Оглавление
- ГЛАВА 1. Крушение
- ГЛАВА 2. Доверие
- ГЛАВА 3. Затишье и буря
- ГЛАВА 3. Фигуры на доске
- ГЛАВА 4. Леди с жалом-пером
- ГЛАВА 5. Громкий бал
- ГЛАВА 6. Обеты
ГЛАВА 1. Крушение
Всё пропало.
Не «что-то пошло не так», не «надо будет объясниться», а именно — пропало, с тем неприятным, окончательным привкусом, который обычно бывает у скандалов, о которых говорят не шёпотом, а вслух и с удовольствием. Я поняла это в тот момент, когда развернула листовку. Я ещё не дочитала до конца, но уже знала: эту бумагу держу в руках не только я.
Печать была безупречной. Плотная кремовая бумага, изящный шрифт, аккуратные поля, ни одного кривого отступа — так выглядят вещи, которые создают не для того, чтобы выбросить, а для того, чтобы сохранить, перечитать и передать дальше. Я скользнула взглядом по первым строкам и почувствовала, как у меня холодеют пальцы.
«В минувшую пятницу одна весьма примечательная особа, чьё имя ныне не сходит с уст почтенной публики, была замечена в обстоятельствах, которые вряд ли можно назвать безупречными…»
Чуть ниже:
«Любопытно, насколько строго мы должны судить добродетель тех, кто готовится занять столь высокое положение, если их вечерние прогулки вызывают больше вопросов, чем ответов?»
И ещё, почти ласково:
«Впрочем, каждый вправе решить сам, достойна ли эта молодая дама того доверия, которое ей уже оказано».
Я аккуратно сложила листовку, словно от этого слова на ней могли стать менее ядовитыми, и только потом позволила себе выдохнуть. Почта в тот день пришла обычной стопкой — приглашения, счета от портнихи, образцы тканей, письма с поздравлениями по случаю помолвки. И эта листовка, затесавшаяся между ними так ловко, будто ей там самое место.
Её доставили нам вместе с утренней корреспонденцией. Не тайком, не украдкой, а открыто и официально. Значит, получали её не только мы. Значит, прямо сейчас такие же аккуратные кремовые листы лежали на столиках в сотнях гостиных по всей столице, и дамы с идеально воспитанным выражением лица делали вид, что читают их впервые, хотя на самом деле уже успели обсудить каждую строчку.
Я была Гертрудой Люхтенберг. Труди — для тех, кто знал меня достаточно близко. Двадцати лет от роду, с волнистыми каштановыми волосами и зелёными глазами, с фигурой, которую никогда не называли изящной, и с репутацией девушки, о которой ещё совсем недавно не стоило писать вообще ничего. Я дебютировала два года назад, пережила два брачных сезона без единого предложения и уже почти смирилась с мыслью, что моё имя так и останется в списках «милых, но незаметных».
Теперь же это имя печатали красивым шрифтом, пусть и не называя прямо. Потому что нужды в этом не было.
Я была официальной невестой наследника престола. И именно это делало каждое слово в листовке особенно опасным.
Я снова развернула бумагу и заставила себя прочесть её целиком. Текст был выстроен мастерски: ни прямых обвинений, ни грубых намёков. Только вопросы, полутона, изящные паузы между строками. Автор словно приглашал читателя самому додумать самое худшее и получить от этого удовольствие.
«О некоторых вечерних прогулках и о доверии, которое следует оказывать с осторожностью.
Почтенная публика, несомненно, уже успела заметить, что нынешний брачный сезон изобилует событиями куда более занятными, чем выбор тканей, фасонов и выгодных союзов. Когда судьба одной молодой дамы оказывается связана с будущим короны, внимание к каждой детали её поведения становится не просто оправданным, но и необходимым.
В минувшую пятницу одна весьма примечательная особа, чьё имя ныне не сходит с уст и чьи достоинства превозносятся с поразительным единодушием, была замечена в обстоятельствах, которые вряд ли можно назвать безупречными. Вечер, как утверждают заслуживающие доверия источники, она провела вне дома, в обществе, далёком от того круга, который принято считать подходящим для благовоспитанной молодой леди, тем более — стоящей на пороге столь высокого положения.
