Оглавление
Стужа
АННОТАЦИЯ
Как закличут Мороз во дворы, как замкнут ставни да растопят печи, как накинет зима на ледяное веретено дымные паутины из труб, так и настанет срок.
Пора, значит, выбрать девку, что всех краше да ловчее по хозяйству, пора достать из ларца дорогой венец да вышитые стеклом наручи, пора опутать алыми бусами белые плечи. Пора платить грозному богу. Да не деньгами, а горячей девичьей кровью.
ГЛАВА 1
Предзимье
Травушка принарядилась инеем ровно заневестившаяся девка в праздничный убор. Стужа жалела её – не потоптать бы! – и шла осторожно, берегла хрупкую красоту. Выглянет Дневное светило, согреет землю-матушку, и заплачет осока горючими слезами, стыдливо скрючится, пряча нагое тело, а там и вовсе сгниёт. Потому поршеньки ступали по тропке ровно, один пред другим, и глядела девица на них только, а не по сторонам. За то и поплатилась: самую малость до колодца оставалось, когда путь преградил молодец. Да какой! Высок, статен, кудри златые, речи дерзкие! Одна беда, что не по её, не по Стужину честь эдакий жених.
- Что ворон считаешь, Студеница? – засмеялся он, небрежно отталкивая девку с тропки. – Доброму человеку пройти не даёшь.
Стужа пошатнулась, тихонько хрустнула под кожаными поршнями заиндевевшая трава.
- Добрый бы сам с дороги отошёл, - процедила она.
- Чего говоришь?
А что ей сказать, девке непутёвой? Чтоб Студеницей не обзывал? А кто она, коли не Студеница? Родилась едва ли не холодной, повитуха с того света вынула, заставив наново забиться крошечное сердечко. Чтоб не дразнился? Так все дразнят, от мала до велика! Уродилась девка на свет таковой, что лучше бы вовсе не рождалась: хворобной, бледной, слабой. От самого малого сквозняка норовила в Тень отправиться, а как в лета вошла, так и вовсе хоть плачь. У иных девиц коса в руку толщиной, щёки румяны, очи чёрны. А Стужа что? Мышь полевая: три мшистых волоса да в четыре ряда, глаза серы, уста что две тонких ниточки.
- Ничего…
Стужа поправила коромысло на плече и двинулась дальше. Да не тут-то было! Молодец обогнал её, оперся локтем о колодезный навес.
- Что, по воду?
Стужа не ответила. И без того ясно, что не по грибы, а коли нет, так и объяснять без толку.
- Баньку небось топите?
- Ну топим.
Вот же пошутил Старший Щур, награждая семью эдаким сыном! Красив Людота ровно княжич, а глуп как полено. Баньку-то перед закликанием Мороза в каждом дворе топят. Как иначе-то?
- А опосля к праздничку готовиться станете? Батюшка избу угольком окурил? Матушка тесто на пироги поставила?
Могла Стужа сказать, мол, кому матушка, а кому и мачеха, но к чему? Людоте до того и дела нет, к другому ведь разговор ведёт.
- Ты, коли спросить хочешь, когда Нана без присмотру останется, так и спрашивай. А то ходишь вокруг да около, работать мешаешь.
Стужа зло накинула ведро на крюк и скинула в колодец. Ворот скрипнул, закрутился… Но заместо плеска раздался такой гул, что уши заложило. Девка перегнулась через сруб поглядеть. Первые заморозки едва опустились на деревню, быть не может, чтобы вода заледенела.
Не видать! Только чёрный зёв колодца холодом дышит. Людота, хохоча, пихнул девку в спину, подсёк у колен… Так бы и свалилась в черноту! Да удержал, не дал упасть.
- Пусти, остолоп! Вконец ополоумел?!
- Что, испугалась? – Молодец знай зубоскалил. – А ну как я тебя на руки подыму да в колодец кину! Тогда, небось, посговорчивее станешь.
- А ну как я тогда батюшке доложу, кто к сестрице ходит, покуда родичей дома нет? – в тон ему ответила Стужа.
Она замахнулась, да только для виду. Что девка эдакому богатырю сделает? Оно и мачехе с отцом жаловаться толку нет: сестрице попеняют, я Людоте что об стену горох.
Подле колодца нарочно для такого случая стояла длинная жердина. Стужа опустила её вниз – пробить ледяную корку. Ударила раз, второй… Без толку.
- Каши мало ела! Дай. – Людота взялся за дело сам, а между тем продолжил: - Сестрице передай вот что. Как соберёмся Мороз закликать, пусть в избу воротится. Дескать, венец не тот надела или ещё что. А уж я… Эка дрянь! Вот же…
Жердь слепо тыкалась в колодец там и сям, но водицы добыть не умела. Людоте быстро наскучило занятие.
- Да ну его! В проруби наберёшь вон.
- До проруби идти три версты.
- Ничего, ног не сотрёшь.
Молодец отшвырнул бесполезную палку и поспешил натянуть рукавицы на занемевшие руки. Стужа поджала тонкие губы и взялась за жердь сама. Сразу стало ясно, отчего сестрин жених так быстро бросил затею: жердь оказалась холодна что ледышка. Стужа вынула её из колодца и…
- Щур, протри мне глаза!
До середины палку покрывал толстый слой пушистого инея. Словно живой, он карабкался вверх, тянулся к теплу.
Девка охнула и налегла на ворот – вернуть ведро. Тот крутился легко и славно, и вот отчего: от верёвки остался обрывок. И размохрившийся край её тоже обледенел.
- Вот тебе и позакликали Мороз… - пролепетала девка.
А Людота изменился в лице и поспешил оттащить её от колодца подальше.
- К батюшке беги. Скажи, пришёл срок греть Морозу постель.
***
Батюшка сидел ни жив ни мёртв. Давненько не случалось беды в деревеньке, что звалась Смородиной. Так давненько, что голова надеялся боле не вспоминать страшный обряд на своём веку. Однако же Мороз снова ступил за пределы Сизого леса. Потому столпилась у большого очага мало не вся деревня. Старики перешёптывались, гадая, на кого падёт жребий в этот раз и насытится ли Мороз; молодые, кто застал предыдущую жертву, жались друг к дружке: не приведи боги получить страшную метку! Матери причитали да норовили отправить дочерей по домам, отцы же стояли хмурые, вперив взгляды в землю, холодеющую от часа к часу. Прячься ли, нет, а жребий всё одно придётся тянуть всем. Иначе до весны Смородине не дожить.
Большой очаг возжигали в святом месте – на самом краю деревни, у камня, некогда заложенного Богатырём Без Имени. Камень тот служил препоной для тёмных сил, но ни одна препона не вечна. Потому случалось и такое, что Мороз пробирался в деревни, душил в ледяных объятиях скот, сковывал реку и родники. А ежели кто чаял сбежать от недоли, то находили его подле этого самого камня насквозь промёрзшего.
- Вот что, добрые люди, - нехотя проскрипел голова, - всего меньше мне хочется говорить то, что вы и без меня знаете. Готовились мы с вами к празднику, а вышло так, что надобно для кого-то из нас снаряжать сани в Тень.
