильно, что кровать скрипит.

   — Смотри на меня, — приказывает он.

   Я зажмуриваюсь, спасаясь в темноте.

   — Смотри. На. Меня.

   Что-то в его голосе заставляет подчиниться. Я распахиваю веки. Наши взгляды скрещиваются. Тёмные глаза Шахина держат мои в плену, пока он медленно, невыносимо медленно стягивает с меня футболку. Прохладный воздух касается живота. Я хочу закричать, но голос застревает в горле. Он не смотрит вниз. Не посмотрел ни разу. Его взгляд прикован к моему лицу, пока он снимает футболку через голову.

   И вот я в лифчике перед ним. Простом белом хлопковом. Кожа пылает от стыда и чего-то запретного, о чём даже подумать страшно.

   Теперь его рука движется к пуговице джинсов.

   — Нет... — Выдох срывается с моих губ.

   — Дыши, — приказывает он, видя, как паника искажает мои черты. — Просто дыши.

   Пуговица расстёгнута. Молния ползёт вниз со звуком, который в тишине комнаты кажется оглушительным.

   Я перестаю сопротивляться. Не от покорности. От шока. От полной невозможности поверить в происходящее.

   Шахин стягивает с меня джинсы. Его пальцы дрожат — едва заметно, но дрожат — когда случайно касаются моей кожи. В глазах полыхает огонь.

   Синее платье уже в его руках. Он отпускает мои запястья, и я тут же пытаюсь прикрыться руками.

   — Подними, — велит он.

   — Шахин...

   — Руки вверх, Александра.

   И я подчиняюсь. Не знаю почему. Может, потому что сопротивление кажется бессмысленным. Может, потому что его голос обволакивает, как тёплый мёд. Может, потому что моё тело предаёт меня, реагируя на его близость вопреки разуму.

   Он надевает платье на меня с почти благоговейной осторожностью. Шёлк скользит по коже, прохладный и мягкий. Платье идеально садится, как будто сшито на меня.

   Шахин поднимается и смотрит.

   Затем он поднимает и меня. Обходит по кругу. Я чувствую его за спиной. Пальцы находят молнию, медленно тянут вверх. Его дыхание обжигает шею. Я дрожу.

   — Холодно? — спрашивает он, и в голосе слышится что-то похожее на заботу.

   Я молчу. Не холодно. Совсем наоборот.

   Молния застёгнута. Но он не отстраняется. Его руки поднимаются к моим волосам. Пальцы осторожно разбирают спутанные пряди, убирают их с лица, заправляют за уши.

   Я стою, не в силах пошевелиться. Что он со мной сделал?

   — Теперь ты похожа на женщину Асланбеев, — произносит он тихо.

   Слова возвращают меня к реальности. Я дёргаюсь, готовая возразить, напомнить, что я не его женщина, никогда не буду...

   Но он уже подхватывает меня на руки. Не через плечо, как раньше. Бережно, как невесту.

   Шахин несёт меня к двери. Я не бьюсь. Не кричу. Лежу в его руках, ошеломлённая произошедшим, собственной реакцией, предательством тела, которое всё ещё трепещет от его прикосновений.

ГЛАВА 11

Шахин несёт меня обратно на террасу. В его руках я чувствую себя невесомой — и ненавижу это ощущение. Ненавижу, как моё тело расслабляется против воли, как синий шёлк платья скользит по его рукам.

   Он усаживает меня на стул рядом с собой. Теперь я должна быть близко. Под его контролем. Его рука ложится на спинку моего стула, и хотя он не касается меня, я чувствую исходящее от него тепло.

   Хюмейра встречает нас взглядом арктической зимы. Её глаза скользят по моему платью, задерживаются на растрёпанных волосах — Шахин поправил их, но недостаточно, — и на моём лице. Что она там ищет?

   Я выпрямляю спину. Подбородок вверх.

   — Улыбнись, сестра, — подмигивает мне Каан.

    Шахин бросает на него предупреждающий взгляд.

   Служанки уже суетятся вокруг стола, расставляя новые блюда взамен остывших. Я смотрю на еду — желудок сжимается от голода. Если ослабну — не смогу бежать. А значит, отныне буду есть.

   Пальцы Шахина барабанят по спинке стула — признак раздражения.

   — Твоё упрямство вредит только тебе, Александра. Ешь.

   — Это моё дело.

   Беру вилку и зло смотрю на Шахина. Он напрягается.