Мы, разумеется, не берёмся утверждать ничего наверняка. Однако место встречи, равно как и характер компании, вызывают вопросы, от которых невозможно отмахнуться с привычной лёгкостью. Особенно если вспомнить, что для девушек, претендующих на роль образца добродетели, существуют определённые правила — пусть и негласные, но оттого не менее строгие.
Любопытно, насколько снисходительно следует относиться к подобным вечерним прогулкам, если речь идёт не о безымянной дебютантке, а о той, кому уже прочат будущее при дворе. Достаточно ли одного удачного сезона и благосклонности высокопоставленного покровителя, чтобы забыть о требованиях, которые прежде считались незыблемыми?
Некоторые встречи, как известно, лучше оставлять в тайне. Особенно если они могут быть истолкованы превратно. Однако в данном случае тайна, похоже, была соблюдена не столь тщательно, как следовало бы. И потому возникает закономерный вопрос: была ли это простая неосторожность — или же черта характера, до поры до времени скрытая за скромной внешностью?
Почтенным читателям остаётся лишь самим решить, насколько уместно столь безоговорочное доверие. Ведь очарование, как показывает опыт, нередко ослепляет даже самых благоразумных, а первое впечатление — особенно если оно подкреплено всеобщим восторгом — далеко не всегда бывает верным.
Мы не станем делать выводов. В конце концов, истина имеет обыкновение выходить наружу сама, без посторонней помощи. Но, возможно, стоит задаться вопросом уже сейчас: достойна ли эта молодая дама того положения, которое ей столь поспешно отвели, и не окажется ли пятничный вечер лишь первым из тех, о которых впоследствии будут вспоминать с неловким вздохом?
Как всегда, время всё расставит по своим местам.
А наблюдательная публика — по-прежнему остаётся внимательной.»
Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Всё, о чём говорилось в листовке, было ложью. Грубой, расчётливой, тщательно упакованной ложью. В тот самый пятничный вечер я не делала ничего предосудительного. Я вообще не делала ничего, что могло бы заинтересовать праздную публику.
Но это уже не имело значения.
Потому что эту ложь напечатали. Потому что её растиражировали. Потому что она уже гуляла по столице, пока в нашем доме обсуждали оттенок шёлка для свадебного платья и составляли списки гостей. Пока портнихи спорили о длине шлейфа, а мама пыталась решить, кого из дальних родственников нельзя не пригласить, даже если очень хочется.
Я сжала листовку в руках и почувствовала, как меня накрывает холодное, тяжёлое осознание: кто-то решил, что моей свадьбе с принцем не суждено состояться без скандала. И этот кто-то постарался сделать всё возможное, чтобы скандал начался именно сейчас.
А это означало только одно.
Всё было куда серьёзнее, чем просто сплетня.
Я ещё не успела толком осмыслить эту мысль, как дверь в гостиную распахнулась с таким видом, будто её собирались выбить плечом. Мама влетела первой — в домашнем платье, с растрёпанной причёской и совершенно неподобающим вдове выражением лица, за ней почти бегом спешила Присцилла, бледная, с покрасневшими глазами и платком, который она сжимала так, словно собиралась его разорвать.
— Это правда?! — воскликнула Урсула Люхтенберг, даже не потрудившись поздороваться. — Скажи мне немедленно, что это неправда!
Я машинально встала, всё ещё держа листовку в руках. Почему-то мне показалось, что если я её выпущу, всё окончательно выйдет из-под контроля.
— Это клевета, — сказала я. Голос у меня прозвучал тише, чем хотелось бы, но достаточно твёрдо. — Мама, клянусь тебе, это абсолютная ложь.
— Ложь?! — переспросила она так, словно это слово само по себе было оскорблением. — Тогда почему об этом пишет вся столица?! Почему это разносят с утренней почтой, как приглашения на бал?!
Присцилла всхлипнула — громко, с надрывом, как умела только она.
— Конечно, ложь, — рыдала она, не глядя на меня. — Всегда ложь, когда речь идёт о тебе! А потом оказывается, что все знали, кроме нас! Кроме меня!