Стужина мачеха, старшая жена головы, прижимала к груди Нану. Будь её воля, в погребе бы спрятала любимое дитятко, в сундуке заперла. Да куда там! Старухи зорко следили, чтобы никто дочь не укрыл от жребия. Они, дескать, в своё время все тянули щепочки, стало быть и теперь всё должно быть по-честному. Хотя нынче уж старухам жребий не грозил: тянули его лишь вошедшие в лета девки, потому что выбирали ту, кто отправится Морозу в невесты. Станет она на колени пред чудищем, склонит голову в свадебном венце: помилуй, господине, не серчай! Останусь греть тебе постель да перину взбивать, только не тронь деревню!
- Да как так-то?! – расплакалась мачеха. – Вот уже пятнадцать зим без Мороза пережили! Ну выпало малость снежка, эка невидаль! Может к завтрему и распогодится…
Голова оборвал её:
- Молчи, жена. Вы, бабы, всякий раз своё гнёте. Как будто я тут решаю…
Радынь покосился на колодец, а за ним повернули головы и все остальные. Изморозь выползла белою пеной подобно молоку из горшка и застыла. Ледяной коркой покрылись и сруб, и жердина, и ворот, и навес, и ведро с коромыслом, брошенные напуганной Стужей. Нынче уже и не подобрать: примёрзли намертво. Не распогодится…
- Что тянуть? – нахмурился Радынь. – Сами всё знаете, не впервой. Девки, которые в невестах уже, подходи по одной.
Кому как ни голове всех наперечёт знать? В лукошке, накрытом дерюгой, лежало аккурат две дюжины щепочек – по числу девиц. И по одной, ясно, ждали Стужу с Наной.
- Ну? Что встали? Чему быть, того не миновать!
Что началось!
- Моя ещё первую кровь не уронила!
- А моя обручилась уже! Намедни благословение брали!
- А моя мала ещё, что смотрите? Не пойдём мы!
Бабы наперебой доказывали, чем плохи их дочери, ругались, шипели! Дошло бы и до драки, да Радынь строго цыкал, унимая самых шумных.
- У нас двадцать четыре девки на выданье. У каждой свой жребий.
- А что, голова, своих-то дочерей, небось, сбережёшь? – всех громче заголосила Параска, склочная баба. – Дай щепочки: не меченые ли?
- Что несёшь, дура-баба?! – взвился голова. – Разве я кого когда обманул? Разве плох был да заботился о тех, кто под моей крышей живёт, лучше, чем о вас всех?!
- Знаю я, как ты о чернавке заботился! – уперла руки в боки Параска. – Так, что у той ажно брюхо на лоб полезло!
Крепко ли голова любил свою чернавку, того Стужа не ведала. Видно всё же крепко, раз дочь от приживалки воспитывал как законную и лишним куском не попрекал. Но поносить покойную матушку Стужа никому не дозволяла. А сплетнице Параске и подавно. Девке в лицо краска бросилась. Редко когда подавала она голос, тем паче в толпе, но тут не смолчала:
- Ты, Параска, мамку мою лишний раз не поминай. А то, не ровен час, выглянет из Тени да тебя в гости позовёт!
- Вы поглядите! Нашлась краса ненаглядная! – с готовностью ощетинилась Параска. – Не тебе за мамку вступаться, коли ты сама её в Тень и отправила!
Стужа как дышать забыла. В самом деле, права Параска, хоть и дурная она баба. Матушка померла родами и ничьей боле в том вины, окромя Стужиной, нету… Оттого, наверное, всё, что делалось дальше, прошло будто бы и не с нею вовсе. Не ей Параска крикнула:
- А коли первая ответ держишь, так и жребий тяни первая!
Параске-то что? У неё своих четверо сыновей, им жребий не тянуть, Мороза не веселить. А вот прочие бабы, кто дочерей защищал, поддержали:
- В самом деле!
- Пусть тянет!
- Поглядим, так ли Радынь за нас радеет, как говорит! Что, Радынь, как до дела, так в кусты?
Голова же нашёл взглядом старшую дочь и покачал косматой головой.
- Язык за зубами держала бы… - процедил он, а после громко приказал: - Стужа! Подь сюды!
Девка подчинилась. В голове у неё звенело, да не от страха, а от обиды: в самое больное Параска ударила! Спроси кто опосля, Стужа и не вспомнила бы, как вырвалась из материных объятий и подбежала к ней Нанушка.
- Сестрица!
- Ты не лезла бы покамест… - с трудом разомкнула губы Стужа. – Пусть половину щепочек хоть выберут… Авось пронесёт…
Но Нана сжала сестрину ладонь и сказала:
- Я с тобой пойду. Пусть не думают, что батюшка нас выделяет.
«Это он меня не выделяет, - могла бы сказать Стужа. – Я – что? Чернавкина дочь, дитя беззаконное. Ты другое дело».
Могла бы, да отчего-то не сказала. Быть может оттого, что только Нанушка и утешала её, горемычную, когда мальчишки в реку скидывали, дразня Студеницею. Оттого, что с сестрою вместе будто бы и не страшны ни жребий, ни Мороз, ни молва людская.
Она шагнули к камню вместе, а голова, стиснув зубы, протянул дочерям лукошко.
Стужа вытянула жребий первая – щепочка вышла светлая, гладкая. Удача!
Следом, улыбнувшись сестрице, запустила руку под дерюжку Нанушка. Вытянула и, не глядя, подняла вверх. Щепка была обгоревшая.
***
К обеду Сизый лес изрыгнул тучу. Была они низкая, тёмная, с раздутыми боками. Придавила Смородину тяжёлым брюхом: вот-вот расплющит! Стужа глядела на неё из оконца в кухоньке, спрятавшись на полатях. Ещё утром Мороз собирались закликать да кланяться, благодаря за милость, а нынче в избах жарко топили печи. Поленца в устье переругивались, как те бабы на жеребьёвке: здесь холоду не рады, пусть убирается восвояси, в заледенелую чащу. Стуже отчего-то жаль было Мороза. Покуда сидел в лесу, деревенские и угощение ему стряпали, и заклички пели, и праздник готовили. А как в самом деле показался, ну бранить! Но не потому девка шмыгала носом и утирала горючие слёзы. Не потому прижимала к груди рукавички, сестрою подаренные, расшитые алыми бусинами. Те рукавички Стужа не то что носить, показать кому-то боялась: отнимут, забавляясь, весёлые девки, закинут на высокую ветку парни. Поди потом достань! Это Нанушка, умница да красавица, всем мила. У Стужи же, окромя сестры, в целом свете никого не было.
За стеной буянил Людота. Как смириться, что милую отдадут грозному духу? Как позволить? Сестрин жених сбросил что-то на пол – бухнуло, зазвенело, покатилось.
- Как можно, голова?! Неужто родную дочь?
Отец отвечал тихо, его слов Стужа не слыхала, но и без того знала, что тот скажет. Что супротив силы невиданной ни Людота, ни Радынь, ни даже вся деревня вместе ничего сделать не смогут. Не первый молодец суженую провожал к дремучий лес, не первый отец дитятко хоронил раньше срока. Лишь Богатырю Без Имени оказалось по силам замкнуть Мороз в лесу, посиневшем от холода, да и то не навечно.
- Женюсь! – Бух! Верно, Людота на колени пал. – Женюсь немедля, благослови нас, батька!
Стужа всхлипнула, а голова хлопнул ладонью по столу. Оба они подумали об одном: где тот жених был день назад, два, седмицу? Отчего тянул и не спросил благословения раньше? Радынь твёрдо сказал:
- Поди прочь. Поздно уже.
- Не пойду! Не пойду, батька! Хочешь - режь! Не покину любоньку!