   Каан кашляет, пытаясь разрядить обстановку.

   — Знаете, — начинает он, — у нас в Стамбуле есть поговорка...

   Но его прерывают шаги на лестнице. Тихие, неуверенные.

   Мелек.

   Она появляется в арке, ведущей на террасу, и замирает. На ней тёмное платье, почти чёрное, которое делает её кожу ещё бледнее. Волосы туго заплетены. На левой щеке, несмотря на слой пудры, я вижу синяк.

   Наши взгляды встречаются. В её глазах — сочувствие.

   — Я не звала тебя к столу. — Голос Хюмейры режет воздух.

   Мелек вздрагивает, но не отступает.

   — Садись, сестра. — Шахин указывает на стул напротив меня.

   Хюмейра поджимает губы так сильно, что они превращаются в тонкую линию. Но молчит. Власть Шахина абсолютна даже над ней.

   Мелек тихо садится. Движения осторожные, будто она боится занять слишком много места. Служанка ставит перед ней тарелку, и я замечаю, как дрожат пальцы Мелек, когда она берёт вилку.

   — Ну вот, вся семья в сборе! — Каан снова пытается внести лёгкость в душную атмосферу. — Александра, сестра, а ты из какого города?

   Он смотрит на меня.

   — I don’t understand, — вру не краснея.

   Тогда Каан то же самое спрашивает по-английски.

   — Из Петербурга, — отвечаю и кладу в рот кусочек сыра и оливку.

   Кажется, Каан мне нравится. По крайней мере, у меня нет ни малейшего желания ему грубить. Особенно после того, как из его уст прозвучало это тёплое слово — «сестра». И пусть я впервые в Турции, знаю, что для этого щедрого на душевность народа звать друг друга братьями и сёстрами — прекрасная традиция. Но в тот момент это обезоружило меня и наполнило сердце теплом. Как будто я увидела перед собой Максима.

   — Я там однажды был зимой. — говорит Каан. — Всего несколько дней. А правда, что у вас медведи по улицам ходят?

   Он улыбается, показывая, что шутит.

   — Только по праздникам, — отвечаю я по-английски, не в силах полностью проигнорировать его попытку.

   — А, чувство юмора! — Каан в восторге.

   — Каан. — В голосе старшего брата предупреждение.

   — Что, брат? Я просто пытаюсь познакомиться с твоей... — он запинается, подбирая слово, — гостьей.

   — В моё время, — ледяной голос Хюмейры разрезает момент лёгкости, — женщины знали своё место.

   Она не смотрит на меня, но посыл предельно ясен. Я улыбаюсь.

   Раздаётся звон — Мелек роняет чашку. Кофе растекается по скатерти тёмным пятном.

   Хюмейра цыкает с отвращением.

   — Простите, — шепчет Мелек, промокая пятно салфеткой. Её руки дрожат ещё сильнее.

   — Довольно. — Шахин собирается сказать что-то ещё, грозно глядя на тётю, но в этот момент звонит его телефон. Он хмурится, но отвечает.

   Разговор ведётся на турецком. Быстро, отрывисто. Я делаю вид, что разглядываю вид с террасы, но слушаю внимательно.

   — ...груз из Алеппо застрял... — улавливаю я. — ...проблемы на границе... таможня требует новые документы...

   Шахин встаёт, отходит к краю террасы, понижает голос. Но ветер доносит обрывки:

   — ...решить сегодня... встреча с братом Керимом... нет, я сам приеду...

   Он заканчивает разговор, поворачивается к нам. На лице — маска делового человека, которому нужно срочно решать проблемы.

   — Прошу прощения. Срочные дела.

   Подходит ко мне. Наклоняется. Его губы почти касаются моего уха:

   — Веди себя хорошо.

   Угроза, обещание или предупреждение? Всё сразу.

   Затем целует Мелек в лоб — жест такой нежный, что я снова чувствую трещину в образе монстра. Кивает Каану:

   — Присмотри за нашей гостьей.

   — Как скажешь, брат.

   И уходит. Широкие плечи исчезают в арке. Шаги затихают.

   Секунды после его ухода тянутся в тишине. Потом Хюмейра встаёт — резко, властно.

   — Мелек, иди в свою комнату.

   Мелек послушно поднимается. Но проходя мимо меня, она спотыкается и роняет салфетку рядом с моим стулом. Она наклоняется поднять её, и наши взгляды встречаются на мгновение.