— Присцилла, — начала я, — Послушай…
— Не смей! — она резко повернулась ко мне, и в её зелёных глазах сверкнула такая злость, что я на мгновение растерялась. — Не смей со мной говорить, будто мы подруги! Из-за тебя… из-за тебя теперь всё кончено!
— Что именно? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Всё! — выкрикнула она. — Мой сезон! Мои шансы! Моё будущее! Кто теперь посмотрит на меня, если моя собственная сестра оказалась… оказалась…
Она не договорила, но это и не требовалось. Листовка сказала всё за неё.
Мама шагнула ближе. Я видела, как у неё дрожат губы, как она сжимает руки, словно пытаясь удержать себя от истерики.
— Ты понимаешь, что ты натворила? — прошептала она, и этот шёпот оказался страшнее крика. — Ты хоть представляешь, какой это позор для нашей семьи?
— Я ничего не натворила, — повторила я упрямо. — Я не была ни в каком сомнительном месте. Я не встречалась ни с кем. В тот вечер я…
— Не важно! — перебила она. — Совершенно не важно, где ты была! Важно то, что говорят, Гертруда! Репутация — это не правда и не ложь, это то, во что верят!
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Но если я скажу…
— Кому ты скажешь? — резко спросила мама. — Этим дамам, которые уже перечитали листовку по три раза и с нетерпением ждут продолжения? Или матерям, которые теперь будут хватать своих дочерей за руки, лишь бы не оказаться рядом с твоим именем?
Присцилла снова зарыдала, теперь уже по-настоящему, театрально, с паузами для вдоха.
— Я знала, — всхлипывала она. — Я знала, что так и будет. Нельзя было тебе вообще показываться в этом сезоне. Ты всегда всё портишь. Всегда!
— Это неправда, — сказала я, и на этот раз голос у меня дрогнул. — Я не хотела никому вредить. Тем более тебе.
— А вред всё равно есть! — она почти закричала. — Теперь я — сестра развратницы! Думаешь, кому-то будет интересно, что я тут ни при чём?
Я посмотрела на неё и вдруг отчётливо поняла, что она действительно напугана. Не за меня. За себя. За своё отражение в глазах света.
— Присцилла, — попыталась я снова, — Ты же знаешь, что я…
— Я ничего не знаю! — перебила она. — И знать не хочу! Мне всё равно, где ты была и с кем. Мне важно только одно: ты втянула нас всех в скандал!
Мама закрыла лицо руками и застонала.
— Господи, — произнесла она глухо, — За что мне это? Муж умер, я едва держусь, и вот теперь… теперь это.
Она опустила руки и посмотрела на меня так, словно я была последним разочарованием в её жизни.
— Ты должна понимать, — сказала она уже спокойнее, но от этого ещё холоднее, — Если помолвка будет расторгнута, мы окажемся в таком положении, из которого не выберемся. Никогда.
— Но Людвиг… — начала я.
— Принц, — резко поправила она. — Его Высочество. И не смей прикрываться им! Думаешь, он станет рисковать своей репутацией ради тебя?
Эти слова ударили больнее всего.
— Он верит мне, — прошептала я.
— Мужчины верят до тех пор, пока это удобно, — отрезала мама. — А потом выбирают то, что безопаснее.
Присцилла всхлипнула ещё раз и рухнула в кресло, уткнувшись лицом в платок.
— Я так и знала, — бормотала она. — Всё было слишком хорошо. Ты не могла просто взять и стать счастливой.
Я стояла посреди гостиной, с листовкой в руках, окружённая криками, слезами и обвинениями, и впервые с того момента, как развернула эту бумагу, по-настоящему испугалась. Не за себя даже. За то, что всё это — только начало.
Потому что если моя собственная семья не желала меня слушать, то что уж говорить обо всём остальном свете.
И где-то там, за стенами нашего дома, столица уже шепталась.
ГЛАВА 2. Доверие
Прошло всего несколько часов, но мне казалось, будто с того утра минула целая жизнь. Дом гудел, как улей, в который кто-то с размаху сунул палку. Мама то рыдала, то хваталась за сердце, то начинала говорить о немедленном отъезде в провинцию. Присцилла металась из комнаты в комнату, оставляя за собой след из оброненных платков и громких всхлипов. А я сидела, выпрямив спину, и пыталась не рассыпаться на части от напряжения. Нервы звенели так, что любое резкое слово отзывалось внутри почти физической болью.