Стужа подтянула колени к груди. Сжаться бы в комочек, спрятаться в щели меж половиц, только бы не слышать, как дрожит голос батьки, как мачеха плачет на лавке, как тихонько поёт жальную песню сестрица.
Туча содрогнулась всем своим огромным телом - на деревню повалил снег. Невесомые перья ложились на крыши, укутывали землю, застилали оконце. Стужа принялась считать их, докуда умела: одно, второе, третье… Сбилась, начала наново. Дрова трещали, глиняные бока печи грелись так, что не докоснуться, но зябко было – страх! А от оконца по бревенчатой стене пополз иней. Белые нити складывались в диковинные рисунки, и на миг девка залюбовалась. Потом только вспомнила, чего ради её оставили в кухне. Батюшка строго наказал следить, чтобы огонь не погас, а в избе держался жар. Стужа спрыгнула на пол – подкинуть дровишек, да так пред окном и замерла. Потому что по ту сторону, кутаясь в снежный тулуп и надвинув на лоб меховую шапку, стоял чужак. Косматый, с заиндевевшей и оттого кажущейся белой бородой, огромный! Но всего хуже были глаза: чёрные, с едва тлеющими в глубине искрами. Уголья, а не глаза! Он стоял и глядел в окно. Да так, что сразу ясно: не человек в гости пожаловал. Стужа пролепетала:
- Убереги, Щур…
И осенила себя защитным знаком – перечёркнутым кругом. А чужак улыбнулся, и от той улыбки нутро захолодело. Иней сполз на пол, подобрался к самым ногам девки, а она и не заметила. Всё таращилась неотрывно на незнакомца. Но закричал вдруг в сенях петух, нарочно принесённый в избу на холода. Девка вздрогнула, попятилась, поспешила докинуть поленец в печь. Дров, правду молвить, и без того хватало, а вот огонёк едва теплился. Нагрести головешек в горшок, поставить на подоконник да доложить скорее батюшке… Стужа старалась не глядеть боле в окно, но промеж лопаток чесалось, словно кто-то страшный неотрывно следит за нею. Управившись, девка сунулась было на мужскую половину дома, да навстречу ей, едва с ног не сбив, вылетел Людота. Ругался он на чём свет стоит, да и батька тоже был весь встрёпанный и злой.
- Батюшка…
- Ну что тебе, горемычная? – вскрикнул голова. И столько в его крике было бессилия, что у Стужи колени подкосились. – На что ты мне сдалась?! Удачу у сестры перехватила!
Стужа на то ничего не ответила. В самом деле, кабы не она ухватила счастливую щепочку, та досталась бы Нанушке.
- Что пришла, ну? – пуще прежнего рассвирепел Радынь.
- Дрова кончились. Дозволь новых в избу занесть.
- Да иди ты, иди, куда хочешь!
Прежде, чем притворить дверь, Стужа заметила, как уронил голова голову на руки и как расцвели на полу две чёрные точки.
***
Мачехе чернавкина дочь была что бельмо на глазу. Оно и просто в приживалках такую оставить – стыд, а Радынь ещё и поселил беззаконную с родной дочерью вместе, за одним столом кормил, одну больше другой работой не трудил. Кумушки посмеивались, мол, приданное тоже поделит меж дочерьми поровну, а Епра злилась. Да тьфу на него, на приданное-то! Дай волю, она от Стужи сама откупилась бы да сослала в далёкие дали. В другом беда: девка уродилась в мать. Родинка к родинке, волосок к волоску. На неё глядючи, Радынь свою чернавку не забывал. И вышло так, что баба, которой муж бездумно подол задрал, встала меж ним и женой разлучницей. Вот и ляпнула Епра, не подумав, сгоряча:
- Да лучше бы ты вовсе сгинула, никто бы плакать не стал!
Ляпнула – и тут же пожалела. Потому что Стужа не отбрехалась, а сцепила зубы и ровно молвила:
- То правда. Никто бы не стал.
Епру пуще прежнего злость взяла: на себя, на девку эту тихую да себе на уме. Она схватила пуховый платок да и хлопнула дверью.
А Стужа с Наною остались на женской половине.
Очи у Нанушки были такие, что молодцы не раз на кулаках выясняли, на кого красавица приветливо глянула. И нынче они тоже светились счастьем. Стужа поставила у входа горшок с раскалёнными головешками: ну как в девичью светёлку тоже заглянет страшный чужак. И подошла к сестре.
Та сидела на сундуке с приданным, сложив руки на переднике и глядела в стену, словно та была живой.
- Отчего не плачешь? – спросила Стужа.
Она взяла сестру за руку – та была холодной.
- Что проку плакать? – улыбнулась Нанушка. – Всё одно мне уже сани готовят.
- Этот твой… приходил. Сватался, благословения просил.
- Людо-о-ота, - ласково протянула Нанушка и прижала ладонь к животу. – Кто же знал, что так оно повернётся? По осени бы… Ну да теперь уж что…
Стужа обняла сестру и ну реветь! Будто одна за двоих могла слёз выплакать!
- Дурень твой Людота, ох, дурень! Где раньше был, отчего не посватался? Как ходить к тебе, так он первый, а как…
Нана коснулась губами сестриного темени.
- Не брани его. Так уж боги порешили, не нам спорить. Ты лучше вот что…
Сестра поднялась с сундука, бережно сняла хохлушку и откинула крышку.
- Мне-то уже без надобности, а тебе сгодится… Вот это мне платок тятенька подарил. Эту рубаху я к свадебке вышивала, а вот и для жениха. Кроила на Людоту, но поправишь, коли надобно будет, а здесь…
Стужа захлопнула крышку, Нана едва руки отдёрнуть успела.
- Ты что творишь?! Как можно?
Нана не дрогнула.
- А куда мне? Мой наряд к утру уже готов, а эти тебе оставлю.
- Не нужны мне наряды! Ты что же, думаешь, смогу носить заместо тебя? И батюшку заместо тебя обнимать, и с мачехой песни петь? Никому тебя не заменить, одна ты такая! Одна!
- Не нам с богами спорить. Жребий…
- А если это был мой жребий? Если я твою удачу перехватила?
- То и на то воля богов, - смиренно ответила Нанушка.
- Богам до нас дела нет! – перебила Стужа. Она сжала плечи сестры и зачастила: - Ты вот что… Я до Людоты сбегаю, скажу, что делать. Как стемнеет, бегите! Бросим новый жребий, выберем Морозу другую невесту. Кого угодно, не тебя только! У тебя и без Мороза жених есть, будь он неладен!
Нана тоскливо улыбнулась.
- Не любишь ты Людоту…
- Не люблю. Дурак потому что. Ходить к тебе ходил, а как свататься… Не ровен час ещё бы дитё нагуляли.
Нанушка вдруг закашлялась и покраснела, а Стужа всё разом поняла.
- Ты что же… В тяжести?
Сестра не ответила, но глаза её засияли пуще прежнего.
- Так отцу скорее скажи, дура! Всем скажи! Ты ж не девка заневестившаяся, ты баба! Могла бы жребий не тянуть!
- Тише, тише, сестрица! – Нана накрыла ей рот ладонью. – Я никому не сказала, и ты не говори. Батюшке с матушкой позор, а Людоте горе горькое. Не сбежать от Мороза, то всем известно. А кто попытается, тому сразу в Тень дорога. Не меня, так другую выберут. Не всё ли равно?