   В салфетке что-то есть. Я вижу край сложенной бумаги.

   — Извини, — шепчет Мелек и выпрямляется, оставляя салфетку на полу.

   Я накрываю её ногой.

   Хюмейра окидывает меня ледяным взглядом.

   — Шёлк не скроет то, кем ты являешься на самом деле., девочка, — произносит она и уходит.

   Юбки тёти шелестят по камням. Служанки исчезают следом, унося посуду.

   Остаёмся с Кааном вдвоём.

   Он откидывается на спинку стула, наливает себе ещё кофе.

   — Ну что, — говорит он, переходя на английский, — теперь можно поговорить по-человечески. Без театральных представлений.

   Я наклоняюсь, поднимаю салфетку. Быстро прячу в складках платья. Каан не заметил.

   Смотрю на него с подозрением. Младший брат Шахина улыбается — открыто, почти мальчишески.

   — Знаешь, ты первая, кто осмелился бросить вызов моему брату. По крайней мере, так открыто. — Он отпивает кофе. — Впечатляет.

   — Если ты хочешь читать мне нотации...

   — Нет, конечно! — Он поднимает руки в притворном ужасе. — Я вернулся из Стамбула всего неделю назад. Там, в университете, я почти забыл, какой... душный этот дом. А там совсем другой мир…

   Интересно. Значит, он не всегда здесь.

   — Что ты изучаешь? — спрашиваю я, больше из желания получить информацию, чем из вежливости.

   — Архитектуру. Иронично, правда? Живу в доме, которому четыреста лет, а изучаю, как строить небоскрёбы из стекла и стали.

   Он встаёт, подходит к каменным перилам террасы.

   — Послушай, я знаю, каково тебе. Этот дом... он меняет людей. Делает их... — он подбирает слово, — жёсткими.

   — Что ты хочешь? — спрашиваю прямо.

   Каан оборачивается.

   — Предложить... скажем так, дружбу. Или хотя бы компанию. Я не могу помочь тебе... — он делает неопределённый жест, — с твоей ситуацией. Он мой брат, и я люблю его, несмотря ни на что. Но я могу сделать твоё пребывание здесь более... терпимым.

   — Почему?

   — Потому что в этом доме мало кто остаётся нормальным. — Его улыбка становится грустной. — Я пытаюсь. Не всегда получается, но пытаюсь. И потому что ты мне нравишься.

   Он садится обратно. Какое-то время мы молчим, глядя на долину.

   — А чем занимаешься ты? — прерывает молчание Каан.

   — Изучаю историю искусств.

   — Ммм… Почти коллега.

   — Не думаю.

   — Как посмотреть.

   Думаю о Каане. Могу ли я ему доверять? Вряд ли полностью. Но союзники мне нужны. Любые союзники.

   Улыбаюсь.

   — А что с Мелек?

   — Сестра Мелек... будь с ней осторожна.

   — Почему?

   — Это... сложно. Она прошла через многое. Не моя история, чтобы рассказывать. Может, однажды она сама... Просто знай — в этом доме у каждого свои раны. У некоторых они глубже, чем у других.

   Мы поднимаемся. В кармане платья салфетка с запиской жжёт кожу сквозь ткань.

   Каан провожает меня до комнаты.

   — Спасибо, — говорю я у двери.

   — Не за что. — Он улыбается. — Увидимся за обедом. Если выживем.

   Шутка, но в ней слишком много правды.

   Закрываю дверь. Достаю салфетку. Разворачиваю.

   Дрожащий почерк. По-турецки: «После полуночи. Лунный сад. Приходи одна. М.»

   Лунный сад. Где это?

   Прячу записку под матрасом. Подхожу к окну.

   Долина расстилается внизу — золотая в утреннем солнце.

   — Что бы ни ждало меня в этом лунном саду, — шепчу я стеклу, — это лучше, чем ничего не делать.

   Часы тянутся медленно. Нужно дождаться ночи.

ГЛАВА 12

Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрю, как полоса солнечного света медленно ползёт по каменному полу. Каждую минуту отмеряю ударами сердца. Каждый час — томительным ожиданием темноты.

   Максим. Интересно, что он сейчас делает? Уже знает, что я пропала? Переживает? Или злится на меня, думая, что я его бросила?

   Комкаю край синего платья в кулаке. Шёлк скользит между пальцами, холодный и чужой.