Мы успели поссориться, помириться, снова поссориться и даже на несколько минут замолчать — тот самый опасный, тягучий перерыв, после которого обычно следует новый взрыв. Я уже начинала думать, что дальше будет только хуже, когда в коридоре послышались торопливые шаги и чей-то приглушённый возглас.
Лакей появился в дверях гостиной так внезапно, что мама вздрогнула. Он был бледен, как простыня, и держался так, словно каждое слово давалось ему с усилием.
— Леди Люхтенберг… — начал он и осёкся, бросив взгляд на всех нас сразу. — Его… Его Высочество прибыл. Он желает говорить с леди Гертрудой.
На несколько секунд воцарилась тишина. Потом мама охнула — громко, с выражением истинного отчаяния.
— Господи, — прошептала она, — Вот и всё. Он приехал расторгать помолвку. Я так и знала.
Присцилла побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно.
— Он всё узнал, — выдохнула она, глядя на меня так, будто я лично позвала принца, чтобы окончательно уничтожить её будущее. — Теперь он увидит, какая ты на самом деле.
— Труди, — мама вцепилась мне в руку, — Ты должна быть осторожной. Очень осторожной. Не вздумай говорить лишнего. Подумай о нас.
Я кивнула, хотя понятия не имела, что именно считается «лишним» в ситуации, когда вся столица обсуждает твою мнимую распущенность.
Через минуту двери распахнулись снова, и в гостиную вошёл принц Людвиг. Он выглядел непривычно серьёзным. Ни улыбки, ни лёгкого наклона головы — только внимательный, почти настороженный взгляд и та особая сдержанность, которую я уже научилась узнавать: так он держался, когда был по-настоящему обеспокоен.
— Леди Люхтенберг, — он поклонился маме с безупречной вежливостью. — Благодарю за приём.
— Ваше Высочество, — мама сделала реверанс, слишком глубокий и слишком поспешный. — Прошу… простите нас за… обстоятельства.
Он перевёл взгляд на Присциллу, та неловко присела, едва не уронив платок, и наконец посмотрел на меня. В этом взгляде было столько вопросов, что у меня сжалось сердце.
— Могу ли я поговорить с леди Гертрудой наедине? — спросил он спокойно.
Мама вскинулась было, но тут же спохватилась.
— Разумеется, — поспешно сказала она. — Конечно. Мы… мы выйдем.
Она почти вытолкала Присциллу из гостиной, шепча что-то о приличиях и судьбе семьи. Дверь закрылась, и в доме вдруг стало непривычно тихо.
Мы остались вдвоём.
Людвиг подошёл ближе и, не садясь, достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Я узнала его сразу.
— Мне это показали сегодня утром, — сказал он и развернул листовку. — Я хотел услышать правду от тебя. Скажи мне, Труди… здесь написано правду?
Он был бледен. Не драматически, не театрально — просто так, как бледнеют люди, которые действительно боятся услышать ответ.
— Нет, — сказала я. На этот раз голос не дрогнул. — Это ложь. Целиком и полностью.
Он закрыл глаза и выдохнул — так, будто всё это время задерживал дыхание.
— Слава богу.
В следующий момент он сделал шаг ко мне и обнял. Просто, крепко, без всякого церемониала. Я уткнулась лицом ему в плечо и впервые за день позволила себе почувствовать облегчение.
— Я так и думал, — тихо сказал он. — Но должен был услышать это от тебя. Должен был убедиться.
— Я никогда бы… — начала я.
— Я знаю, — перебил он мягко. — Знаю.
Мы отстранились, но он всё ещё держал меня за руки.
— Эта листовка создаёт проблемы, — продолжил он уже другим тоном, деловым, сосредоточенным. — И не только для тебя. Кто-то очень старается, чтобы свадьба не состоялась.
Я кивнула. Это было очевидно с самого начала.
— И этот кто-то, — добавил Людвиг, — Прекрасно понимает, что делает.
Я посмотрела на него и вдруг ясно осознала: разговор только начинается.
