Оглавление
- АННОТАЦИЯ
- ПРОЛОГ
- ГЛАВА 1 – Павший герой
- ГЛАВА 2 – День открытий
- ГЛАВА 3 – Пляшущий сильф – это нормально?
- ГЛАВА 4 – Утро после и снежная битва
- ГЛАВА 5 – Небесные Чертоги и седьмое небо
- ЭПИЛОГ
АННОТАЦИЯ
В его Небесных Чертогах царит идеальный порядок, в ее доме – хаос, пахнущий мандаринами и елкой. Он – холоден и надменен, она – легкомысленна и добра.
Он попал в метель, повредил крылья и теперь ему предстоит выживать среди самой непредсказуемой магии на свете – магии новогоднего настроения, учиться взбивать крем, играть в снежки и безудержно веселиться под елкой.
Но когда отшумит праздник и растает лед на его крыльях, что окажется сильнее: зов идеальных, бездушных высот или память о тепле рук и последнем вечере, проведенном с ней за чашкой горячего какао?
И что за странное земное чувство захватывает его все сильнее, чувство, для которого в его словаре даже нет подходящего названия?
Возрастные ограничения: 18+
ВНИМАНИЕ! СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ РАСПИТИЯ СПИРТНЫХ НАПИТКОВ.
ЧРЕЗМЕРНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ АЛКОГОЛЯ ВРЕДИТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ.
ПРОЛОГ
Высоко-высоко, там, где воздух слишком разрежен для обычных людей, простирались Небесные Чертоги. Место столь прекрасное и совершенное, что мы и описывать его не станем своим жалким смертным языком.
Здесь не ходили – шествовали. Не говорили – изрекали. Не жили – исполняли вечный, размеренный ритуал бытия. Ветра пели строгие оды, а звезды на небосводе были расставлены с такой геометрической точностью, что глядеть на них было тоскливо. Здесь царила Гармония Совершенства, безупречная и мертвая, как ограненный алмаз.
И здесь, среди хрустальных шпилей и радужных мостов парил Аэлирель, вестник ветров, хранитель отрезка небосвода под номером семьсот-три-девяносто-четыре. Его белоснежные крылья рассекали разреженный эфир бесшумно и размеренно, а лицо, словно выточенное из мрамора и льда, не знало улыбок. Мысли текли чистыми, холодными ручьями: расчеты траекторий, баланс давлений, доклад Совету Старейшин о малейшей флуктуации во вверенном ему секторе.
Он был идеален, он был пуст и даже не подозревал об этом, ибо понятия «наполненности» в Чертогах не существовало. Была лишь безупречность.
А далеко-далеко внизу, в мире, который обитатели Чертогов снисходительно именовали «Нижними Слоями», кружила метель. Не рассчитанная и подконтрольная, а дикая, хаотичная и пьяная от собственной свободы. Она закручивала вихри, завывала в печных трубах маленького городка Подгорье и несла на своих крыльях запах хвои, оливье и ожидания чуда. Там, в доме с кривой елкой, укутанная в плед с оленями, девушка по имени Мия наливала в кружку глинтвейн, фальшиво напевая песню о маленьком бурундучке. Она верила, что если громко смеяться и носить яркую одежду, то непременно случится что-то хорошее.
Ирония судьбы (которая в Чертогах числилась как непредусмотренная статистическая аномалия) заключалась в том, что она была абсолютно права. Чудо действительно готовилось случиться.
Но для этого идеальному мировоззрению Аэлиреля предстояло столкнуться с самым страшным, неучтенным, непредсказуемым и совершенно недопустимым явлением во вселенной, перед которым бессильны любые расчеты, любая гармония и любой, даже самый высокий небосвод – с Новым годом, наполненным песнями, фейерверками, нелепыми танцами, вкусными салатами и всепобеждающим, абсолютно земным весельем.
ГЛАВА 1 – Павший герой
Меня зовут Мия, и я твердо знаю: если чудо не происходит само, его нужно сотворить из подручных материалов. Ну, или хотя бы хорошо повеселиться в процессе. А уж канун Нового года – самое время и для того, и для другого.