- Нет! Не всё равно! У тебя жених есть, мать с отцом... – Стужа едва слышно прошептала: - Дитё будет. Тебе жить и жить! Это у меня в целом свете никого.
Сказала – и осеклась. Сразу ясно стало, что надобно делать.
- Отдай щепочку.
- Ты сдурела никак, сестрица? Мой это жребий.
- Морозу всё одно, красавицу ему отдадут али дурнушку. Жребий для людей только. Отдай.
- Нет.
На глаза Нанушки навернулись слёзы. Впервые с тех пор, как её пальцы сжались на обугленной щепке. А Стужа недобро сощурилась.
- Не отдашь, всё отцу скажу. Так и эдак тебя на сани не положат. Но, коли упрямиться станешь, ещё и вся Смородина знать будет, почему.
- Сестрица, не губи! – взмолилась Нана. – Ни меня, ни себя!
- Это ты себя губишь. Себя и дитёнка своего.
- Боги…
- Боги твоей кровью от Мороза откупиться велели. Матушку мою забрали, не дав меня хоть раз молоком покормить. От Сизого леса нас не защитили. Нашла, кого слушать!
Чёрная обугленная щепочка лежала тут же, на лавке. Стужа метнулась за ней, схватила и прижала к груди.
Нана так и осталась сидеть на полу.
- Сестрица… Не надо!
- Не тебя я спасаю, дурёха. – Стужа тепло улыбнулась и показала на живот. – Расскажешь как-нибудь, какая беда мимо него прошла.
ГЛАВА 2
Заморозки
Белый саван накрыл Смородину, а снег всё валил и валил. Нахохлились, как озябшие куры, избы, покрылся коркой льда камень на краю деревни, замело большой очаг. И только сани, что выволокли из повети ради страшного обряда, стояли черны. Те сани ждали Стужу.
А каков приготовили наряд – залюбуешься! Такой не то что дочке чернавкиной, никому в Смородине не по карману! Примерить бы, поглядеться… Но зеркальце осталось на женской половине, где заперли Нанушку.
Епра, разобравшись, что к чему, только что плясать не бросилась. Да и батюшка не сказать что раскис сильнее прежнего, узнав о подмене. Дочь отдавать, пусть и от приживалки рождённую, никому не в радость. Но всё ж не любимое дитя. Потому Радынь Стужиной воле не перечил. Только и сказал:
- Дело твоё.
А больше с вечера не проронил ни слова. Мачеха зато суетилась: достать из ларя дорогой убор, починить да поправить, где нужно, сготовить угощение. Она и спать не легла, так и носилась вихрем по кухне. То кисельку Стуже поднести, то лишнюю ленту в косу вплести. Но Стужа на отца с мачехой не глядела. Она глядела в окно, из которого виднелись чёрные сани. В ушах гудел сестрин плач.
- Стуженька, доченька, хоть съешь чего-нито… Хоть кисельку… А может наливочки? Для храбрости, а?
За всю жизнь Стужа не заслужила от мачехи столько ласки! Да теперь-то что с неё проку? Тем паче, что глядеть чернавкиной дочери в глаза Епра всё одно избегала. Суетилась, обхаживала, а на деле наверняка рада радёшенька! Отец и вовсе обнять пожалел.
Так минул вечер. Минула и ночь. Настало утро.
Соседи собрались пред двором – хмурые, молчаливые. Пусть и не любил Стужу никто, а всё одно живого человека в Сизый лес собирают. Что же тут весёлого? А девка ждала и думала, что, бросься она отцу в ноги, взмолись о пощаде, - уже не выпустили бы. Живого человека в Сизый лес отправлять горько, но того горче будет, коли Мороз сам явится за кровавой жатвой.
- Ты ходи, ходи, девица! Ты ходи, ходи, красная! – затянула Параска жальную песню.
- Да по белому по снегу пушистому… - подхватили бабы.
И песня потекла по Смородине.
Легла на девкины плечи скорбная рубаха без вышивки, поверх парчовый сарафан – серебряный, ровно снег в лунном свете! Наручи, стеклом расшитые, венец. А на венце – диковинный узор из алого бисера, ровно кровью начертанный. Сапог али поршней Стуже не дали: по дороге в Тень лишь босые уходят.
Епра накрыла венец убрусом с меховой оторочкой: разом у девки и свадебный наряд, и похоронный.
- Пора, - сказала мачеха. И вдруг как взвоет! Как кинется к Стуже! – Доченька, милая, ты прости меня! Век не забуду! Спасибо… Спасибо!
Стужа стояла недвижимая, боясь спугнуть нежданную нежность. Когда же мачеха отстранилась, попросила:
- Нанушку не брани… И обними за меня.
Отец распахнул дверь – в избу мигом заскочил холод, кинул на порог пригоршню снега.
Стужа расправила плечи и пошла.
— Ой, горячая кровь да по снегу белому,
Выходи с дому, ладушка, выйди, смелая,
До того, как займётся зарёй восток,
Погребальный на свадьбу умчит возок.
Ой, да ноженьки босы, бледно чело,
Не скупись уж ты, ладушка, на тепло,
Распусти-ка ты косоньки по плечам,
Отведи от деревни беду-печаль,
Успокой лиха древнего голод-гнев.
Ждёт тебя леса зимнего сизый зев.
Ждёт невестушку любую злой Мороз,
Ой, ложись-ка ты, ладушка, в чёрный воз.
Алой кровушкой кисти горят рябин,
Тёплой кровушкой сыт будет господин,
Ой горячая кровь да по снегу белому...
Выходи с дому, мёртвушка, выйди, смелая .
Босые ноги ступили на обледенелое крыльцо, смяли белый пух, нарядивший двор. Тяжело вздохнула зависшая над Смородиной туча, осыпала деревню градом, а на заметённую тропку, что соединяла крыльцо с санями, посыпались алые ягоды. Каждый хоть веточку рябины, а принёс: не за чем резать девице белы рученьки, ни к чему мучать перед погибелью. Заместо руды лягут в снег багровые бусы рябины, а невеста отправится к жениху невредимой. Ляжет в сани, укроется вьюжным покрывалом и уснёт, не успев испугаться.
Стужа шла осторожно, не хотела топтать кровавые бусины, но всё одно за ступнями её тянулся алый след. Ровно по гвоздям идёт, а не по снегу.
Вот и сани. На санях – пушистый мех да одеяло. Но что с них проку, коли холод уже поднялся от босых ног к коленям, к животу, к самому сердцу? Стужа не слышала песни, плача не слышала и как отец в бессилии колотит кулаком стену не слышала тоже. Ресницы смёрзлись и покрылись инеем – уже и не видать ничего окромя этой сверкающей белизны. Кто-то придержал под локоть, помогая вскарабкаться, кто-то накрыл одеялом. Височными кольцами слева и справа легли рябиновые грозди, а на грудь – горшок с угольями: хоть малость согреться в ледяной чаще. Негнущиеся пальцы сомкнулись на горячей глине – последняя память о доме, о жаркой печи, о добром пламени.
- Да будет хозяйка Тени к тебе милостива, девочка, - прошамкала древняя старуха Лашка. Коснулась сухими губами темени, разгладила складки убруса. – Всех нас спасёшь, сердцем чую…
Стужа не ответила. А что уже отвечать? В похоронных санях боле не живая девица лежала, а токмо покойница. Холодная, как и всё вокруг.