Я медленно кивнула, чувствуя, как после его объятия внутри всё ещё держится хрупкое тепло, но поверх него уже снова накатывает тревога.
— Я действительно была дома, — сказала я. — Весь вечер. Я даже помню, как злилась на себя за это, потому что погода была чудесная, а мне отчего-то не хотелось никуда выходить. Я сидела в малой гостиной, читала и ждала, когда мама с Присциллой вернутся.
Людвиг нахмурился.
— Значит, они могут это подтвердить?
Я тяжело вздохнула и опустила глаза. Вот тут и начиналась самая неприятная часть.
— Нет, — призналась я. — В тот вечер их не было дома.
Он чуть сильнее сжал мои пальцы, но не перебил.
— Мама настояла, чтобы Присцилла поехала с ней на чаепитие, — продолжила я. — В салон леди Агаты Бремвик. Ты, наверное, её знаешь. У неё каждую неделю собирается стайка юных леди, чтобы обсудить чужие дела под видом изысканных бесед о погоде и литературе.
Людвиг едва заметно усмехнулся.
— Да, я знаком с её салоном. И с его репутацией.
— Вот именно, — сказала я. — Они уехали ещё до заката и вернулись поздно. Я была одна. Совсем одна.
Он помолчал, явно прикидывая что-то в уме.
— Присцилла была там не одна? — уточнил он.
— Нет, — ответила я и сама не зная почему добавила: — Она была с подругой. С Элеонорой Фельд.
Имя сорвалось с губ почти машинально. Оно ещё не вызывало у меня ничего, кроме слабого раздражения: Элеонора всегда смотрела на меня с той вежливой жалостью, которая ранит сильнее прямого презрения.
— Они сидели вместе весь вечер, — добавила я. — Я помню, как Присцилла потом рассказывала, что им было ужасно скучно, но зато их все видели.
Людвиг отпустил мои руки и прошёлся по комнате. Его шаги были медленными, выверенными.
— Плохо, — сказал он наконец. — Очень плохо.
Я невесело усмехнулась.
— Я тоже так подумала.
— Получается, у тебя нет свидетелей, — продолжил он. — Ни одного человека, который мог бы подтвердить, где ты была в тот вечер.
— Кроме меня самой, — тихо сказала я. — Но, боюсь, это не слишком убедительно для тех, кто уже решил поверить в худшее.
Он остановился и посмотрел на меня так пристально, что я почувствовала себя почти прозрачной.
— Это значит, — медленно произнёс он, — Что любая попытка оправдаться будет выглядеть как оправдание. А свет, как мы оба знаем, обожает именно это.
Я кивнула. В этом мы были удивительно единодушны.
— Кто-то всё просчитал, — сказала я. — Не просто написал гадость. Выбрал день, выбрал формулировки, выбрал момент. Если бы твоя мать и Присцилла были дома, всё выглядело бы иначе.
— Именно, — подтвердил он. — И это говорит о том, что автор листовки знал ваш распорядок.
Эта мысль неприятно кольнула.
Людвиг снова подошёл ко мне.
— В таком случае у нас остаётся только один выход, — сказал он спокойно, но в его голосе появилась твёрдость.
— Какой? — спросила я, уже догадываясь.
Он помолчал ровно секунду.
— Я дам тебе алиби.
Я резко подняла голову.
— Что?
— Я скажу, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза, — Что в тот вечер ты была со мной. Мы обсуждали список гостей на свадьбе. Без свидетелей. Без лишних ушей.
— Людвиг… — начала я, но он мягко перебил меня.
— Я понимаю, что это ложь, — сказал он. — И я не люблю лгать. Но я ещё меньше люблю, когда мою невесту пытаются уничтожить.
Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание.
— Ты не обязан, — прошептала я. — Это рискованно. Если кто-то усомнится…
— Никто не усомнится, — спокойно ответил он. — Слова наследника престола не ставят под вопрос. Особенно в таком деле.
Он взял меня за руки снова, и в этом жесте было столько уверенности, что я на мгновение почти поверила: всё действительно будет хорошо.
— А потом, — добавил он, — Я найду того, кто это сделал. И поверь мне, этот человек пожалеет о своём остроумии.