Мой домик на окраине городка Подгорье утопал в предпраздничном хаосе. На полу красовалась корзина с елочными украшениями – шишками, позолоченными желудями и деревянными фигурками, половина из которых была моим первым творческим опытом и выглядела, скажем так, своеобразно. На столе теснились стройные ряды мандаринов, а в центре комнаты стояла, собственно, ель. Стояла, печально склонив мохнатую макушку. Мне притащил ее Рон из леса Шепчущих Сосен, и она явно была самой меланхоличной представительницей своего вида. Но я была уверена, что гирлянды из сушеных светящихся грибов и мишура из крашеной овечьей шерсти с золотистым напылением скроют любую кривизну. Как, впрочем, и глинтвейн.
Именно с глиняной бутылкой этого восхитительного напитка, благоухающего корицей, анисом и апельсинами, я и собиралась выдвигаться на площадь за недостающими для празднования Нового года припасами. За окном небо из светло-серого постепенно превращалось в свинцовое, а стоящий на полке старый барометр в виде гнома показывал «Метель». Я лишь весело подмигнула ему и натянула свой яркий, кислотно-салатовый полушубок, на котором я сама вышила оленя с глазами разного размера.
– Никакая метель не помешает нам купить вишневый сироп для торта, дружок, – доверительно сообщила я этому постоянно находящемуся в состоянии изумления оленю, потягивая глинтвейн. – Без торта праздник – не праздник!
Ветер, подхвативший меня на улице, был полной противоположностью моему настроению – злой, колючий и категорически не праздничный. Снег бил в лицо тысячами крошечных иголок, а базарная площадь, на которой обычно было не протолкнуться от бойких торговцев с их лотками и осторожных покупателей, была совершенна пуста. Даже вечно подвыпивший городской глашатай, постоянно дежуривший у лавки алхимика в надежде урвать какое-нибудь особенное зелье, куда-то подевался. Кондитерская лавка была закрыта, как и все остальные, и я уже почти смирилась, что мой торт останется без вишневого сиропа и собралась топать назад, как вдруг небо над площадью странно дрогнуло.
Словно кто-то гигантский провел по свинцовой туче зигзагообразную черту. Послышался резкий, неприятный звук – нечто среднее между треском рвущейся ткани и шипением попавшей на раскаленную сковородку воды. И затем, откуда-то сверху, на землю начал падать какой-то неопознанный и определенно нелетающий объект.
Я замерла с воздетой к небу глиняной бутылкой с глинтвейном, наблюдая, как этот объект, беспомощно кувыркаясь, со свистом и хрустом врезался в самый высокий сугроб у городского фонтана, давно замерзшего и покрытого сосульками.
Любопытство, как водится, пересилило инстинкт самосохранения и я осторожно, чтобы не расплескать остатки глинтвейна, побежала к сугробу.
В сугробе лежал мужчина. Нет, не мужчина. Существо. Самое прекрасное, что я видела в своей жизни! А повидала я немало, уж поверьте. Вот, например, не далее как на прошлой неделе я видела в лесу единорога, чистившего рог о кору дерева. Но это существо по красоте превзошло даже единорога, хоть и было совершенно безрогим! Зато оно было крылатым. Его кожа казалась фарфоровой и светилась странным внутренним светом, длинные белые волосы растрепались и засыпались снежной крошкой, а черты лица были настолько идеальными и четкими, что казались вырезанными изо льда резцом самого искусного скульптора. Он был одет во что-то струящееся, серебристо-белое, похожее на легкие облака в лунную ночь, и это «что-то» переливалось и играло перламутровыми оттенками. Но самым невероятным были, конечно, крылья! Огромные, белоснежные, похожие на крылья гигантской птицы. В полете они, верно, были прекрасны, теперь же лежали на снегу, беспомощные и покрытые тонкой коркой инея, издавая тихое, жалобное похрустывание.
Я осторожно потрогала заиндевевшие перья.
Незнакомец застонал и приоткрыл глаза. Они были цвета грозового неба – темно-серые, со всполохами серебра внутри. Взгляд был мутным от боли, но даже сейчас невероятно надменным.
– Не прикасайся ко мне, смертная! – прошипел он, и его голос прозвучал как далекий гром. – Я попал в эту вашу метель, и меня долго мотало над землей, мои крылья предательски обледенели! Я пал! О, как низко я пал!
Я опустилась на корточки, рассматривая его с неподдельным интересом.
– Прямо как герой из старой баллады, – констатировала я. – Только они, по-моему, взлетали, а не падали. Давай, вставай, павший герой, а то уснешь еще тут в сугробе и отморозишь себе яй... жизненно важные органы. Меня, кстати, Мией зовут. Ми-я.