   Встаю. Не могу больше сидеть на месте. Иначе сойду с ума.

   Подхожу к окну. Долина внизу золотится в послеполуденном свете. Где-то далеко, за горизонтом — моя прежняя жизнь, которая кажется теперь сном.

   Нужно найти Лунный сад. Заранее. Не могу позволить себе ночью блуждать по террасам, натыкаясь на охрану или, того хуже, на Хюмейру или Шахина.

   Шахин. Его всё нет. Целый день. Куда он уехал? И почему я ощущаю это странное облегчение вперемежку с тревогой?

   Отворачиваюсь от окна. Иду к двери.

   Коридор пуст. Обхожу дворик — только двери. Поднимаюсь по знакомым ступеням на верхнюю террасу. Солнце припекает. Босые ступни обжигает разогретый камень, и я перебегаю в тень под навесом.

   Справа — лестница вниз, к главному двору с фонтаном. Слева — ещё одна лестница, ведущая на самый верх. Туда я ещё не поднималась.

   Оглядываюсь. Никого. Только далёкий звон посуды из кухни да воркование голубей.

   Поднимаюсь. Ступени узкие, вырезанные прямо в скале. Держусь за шершавую стену.

   Верхняя терраса меньше остальных. Здесь ещё жарче — солнце бьёт без пощады. Справа — каменная балюстрада, за которой зияет пропасть. Слева — высокая стена, увитая каким-то вьющимся растением с мелкими белыми цветами.

   Иду вдоль стены. Поворот. Ещё один. И вот за углом, в укромном месте, защищённом от ветра и чужих глаз — сад.

   Останавливаюсь.

   Небольшое пространство, метров десять на десять, не больше. Но здесь — целый мир.

   Гранатовое дерево склоняется над каменной скамьёй, ветви усыпаны ещё маленькими плодами, цвета запёкшейся крови. Рядом — инжир, его широкие листья дают густую тень. Сквозь них пробиваются солнечные лучи, и на земле дрожат золотые блики.

   Вдоль стен — кусты олеандра. Розовые цветы осыпаются на камни, образуя мягкий ковёр. Жасмин обвивает старую каменную арку у дальней стены — белые звёздочки цветов почти скрываются в густой зелени, но аромат выдаёт их присутствие. Сладкий, дурманящий.

   В центре — небольшой каменный водоём, почти квадратный. Вода в нём неподвижная, как зеркало. Отражает небо, облака, край гранатового дерева.

   Виноградная лоза карабкается по решётке, перекинутой между двумя колоннами. Гроздья висят тяжёлые, почти чёрные. Под ногами — пряные травы, растущие между камнями мощения. Я узнаю тимьян — мама любила добавлять его в чай, когда была жива. Что-то ещё, похожее на лаванду. Запах поднимается при каждом шаге.

   Подхожу к водоёму. Опускаюсь на корточки. Смотрю на своё отражение в неподвижной воде.

   Незнакомое лицо смотрит на меня. Девушка в синем шёлковом платье, с распущенными волосами и тёмными кругами под глазами. Чужая.

   Опускаю пальцы в воду. Отражение дрожит, рассыпается кругами.

   «Это должен быть Лунный сад», — думаю я, оглядываясь. Скрытый от основных террас, почти секретный. Идеальное место для тайной встречи.

   Сажусь на каменную скамью под гранатовым деревом. Закрываю глаза. Солнце печёт сквозь листву, рисуя узоры на коже.

   Что Мелек хочет мне сказать? Какую тайну доверить? Почему так много страха в её глазах?

   Распахиваю веки.

   Мне так хорошо здесь, что уходить совсем не хочется.

   Сижу, пока солнце не начинает клониться к закату. Пока тени не становятся длиннее. Пока воздух не наполняется вечерней прохладой.

   Возвращаюсь в комнату тем же путём. Босые ступни уже не обжигает камень — он остыл.

   В коридоре встречаю девушку в зелёном платке. Она несёт поднос, накрытый полотенцем.

   — Ужин, Александра ханым, — говорит она по-турецки, не встречаясь со мной взглядом. — Обед вы пропустили.

   Киваю. Беру поднос. Тяжёлый.

   В комнате ставлю его на столик у окна. Снимаю полотенце. Суп — густой, с чечевицей и лимоном. Лепёшки. Тушёные овощи с бараниной. Виноград. Персики. Клубника.