Я посмотрела на него и поняла, что разговор далёк от завершения. Мы только подошли к самому опасному месту.
ГЛАВА 3. Затишье и буря
После заявления принца свет выдохнул. Не дружно и не сразу, но достаточно заметно, чтобы это можно было почувствовать даже без особой наблюдательности. Те же самые дамы, которые ещё вчера склонялись друг к другу с выражением острого сочувствия и не менее острого любопытства, теперь пожимали плечами и говорили с ленивой снисходительностью: ну что ж, зависть — чувство распространённое, а невеста наследника престола, разумеется, будет первой мишенью для чужих амбиций.
Листовку перестали читать вслух, её перестали передавать из рук в руки, и вскоре она заняла положенное ей место среди прочих неприятных, но уже не опасных недоразумений сезона.
Меня перестали рассматривать так, будто я могла в любой момент признаться в чём-то постыдном. Это было странно и даже немного тревожно — словно шторм внезапно сменился зеркально спокойной гладью воды. Я знала, что под ней может скрываться что угодно, но в тот момент позволила себе поверить: буря действительно миновала.
Подготовка к свадьбе продолжилась, будто её никто и не пытался сорвать.
В один из таких обманчиво спокойных дней я отправилась на примерку платья в модный салон мадам Леклер — место, где решались судьбы тканей, фасонов и, как утверждали злые языки, не одного брака. Салон располагался в светлом особняке с большими окнами, сквозь которые солнечный свет ложился на рулоны шёлка и муслина так ласково, словно сам одобрял предстоящее торжество.
— Осторожнее с подолом, леди, — напевно сказала мадам Леклер, опускаясь на колени с булавками в зубах. — Это платье должно скользить, а не цепляться за пол. Невеста наследника не может позволить себе споткнуться.
— Я и не собиралась, — слабо улыбнулась я, глядя на своё отражение.
Платье было почти закончено.
— Мы оставили линию талии чуть выше, — продолжала мадам Леклер, отступая назад и прищуриваясь. — Это придаёт силуэту лёгкость. И, что немаловажно, уверенность.
— Уверенность мне сейчас действительно не помешает, — заметила я.
Модистка понимающе хмыкнула.
— Поверьте моему опыту, — сказала она, — Когда женщина надевает правильное платье, половина её сомнений остаётся на вешалке.
Я снова посмотрела в зеркало. На мгновение мне даже удалось увидеть не себя прежнюю — не ту Гертруду Люхтенберг, которую вежливо не замечали на балах, — а будущую принцессу. Эта мысль была одновременно пугающей и удивительно успокаивающей.
— Может быть, стоит добавить чуть больше кружева по краю рукавов? — задумчиво сказала я. — Не слишком много. Я не хочу выглядеть так, будто сбежала с собственного венчания в занавеске.
— Разумеется, — с готовностью отозвалась мадам Леклер. — Мы подчеркнём, а не утяжелим. Всё должно быть… — она сделала неопределённый жест рукой, — …гармонично.
Слово повисло в воздухе, такое уместное, что я почти рассмеялась. Гармония. В тот день она действительно казалась достижимой.
Мы обсуждали длину шлейфа, расположение вышивки, оттенок ленты для волос. Я даже позволила себе подумать о мелочах: о том, как буду держать букет, не слишком ли тяжёлыми окажутся украшения, и не начнёт ли у меня болеть голова от всех этих торжеств.
Когда примерка подошла к концу, я сняла платье с лёгким сожалением. Оно словно обещало мне будущее, в котором всё сложится так, как должно.
— Мы почти у цели, — с улыбкой сказала мадам Леклер. — Остались лишь последние штрихи.
Я кивнула и поблагодарила её. Выйдя из салона, я вдохнула прохладный воздух улицы и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время иду без оглядки.
Я вернулась домой почти окрылённой. Это было странное, редкое состояние — когда шаги становятся легче сами собой, а мысли вдруг перестают цепляться за каждую тревожную мелочь. Я даже позволила себе роскошь улыбаться по дороге, чем, вероятно, немало удивила случайных прохожих: будущая невеста принца должна выглядеть либо величественно, либо настороженно, но никак не просто довольной жизнью.