Он посмотрел на меня с таким отвращением, будто я только что предложила ему съесть этот сугроб.
– Я – сильф Аэлирель из Небесных Чертогов, вестник ветров и хранитель небосвода, – высокопарно изрек этот заносчивый индюк. – Мне не требуется помощь смертной.
– Очень приятно, Аэли, – кивнула я. – А вот мне, знаешь ли, помощь нужна, чтобы дотащить твои великолепные, но явно нерабочие крылья до моего теплого дома. Или ты предпочитаешь, чтобы тебя тут местные трактирные завсегдатаи за новогоднюю диковину приняли?
Я протянула ему руку, и он с ужасом уставился на мою варежку с вышитым на ней мухомором, затем его взгляд скользнул по кислотному полушубку с удивленным оленем, и в его глазах я увидела боль, более сильную, чем от падения.
– Твое одеяние… оно оскорбляет мое эстетическое чувство, – пафосно пробормотал он, прикрыв глаза.
– Зато греет хорошо, – парировала я. – И, между прочим, это ручная работа. Эксклюзив! Давай уже, Аэли, поднимай свою задницу, холодно на одном месте стоять, ветрище ледяной.
С огромной неохотой и скрипом, который исходил не только от его крыльев, но, казалось, от всей его гордой сущности, грохнувшейся с небес, он ухватился за мою руку. Его пальцы были длинными, тонкими и холодными, как мрамор, я почувствовала это даже через толстую варежку. Поднять его было непросто – замерзшие крылья весили немало. Он шел с трудом, пошатываясь и кренясь то на одну сторону, то на другую, а его крылья бессильно волоклись по снегу, оставляя за собой две борозды.
Так, втроем – я, опьяненная глинтвейном, приближающимся праздником и неожиданной находкой, он, опьяненный собственным падением, и его несчастные крылья, которые, казалось, сейчас жили какой-то своей замороженной жизнью и не имели к сильфу никакого отношения – мы поплелись к моему дому, подгоняемые в спину шквалистым ветром.
И все дорогу он не переставал бубнить.
– Невообразимо! Примитивная атмосфера этих Нижних Слоев… Эти ледяные кристаллы, нарушающие аэродинамику… Энергия всеобщего бездумного ликования, которое витает в воздухе… Это все блокирует мои каналы! Я не чувствую потоков!
– А я не чувствую пальцев на ногах, – жизнерадостно высказалась я, таща его за собой. – Так что мы квиты. О, смотри, праздничные фонари – светляки в стеклянных шарах – уже зажгли! Как красиво!
Он бросил взгляд на гирлянды светляков, перемигивающихся через улицу.
– Вульгарная расточительность магии, – буркнул он.
Наконец, мы добрались до моей двери. Я с трудом вставила ключ в замок и распахнула ее, впуская внутрь клубы морозного воздуха и моего неожиданного гостя.
– Добро пожаловать в мое скромное убежище, о, вестник ветров! – провозгласила я с пафосом ему под стать.
Аэлирель переступил порог и замер. Его взгляд скользнул по кривой елке, по разбросанным коробкам с игрушками и подарками, по моим разномастным глиняным кружкам, по вышитому ковру на стене, висящему немного криво. На его лице застыла смесь крайнего шока, брезгливости и священного ужаса. Казалось, он попал в самое сердце эстетического кошмара.
– Что… что это за место? – прошептал он, как-то странно кривя лицо.
– Это дом, Аэли, – пояснила я, стряхивая снег со своего полушубка. – Тут живут люди. Ну, я, во всяком случае, живу. Раздевайся, в смысле, ну... как можешь. Я сейчас.
Я подошла к сундуку, вытащила из него плед насыщенного зеленого цвета с веселыми красноносыми оленями – ну люблю я этих зверей, да! – и протянула ему.
Аэлирель посмотрел на плед, потом на меня. В его грозовых глазах бушевала настоящая буря.
–Ты предлагаешь мне… укутаться в это? – его голос дрогнул.
– Ага. Чтобы не простудить свои нежные перышки, – кивнула я. – Или ты предпочитаешь дрожать в своем облачном одеянии? Оно, я смотрю, не очень-то тебя греет.
Он недовольно поджал губы, но дрожь, пробежавшая по его телу, была красноречивее любых слов. С выражением человека, идущего на эшафот, он взял плед и накинул его на плечи. Картина, должна признаться, получилась сюрреалистичная: прекрасный и гордый небожитель с крыльями, укутанный в легкомысленный новогодний плед, стоящий посреди моего хаоса.
– А теперь садись на сундук, – скомандовала я. – И держи при себе крылья, а то смахнешь мою любимую кружку с совой.
Сильф нехотя опустился на крышку сундука, и его крылья заняли все пространство за ним, неловко упираясь в стену. Он сидел с идеально прямой спиной и надменно оттопыренной губой, всем своим видом выражая глубочайшее презрение и ко мне, и к этому месту, которое я назвала домом.
Я же тем временем налила ему чаю из трав в ту самую кружку с совой, бросила туда дольку лимона, щедро плюхнула меда и поставила перед ним.
– Пей. Согреешься.
Он скептически взял кружку, посмотрел на сову с выпученными глазами, потом на меня.
– В Небесных Чертогах мы пьем нектар, сотканный из света первого рассвета, – сообщил он мне. – Из серебряных кубков.
– А у нас в Подгорье пьют травяной чай из глиняных кружек, – парировала я. – Привыкай и не привередничай.
Он с глубоким вздохом закатил к потолку глаза, словно совершая величайшее в мире одолжение, поднес кружку к губам и сделал маленький глоток. Его брови медленно и удивленно поползли вверх.
– Это… терпимо.
– Вот и славно, – я довольно улыбнулась и уселась напротив него на пуф. И тут мой взгляд упал на пол. – Ой, смотри-ка, а я ее везде искала!
Я потянулась и подняла с половика ярко-красную, слегка помятую трубу-дуделку, оставшуюся еще с прошлогодней вечеринки.
– Отличная находка! – весело сказала я, тщательно вытирая мундштук рукавом. – Это обязательный атрибут праздника!
Прежде чем Аэлирель успел понять, что происходит, я набрала в легкие воздуха и дунула что есть мочи.
«БУУУУ-УУУ-УУРРРП!»
Громкий, вибрирующий, совершенно неприличный звук оглушительно прозвучал в замкнутом пространстве комнаты, и с потолочной балки посыпалась пыль.
Аэлирель вздрогнул так, что из его кружки расплескался чай, а глаза его стали круглыми, как мои любимые блюдца. В них читался не просто шок, а прямо-таки экзистенциальный ужас, будто он только что стал свидетелем нарушения фундаментального закона мироздания.
– ЧТО… ЭТО БЫЛО? – выдавил он, отставив кружку, словно она тоже была соучастницей кощунства.
– Это дудка, Аэли! Праздничная дудка! – объяснила я, радостно размахивая игрушкой. – Она создает атмосферу! Хочешь попробовать?
Я протянула ему трубу, и он с ужасом отшатнулся.
– Прикасаться к этому… звукоизвергающему чудовищу? Никогда! Этот звук… Он диссонирует с гармонией сфер! Он груб, примитивен и оскорбляет слух! В Чертогах за один лишь намек на подобную вибрацию без промедления изгнали бы в Нижние Слои! Впрочем, – помолчав, добавил он, ты и так живешь в Нижних Слоях.
– В Нижних Слоях? Ну-ну! – хмыкнула я, ничуть не обидевшись. – Не будь занудой, это же весело! Смотри, как еще можно.
Я зажала дудку посередине, сделав ее короче, и издала серию коротких, писклявых звуков: «Ту-ту-ту-ту!»
Аэлирель закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога.
– Молю, прекрати! Мои каналы восприятия… они не выдержат такого надругательства!
– Ладно, ладно, больше не буду, – сжалилась я, с сожалением откладывая дудку. – Потом, когда освоишься, подудишь. Обещаю, к концу праздников ты будешь выдувать целые симфонии!
Он приоткрыл глаза, полные ужаса при одной только мысли о подобном будущем.
– Смертная, если это часть твоего плана по изгнанию меня отсюда, то ты на верном пути. Один лишь звук этого… устройства… способен заставить меня попытаться взлететь даже со скованными крыльями.
Я только рассмеялась и подмигнула ему, окончательно убедившись, что этот Новый год будет самым веселым и нелепым в моей жизни. А он снова укутался в плед, погрузившись в мрачное раздумье о том, в какой же шумный и безвкусный ад он, собственно, попал. Чтобы отвлечь его от унылых мыслей, я энергично хлопнула себя по коленям, и сильф вздрогнул от неожиданности.