   Желудок урчит. Не могу позволить себе слабость. Если собираюсь бежать — нужны силы.

   Ем медленно, смакуя каждый кусок. Суп согревает изнутри. Мясо тает на языке. Виноград взрывается сладостью.

   Заканчиваю. Допиваю воду из графина.

   Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало.

   — Ты справишься, — шепчу своему отражению. — Ты должна справиться.

   Возвращаюсь в комнату. Ложусь на кровать поверх одеяла. Не раздеваюсь. Синее платье сминается, но мне всё равно.

   Смотрю в потолок. Считаю трещины в сводчатых арках. Слушаю, как за окном воркуют голуби, да ещё ветер и далёкий лай собаки.

   Шахин так и не появился.

   Я не знаю, радоваться этому или бояться.

   Жду.

   Жду, пока на тёмном небе зажгутся звёзды.

   Жду, пока луна не поднимется над долиной — огромная, полная, заливающая мир серебром.

   Жду, пока вокруг не воцарится тишина.

   Полночь.

   Пора.

   Поднимаюсь с кровати. Сердце громко колотится.

   Подхожу к двери. Прижимаюсь ухом к дереву. Тишина. Только собственное дыхание да далёкое журчание фонтана во дворе.

   Поворачиваю ручку. Медленно, осторожно. Дверь открывается без скрипа — благодарю мысленно того, кто смазывал петли.

   Дворик пуст. Лунный свет льётся через арочные проёмы, рисует полосы на каменном полу. Свет и тень. Тень и свет. Я шагаю между ними, стараясь не дышать.

   Босые ступни бесшумны на камне. Прохлада пробирает до костей. Платье шелестит — тихо, но в ночной тишине каждый звук кажется оглушительным.

   Добираюсь до лестницы. Поднимаюсь, держась за стену. Считаю ступени. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

   Где-то внизу — голоса. Охрана? Замираю, прижавшись к камню. Жду. Голоса затихают. Топот удаляется.

   Продолжаю подъём.

   Верхняя терраса встречает меня прохладным ветерком. Он треплет волосы, задирает подол платья. Я ёжусь, обхватываю себя руками, хотя люблю прохладу.

   Поворот налево. Ещё один. Здесь темнее — стена загораживает лунный свет. Иду почти на ощупь, пальцами проводя по шершавой поверхности камня.

   Трещина. Острый угол.

   И вот он — Лунный сад.

ГЛАВА 13

Останавливаюсь на пороге, и дыхание застревает в горле.

   Днём это было просто красивое место. Но ночью… Ночью это волшебство.

   Полная луна висит прямо над садом, заливая его призрачным серебряным сиянием. Каждый камень светится. Каждый лист отражает свет. Мир превратился в акварель, написанную оттенками серебра и тени.

   Аромат поднимается густой волной, дурманящий, опьяняющий.

   Виноградная лоза на решётке кажется вырезанной из лунного камня. Листья серебристые. Гроздья — тёмные, почти чёрные, поглощающие свет.

   Но самое прекрасное — водоём.

   Гладь воды — идеальное зеркало. В нём отражается луна. Целая, круглая, безупречная. Второе небо распростёрлось у моих ног, и если бы я шагнула вперёд, то упала бы в бездну света.

   — Теперь я понимаю, — шепчу в тишину, — почему этот сад назвали Лунным.

   — Красиво, правда?

   Вздрагиваю. Оборачиваюсь.

   Мелек стоит у дальней стены, под аркой с жасмином. Я не заметила её сразу — она почти сливается с тенями. Тёмное платье, распущенные волосы. Лунный свет делает её кожу восковой.

   Призрак среди белых цветов.

   — Прости. Напугала. Я не хотела. — Её голос тихий, осторожный. — Никто не проследил за тобой?

   Делаю вид, что не понимаю турецкий.

   Она приближается. Луна освещает её лицо — острые скулы, запавшие глаза, синяк на щеке, который не скрыла даже ночная тьма.

   Качаю головой.

   — Ты мне не веришь, да? — спрашивает Мелек.

   Она оглядывается — быстрым, нервным движением. Словно ждёт, что кто-то выскочит из тени.

   — Здесь безопасно, — говорит она. — Сюда редко кто приходит. Только я. И то днём.

   Она подходит к каменной скамье под гранатовым деревом. Садится. Жестом приглашает меня присоединиться.

   Я сажусь рядом. Мелек держит руки на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки белеют даже в лунном свете.