В доме всё было спокойно. Слуги говорили вполголоса, мама обсуждала с экономкой списки гостей, Присцилла, на удивление, почти не язвила — кажется, и на неё подействовало общее затишье. Я поужинала без привычного напряжения, позволила себе немного вина и даже поймала себя на том, что мысленно перебираю свадебные мелочи, не впадая при этом в панику.
Вечером я легла спать с улыбкой. Настоящей, не натянутой. Такой, с какой засыпают люди, решившие — хотя бы на одну ночь — поверить, что худшее позади.
Сон был глубоким и спокойным. Без кошмаров, без тревожных снов, без внезапных пробуждений среди ночи. И потому утро ударило особенно больно.
Я проснулась от шума.
Сначала мне показалось, что кто-то уронил поднос. Потом — что в доме случился пожар. Голоса доносились отовсюду: взволнованные, повышенные, срывающиеся. Двери хлопали, по коридору кто-то пробежал почти бегом, и это уже было совсем не похоже на обычную утреннюю суету.
Я накинула халат и вышла из комнаты.
Дом был неузнаваем. Слуги метались, словно не знали, за что хвататься. Горничная, увидев меня, побледнела и поспешно отвела взгляд. В гостиной раздавался мамин голос — высокий, пронзительный, на грани истерики. Где-то рядом рыдала Присцилла.
— Это конец! — восклицала мама. — Это окончательный конец, вы понимаете?!
— Я не переживу этого! — вторила ей Присцилла, и по её тону было ясно: она переживёт всё, но сначала намерена как следует пострадать.
Я медленно спустилась по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает знакомый холод. Тот самый, который не предвещает ничего хорошего.
— Что случилось? — спросила я, хотя ответ, кажется, уже витал в воздухе.
Мама резко обернулась. Лицо у неё было серым.
— Ты ещё спрашиваешь?! — почти закричала она. — После всего этого?!
Присцилла всхлипнула и отвернулась, сжимая в руках что-то белое.
Я посмотрела на этот предмет — и сердце пропустило удар.
Листовка.
Та же плотная бумага. Тот же аккуратный шрифт. Тот же безупречный вид, который сразу выдавал: это не случайная выходка, а тщательно подготовленный удар.
— Откуда… — начала я, но голос подвёл.
— Оттуда же, откуда и первая! — всплеснула руками мама. — С утренней почтой! Как приглашения! Как счета! Как будто это что-то совершенно обычное!
— Их уже обсуждают, — всхлипывала Присцилла. — Уже! Я слышала, как лакей говорил, что у ворот… что кто-то спрашивал…
Я не стала дослушивать. Медленно подошла и протянула руку.
— Дай мне, — сказала я.
Присцилла поколебалась, словно решая, стоит ли позволять мне окончательно добить себя, но всё же вложила листовку мне в пальцы.
Бумага была холодной. И тяжёлой. Точно так же, как в прошлый раз.
Я опустила взгляд.
Первые строки уже расплывались перед глазами. Сердце на мгновение остановилось, а ноги внезапно стали ватными, словно дом подо мной решил слегка наклониться.
Я начала читать.
«Любезные читатели, склонные верить в чудеса, добродетель и безупречность королевских намерений, приготовьтесь: сегодняшние строки способны слегка испортить вам утренний чай.
Порой высший свет напоминает идеально отполированный бальный паркет — стоит лишь кому-то сделать неловкий шаг, и отражение оказывается куда менее лестным, чем хотелось бы. Особенно если этот шаг совершается под покровом ночи, а затем — прикрывается громкими заявлениями о благородстве и самопожертвовании.
Речь, разумеется, идёт о той самой пятнице, которая столь поспешно была объявлена «днём безупречного алиби» для особы, чьё имя ныне произносят шёпотом и с приподнятой бровью. О пятнице, в которую, по словам высокопоставленного защитника, он якобы находился рядом с ней, заслоняя собой её честь и репутацию.
Увы. Истина, как известно, редко умеет танцевать менуэт под дудку придворных уверений.