– Так. Давай начистоту. Когда твои крылья оттают?
– Это не просто лед, – процедил он недовольно. – Это магический иней, порожденный метелью, смешанной с… с этой вашей праздничной энергетикой. Она действует на меня парализующе. Пока этот ваш «Новый год» не минует, я не смогу расправить крылья.
Я широко улыбнулась.
– Значит, ты остаешься у меня на праздники! Чудненько! У меня как раз не было планов на новогодние каникулы.
Аэлирель посмотрел на меня, и в его глазах я увидела настоящую панику, приправленную возмущением.
– Я… я что, обречен провести все это время здесь? В этом… этом святилище безвкусицы?
– Именно так, Аэли, – весело подтвердила я. – И первое, что мы сделаем… мы доведем до ума эту елку. А то она у меня какая-то грустная. И пьяная. Но это будет завтра, а сейчас тебе надо поесть и отдохнуть.
Я ободряюще подмигнула ему, но он в ответ лишь сглотнул, глядя на мою кривую елку, словно видя в ней олицетворение всех бед, свалившихся на его гордую голову. А потом, с подозрением поковырявшись в миске с традиционным оливье, которую я поставила перед ним, принялся обреченно есть.
ГЛАВА 2 – День открытий
Утро мое началось с того, что я продирала глаза и пыталась вспомнить, зачем на полу валяется мой розовый носок и почему он только один. Так и не вспомнила. Зато я вспомнила о своей вчерашней находке – о сильфе!
Ой-ой-ой! Надо посмотреть, как он там! Не склеил ли крылья в моем чрезмерно жизнерадостном для этого зануды доме?
И я, накинув свой уютный красный флисовый халат, рванула в гостиную, где на удобном плюшевом диване должен был спать мой странный гость. Но гость не спал, он сидел на сундуке в той же позе неприступного идола, в какой я его оставила вечером. Как будто и не ложился... Зато живой! Его крылья все так же печально лежали на полу, а сам он смотрел в окно на заснеженные крыши Подгорья с видом полководца, проигравшего решающую битву.
– Доброе утро, солнышко! – радостно прощебетала я, затягивая потуже пояс. – Небосвод все еще на месте? Не рухнул на землю, как некоторые?
Он медленно повернул ко мне голову, и я увидела, что вчерашняя буря в его взгляде сменилась ледяным штилем. Так, я не поняла, погода в доме улучшается или нет?
– Он на месте. К моему глубочайшему изумлению. А твой дом все так же напоминает место катастрофы.
– Место уюта, – поправила я его, подходя к камину, чтобы развести огонь. – Это называется «уют». А скоро он станет и местом веселья – сегодня вечером к нам придут гости.
Лицо Аэлиреля вытянулось.
– Гости? Сюда? В этот… уют? – пробормотал он, и в его глазах мелькнула паника.
– Ага! Мои подружки – Флора и Ива. Мы будем встречать Новый год! Правда, здорово?
– Звучит как приговор, – обреченно пробормотал он, но я уже не слушала этого безвинного страдальца, сгребая в охапку разбросанные елочные украшения и напевая песенку о маленькой, вечно мерзнущей елочке. Предстояло приготовить угощение и достать из погреба несколько бутылок игристого вина из долины Фей, того самого, что с золотыми пузырьками и волшебным, пьянящим вкусом.
Энергия праздника вихрем подхватила меня. Я схватила с пола пустую плетеную корзину и сунула ее в руки ошеломленному Аэлирелю.
– Отлично! Раз ты уж остался у меня в качестве временного жильца, значит, будешь и моим временным помощником. Держи, надо навести праздничный порядок.
Я думала, гордый и холодный сильф, счастливый обитатель Небесных Чертогов, хранитель ветров и бла-бла-бла что-то там еще будет возражать, откажется в гневе, но он видимо был слишком деморализован всем, что случилось с ним за последние сутки.
– Зачем мне это? – только и спросил он, глядя на корзину, как на неведомый артефакт.
– Чтобы складывать в нее вещи, Аэли! – терпеливо объяснила я, сгребая с пола разбросанные шерстяные носки, обрывки ткани, меховые клочки и прочую дребедень и швыряя все это в корзину. – Это называется «прибраться». Практикуют у вас такое в ваших Небесных Чертогах?
– Но зачем перемещать эти… предметы… с горизонтальной поверхности в это плетеное вместилище? – он следовал за мной, держа корзину в вытянутых руках, словно бомбу.
– Затем, что так красивее! Гости придут, а у нас с тобой бардак! Фу! Лови дальше! – я запустила в корзину пару варежек и мятый шарф.
Аэлирель поймал варежки, механически положил их в корзину и снова уставился на меня.
– А почему нельзя было оставить их там, где они лежали? Они находились в состоянии покоя, а теперь перешли в состояние беспокойства.
– Беспокойный тут один ты, – весело парировала я. – Неси корзину в спальню, вывали все на кровать и возвращайся обратно.
Он медленно поплелся в указанном направлении, размышляя, видимо, о непостижимости смертных ритуалов. Вернувшись, он застал меня уже за следующим квестом.
– Вот, – я протянула ему длинную палку с тряпкой на конце. – Это швабра – лучшее средство от пыли.
Аэлирель взял ее за самый кончик, изучая явно незнакомый ему предмет.
– Этот инструмент нужен для… симметричного распределения пыли?
Я прыснула и ткнула сильфа в плечо.
– Ну ты шутник! Для ее устранения! Видишь пыль на полу? Ее нужно собрать этой тряпкой. Проведи по полу. Вот так.
Он, скривившись, провел шваброй по паркету, оставив идеально чистую полоску.
– Так?
– Шире, Аэли, шире! Представь, что твое крыло – это швабра! Размашисто!
Он вздохнул и сделал неловкий взмах. Швабра зацепила ножку табурета, табурет грохнулся, Аэлирель отпрыгнул.
– Он меня атаковал!
– Не он тебя, а ты его! Ладно, отложи швабру и помоги мне с гирляндой.
Я полезла на сундук, чтобы развесить гирлянды из ягод над камином, но одной мне было неудобно.
– Держи вот этот конец. Выше. Нет, выше. Еще чуть-чуть. Идеально, замри и не дыши!
Он стоял, задрав голову и держа в поднятой руке веревочку с нанизанной на нее рябиной, застыв в неестественной позе. Его крылья нервно подрагивали.
– Скажи, смертная, зачем вешать эти высохшие плоды над очагом? Это какое-то жертвоприношение?
– Это красота, Аэлирель! Это создает настроение! Ат-мос-фэ-ру. Огонь, ягоды, запах хвои… Это же так уютно и празднично!
– Празднично, – медленно повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Значит, это эстетическая, а не практическая функция, я понял.
– Вот и умничка!
Когда гирлянда была закреплена, я спрыгнула на пол и окинула ее критическим взглядом.
– Хорошо! А теперь переходим к самому главному – к готовке! Иди за мной.
На кухне я положила перед сильфом деревянную доску, нож и две буханки черного хлеба.
– Режь. На такие квадратики.
Он взял нож, вес которого, казалось, его удивил.
– Нужно разделить этот твердый объект на множество меньших, геометрически правильных объектов?
– Да-да, именно! Вперед!
Аэлирель приноровился довольно быстро. Первый ломоть полетел в сторону, второй разломился пополам, а затем дело пошло веселей. Сильф резал хлеб с сосредоточенностью алхимика, проводящего сложнейший опыт, квадратики у него получались почти идеальными.
– Приемлемо? – спросил он, отложив нож.
– Более чем! Теперь намазывай.
Я сунула ему горшок с паштетом из гусиной печени и маленькую лопаточку.
Аэлирель посмотрел на паштет, потом на лопаточку.
– Нужно нанести эту… субстанцию… на хлебные сегменты? Для чего?
– Чтобы было вкусно! Чтобы гости ели и радовались! Смотри, вот так, – я быстро намазала один ломтик.
Он кивнул, взял лопаточку и принялся прилежно наносить субстанцию на хлебные сегменты тончайшим, почти невидимым слоем.
– Побольше, Аэли, не жмотись! Мои подруги не сильфы, им нужно чувствовать вкус!
Он добавил еще, стараясь повторить мои движения. Получалось… старательно. Некоторые кусочки буквально тонули в паштете, и с них он аккуратно снимал излишки. Это был самый педантичный бутербродный процесс в истории.
Пока обитатель Небесных Чертогов был занят бутербродами, я закончила влажную уборку, с которой он не совладал и начала натирать сыр для запеканки из мяса и овощей.
– Смертная, у меня закончились объекты для намазывания.
Я обернулась. Перед сильфом ровными рядами лежали три десятка идеально намазанных бутербродов.