Свистнул ветер, взметнул в воздух снег. Уже и не разобрать, сверху вниз ли идёт, снизу вверх? Вихрем закружился, заплясал… Зазвучала его песнь заместо обрядовой, заглушила соседские голоса. Глядь: в самой серёдке вихря мечется конь. Да не простой! Таковую клячу из стойла стыд выпустить! Тощая, ажно костлявая! Мяса на тех костях нет вовсе, да и сами кости прозрачные, изо льда слепленные. Никто не усмехнулся, не осмелился приманить скакуна. То колдовской конь, страшный! Конь самого Мороза, за невестой отправленный! Глаза его горели синим хладным пламенем, ледяные кости звенели, а грива была – метель. Конь встал меж оглобель, и те сами собой поднялись, а заместо сбруи выросли нити инея. Ветер свистнул вдругорядь, конь отозвался громогласным ржанием. Скрипнули полозья…
Радынь кинулся к дочери, да поздно: умчал страшный скакун сани с Сизый лес, в самую Тень умчал. Только алый след давленой рябины остался.
***
Стужа лежала вроде ещё живая, а вроде уже и мёртвая. Глаз открыть страшно, не то что слово молвить! А сани скользили по нетронутому снегу, подскакивали на выворотнях. Девка вцепилась в горшок с тлеющими углями, зажмурилась и только думала, как бы не вывалиться. То-то смеху будет, ежели потеряется морозова невеста по дороге к жениху!
Стужа вжалась в меховую подстилку, покрывало и вовсе ветром сорвало ещё на опушке. Босые ноги занемели, едва теплилась кровь в жилах, а ветер всё пел свою песню да конь взбивал снег серебряными копытами.
Наконец конь встал. Холод тут же жадно набросился на девицу, зацеловал щёки, огладил шею, змеёю вполз за ворот. Стужа стиснула зубы, на ресницах льдинками застыли горячие слёзы.
- Матушка, не оставь… К тебе иду… Жди… - пролепетала Стужа.
Конь тревожно всхрапнул, а после заржал, словно увидав хозяина. Да так оно, собственно, и было. Захрустел под сапогами снег: шаг, шаг, ещё шаг. Осторожный, медленный. Стужа боялась глаз открыть, только слушала. Вот осыпался снег с задетого плечом лапника, вот конь успокоенно выдохнул, признавая господина, вот невидимый нелюдь хлопнул жеребца по шее – звякнули ледяные кости.
Шаг-скрип, шаг-скрип… И тишина. Горшок с горячими углями мигом остыл, побежал по стенкам иней. Всё…
В самый низ шеи упёрлось ледяное остриё, а затем зазвучал голос, и от голоса ледяные иглы впились в хребет. Насмешливым и жутким он был.
- Тепло ли тебе, девица?
Губы смёрзлись. Стужа разлепила их, ощутив вкус крови на языке. Она ответила тихо, хотя хотелось кричать:
- Тепло, господине…
Ледяное остриё вспороло рубаху, черкануло изморозью по коже.
- Тепло ли тебе, красная?
Горячие слёзы скатились по вискам и потерялись в рябиновых серьгах.
- Тепло, господине.
- Что не глядишь на меня, девица? Али жених не люб?
Стужа с усилием разомкнула веки – побелевшие ресницы примёрзли к коже. Над нею, наклонясь, стоял Мороз. Борода его когда-то была черна, но иней вплёлся в неё подобно плесени, выбелил. Шапка скрывала вторую половину лица, а кожух мехом внутрь делал его огромным да схожим со зверем. Глаза же казались чужими в этом холоде: чёрные угли, горячие, непокорные. Эти самые глаза следили за Стужею через окошко в избе. Девица едва слышно прошептала:
- Люб, господине…
Одной рукой Мороз упёрся в подстилку на санях, вторая же сжимала посох изо льда, что остриём царапал Стуже грудь. Как ударит в сердце, как пустит кровь… и потечёт алый ручеёк по снегу, растопит его до самой земли. Лишь бы не тянул, лишь бы не мучал прежде, чем…
Мороз наклонился ниже, подул девице в лицо. Застыли недвижимы волоски, что выбились из-под венца.
- И теперь тепло?
- Да, господине.
Борода пощекотала ей щёку, а посох сильней надавил на грудь. Стылые губы прильнули ко рту, и девица изогнулась от пронзившей её боли. Посох вспорол кожу и зашипел, ожёгшись горячей рудою, а Мороз отпрянул, ровно ударил его кто.
- Тёплая! – выдохнул он. – В самом деле – тёплая!
Коснулся губ рукавицей, замотал головой, едва шапку не скинув и вдруг как захохочет! Невесёлый то был смех. Он взмыл к вершинам заснеженных ёлок, прокатился по бурым стволам, вспугнул седую белку. Та шмыгнула в дупло, неловко сломав тонкую ветку. Стужа сжалась комочком: чем разгневала грозного духа? Что не так ляпнула?
А Мороз, отсмеявшись, молвил:
- Ну что же, невестушка, коли так, принимай хозяйство.
И, стянув зубами рукавицу, свистнул в два пальца. Конь встал на дыбы, заржал и рванул с места так, словно его плетью протянули.
Замелькали нагие берёзы, пушистые ёлки, могучие дубы. Сани только что в воздух не взлетели – так быстры были. Порскнули в разные стороны вспугнутые снегири, сорвалась с лёжки стая волков, заметался из стороны в сторону заяц, в последний миг вывернулся из-под копыт. Сорвало с головы убрус. Тот одинокой птицею взлетел в далёкое небо и, сложив крылья, пал на санный след.
Ничего-то у Стужи от дома не осталось! Горшочек с угольями, и тот в ледышку превратился да, свалившись, остался где-то там, в дали леса. Она обхватила руками дрожащие плечи и тут только поняла, что рубаха, разрезанная посохом Мороза, свалилась с них. Вот стыд! Щёки запылали бы, да от холода с них сошла вся краска.
Сколько времени летели сани по дебрям? Как далеко унёс девицу колдовской скакун? Того Стужа не ведала. Но, когда гонка прекратилась, разинула рот.
Кто бы знал, что в самом сердце Сизого леса, в дремучей чаще, в капкане из снега да хмурых елей стоит Морозова изба. Что окна её из тонкого льда, а со стрехи свисают острыми зубьями капельники .
Хозяина меж тем было не видать. А кто ж в избу без дозволения суётся? Потому Стужа, хоть и продрогла до нитки, с места сдвинуться не решилась. Лишь зарылась в меховую подстилку, как пичуга в гнездо, укутала одеревеневшие ступни и принялась ждать. Мороз-то велел хозяйство принимать, но мало ли, какую хитрость задумал? Может только на то и надеется, чтобы девка на чужое польстилась!
Но конь недовольно всхрапнул: распрягай, мол. Разве можно сиднем сидеть, когда скотина просит?
Соорудить бы из подстилки обмотки, да скрепить нечем. Не портить же дорогой наряд, не рвать на бечёвки. Уняв дрожь, Стужа опустила босые ноги в снег.
- Ну-ну… Хороший, - подступилась она к жеребцу. – Устал?
Тот скосил недоверчиво глаз и показал зубы.
- Кусачий ты? Али спокойный?
Зубы у скакуна были такие, что отхватит полруки – спасибо не скажет. Потому всего меньше хотелось к нему льнуть. Но нити инея, что сплелись в сбрую и держали оглобли, сами собой не пропадали. Деваться некуда.