Надёжный и проверенный источник автора — человек, чья служба требует не умения блистать в салонах, а способности видеть, слышать и помнить, — утверждает следующее: в тот самый вечер пятницы Его Высочество не покидал своих покоев. Ни тайно, ни открыто. Ни под предлогом прогулки, ни под покровом романтической жертвы.
Двери были закрыты. Коридоры — спокойны. Караул стоял на своих местах. Камердинеры, лакеи и дежурные слуги подтвердят: никаких экстренных выездов, никаких поспешных плащей, никаких ночных визитов, достойных баллады о великой любви, не наблюдалось.
И если бы дело ограничивалось лишь отсутствием героического порыва, можно было бы пожать плечами и списать всё на усталость наследника престола. Однако, уважаемые читатели, нас просят поверить не просто в молчание — нас просят поверить во лживое слово, произнесённое во всеуслышание.
Вопрос, который напрашивается сам собой: зачем?
Зачем принцу, воспитанному в традициях чести и долга, понадобилось столь поспешно и столь громко объявлять алиби, которое не выдерживает даже беглого взгляда со стороны тех, кто привык считать шаги по мраморным коридорам? Зачем подставлять собственное имя под удар, если за спиной — только истина и благие намерения?
Или же истина оказалась куда менее удобной?
Особенно занимательно выглядит тот факт, что заявление было сделано именно тогда, когда скандал грозил перерасти в нечто большее, чем безобидная светская болтовня. Когда репутация одной особы уже трещала по швам, а необходимость срочно залатать дыры стала очевидной даже самым слепым.
Не является ли это попыткой спасти не честь — а удобство? Просто избежать скандала?
Автор, разумеется, не берётся утверждать, что ложь была продиктована чувствами. Любовь, как известно, способна толкать на безрассудства. Но столь же часто на них толкает и страх: страх перед общественным резонансом, перед неудобными вопросами, перед тем, что одна неосторожная правда может разрушить тщательно выстроенный фасад.
Остаётся лишь задаться ещё одним, куда более щекотливым вопросом: если алиби оказалось вымышленным, то что именно пытались скрыть? И от кого?
Высший свет, как всегда, разделится на два лагеря. Одни предпочтут верить громким словам и благородным жестам. Другие — тихим свидетельствам тех, кто привык находиться в тени и потому видит больше, чем хотелось бы главным действующим лицам.
А автор, скромно оставаясь между строк, лишь напомнит: правда имеет неприятное свойство — всплывать в самый неподходящий момент. Особенно когда свадьбы готовятся, а пятничные вечера начинают жить собственной жизнью.
С искренним любопытством к дальнейшему развитию событий,
Ваша покорная наблюдательница».
Я дочитала до конца и поняла это не сразу. Не в тот миг, когда последние строки расплылись перед глазами. И даже не тогда, когда листовка выскользнула из моих пальцев и мягко, почти вежливо, легла на ковёр. Осознание накрыло позже — холодной, вязкой волной, от которой перехватило дыхание и стало трудно стоять прямо, словно пол под ногами утратил привычную надёжность.
В доме в этот момент уже царил хаос, но раньше я слышала его как будто издалека, сквозь плотную вату. Теперь же голоса ворвались в меня без спроса.
— Я так и знала! — вскрикнула мать. — Я говорила, что всё это не закончится добром!
Урсула Люхтенберг металась по гостиной, прижимая ладони к груди и закатывая глаза с такой выразительностью, будто на сцене Королевского театра объявили трагедию с её участием. Листовка дрожала в её руках, хотя, подозреваю, дрожала она сама — от ужаса, от гнева, от восторженного страха перед катастрофой, в которой можно утонуть, но зато не скучно.
— Он солгал, — причитала она. — Принц солгал! Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что все теперь будут говорить, что он солгал из-за тебя!
Присцилла не отставала. Она сидела в кресле, уронив лицо в ладони, но сквозь пальцы всё равно следила за происходящим, как человек, которому важно быть уверенным, что трагедия действительно происходит и внимание сосредоточено на ней.
— Мне конец, — рыдала она. — Мне просто конец! Кто теперь захочет породниться с нашей семьёй? Из-за тебя, Труди! Из-за тебя!
Она всхлипнула громче, словно ставя точку, и добавила с отчаянной злостью:
— Развратница!