- Косенька-ко-о-ося… - запела Стужа. – Не гневайся.
Жеребец ударил копытом – звякнули колокольцами ледышки костей. Девка горько усмехнулась:
- Пугаешь? Я и без тебя пуганая. Куда хуже-то?
И, коротко выдохнув, положила ладонь на тощую шею жеребца. Холодна… Да не холоднее, чем поцелуй Мороза. Конь дёрнулся, ощерился! Но норовистую скотину усмирять Стужа умела. Погладила холку, прочесала пальцами белую гриву. Сбруя оказалась диковинная: нити тончайшие, жемчужные, а крепкие что железо. И не отыскать узла али застёжки. Тогда девка нагнулась перекусить шлеи, но те прежде растаяли от тёплого дыхания. Упали, стукнувшись, оглобли саней, а конь вдруг ткнулся носом девке в плечо и гугукнул - признал.
- Хороший кося. Сразу поняла, что хороший…
Конь боле не спорил. Он заржал, встал на дыбы и осыпался наземь снежным крошевом. А морозова невеста осталась совсем одна. Страшно в избу идти, а на месте топтаться того страшнее. К тому ж ступни боле не чуяли холода – дурное дело. Того гляди отвалятся…
Как знать, сколько бы ещё маялась девица, да помощь пришла, откуда не ждали. Стояла морозова изба посередь глухого леса, окружённая частоколом живых елей. Рассветное солнце вызолотило их макушки, но меж пушистых лап роилась тьма. Та тьма скалилась подобно изголодавшемуся волку, пряталась меж морщинистыми стволами. И, что всего хуже, та тьма была живой. Хрустнул прут – Стужа обернулась аккурат вовремя, чтобы заметить два светящихся белизной глаза, наблюдающих за нею.
- Кто там?
В ответ лишь шелест: не то ветви на ветру, не то лёгкие шаги.
- Ты ли, господине? – голос сорвался со страху.
Два белых глаза пропали и тут же появились вновь, уже ближе. Девка попятилась. Мало проку от холодного зимнего солнца, но всё ж его свет милее темноты чащи.
- Кто ты?
- Ты, ты, ты… - шепнула в ответ тьма, а белые глаза сузились до щёлочек. Никак улыбка?
- Я самого Мороза гостья, - выдавила Стужа. – Не моги меня трогать!
- Гостья, - согласилась тьма, по очереди мигая одним и другим глазом.
А Стужа нагнулась, ощупью слепила снежок да и швырнула в темноту-насмешницу! Аккурат туда, где, имейся у чудища чело, оно бы и находилось.
- Вот тебе! Это в деревне мне было, чего бояться, покуда кровь живая по жилам текла! Нынче я покойница, а покойницам страшиться нечего! Ну, выходи, кто бы ты ни был!
Вилы бы подхватить… Палку какую, а того лучше кочергу из доброго, в огне закалённого железа! Но в укутанном снегом дворе не стояло ни амбара, ни повети. Даже метёлки снег с сапог обмахнуть, и той не нашлось. Что же, стало быть, выступит девица супротив тьмы с голыми руками да босоногая. Не той, кто в Тень отправился, темноты бояться!
Ели беззвучно закачались вправо-влево, из темноты соткался силуэт навроде человечьего. Он качался вместе с деревьями, словно раздумывая, выйти на свет или подождать ещё маленько. Куда там костлявому скакуну! Сам Мороз, и то не так страшен, как тот, кто прятался в зарослях! Стужа закусила потрескавшиеся от холода губы, готовясь принять погибель… и как забранится!
- …такой-то матери!... навыворот… и бабушку твою!
Эдакие слова тень, если и слышала, то всего меньше ожидала от напуганной девки. А Стужа, не теряя времени, развернулась да припустила в избу! Всё ж она морозова гостья, так почему бы не дождаться хозяина за дверью? Лишь отгородившись ею от елей девица перевела дух. Всё ждала скрипа снега или скрежета: ну как незваный гость бросится в погоню? Но дневное светило вступило в свои права и залило двор светом, а там, где есть свет, тьме делать нечего. Выждав маленько, девка наконец осмотрелась и ахнула:
- Щур, протри мне глаза!
И было от чего! Всё в избе Мороза, от лавки до перины, было соткано изо льда. Ледяные окошки ломали лучи солнца, те множились, рассыпались на искры и скакали по полу, по печи, по кадушкам и утвари. От сияния стало больно глазам, и Стужа зажмурилась. Когда же вновь открыла глаза, увидела пред собою красавицу, каковых не встретить в глуши. Стояла она, статная и гордая, аккурат напротив Стужи. Дорогой убор её сиял не хуже наста в лунном свете, алая вышивка на венце будто кровью начертана. Волосы, белые, что снег, рассыпались по плечам, а глаза, синие-синие, как зимнее небо, глядели растерянно. Стужа поспешила поклониться.
- Прости, хозяюшка, что без спросу-приглашения…
Хозяюшка также отвесила земной поклон.
Стужа обомлела. Разогнулась. Нерешительно шагнула к дорогому, в пол, зеркалу в резной раме.
Девица неописуемой красоты сделала то же.
- Матушка… Что же это…
Изо рта вырвалось облачко пара.
В зеркале стояла она – нескладная, некрасивая, с рождения хворая да невдалая Стужа. Как так вышло, что коса с крысиный хвостик толщиной обратилась густыми белыми прядями? Когда блёклые очи написались небесной синевой, а кожа, испачканная рыжими пятнами веснушек, побелела? Щёки да уста стали алыми, словно бураком тронутыми.
Такова должна быть морозова невеста! Вот кому впору дорогой наряд, бережно хранимый головой, носить. То уже не чернавкина дочь, а целая купчиха! А то и вовсе колдовка…
Словно проснувшись, Стужа схватилась за венец. В самом-то деле, что это она ходит, ровно посаженка? Разве её в лес отправили перед зеркалом крутиться? Как будто дел другие нет…
Стужа сняла и бережно сложила на лавку венец и наручи. Оно бы и наряд хорошо сменить, чтоб не запачкать, но лазать по чужим ларям – последнее дело. Потому она попросту подвернула рукава рубахи да подвязала узлом подол сарафана, чтоб не мешался. И взялась за то, что всего лучше умела, - за хозяйство. Непросто дался веник из гибких серебристых прутьев: всё норовил выскользнуть из руки, и больше ронял на пол хлопья снега, чем выметал сор, но и с ним девка сладила. Растопила печь, дабы выгнать из избы поганую стужу. Огонь в устье затеплился диковинный! Обыкновенно поленья горят рыжим добрым пламенем, это же пламя было синим, однако тепло давало и воду в котелке грело, а ледяной котелок не плавило. Добро… Всего страшнее было выйти на крыльцо – вытряхнуть половики. Ну как жуткая тень сторожит во дворе? Потому девка наперво выглянула в щёлочку, а сама вышла лишь убедившись, что незваный гость пропал. Дальше дело пошло споро. Могуч Мороз и грозен, но и у него в закромах нашлась крупа да кандюшка с жиром. Словно и не дух никакой, а самый обыкновенный человек. Покуда котелок с кашей бурчал в печи, Стужа и перину взбила, больше, правда, выбив из неё ледяной крошки, и пол помыла. Стыд сказать, но такой её хозяин и застал: запыхавшейся, взопревшей, на четвереньках возящей тряпку по обледенелым доскам. Стужа пятилась к порогу и не заметила отворившейся двери. И лишь когда раздался не то кашель не то смешок, вскочила и покраснела до самых ушей.
Мороз стоял у входа и что есть мочи хмурил заиндевевшие брови. Необъятные плечи кожуха ходили вверх-вниз: тяжело дышит или беззвучно смеётся?
- Здрав будь, господине! – пискнула Стужа, кланяясь. – Не серчай, что хозяйничаю… Хотела отблагодарить за то, что принял меня в своём лесу…
Мороз молча обстучал сапоги один об другой, прислонил ледяной посох к стене, повернулся спиной.
«Всё», - поняла Стужа. – «Вот и конец мне пришёл».
Но заместо того, чтобы падать ниц и молить о пощаде почему-то зачастила:
- Ты велел хозяйство принимать, а как его ещё принимать-то… И конь пропал, а во дворе холод лютый… Тебе-то что, ты ветрами командуешь, льдами заведуешь, а я девка простая, застыла… Ты не подумай, по ларям лазать я не смела, токмо в клеть, сготовить что-нито… Я стряпаю знатно, батька и тот не морщится…
Мороз медленно развязал и снял кожух – словно непосильная ноша свалилась с его плеч. Кожух-то был огромный, а вот молодец под ним жилистый, мало не тощий, как тот колдовской конь. За кожухом последовала шапка, а за нею сапоги. Волосы его оказались русы, как прежняя коса Стужи, и нечёсаны. Кабы пропала ещё выбеленная холодом свалявшаяся борода с усами, может, Мороз был бы и красив. А так – статен, но страшен, что зверь косматый. И глядел на Стужу своими чёрными глазами-угольями. Молча, словно ждал чего.
Девка переступила с ноги на ногу, не зная, что ещё сказать, и тут только поняла: подол так и остался завязанный узлом, рубаха, вспоротая посохом, открывала плечи. То не добрая хозяйка предстала пред господином, а гульня распоследняя!
Стыдный жар бросился к лицу, к груди, к коленям. Стужа поспешила одёрнуть сарафан. Только бы хозяин не осерчал и не подумал дурного!
- Сядь, - коротко приказал Мороз.
- Сейчас, сейчас, господине… Сейчас…
Проклятый узел не поддавался, занемевшие мокрые пальцы соскальзывали.
- Брось и сядь! – рявкнул Мороз, кивая на лавку.
Внутри у девицы так всё и упало. Конец! И даже каши, что так сытно и жарко пахла на всю избу, отведать не довелось…
На негнущихся ногах она поковыляла к лавке, села. Мороз наступал неотвратимо, медленно. Вот как замахнётся и снимет голову с плеч одним ударом! Шаг, шаг, шаг… Остановившись совсем близко, он тяжело вздохнул и… опустился на колени. Поймал девкину ступню в чашу ладоней. Ступни у Стужи были маленькие, почти что детские. Сколько насмешек выслушала она за то от односельчан! В морозовых руках они смотрелись мало не игрушечными. От холода кожа побелела, а местами так и вовсе начала темнеть – то всего страшнее. Сильные пальцы пробежались по ступням, но обмороженная кожа не ощутила касаний.
- Что копытца в ларе не взяла? – буркнул Мороз.
Стужа пролепетала:
- Как можно… Чужое…
Он зыркнул на неё так, что объясняться мигом расхотелось, а после вновь опустил взор и подул на ступни. Наперво, по телу побежали иголки, но спустя время холод обратился жаром, а ступни зачесались и заболели.
- На что ты мне безногая, - фыркнул Мороз, отпуская девку.
- И верно… - тихонько ответила та.
А сама подумала: «только я и с ногами тебе непонятно на что».
- Ну показывай, что нахозяйничала. Раз уж начала.
Девка подхватилась: котелок прекратил бурчать и начал шипеть – едва не упустила кашу! Мороз же устроился за столом и неотрывно следил, как она мечется по кухне. Как орудует ухватом, как накладывает в плошку варево, как щедро сдабривает его маслом.
- А сама что же?
Стужа хоть сейчас готова была волосы на себе рвать: поди разбери, как вести себя с ожившим духом зимы!
- Я опосля, господине…
- Брезгуешь?
- Что ты…
- Тогда вторую плошку ставь.
Отчего-то он особенно зорко следил, как, обжигаясь, девка отправляет в рот кашу. Неужто решил, что отравить вздумала? Или попросту не верил, что стряпает сносно?
Оттрапезничав, Мороз облизал ложку, пригладил бороду и, заложив руки за голову, откинулся к стене. Стуже и до того кусок в горло не лез, а теперь, под настороженным взглядом хозяина, и подавно.
- Что невесела, гостьюшка? Хоромы не по нраву али хозяин не угодил?
И не разобрать, всерьёз ли спрашивает, в шутку ли?
Стужа отставила посуду, а кулаки прижала к коленям. Глядеть на Мороза она избегала.
- Прости, коли чем обидела, господине. Я… Не ждала, что ты меня принимать станешь. Вот и боюсь слово поперёк молвить.
- Боишься? – голос его загремел так, что утварь, изо льда сотканная, звенела. – А и верно! В Сизом лесу ведь зло обитает, и имя ему – Мороз. Силы у него немеряно, а злобы на десятерых хватит! И, коли разгневается да вырвется из чащи, лишь одним сыт будет. Так?
Стужа втянула голову в плечи. Всякий в Смородине знал о чудище из леса, но навряд кому с этим чудищем довелось словом перемолвиться да кашу из одного горшка есть.
- Так? – требовательно повторил Мороз.
- Так, господине…
- И чем же? Напомни-ка, девка, чем можно угомонить того, кто одной злостью живёт?
В носу у Стужи засвербило.
- Ну? Говори!
- Кровью девичьей… Невинной. – Она вскинула взгляд и твёрдо докончила: - То нашим дедам их деды передали. Чтобы не выпустить Мороз из Сизого леса, надобно задобрить его жертвой. Вот только ни одна из девиц, что к тебе отправилась, не воротилась и не рассказала, как себя вести в твоих владениях. Потому, уж не обессудь, прежде, чем напоить своей кровью, я тебя кашей накормила.
Помстилось, или в бороде мелькнуло нечто, схожее с ухмылкой? Мороз склонил голову набок.
- А дальше что делать будешь?
- Что прикажешь.
Мороз хмыкнул.
- Прикажу плясать?
- Спляшу, - уверенно ответила Стужа.
- А велю голой в снегу кататься?
- Твоё право.
- А… - Чёрные глаза-угли сверкнули издёвкой. – Если потребую постель мне греть?
Рука Стужи сама собой метнулась ко вспоротому вороту – стянуть края, спрятать нагие плечи. Ну да что уж… Коли господину любо, чтобы она голой по его избе ходила, так тому и быть. Она лишь молвила:
- Вот уж не думала, что, прежде, чем сожрать, кот с мышкой играться станет.
Мороз ответил:
- Кот сливками сыт. А вот мышь эдакую впервые встречает. – И, подумав, добавил: - Возьми нож да вспори себе ладонь.
Ни мгновения Стужа не выжидала. Не спрашивала, для чего надобно, не спорила. Нож она приметила в полке, когда плошки доставала. Рукоять его была бела, а клинок – кусок острого льда. Девка сжала его в одной руке и полоснула по другой. Хорошо полоснула, не жалеючи. Рана сразу набухла кровью, посыпались на пол рдяные бусины. А Мороз вскинул брови и сказал:
- Дурная ты али честная?
- То и другое, господине, - процедила Стужа, сдерживая влагу в глазах. Не дождаться коту мышкиных слёзок! Подошла к Морозу и протянула руку раной кверху. – Прикажешь в чашку нацедить? – с вызовом спросила она.
Мороз стиснул её запястье и… припал губами к порезу. Холодны были его губы, но горячей крови и им не остудить! Стужа пискнула, но руки не отняла. Он лизал её ладонь что голодный пёс, мало не зарычал, когда Стужа покачнулась и едва не вырвалась. А после вдруг сам отпихнул и спросил:
- А если прикажу иное? Возьми тот самый нож, возвращайся домой да вспори брюхо первому, кого встретишь.
Обряд сделал девку красавицей: густы стали её волосы, алели уста и румянец на щеках. Но после слов Мороза румянец исчез как ни бывало. Ну как первой попадётся сестрица Нанушка? Или батюшка? Д не всё ли равно, кто? Стужа медленно покачала головой.
- В твоих владениях я тебе принадлежу. Но за границей Сизого леса… Не обессудь.
- Разве велика плата за твою жизнь? Я отпущу тебя, девка. Сей же час кликну скакуна, и он отвезёт тебя в деревню. А тебе лишь надо…
- Моей крови бери сколько влезет, - перебила Стужа. – А деревню не тронь. Для того меня к тебе и послали – откупались.
Мороз поднялся в полный рост. В кожухе был он огромен, без него же просто высок. Взбугрились жилы на руках, недобро сверкнули угольные очи. Не будь хозяин леса страшным чудищем, которому зима подвластна, будь он мужиком самым обыкновенным, всё одно остался бы страшен. Он поймал стылыми пальцами девкин подбородок.
- Тебя односельчане продали. На верную смерть отправили. А ты и зла на них не держишь?
- На них – не держу, - был ответ.
Густые брови Мороза поползли вверх, и Стуже подумалось, что не так уж они и белы. Или попросту иней от печного тепла растаял?
- Многих девок ко мне отправляли, - задумчиво протянул Мороз, - а всё казалось, одна и та же приходит. А ты… Вот что, девица… Как звать-то тебя?
- В деревне прозвали Студеницей, - зачем-то призналась Стужа, - а мать нарекла Стужею. За то, что родилась в холода.
- Вот что, Студеница. Оставайся жить у меня. Со двора чтобы ни ногой.
- Поняла, господине.
- Что ни прикажу, - всё сделаешь. Всё! Поняла?
Стужа кивнула.
- И хозяйство вести станешь. Кашу там, пол помыть… Коли до весны дотянешь, отпущу тебя восвояси.
Стужа так и просияла! Даже боль из разрезанной ладони пропала.
- Домой, в деревню?! К Батюшке?!
- Хоть на все четыре стороны, - отозвался Мороз. – Но коли нарушишь хоть один запрет…
- Не нарушу, господине! Спасибо! Спасибо… Ой, – спохватилась Стужа, - а как величать-то тебя прикажешь?
- Никак, - нахмурился Мороз. – Нет у меня имени. Очень давно уже нет.
ГЛАВА 3
Стынь
День тянулся за днём, неделя за неделею. Поутру Мороз натягивал на глаза шапку, брал ледяной посох да убирался прочь. Дел-то небось немеряно: снегом медвежью берлогу завалить, наст постелить, каждую еловую иглу в наледь одеть. Стужа же оставалась одна. И не сказать, что шибко об том горевала: в Сизом лесу никто не дразнил её, не корил, что нерасторопна, не насмехался, что дурна собой. Хотя нынче бы и дома не насмехались! Отчего девка похорошела, она так и не разгадала. Спросить бы у хозяина, да боязно. Тот обыкновенно ел молча. Когда же ложки скребли по дну тарелок, требовал, чтобы Стужа пустила себе кровь, и пил. А после отправлялся спать. Порезы затягивались к утру, и только белёсый шрам на ладони становился шире с каждым рассветом.
Одно не давало девице покоя. Стоило Дневному светилу скатиться за горизонт, а лучинам звёзд рассыпаться по небосводу, являлась она. О её приближении первым извещал тоскливый волчий вой. Он тянулся ввысь плакальной песней, но обрывался на середине. Стало быть, пришёл час тени.
Этой ночью всё было так же. Мороз спал на своей перине, отвернувшись к стене, а Стужа – на лавке, прижимаясь боком к печи. Колдовской синий пламень, хоть и годился для готовки, не грел девку, и она уже привыкла зябнуть. Но когда явилась она, озноб сменился таким холодом, что грозили треснуть кости. Сделалось совсем темно. Потухли звёзды, померкли серебряные искры, что всегда переливаются в снегу. А чёрный провал окна превратился в голодный зёв. Следом раздался скрежет – кто-то тихонько царапал ставни. Ясно, кто. Стужа накрылась одеялом с головой, потому что знала, что будет дальше. В черноте окна появятся два белёсых глаза и станут неотрывно глядеть на неё до тех пор, пока не взойдёт солнце или не проснётся Мороз. Сначала тень пряталась в елях. Но с каждой ночью приближалась. Как скоро войдёт она в избу?
- Матушка, не оставь, убереги… - зашептала девица. – Защити от всякого зла, оборони… Помоги дотянуть до весеннего солнышка…
День ото дня становилось хуже. Раньше от молитвы теплело, будто матушка в самом деле рядом и гладит по волосам. Но на сей раз то ли Сизый лес погнал прочь заступницу, то ли сама Стужа ослабла.
Почудилось, что скрипнула дверь, а ледяная рука схватила за пятку, и девка, откинув одеяло, села. Тень стояла на своём посту у окна. Белёсые глаза так и приманивали, так и звали!
- Чего тебе надо? – зло прошептала Стужа. – Уйди!
Задёрнуть бы занавески, а того лучше закрыть ставни. Но тогда Мороз непременно спросит, чего ради. Придётся объяснять… А объяснять было ещё страшнее, чем снова встретиться с кошмаром.
Глаза смотрели на неё, не мигая.
«Ходи сюда, девица. Ходи, красавица»
- Убирайся прочь! – одними губами приказала Стужа.
Мороз выругался сквозь сон, повернулся на другой бок. Нынче он не казался чудищем. Мужик как мужик. Уставший донельзя да заросший. Нечёсаная борода его темнела, когда он пил стужину кровь, потому девке думалось, что хозяин её куда моложе, чем прикидывается. Украдкой она любовалась им: крупным носом, высоким лбом, острыми скулами. И раз даже подумала о страшном: вот бы срезать господину бороду да поглядеть, каковы у него губы. Пухлые да мягкие, как у Нанушкиного жениха? Нет, навряд. Мороз строг и, верно, губы у него такие же – тонкие, сжатые в нить. Отчего-то, пока он был в избе, Стужа не так страшилась тени. Потому решилась и опустила ноги на холодные доски.
«Да, красавица, иди! Ко мне иди!» - возликовала тень.
Девицу словно за горло кто поймал: ни вскрикнуть, ни возразить. Вязаные копытца, что пожаловал ей Мороз, скользнули по ледяному полу. Белёсые глаза приказывали, и перечить им было немыслимо.
«Подойди, красавица»
Во сне беспокойно заметался хозяин, но Стужа того не заметила. Ничего вокруг она ни замечала: