Оглавление
- ГЛАВА 1
- ГЛАВА 2
- ГЛАВА 3
- ГЛАВА 4
- ГЛАВА 5
- ГЛАВА 6
- ГЛАВА 7
- ГЛАВА 8
- ГЛАВА 9
- ГЛАВА 10
- ГЛАВА 11
- ГЛАВА 12
- ГЛАВА 13
- ГЛАВА 14
- ГЛАВА 15
- ГЛАВА 16
- ГЛАВА 17
- ГЛАВА 18
- ГЛАВА 19
- ГЛАВА 20
- ГЛАВА 21
- ГЛАВА 22
- ГЛАВА 23
- ГЛАВА 24
- ГЛАВА 25
- ГЛАВА 26
- ГЛАВА 27
- ГЛАВА 28
- ГЛАВА 28
- ГЛАВА 30
- ГЛАВА 31
- ГЛАВА 32
- ГЛАВА 33
- ГЛАВА 34
- ГЛАВА 35
- ЭПИЛОГ
Особа крупного размера
Как стремительно меняется моя жизнь! Еще утром я считала себя невестой. Сходив в ресторан на свидание с женихом, я узнала, что я толстая, блеклая и никому не нужная. А спустя еще полчаса я нашла в канализационном люке Дусю Малинину. Ей семь лет, и ее отец, оказывается, великий и ужасный Егор Малинин — олигарх и зло во плоти. И это ему я собираюсь объяснить, что за детьми нужно смотреть в оба глаза, не отвлекаясь ни на минуту. Но у Малинина на меня иные планы.
ГЛАВА 1
— Ну наконец-то, я уж думала, этого не случится, — улыбается мама, глядя, как я верчусь перед зеркалом в новом костюме. Мне он очень нравится. Изумрудный пиджак завязывается под грудью, скрывая все недостатки моей фигуры. Точнее, отсутствие талии, «толстинки» на боках и прочие несовершенства. — Но с чего вдруг ты так уверена, что сегодня твой Ромуальдо сделает тебе предложение?
— Я видела коробочку с кольцом у него в кармане, — восторженно цокаю языком. Этот цвет мне идёт. Подчёркивает мои веснушки и рыжину в волосах. — Блин, мам, ну не удержалась и посмотрела. Кольцо там обручальное. Вечером он меня в ресторан пригласил. И, пожалуйста, прекрати называть Ромку собачьей кличкой.
— Значит, ему можно тебя звать Жучей, а Ромуальдо у нас теперь плохо? — кривится мама. Она за меня рада. Рада, что я стану счастливой. Но Ромку она недолюбливает. И терпит только потому... потому, что нет на её дочу очереди из женихов. Не котируюсь я у мужчин как объект вожделения и воздыхания. Мне двадцать пять, я работаю продавцом в маленьком книжном магазинчике, втайне ото всех пишу детскую книгу про «девочку-обжору» и совсем не умею быть яркой. — Мама, прекрати. Ромка просто меня любит. Он увидел во мне родственную душу, и это восхитительно.
— Он увидел в тебе жертвенную муху с квартирой, в которую ты его прописала. И теперь он аж целый менеджер в фирме по продаже бойлеров. А так был безработным понаехавшим. Без угла и прописки.
Я выскакиваю из квартиры спустя полчаса маминых нравоучений. Я счастлива? Да. Мама просто перестраховывается. Она полюбит зятя, я уверена. Всё будет хорошо.
В ресторане играет приглушённая музыка. Я вижу Ромку сразу. Он нервничает — судя по тому, как нервно поглядывает на часы, которые ему подарила я. Дорогие часы, я спустила на них все свои накопления. Он красивый, стройный. И, честно говоря, рядом с ним я чувствую себя неуклюжей и ужасно неповоротливой. Машу рукой моему почти жениху. Сердце пляшет какой-то зажигательный танец, совсем не совпадающий с заунывной музыкой, играющей в заведении.
— Наконец-то, Рита. Я заждался, — Ромка улыбается как-то натянуто. Подскакивает, чтобы пододвинуть мне стул. Мне тоже невозможно страшно. Никто и никогда ещё не делал мне предложения. У него колечко в кармане пиджака, который топорщится. И оно мне мало. Я померила, да, стыдно. Это же ведь не дурная примета. Правда? Но это же мелочи. Размер можно подогнать. И вообще...
— Слушай, я хотел сказать... — мой любимый наливает в кристальный стакан шипучий напиток. Пузырьки весело скачут ото дна бокала к пенной шапочке и обратно. Я не люблю это пойло. Вообще не выношу даже его запах. Но сердце у меня так же тихо шипит, как, мне кажется, в предвкушении. Я так этого ждала. Как все девочки, с нетерпением и трепетом. Я буду невестой. А потом женой. А потом мамой. И я буду самой счастливой. И...
— Я согласна, — шепчу я. Протягиваю руку моему суженому. Как же я счастлива.
— Что? Рит, не сбивай, я два дня уже собираюсь с духом, чтобы сказать тебе, что я полюбил другую женщину.
— Так, а дальше? — всё ещё улыбаюсь я, как глупая толстая дурочка, у которой под её чемоданообразным задом качается шикарный устойчивый мягкий стул.
— Рит, что я сказал, непонятно? — морщится Ромка. Мой Ромка. Мой мужчина, которому я готова была прямо сейчас отдать всю себя. — Я ухожу от тебя. Точнее, тебе сейчас лучше уйти. Потому что сейчас сюда придёт моя невеста. Будет неуместно. Не позорься.
— Подожди. Это что, шутка? — Боже, я ещё и жалкая. И сейчас я схожу с ума явно. Ну, потому что так же не должно быть. Хотя... со мной такое случается постоянно. Я невезучая, толстая, ненужная никому. Я... — Скажи, что это шутка, умоляю.
— Ой. Только не нужно сцен. Рита, ну посмотри на себя. Неужели ты думаешь, что я могу быть счастлив с такой... толстой, ненакрашенной, блеклой? Ты превратилась в квашню. Одеваешься, как серая мышь.
— Я всегда была такой, Рома, — от обиды хочется рыдать. Хватаю со стола бокал, в котором уже скисла шипучка. Осушаю его в два глотка, хотя терпеть не могу. Гадость. Редкостная гадость. Гаже только то, что я сейчас чувствую. — И когда мы познакомились. Я была такой. И тебя это совсем не пугало и не отталкивало.
— Когда мы познакомились, на тебе не было вот этого чёртова костюма. И весила ты килограммов на пять меньше. Ты понимаешь, что я стесняюсь тебя брать на мероприятия фирменные? Ты мой статус втопчешь в грязь своим появлением. Рита, ты в зеркало, когда на себя смотрела в последний раз? Мне нужна яркая женщина. Яркая, а не аляпистая.
Аляпистая? Этот чёртов костюм я купила в Италии. Он прекрасный и стильный, по крайней мере, мне так казалось. Он так мне нравился. Я берегла наряд для важного случая. И врёт он всё. Я не поправилась ни на грамм с тех пор. Просто... просто я дура, вот и всё.
— Статус? — икаю я. — Статус младшего менеджера в компании, состоящей из десяти человек? Права была моя мамуля. Ты просто гадский мерзкий кусок...
— Вот, ещё и мать у тебя... Её языком можно бриться. Тебе бы, кстати, не помешало. Мой тебе совет: беги от этой старой ведьмы, научись одеваться, похудей, найди себе какого-нибудь, никому ненужного мужика попроще и будь счастлива. Рита, каждому горшку своя крышка.
В голове у меня мутится. От стресса или от дурацкого пойла. Или комбо. Что он несёт? Я ухаживаю за собой. Постоянно — эпиляция всех зон, лимфодренажем себя мучила, массаж этот ужасный антицеллюлитный терпела, от которого у меня синяки по всему телу. Я всё это делала, чтобы соответствовать... кому? Боже.
— Не смей говорить плохо про мою маму, — всхлипнув, хватаю со стола бутылку с остатками мерзкого пойла. Ромка смотрит удивлённо. Правильно, я же амёба, дурочка из переулочка. Блеклая серая моль. Чего от меня ожидать? Только того, что я, рыдая, сбегу? А вот фигушки.
— Рита, ты что задумала? Слушай. Давай без сцен. Рита...
Дурачок. Он заткнул бутылку игристого пробкой, чтобы не выдохлось? Или... о, Боже. Он собирался делать предложение своей даме сердца с этой же бутылкой. Он ещё и крохобор. А ещё вчера казался мне хозяйственным и экономным. Как же тяжело прозревать.
— Какие сцены, Рома? Я желаю тебе счастья. Точнее, я желаю счастья твоей избраннице. Ей придётся туго. Жить с таким дерьмом — то ещё удовольствие, — бухчу я, встряхивая чёртову бутылку, которую вынула из раскисшего льда в серебряном ведёрке.
— Рита...
Пробка, словно пуля, выстреливает в лоб предателю и козлу. Ромка падает со стула как подкошенный. Как раз в тот момент, когда к столику, на метровых каблучищах, подходит королева красоты.
— Рома, что тут...
Красивая. Яркая. Блондинка. У неё в руке сумочка с блестящим логотипом известнейшего модного дома. А платье короткое, не скрывающее длинных стройных ног, шикарное. И я в своём праздничном «чехле» кажусь себе дурнушкой. Так оно, наверное, и есть. И Ромка прав. И я толстая серая жопастая мышь.
Я срываюсь с места, как ужаленная. Заливаюсь слезами, слепну, бегу, не разбирая дороги. Это ужасно. Господи, за что?.. Мне не больно даже. Мне просто омерзительно обидно.
Холодно на улице. Пальто моё так и осталось в гардеробе ресторана. Но возвращаться туда я не хочу ни за какие коврижки. Мне хочется бежать — от себя, от насмешливого взгляда длинноногой и яркой невесты моего любимого мужчины. И я бегу, так, как никогда не бегала. И...
Выскакиваю на крыльцо ресторана и едва не сшибаю с ног шикарного мужика. Шикарного. Я это успеваю рассмотреть даже сквозь пелену слёз. Он мечется по мраморной площадке, словно раненый зверь. Кричит что-то в телефон. По мне он лишь мажет взглядом стальных глаз. Без интереса, как по жуку на улице. Хотя, что это я? Жуки, порой, вызывают в людях восторг. Особенно вот в таких, уверенных в себе дяденьках, у которых всё схвачено. Дома, наверняка, жена-красавица. А тут он просто... просто...
Я давно уже сбежала с белокаменной лестницы дорогой харчевни. Плевать мне на всех и на всё. И на машины с мигалками, вереницей несущиеся к тому самому ресторану, в котором меня втоптал в грязь тот, кому я готова была отдать себя всю без остатка.
Останавливаюсь я в какой-то подворотне. Тёмной и страшной, чтобы перевести дух и понять, что я окоченела от холода и что меня трясёт от нервного возбуждения. Приваливаюсь спиной к выщербленной стене. Вдох — выдох.
Замираю на месте от липкого ужаса, ледяной волной бегущего по позвоночнику. Господи, как в фильме ужасов. Тишина. Никого и...
ГЛАВА 2
Плач несётся, кажется, из-под земли. Тихий-тихий. Может, котёнок? Нет, котята не умеют всхлипывать.
— Эй, тут есть кто-то? — раздался в тишине ледяной улицы детский голосок. Я тут же вспоминаю все фильмы ужасов, которые когда-либо смотрела. Там вот так всё и начинается обычно. И мне бы надо бежать. Но ноги будто приросли к асфальту. — Помогите!
И я иду на голос. Как крыса за дудочником. Шаг второй. Ноги двигаются как у каторжанина, которому к ним приковали колодку. Ещё шаг, и... Господи, тут открыт люк канализационный, из которого жутко воняет — совсем не страхом. И что бы в нём делать маленькому ребёнку?
— Эй? — выдыхаю я, но из сжавшегося от страха горла выходит дурацкое блеяние. — Кто там?
Мне отвечает тишина. Мурашки уже не бегут по моему корпулентному телу, они несутся галопом, как стадо слонов. И, судя по ощущениям, каждая из них размером с кулак. Точно, вот сейчас на меня из тёмной бездны вылетит какой-нибудь безобидный предмет. Типа воздушного шарика. Красный шарик, точно. «Они летают, они все летают». Ну а потом вариации — либо адский клоун-людоед, либо куколка симпатичная, пожирающая души толстых дур. Короче, фортануло сегодня монстрам. Обожрутся. Господи, о чём я думаю? Нужно просто вызвать МЧС, полицию. Нужно. Вот только телефон мой остался лежать в кармане пальто. А пальто где? Правильно, в ресторане. А ресторан где? Чёрт...
— Тётенька, вы там? — тихий голосок, как мне кажется, полон боли. Так оно всегда и бывает. А и пофиг, пусть меня лучше проглотит монстр, чем возвращаться домой и слушать от мамы: «А я тебе говорила. А я предупреждала. А Ромка твой — кусок того, чем сейчас воняет из люка».
— Да. Я сейчас... Я схожу за помощью.
— Не уходите, пожалуйста, — снова всхлипывает тьма. — Мне страшно и больно. Я упала, и что-то у меня с рукой. И Анабель сбежала. Её надо найти.
Вот. Всё. Анабель. Точно. Она рыщет где-то совсем рядом. Затаилась и ждёт, когда я оступлюсь. Страх разливается по телу ледяной волной. Прекрасное завершение чудесного дня. Меня найдут обглоданной в вонючем канализационном колодце, если вообще найдут. Ладно хоть бельё надела парадно-выходное. Так стыдно не будет перед патологоанатомом.
— А ты кто? — дура я. Дура, дура, дура. Наклоняюсь над проклятым порталом в ад.
— Я Дуся. Дуся Малинина.
Странное имя для монстра. Обманывает, заманивает. Да и пофигу.
— А Анабель это...
— Котёнок, — всхлипывает тьма. Боже. Какая я дура. Там же ребёнок в этом люке. И этой маленькой девочке страшно и больно. И... — Я за ней побежала. Увидела в окно, думала, поймаю быстренько, пока папа вышел на секундочку. А она побежала, я за ней. Мне Эля сказала, ну, наша повариха, что меня к маме приведёт котёнок. Эля, наша повариха, а ещё она на картах гадает. И вот — увидела. А тут люк. Папа меня убьёт. Точно грохнет.
Котёнок. Не кукла. Слава тебе, Господи. Что же делать? Что делать? Нельзя оставить малышку одну тут, и как её вытащить — я не знаю. Оглядываюсь вокруг в поисках хоть чего-то, что мне могло бы помочь. Что, интересно, я пытаюсь найти? Палку? Глупость какая. У ребёнка рука болит. И котёнок. И... Боже мой, кроме того, что я неуклюжая, я ещё и беспомощная. Да уж, никогда мне не выйти замуж с такими шикарными данными.
— Тут лесенка есть. Но я не могу подняться. Ручка болит ужасно. И без Анабель я не могу уйти. Она же тут пропадёт. Тут мокро и темнотища. А она сбежала и где-то мяучит. Тётенька, вы же не ушли? Помогите, я замёрзла и промокла.
— Не ушла, — бухчу я, пропихиваясь в чёртов люк, нащупываю ногой осклизлую ступеньку, стараясь не думать о том, что я лезу в вонючую яму в своём самом парадном костюме и ботильонах из натуральной кожи. Ушла бы я, как же. Я котёнка бы не бросила, а тут целая Дуся Малинина. И, судя по всему, девочка ранена. И когда я её достану и найду её отца, то я этому дураку объясню, как надо следить за детьми. На минутку он отвернулся, блин. Разве можно оставлять детей одних даже на секунду? Наверняка он был занят какой-нибудь ерундой. — Эй, ты говори со мной, — позвала я притихшую малышку. — Расскажи мне, где же вы с папой были? Ты из дома сбежала? Папа, наверное, переживает там за тебя. И мама тоже.
— Не. Я из ресторана сбежала. Мы туда покушать заехали. А папа, наверное, сейчас орёт на Петю, охранника, и обещает всех вывернуть наизнанку, — вздохнула темнота. — А ещё уже, наверное, поднял в воздух полицейские вертолёты и сейчас лопается от злости. А мамы у меня нет. Тётенька, я же вам говорю, маму мне нужно найти. Срочно. Эля сказала...
Надо же, какая огненная у ребёнка фантазия. Мне бы такую. Я бы сказку написала, закачаешься. Издала бы её, стала бы богатой, как мама Гарри Поттера, и тогда бы Ромка не кинул меня так позорно и обидно. А может, и к лучшему, что я нищая, как крыса подвальная, точнее, теперь канализационная. Так бы я и жила, находясь в сказочном заблуждении и думая, что мой суженый любит именно меня, а не то, что я могу ему дать. Могла... Ой...
Нога соскальзывает с последней ступеньки, и я от неожиданности расцепляю руки, которыми держалась за перекладину. Конец обувке. Ботильоны тут же заполняются ледяной жижей. Я стараюсь поверить, что там просто вода. Едва успеваю снова ухватиться за перекладину. А то бы грохнулась всеми своими шикарными ста килограммами, подняв тучу брызг. Да, и пловец из меня — так себе.
— Эй, Дуся Малинина. Ты где? — в душу снова начинает заползать страх. Я поверила не пойми кому. А ведь монстры же обманщики все, как и гад Ромка, которого я всё ещё люблю.
— Тут.
На меня смотрят огромные испуганные глазища. Девочка красивая очень, как куколка. Глаза, опушённые длиннющими ресницами, блестят в темноте. Совсем она не похожа на клоуна-монстра или чужого. Прижимает к себе котёнка, грязного и ужасно мокрого. И что мне с ними делать?
ГЛАВА 3
— Я не могу. Ручка болит. И Анабель царапается, — всхлипывает малышка. Так, значит, вариант посадить её на закорки отпадает. Но выбираться нужно, и срочно. Девочка вся дрожит. На ней надет костюмчик смешной, тёплый, но весь уже промокший. Малышка упала в люк всем телом. Да и обувь у Дуси вся промокла. Убежала от отца она без курточки. И мне ужасно страшно сейчас.
— Хорошо, давай так: ты цепляйся здоровой ручкой за лестницу, а я буду тебя подталкивать снизу и страховать. Давай попробуем? Прошу тебя.
— А Анабель? — морщится куколка. Шапочка у неё смешная, в форме лягушачьей головы, даже корона присутствует.
— Давай её мне. Я её посажу за пазуху. А когда выберемся, отдам тебе. Договор?
— Договор, — всё ещё хмурится малышка. — И ты меня к папе отведёшь.
Вздыхаю. Куда же я денусь с подводной лодки? Отведу и вставлю ему такой пистон, что он на всю жизнь запомнит, как плохо смотреть за маленькими девочками. Ресторан тут поблизости только один. И возвращаться в него я совсем не собиралась. Ну, пальто заодно заберу. Господи, о чём я думаю?
Малышку я выталкиваю из люка спустя бессчётное количество минут. Вот уж не думала никогда, что буду так радоваться тёмному набрякшему тучами небу, через которые уже проглядывает пузатая блеклая луна.
Устала я так, словно мы с Дусей не десять ступенек металлической лестницы преодолели, а взобрались на Эверест.
Состояние малышки мне не нравится. Бледные щёчки заливает лихорадочная краснота. Трясёт Дусю ужасно. И я стягиваю с себя пиджак, оставшись в дурацком кружевном боди, которым хотела наповал сразить Ромку. Холод пробирает до костей. Котёнок ещё блохастый, наверное. Тут же начинаю чесаться.
— Ты можешь идти? — спрашиваю у девочки. Она смотрит на меня так странно, что у меня снова начинают закрадываться сомнения в реальности происходящего. Может, я в хоррор какой попала всё-таки?
— Я тебя нашла, — личико Дуси озаряет такая лучезарная улыбка. Боже. Она что, бредит, что ли? — Тётя Эля правду сказала. А папа её уволить хотел за то, что она мне голову фигнёй забивает. Так папа сказал. Он так на неё кричал, а потом мне запретил на кухню ходить. И он неправильно сказал. Потому что Анабель меня привела к тебе. Ты моя мама? Ты же меня спасла. А Эля сказала, что мамы всегда спасают детей.
— Знаешь что, пойдём скорее. Хотя нет, я тебя донесу. Тут недалеко, — вздыхаю я. Только не хватало мне ещё бредящего ребёнка, у которого, похоже, шарашит температура.
Недалеко оказывается очень далеко. Малышка заснула у меня на руках, прижав к груди измученного белого котёнка. И я до одури боюсь, что у меня не хватит сил. И помощи попросить не у кого. Да и вряд ли кто-то решится помочь чокнутой тётке, воняющей как ассенизатор, но при этом наряженной в бельё, с такой же вонючей девочкой на руках и блохастым котёнком.
К ресторану я буквально подползаю. Спина гудит, руки отваливаются, я даже холода не чувствую. И, скорее всего, сейчас выгляжу как лошадь-тяжеловес. Всё пространство возле ресторана забито полицейскими машинами. Мигалки включены, и выглядит всё очень празднично, словно кто-то цветомузыку включил. Все настолько заняты, что на нас с малышкой даже не сразу обращают внимание.
— Помогите, — хриплю я, обращаясь к молоденькому полицейскому, что-то говорящему в рацию. Чувствую, что ещё немного — и просто свалюсь. — Пожалуйста. Возьмите у меня девочку, я уже не могу её держать. Она сказала, что где-то тут её папа. Ей нужна помощь медиков.
Малышку передаю на руки полицейскому и выдыхаю. К нам со всех сторон бегут люди. И вот тут меня начинает трясти от нервов, холода, перенапряжения. И... от яростной злости. Я смотрю, как Дусю выхватывает из рук лейтенанта шикарный мужик. Тот, который метался по крыльцу, когда я сбегала от моего несостоявшегося счастья. И он был свидетелем моего позора. И он же ещё и отец года. Его дочь сидела в ледяном подземелье. А он тут бегал и раздавал указания? Не пошёл искать малышку, а сидел в тёплом ресторане и ждал. Полиции нагнал, а сам бездействовал. Ну я ему... Я... Подлетаю к этому гаду, совсем забыв, что на мне из одежды только кружевное боди и брючки, которые похожи сейчас на половую тряпку.
— Вы гад и козёл, — чёрт, я молодец. Прямо с важного начала. На меня смотрят ледяные глаза. Цвет такой же, как у его дочери, но у малышки глазёнки тёплые и яркие, а у этого мерзавца они похожи на замороженные вишни. — И отец из вас, как из лягушки балерина.
— Вы балерина? — щурится гад, прижимая к себе дочь.
— С чего бы?
— Простите, я сейчас отнесу Дусю в машину скорой, и потом мы поговорим. Вы бы зашли в ресторан. Холодно. И пялятся на вас все.
— Вам-то какое дело до этого? Вы же... — только сейчас до меня начинает доходить, как я выгляжу. Спохватившись, прикрываю руками свои богатые, посиневшие от ледяного ветра, перси.
— Я понял, я гад и козёл. И я вам должен. А я не люблю быть в долгу. Просто подождите.
Он уходит. Слава богу. С малышкой теперь всё хорошо будет. И с котёнком, которого Дуся так и не выпустила из объятий, судя по всему, тоже. Со всеми, кроме меня. Нужно просто пойти, забрать пальто из гардероба и уйти потихоньку. Я своё дело сделала. И пошёл он, этот гадский папаша. Не нужны мне его благодарности. И издёвки свои пусть засунет... Балерина. Надо же. Это что, намёк на мой вес? Тогда он не просто гад, а гад в квадрате. И разговаривать мне с ним тогда точно не о чем. Пора бежать.
ГЛАВА 4
— О, боже, дочь, на кого ты похожа? — всплеснула руками мама, даже забыв меня отругать за позднее возвращение. А ведь приготовилась, голову перевязала, лицо было страдальческое, когда я вошла. Мама определённо стояла в прихожей в карауле, чтобы не пропустить явление блудной дочери. — Это он сделал? Это твой вонючий кавалер? Признавайся, он тебя ударил. Я его тогда…
— Сейчас вонючая только я, — вздыхаю я уныло. — И Ромка меня не ударил. Он бросил меня.
Прохожу мимо мамули, на ходу скидывая вконец испорченные ботильоны. И шапку? Откуда у меня шапка? Я же, вроде, не надевала.
— А я тебе говорила. А я тебя…
Захлопываю за собой дверь ванной. Я все мамины нравоучения знаю наизусть. И да, я дурища и ворона. И мне ужасно противно и больно. Смываю с себя всю гадость сегодняшнего дня. Огненная вода приносит подобие облегчения.
— Теперь попробуй выпиши этого козлёныша из квартиры. Набегаешься ещё, — гудит под дверью мама. Ну да, она права. Она всегда права. И ждёт меня, стоит, и остаток вечера я буду выслушивать от неё, какая я идиотка. И как мне нужно искать нормального мужика, обычного, чтоб «по Сеньке шапка». А не гнаться за писаными красавчиками. Потому что «каждому горшку своя крышка». И что папа мой мамуле совсем не подходил. Что это в него я такая толстая и неповоротливая, а не потому, что мамина мама меня откармливала с детства как племенную хрюшку.
— Мама, мне завтра на работу, — выдыхаю я, вываливаясь из ванной. Сейчас я и вправду похожа на розовую распаренную хавронью.
— Вот ещё… Работа эта твоя. Стоило заканчивать университет, становиться детским психологом, чтобы сидеть в какой-то забегаловке и деградировать, распечатывая всякому сброду какие-то цидульки. Ни в одном нормальном книжном магазине не стоит ксерокс. И лавры великой писательницы тебе не светят. А тётя Люба нашла тебе работу в детском саду. Ты слышишь меня вообще, Рита?
— Мне очень приятно, мама, что ты в меня так веришь, — улыбаюсь я вымученно. — Я очень устала.
— От чего, интересно? От того, что позволила какому-то гадёнышу тебя в грязищи вывалить? — мама распалена до состояния среднестатистического самовара.
— От того, что я спасала маленькую девочку из канализационного люка. От того, что ты меня вываляла сейчас в грязи похлеще Ромки. От того, что я и так знаю, что я толстая и бестолковая. Мама, я просто хочу спать.
— Знаешь, Рита, если ты будешь носить вот эту дрянь, то не найдёшь себе мужа никогда. Даже слепоглухонемого не найдёшь, — мама держит что-то двумя пальцами. Она что, с ума сошла от переживаний или… Приглядываюсь. Это же шапка в форме лягушачьей головы. И корона имеется, только вся запачканная не пойми чем. Точнее, лучше даже не думать, чем.
«Из вас отец, как из лягушки балерина».
Я вспоминаю насмешливые глаза отца Дуси Малининой и тихо стону.
Позорище. Я спёрла шапку у маленькой девочки. И выглядела в кружеве и лягушачьей шапке наверняка как городская сумасшедшая. Ну и ладно. И по фигу. Я всё равно больше никогда не увижу этого хамоватого сноба. Я своё дело сделала.
— «Точно», — ехидно нашёптывает мне внутренний голос, перебивая даже мамино занудное гудение. — «Показала себя во всей красе. Надо было ещё балалайку в руки взять и спеть жалостную песню».
До утра я сплю как убитая. До самого звонка будильника. Без снов. Как колодка деревянная. Утренний ритуал вытягивает из меня остатки сил. Даже вкусная арабика, сваренная мамой по всем правилам, не вызывает восторга. И мама молчит, поджав губы. Обиделась. Нужно будет купить её любимую шоколадку. В конце концов, она желает мне добра. Пусть даже вот так оскорбительно. Перед выходом из дома клюю маму в щёку.
На улице страшный дубак. Я бегу, дрожа как собачонка. Магазинчик с чудесным названием «ПишиЧитай» находится всего в паре кварталов от дома. Но мне сегодня это расстояние кажется «Зелёной милей». И впервые, наверное, за всё время я не хочу идти туда. Хотя моя работа мне нравится, сегодня одолевает меня странное предчувствие.
— Рита, здравствуй, — приветствует меня постоянная покупательница Лидия Петровна, когда я подбегаю к магазину, опоздав на целых десять минут. Такого со мной тоже никогда не случалось. — Заждалась тебя. Вот пирожок испекла. Дай, думаю, побалую мою любимую книжную фею. Пришла, а я уж и не первая тут. Мужчина тоже ждал, стоял, ушёл недавно. Красивый такой. Не жених ли?
— Нет у меня жениха, — вымученно улыбаясь, ковыряюсь в замочной скважине ключом. — Наверное, документы распечатать приходил мужчина. Не дождался. А вы, поди, задубели, холодно же. Проходите.
— Ой, нет, Ритуша, я только пирожок отдать. Просто воздушный вышел. По твоему рецепту. Не было ещё пенсии. Не на что книжечки покупать. Вот, возьми, — суёт мне в руку тёплый пакет Лидия Петровна. — Побегу я. Рыжик мой сегодня бедокурит, горшок с алоэ раскопал паразит. Побегу. А ты не печалься. Мужиков вокруг как грязи. Нечего за первого встречного-то. А ты у нас заслуживаешь эталон. Ты же красавица. Русская мадонна. В наше время в очередь бы стояли за тобой мужчины.
Я захожу в тёплое нутро магазина. Выпечка пахнет ошеломительно, даже через пакет и промасленную бумагу. Включаю ксерокс. Знала бы Лидия Петровна, какой дефицит нынче женихи. И что идеалы красоты изменились. И что я уже потеряла всякую надежду.
Пирожок шикарный. Я откусываю огромный кусок выпечки. Над дверью звенит колокольчик. Надо бы обернуться к посетителю, но я сейчас похожа на запасливого хомяка, тащащего в нору за щеками годовой запас харчей.
— Не подавись, смотри, балерина, — звучит за моей спиной насмешливый тягучий бархат. Угадайте, что я тут же делаю? Вкуснятина превращается в тестяной тягучий ком, когда я пытаюсь судорожно сглотнуть. Горло рвёт кашель, дышать нечем, паника, из глаз брызжут слёзы. О, чёрт меня подери. — Эй… Эй. Ты чего там?
Сильные руки обхватывают мою грудь. И если бы я была в состоянии, то так бы врезала этому наглому мерзавцу. Но у меня в глазах начинает меркнуть свет. И объятия чужого мужика становятся совсем уж наглыми и крепкими. И что он делает? Моя кофточка задралась, и я чувствую огненные ладони всей кожей, на которой, кажется, остаются ожоги, похожие на клеймо.
— Оооооо. Ой, простите, я не думала, что у вас тут… Ритуля, я тут забыла сказать, — словно сквозь вату слышу я голос милейшей Лидии Петровны, которая как-то слишком странно исчезает моментально просто. Что она подумала? Ой, мамочки…
— Какого лешего? — сиплю я, барахтаясь в медвежьем захвате сильных лапищ. — Что вам надо? Отпустите сейчас же.
— Ты, — коротко отвечает мужчина. Конечно, я сразу его узнала. — Мне нужна ты. И мне пришлось для того, чтобы найти тебя, задействовать кучу ресурсов. И только потому, что ты несносная и непослушная. Я велел тебе ждать меня в ресторане. Какого чёрта…
— Велел? — я аж умирать забываю. И чувствую, что начинаю заводиться. — Мне велел…
ГЛАВА 5
Шарю глазами по полкам с книгами. Как орудие самообороны, ну или убийства, подходит только «Большой энциклопедический словарь». Нет, ну надо же. Какой нахал. Наглый, самоуверенный… Да с чего этот брутальный красавчик решил, что он может мне что-то приказывать? Велел, о, чтоб его.
— Не, не прокатит у тебя. Во-первых, чтобы треснуть меня по башке тем «кирпичом», тебе придётся залезть на стремянку. А во-вторых, если я не выйду из этой забегаловки через пять минут, моя охрана сотрёт её с лица земли. Камня на камне не оставит.
Во-первых, судя по всему, он читает мои мысли. Во-вторых, он прав. Ростом я не вышла. Видимо, когда где-то там, в заоблачных далях, раздавали стать и рост, я по своему обыкновению всё перепутала и два раза отстояла очередь за лишним весом и жиром во всех местах.
— Фиговая у вас охрана, — бурчу я. — Я бы уже два раза могла вас порешить и сбежать через чёрный ход. И вообще, вам не надоели эти пустые разговоры? Вы зачем пришли?
— Я же сказал, мне нужна ты.
— Прикольная шутка. Если вы пришли поблагодарить меня за спасение вашей дочери, которую вы так бездарно просохатили во главе своей охраны, то пожалуйста и до свидания.
— Ты же девочка, что за выражения? — ухмылка у него как у огромного чеширского кота. — И мало того, что девочка, так ты же и педагог ещё. Какую ты там писала работу дипломную? «Влияние культурологического фактора на мировоззрение детей дошкольного и школьного возраста», вроде?
— Откуда вы… Так, вы меня спасли. Других благодарностей от вас мне не нужно. Мы квиты. Проваливайте, мне пора работать, — господи, пусть он уйдёт. Пусть посчитает, что я неблагодарная свинья и хабалка. Просто пусть оставит меня в покое. Он про меня разузнал всё. Он, наверняка, маньяк. И я его видела где-то. Нет. Не вчера, а в принципе уже видела. Но никак не вспомню, где.
— Я уже видел два твоих лифчика, а ты удивляешься такой мелочи, — снова скалится отец Дуси Малининой.
— Послушайте, пожалуйста. Вы мне работать мешаете. Ваша охрана распугала мне всех посетителей, — блею я жалко. — А у меня есть определённая норма выручки дневной, которую я должна сдать.
— Сколько это стоит? — кивает мой мучителе-спаситель на полку за моей спиной.
— Что конкретно? — обречённо вздыхаю я. Сейчас он покажет на какую-нибудь ненужную ему книгу, я скажу, что она не продаётся, нажму на кнопку тревожную, приедет ЧОП, и пусть с этим снобом и его охраной разбираются специалисты. А что, звучит как вполне себе прекрасный план. И почему я сразу не додумалась вызвать своих ангелов-хранителей?
— Всё. Я покупаю всё. Включая тебя и твой грёбаный принтер, — судя по глазам нахального мерзавца, его утомил этот идиотизм. Надо сказать, что, если бы я не была сейчас в таком состоянии, я бы тоже уже взвыла от этой тупой ситуации.
— Я не продаюсь, — выпячиваю вперёд подбородок. Да за кого он меня принимает? — А, я догадалась, вы сумасшедший. Уходите, или я нажму тревожную кнопку. Приедут ребята и наломают вам и вашим приятелям, которые стоят за дверью.
— Петя! — кричит куда-то в сторону чёртов отец Дуси Малининой. Малинин он. Чёрт, я вспомнила, откуда я его знаю. Его же почти каждый день показывают в новостях, которые мама как маньячка смотрит, не пропуская ни одного выпуска. Егор Малинин — это он собственной персоной в моём магазинчике, целый олигарх и инвестор всего, во что только можно инвестировать. У него, кажется, даже собственная футбольная команда есть, и ещё чёрте чего и сколько. — Петя, твою мать! Бери эту дуру и в машину её. Она меня вывела. Вывела так, что я хочу убивать. Магазин этот… Узнай, кому принадлежит, с сегодняшнего дня он полностью мой. И, Петя, где ты? Уволю на хрен.
— Не надо Петю, — всхлипнула я, глядя на огромного амбала, входящего в крошечный магазин, который в плечах ему катастрофически мал.
— Надо, — рычит Малинин. Вот как я умудрилась так попасть? Вот и спасай из люков малышек. И зачем я ему? Он же свистнет только, и к нему набегут писаные красавицы, звёзды.
— Босс, в багажник бабу? — грохочет миляга Петя. Ну всё, кранты. Неужели он так из-за шапки Дусиной озлился? Все богатеи — жлобы и крохоборы.
— Не надо в багажник. Я её верну.
— Кого? — ошарашенно смотрит на меня чокнутый олигарх. Как на лягушку смотрит.
— Шапку, вы же из-за неё…
— О, боже. Боже… Петя, рот ей заткни чем-нибудь. И да, в багажник, быстро, а то у меня сейчас лопнет башка, — рычит этот зверь. Ой, мамочки.
— Вы повезёте меня убивать? За шапку? Чтобы тут не забрызгать книги моей кровью? — обречённость в моём голосе дурацкая и глупая. И ЧОПовцы против этого Пети просто щенки. Не помогут они мне ничем. Бедная моя мамуля. Она останется совсем одна. Ей будет некому выносить мозг. Она захиреет, от тоски не проживёт долго. И всё только потому, что её дочь толстая идиотка. Так мне на могильном камне и напишут. И…
— Я сейчас сам убьюсь. Пожалуйста, перестань нести чушь. Умоляю. Петя…
— За что? Зачем я вам? — шепчу я тихо, стараясь сдержать слёзы. — А шапку мама постирает. Она как новая станет. Лучше даже. Я корону новую ей свяжу. У меня есть пряжа золотая. Ну как золотая. Цвет просто под золото.
— Слушай меня внимательно, если не хочешь провести незабываемое путешествие в багажнике. — Чёрт, как он быстро берёт себя в руки. Самообладание у мужика — только позавидовать. — У меня к тебе деловое предложение.
— Вы не будете меня убивать?
— Если не заткнёшься, убью точно, — хмыкает этот коварный тип гражданской наружности.
— Ладно, говорите ваше предложение, — вздыхаю я, деваться-то некуда.
— Моя дочь решила, что ты её мама. Придётся тебе подыграть. Побудешь злой мамой семилетней девочки, чтобы она отказалась от глупых мыслей. Ну и моей женой, соответственно. Я заплачу тебе два миллиона и подарю этот магазин чёртов. Только Дуся должна тебя возненавидеть очень быстро, поняла. Вынести твою персону в моём доме я вряд ли смогу долго.
— Вы больной ублюдок, — выдыхаю я, всё ещё силясь поверить в услышанное. — Я могу отказаться?
— Можешь, конечно, только тогда я тебе организую такие проблемы, что то, что тебя бросил болтливый жених, покажется тебе милыми играми в песочнице, небом в алмазах. И поездка в багажнике окажется не такой уж и дурной. Хочешь попробовать?
— Но за что? Я же ничего вам не сделала плохого. Просто спасла вашу маленькую дочь.
— Помнишь, как в том мультике? Просто так. Ты же спёрла шапку, а в ней была моя дочь. Попробуй докажи, что ты не похитительница детей. У тебя на лице написано, что ты можешь… — скалится Малинин уже без весёлости. Как зверь. — Но вот про ублюдка хорошо. Зафиксируйся. Ты зло во плоти, поняла?
Киваю. Хотя даже не представляю примерно, как это. Все же видели, что я не похищала малышку, а спасла её. Но ведь он может сдержать своё обещание. С него станется. Малинин — гад, каких поискать. Но гад со связями и неограниченными возможностями. А в тюрьму мне нельзя. Меня мама тогда убьёт. И вообще… А что? Я быстренько сделаю то, что он просит. Получу магазин в собственность. Мама будет мной гордиться. Вот только… Я совсем не умею обманывать. Никого. Особенно маленьких доверчивых девочек. Лучше я буду очень плохой и злой ненастоящей женой. Он сам меня выгонит, дня три продержится, думаю, не больше. Но этого я рассказывать противному Малинину не буду. Он мне небо в алмазах обещал? Я ему небо с овчинку сделаю. Обмен равноценный. В конце концов, он сам напросился.
— По рукам, — улыбаюсь я совсем искренне. Господи, ну куда я опять сую свою дурную голову? — Только мы подпишем договор. А то мало ли. Вы же гад, обманете ещё.
— Гад? — хмыкает мой мучитель. — Слушай, балерина, а ты не так проста, как кажешься. Кровью будем подписывать?
ГЛАВА 6
— Мама, мне придётся уехать ненадолго. В командировку, — я стараюсь не смотреть в глаза маме, потому что врать совсем я не умею. Господи, ну какая командировка? Я же работаю в занюханном книжном. И мама права по поводу моей работы, как это ни погано признавать. — На учёбу еду. Нас расширять решили. У магазина новый хозяин, вот. Там ещё тимбилдинг будет. Бег в мешках по пересечённой местности и прочие развлечения.
— На учёбу? — приподнимает бровку мама, переводит взгляд на Петю, застывшего в дверях. Гад Малинин вообще не оставил мне шансов на побег. — И чему же тебя там будут обучать, позволь узнать?
— Работе с новым видом ксерокса, новым технологиям распечатывания документов и цветному копированию, — несу я полнейшую ахинею, бросая в сумку свои самые страшные пожитки, которые купила, явно, в порыве какого-то припадка. Например, вот эту блузочку, расшитую поросятами из мультика про Винни Пуха. Ну определённо же я не могла приобрести эту красотищу в нормальном состоянии? А брючки с пятнами на попе, цвета кислотной фуксии, в форме ромашек. Трусы он мои, будем надеяться, не увидит, а то наш договор ему придётся расторгнуть в одностороннем порядке, и я не получу обещанных благ. А это будет прискорбно. Он мне должен хотя бы за моральный ущерб.
— И вот это вот, — указующий перст мамы упирается в непоколебимого, как скала, охранника всесильного, но откровенно чокнутого олигарха, — твой учитель, я правильно понимаю?
— Ага, сенсей. Мастер Шифу ксероксный. У него чёрный пояс по распечатыванию фотокарточек. Правда, Петя?
Амбал-то не блещет. Смотрит на меня пустым, но очень напряжённым взглядом, пытаясь оцифровать информацию. Ой, дурак. Сейчас мамуля раскусит, что меня похищают, и устроит этому бедолаге громадному бурю в пустыне.
— Не переживайте. Всё будет хорошо. Ваша дочь в надёжных руках, — тянет губы Петя. С улыбкой у него тоже проблемы. Будь я послабее духом, то колготки бы пришлось выкидывать. Зато мамуля моя начинает тоже улыбаться. Так приторно, что меня начинает тошнить.
— Я уж вижу. А руки у вас крупные какие. Настоящие мужские руки. Вы уж присматривайте за Ритулей хорошенько. Учите там на совесть. Может, что и получится у вас. Дети, например.
— Детей не обещаю, а вот дочку… — снова… ой, дурак. Но мама рада. Очень рада. И она меня убьёт, когда я вернусь одна. Сотрёт в порошок. — Короче, всё будет, мама.
Я его убью. Точно убью. Странно, что этот громадный придурок, с орешком мозга, ещё жив. Малинин не столь терпелив, как я.
Как не провалиться под землю, я не знаю. Сую Пете в руки баул с мандатами. Надо уходить, и как можно быстрее.
— Нам пора, — взвизгиваю слишком нетерпеливо. Мама становится совсем уж откровенно довольной. Это чертовски плохо.
— Хорошенький. Не беда, что туповат. Такими управлять легче. Хорошо вам освоить ксероксы, — шепчет мамуля, когда я прижимаю её к себе. — Только уж тестируйте аппаратуру на совесть.
Я вываливаюсь из квартиры, похожая на раскалённый кирпич, и цветом, и статью. Петя неумолимо топает за моей спиной, в которую меня судорожно крестит мама, в этом я уверена на все сто.
Домом то, к чему меня подвозит шикарный лимузин, назвать нельзя. Дворец это. Или, может, замок какой-то. Кованые ажурные ворота, везде камеры. И сосны, уносящиеся стрелами в небо. Ещё бы вышки и пулемётчиков с автоматами по периметру, и прямо режимная зона, ей-богу. Я даже от восторга хрюкаю, когда авто въезжает в шикарный двор особняка Малинина. Как в кино. Только вот ситуация страшная. Чисто хоррор с элементами комедии.
— Прибыли, госпожа Малинина, — бухтит Петя, распахивая передо мной дверцу.
— Ты дурак? Я не Малинина. Я понарошку же.
— Егор Георгиевич приказал называть вас так, — не ведёт бровью амбал. Да уж, ситуация сказочная. Что ни дальше, то страшнее. — Велено проводить вас в кабинет хозяина по приезде.
— Зачем ещё?
— Вы должны получить инструкции.
Я иду за Петей, как на каторгу. Встречаться с Малининым желания нет никакого. Пётр передаёт меня возрастному мужчине, одетому в ливрею. И даже на фоне камердинера я кажусь себе Чернавкой. Все тут вымуштрованные, чопорные. Бедная Дуся. Ей приходится жить в ужасной скуке. Вот не даром же говорят, что у богатых свои слёзы.
— Это, я в туалет хочу, — хнычу я. Ну а что, я когда нервничаю, всегда хочу. Такой организм.
— Не положено, госпожа. Хозяин велел…
— А мне плевать, что он там велел. Повелитель, блин, — ну а что? Играть свою роль стервозной истерички — так до конца. Я обещала быть несносной и злой, получите и распишитесь. — Я хочу в туалет. И пусть ваш хозяин засунет свои веления…
— Куда же? — словно выстрел звучит в огромном коридоре насмешливый голос. — Ну же, дорогая, куда я должен засунуть свои приказы?
Ливрейный исчезает, прямо растворяется в воздухе. А я не знаю, куда мне деться. Заметаться по коридору хочется. Но я не доставлю такой радости наглому фальшивому мужу.
— В своё раздутое эго, — бухчу я вместо того, чтобы сдохнуть от ужаса. — Между прочим, мог бы и встретить меня у порога, дорогой.
— Ты… Ты…
— Что? — хлопаю ресничками, хотя мне страшно до одури. И в туалет, кажется, мне скоро уже будет не нужно.
— Ещё раз назовёшь меня дорогим…
— А как мне вас звать? По имени-отчеству? И как тогда мы объясним Дусе сей перформанс? Вы меня наняли, чтобы я притворилась мамой и вашей женой, тогда терпите. Я, так-то, не Софи Лорен. Никогда не лицедействовала.
— Да уж, что не Лорен, так это факт, — вот ведь гад. Ухмыляется. Самообладание у мужика на высшем уровне. Мне бы такое. Я вот, например, почти в обмороке. — А ты права. Слава богу, ум у тебя присутствует, хоть и в зачаточном состоянии. И почему именно тебя в матери выбрала Дуся?
— Где она, кстати? — я вдруг понимаю, что мне жизненно необходимо увидеть спасённую девочку. — Я ведь к малышке приехала, а не выслушивать ваши идиотские распоряжения.
— Умоляю, сделай всё быстро. Я не выдержу тебя в своём доме. И бога ради, переоденься. Ты похожа на хиппующую городскую сумасшедшую.
— Ну?.. Я жду. Где моя подопечная? Отведёте? Или вы меня наняли для себя? Тогда договора не будет.
— Дуся в своей комнате, — словно от зубной боли морщится великий и ужасный олигарх, — с ужасным блохастым монстром, который нападает на всё живое, входящее в детскую. Чёртов котёнок рычит как монстр. Вся обслуга разодрана. К себе он никого не подпускает. Я очень надеюсь…
— Что меня он раздерёт до смерти, — заканчиваю я мысль Малинина. Судя по его ухмылке, я попала в самую точку. — Там же кошечка. Аннабель. Маленькая и милая…
— Ветеринар так не считает. У кошечки под хвостом болтаются крупные мандаринки. Так что Аннабель оказался ужасным сволочным мальчиком.
— Неудивительно, учитывая, что его хозяин — вы, — шепчу, но он слышит каждое моё слово. Боже. Дай мне сил.
— У тебя неделя, Рита. Сделай всё правильно. Потому что, если меня разозлить, я совсем не душка. Учти это. А теперь иди за мной. Дуся заждалась.
И я иду. Он не душка и когда не злится. Страшно представить, что будет, когда я не выполню его приказ.
ГЛАВА 7
— Думаете, за деньги можно всё купить? — спрашиваю я, замерев возле шикарной розовой двери, украшенной разноцветными котиками и золотистыми принцессными коронами. Тут царство маленькой девочки. Словно отдельное от всего дома владение Дуси Малининой. Даже коридор похож на игровую комнату в торговом центре. Игрушки валяются по полу цветастыми кляксами, в углу бассейн с яркими шарами. Лианами до потолка различные «лазалки» и туннели. Я бы в детстве удавилась за такое великолепие. Да что там в детстве — я и сейчас смотрю с восторгом и лёгкой завистью, борясь с желанием проползти по верёвочному мостику.
— Думаю, что деньги сильно облегчают жизнь, — скалится Егор Малинин. Он вообще никогда не улыбается. Как хищник щерит белоснежные зубы. Но глаза его при этом остаются ледяными. Какую-то эмоцию мне удалось в них увидеть лишь раз, когда я передавала ему на руки пропавшую дочь. Тогда в стальных лужах растопленного олова была паника и что-то ещё, что я не смогла распознать. — Ты же повелась на моё предложение? И не ври, что не любишь тугрики. Как услышала про то, что я тебе отсыплю щедрой рукой баблишка, сразу…
— Ну, до вас мне далеко. Это вы там, поди, как Кащей, чахнете над богатствами своими. Я-то тут из любви к искусству, так сказать. Ну и вы меня запугали и принудили, так что будем тут воздух сотрясать, или уже сделаем то, зачем пришли? — надо же наглец какой. Сделал меня жадной стервой, которая за деньги готова на любую подлость. А то, что он мне не оставил выбора, он что, забыл, что ли? — Ну…
— Что «ну»? — приподнимает бровь отец года.
— Открывайте дверь. Вы же хотели, чтобы я нанесла вашей дочери психологическую травму, которую ей придётся потом прорабатывать всю свою жизнь. Что смотрите? Хотите откусить мне голову? Так я вас предупрежу: в мозгу полно холестерина.
— Твоим крошечным я вряд ли отравлюсь, — хмыкнул Малинин, как-то боком отодвинулся от двери к валяющемуся у стены огромному розовому кролику. — Ты первая.
— С фига ли? Вы что? Вы боитесь? — осенило меня. Прямо как в мультике: лампочка в мозгу зажглась. — Вы боитесь, что ваша дочь раскусит ваш обман. Кстати, а где её настоящая мама? — странно, что я только сейчас задаюсь этим архинужным и архиважным вопросом. Ребёнок явно никогда не видел родную мать. Но ведь мама же сама бы не бросила своё дитя. И она точно жива, иначе девочка бы это знала и наверняка смирилась бы с этой страшной утратой.
— Не твоего ума дело. Открывай дверь, — приказывает мне этот гусь самовлюблённый. Он мнит себя королём мира, не меньше. — И будь добра, выражайся как мать, а не как гопарь с района.
— Без б, — ну нравится мне злить этого страшного мужика. Я, видно, мазохистка. Точно же есть у меня какие-то отклонения. Поэтому и на мужиков мне не везёт. Липнут всякие козлы и бабуины.
Я толкаю воротину. Она открывается беззвучно, как в сказке. Сим-сим, откройся. Из детской пахнет молоком и печеньем. Скорее всего, это один из дорогущих аромодиффузеров, которым нечего делать в детской. В них одна химия и запах слишком сильный. Я делаю шаг вперёд…
Белое нечто выстреливает откуда-то из пространства, оглашая его же ужасным утробным воплем. Малинин за моей спиной что-то там шепчет. Молится он, что ли? Я перехватываю мелкий комок шерсти, шипящий и плюющийся, судя по всему, ядом, прямо в воздухе, как иллюзионист. Слышу за своей спиной протяжный выдох.
— Вы боялись котёнка? — я хихикаю. Аннабель в моих руках затихает, бодает меня башкой своей лобастой. Узнал дуру, которая выперла его из канализации. Даже издаёт подобие мурлыканья. Хотя, конечно, судя по тому, что я знаю о кошках, они должны делать это как-то иначе. Обычно эти милые звуки сравнивают с работой трактора. У мелкого Аннабеля из нутра несутся ужасные переливы, похожие на вурдалачий клёкот.
— Не боялся, просто…
— Ага, заливайте. Здоровый как лось, такого малыша испугались. Смотрите, какой он миленький. Хотите погладить?
Миленький малыш смотрит на хозяина дома как на кусок жертвы. И даже мне становится не по себе.
— Воздержусь.
Знаете, вот моменты бывают как в книгах. Когда всё существо твоё противится чему-то, что противоречит всем твоим принципам. Моральным и общечеловеческим принципам, на которых держится этот мир. Эти принципы просты и близки к библейским заповедям: не солги, не убий, не укради. Ну там ещё есть, но эти вот в наши головы вдалбливаются с раннего детства. И практически все, за некоторым исключением, стараемся следовать этим нехитрым законам. И я не умею врать. Никому не умею, особенно маленьким девочкам.
— Мама, ты пришла. Я знала, что ты придёшь, — Дуся, будто разноцветный мячик, выкатывается откуда-то, словно из воздуха. И сразу заполняет собой всё огромное пространство детской. Я в жизни не видела таких комнат. Высоченные потолки, витражные мозаичные окна, как в замке настоящих принцесс, каскадная люстра. Такую я видела только в театре. Как же её мыть-то, господи. Она вся состоит из хрустальных капель. Бедная моя мама, её бы удар расшиб, увидь она такую красотищу. Мама считает, что люстра — лицо дома. Моет каждую неделю свои светильники с маньячьим каким-то остервенением.
Да… Я смотрю на люстру, потому что мне стыдно смотреть в глаза доверчивой малышки, радостно вцепившейся ручонками в меня. Она будто боится, что я вдруг возьму и исчезну.
— А папа говорил, что всё это глупости. Что ты в больнице лежишь. Что у тебя головка болит. И что тебя оттуда не отпустят. А тебя же отпустили? Пап, смотри, и Аннабель маму любит. Видишь, как он её лапками обнимает? А ты говорил, что он бешеный. Ма, папа хотел на опыты сдать Аннабеля.
Я в общем понимаю олигарха Малинина. К этому моменту я начинаю видеть занавески, разодранные в лапшу, так словно над ними сам Фредди Крюгер поработал. Трон принцессы тоже разодран в клочья. На стенах следы от когтей, которым бы позавидовал сам Росомаха. Посреди комнаты валяется выпотрошенный медвежонок. Но Дуся у меня забирает монстра и с такой любовью прижимает к себе, что я понимаю: у неё в этом огромном доме никого нет. Не было, точнее. Этот котик стал её спасением. Но теперь тут я. И моя душа рвётся от этих открытий. Я не позволю ей страдать. И плевать мне на угрозы её отца, который сам не смог сделать счастливой свою дочь.
— Папа пошутил. Правда, дорогой? — приподнимаю я бровь. Губы тяну в улыбке. Ох, как дёргается щека у великого и ужасного. И молниями из глаз он сейчас меня пригвоздит к разодранной Аннабелем стене. — Никого мы на опыты не сдадим, разве что папу отправим на обследование в ту больницу, где головку лечат. Ну и тебе померяем сейчас температуру. Ты же у нас приболела. А потом…
— Не заигрывайся, — шипит мне в ухо Егор Малинин. — Помни, зачем ты здесь.
— И, если температуры нет, мы возьмём Аннабеля и пойдём играть в холл, — игнорирую я змеиное шипение дорогого «мужа». — Кстати, милый, я надеюсь, котёнка проглистогонили и от блох обработали? А то, если нет, придётся этот дом сжечь.
У него щека дёргается, будто током его колотит. Надо бы немного сбавить обороты, а то, не дай бог, мужика кондрат хватит. Кто мне тогда заплатит за мои труды тридцать серебреников. Именно столько же получил Иуда за предательство и ложь.
— Ты же не исчезнешь больше? — звонкий голосок Дуси в клочья рвёт мою душу. Я молчу. Нечего мне сказать.
ГЛАВА 8
— Мама, ты не помнишь? Тут у нас столовая, вон там кинотеатр, слева оранжерея, вход в крыло прислуги, а туда нам нельзя, — машет здоровой рукой Дуся в сторону уходящего вглубь дома темного коридора, похожего на пещеру злого тролля. Глазенки расширяет испуганно, будто в том мраке и вправду прячется мифическое чудище-юдище.
— Почему? — ну вот зачем мне эта информация? Нельзя, так нельзя. Не больно-то и хотелось. Тем более что минут десять назад в том самом коридоре скрылся самый страшный монстр этого шикарного замка.
— Потому что там папин рабочий кабинет и его спальня, — подтверждает мои догадки Дуся.
— И нам туда нельзя?
— Да.
— Почему? — а вот действительно почему? Почему малышке нельзя вломиться утром в комнату к отцу, раскидать по ней игрушки, поскакать на родительской кровати как на батуте, разбудить папу? Просто потому, что скучно завтракать одной, и потому, что ночью ей было страшно из-за подкроватного монстра, например. Почему Дусе Малининой, у которой есть все, не доступны такие простые детские радости? Вот вопрос, который меня выводит из равновесия и благостного духорасположения.
— Не знаю, — дергает плечиком моя «дочь». И я вижу в ее глазах подобие удивления. Она и не задумывалась над этим вопросом — исполняла приказ отца и всё, как послушный солдатик. И я поселила сейчас в ее детской душе сомнения. Черт, ну какая я дура. В чужой монастырь же со своим уставом не ходят. — Папа не любит, когда ему мешают.
Не любит, значит. Ну-ну.
Аннабель в моих руках зарычал и напрягся. Странный котенок. Его назвать было нужно совсем иначе. Слишком милое имя для рычащего и шипящего создания. Я вот никогда не задумывалась, бывают ли порождения тьмы белыми и пушистыми. Наверняка именно такими они и должны быть, чтобы усыплять бдительность толстых идиоток и маленьких девочек, которые никому не нужны. Нельзя же вот просто откупиться от своего ребенка и прятаться от него в своей пещере.
Котенок вдруг выгнулся дугой, полоснул меня когтями по руке. Я ослепла от боли и неожиданности. Белый миленький скот выпал из моих рук и, задрав хвост, ломанулся в запретный коридор. Молча, что странно, без этого своего вечного рыка.
— Держи его, — испуганно всхлипнула Дуся. Куда там. Удержать этого пушистого выродка вряд ли бы смог даже какой-нибудь среднестатистический укротитель самых злобных хищников планеты. — Мамочки, что будет... Папа, если узнает, что Аннабель в его части дома, будет ужасный скандал. У него аллергия на котиков, и вообще...
— И корь, и дифтерит у них, и оспа, и бронхит у них, — хмыкнула я.
— Чего? — посмотрела на меня ясными глазами Дуся.
— Ничего. Пойду искать подлого хвостатого засранца, — вздыхаю уныло. Снова встречаться с Малининым сегодня не входило в мои планы. Но малышка напугана. И в конце концов это же я упустила сволочного пушистика, который точно меня угробит рано или поздно.
— Тебе нельзя туда, — напомнила мне Дуся. Ручка у нее болит. Малышка морщится при каждом движении.
— Я тебе открою тайну, — заговорщически подмигиваю я. — Можно все, если очень хочется. Мама моя мне запрещала есть мороженое, представляешь? Она говорила, что я снова свалюсь с ангиной и она меня лечить не будет. Представляешь, она мне мороженое растаявшее давала?
— Фууу, — морщит носик Дуся. Она красивая. Волосы темные, растрепанные, зуб передний отсутствует, и на щечках ямочки. И я вдруг понимаю, что я тут не просто так. Что кто-то сверху отправил меня к ней закрыть какой-то, пока не понятный мне, гештальт. Она прекрасна. И ее бирюк-отец не понимает, какое сокровище он не ценит. — Растаявшее?
— Ага, представляешь, какая гадость? Ну вот. Я покупала мороженое и ела ледяное — и ни разу не заболела. Зато от растопленной вкусняшки у меня постоянно была ангина. Но, если что, обманывать, конечно, плохо, особенно маму или папу, — Макаренко, блин. Меня бы вышибли из педвуза за такие методы воспитания пинком под зад. — Просто ты должна понять, что есть запреты неправильные. Ну вот, например...
— Папы все равно дома нет, — хихикнула Дуся. Она быстро схватывает. Прямо на лету. Надо быть аккуратнее с воспитательными методами. — Приедет к ужину... Ну, наверное, приедет. Так что...
— Я пойду. У тебя рука болит, — вздохнула я.
И даже сделала несколько шагов в сторону темного зева ужасного коридора, готовясь пройти по персональной Зеленой миле. И даже с духом собралась. Малинина же нет все равно дома, чего бояться-то? Да и вообще. Плевала я. Я же храбрая. Умная, сильная. Сильная и независимая. Я...
Вопль раздался, когда я ступила на мягкую ковровую дорожку, устилающую весь ужасный коридор. Я от страха споткнулась, свалилась на четвереньки и начала, пятясь задом, отползать обратно. Душераздирающий вопль. Наверное, такие издавали умирающие диплодоки, когда их рвал самый страшный хищник того времени — тираннозавр рекс.
Господи, поседеешь тут во всех местах с такими потрясениями. Дуся испуганно всхлипнула и метнулась в сторону детской. Я приняла наконец вертикальное положение и заметалась по холлу в поисках хоть чего-то, что могло бы нас с малышкой защитить. Ну явно же не котенок так орал.
— Убью, — Малинин появился передо мной как Сивка-Бурка. Ей-богу. Вырос словно из-под земли, как мне показалось, окутанный клубами дыма. А, нет, показалось. — Где? — проорал он. О, блин, так это так олигархи орут? Не злобные пришельцы-колонизаторы?
— Кто? — икнула я, пытаясь рассмотреть, что тычет мне в лицо обезумевший мой шантажист.
— Тот, кто ухайдокал мне договор, с которым я должен сейчас ехать на встречу с новыми партнерами? Кто это сделал, я спрашиваю? Это твоих рук дело, признавайся. Ты мне так мстишь за то, что я...
— Ну, я бы не стала писаться на бумаги, — хмыкаю я. Ну да, аромат от исполосованных, будто шредером, бумаг идет умопомрачительный, кошачий такой аромат. — И что вы на меня орете? Наверняка же у вас есть второй экземпляр.
— Нет, твою мать! Нет у меня второго экземпляра. Эта сделка... Если ее не подписать сегодня, эти черти соскочат. А это громадные деньги. Это важная сделка. Я вернулся только за этими, сука, бумагами. Меня не было дома десять минут. Десять. Вы... Ты...
— Так вам ее Аннабель подписал, скажите спасибо — печать не поставил. Хотя воняет, конечно, аллес. Но это к деньгам. Большим деньгам. Прискорбно, конечно, что вам сделка важнее всего на свете. Но я-то тут при чем? — дергаю плечом равнодушно, хотя страшно, пипец. Он нависает надо мной, как огромный хищный «птыц». И еще немного — я сделаю от страха то же, что сделал подлец Аннабель на «сделку века». Но не показывать же этому зверю свой страх. — Хотя, может, оно и к лучшему. Вы прокакаете сделку и, может, тогда обратите внимание на дочь, которая несчастна.
— Она несчастна? Что ты несешь? У нее есть все, чего нет у других. Даже больше. Даже ты, мать твою. Я ей купил живого человека. И ты считаешь, что ты счастливее нее? Ты просто обычная баба, которую даже жених бросил, потому что никто не хочет вот такую вот.
— Да, — выдыхаю я прямо в разъяренную физиономию страшного олигарха. — Я счастливее даже вас, потому что у меня есть выбор и свобода. И пусть я «вот такая вот», зато я знаю, что в жизни важнее всех денег мира.
— Свобода? У тебя? — он уже не орет и смотрит на меня насмешливо и обидно. Откидывает чертовы документы брезгливо. — Это ты свободна? Ты, которая за копейки просиживает штаны, работая на дядю? Ты, за которую все решает мама? Насмешила. Но ты права. Хрен с ним, с договором. Это я нужен всем. А мне не нужен никто.
— Даже дочь? — шепчу я.
— Папа, не кричи на маму. Это я виновата, — тихий детский голосок звучит в пространстве, словно выстрел. — Это я упустила Аннабеля.
Малинин, который только что готов был меня проглотить, не жуя, отшатывается. И что я чувствую? Нет, совсем не облегчение.
ГЛАВА 9
А потом, а потом, стал он умным котом.
Это точно не про Аннабеля.
А девочка тоже выросла...
А я когда-нибудь вырасту? Или так и останусь толстой, неповоротливой, неуклюжей «девочкой», давно разменявшей третий десяток, но так и не научившейся говорить «нет» наглым, нахальным, самовлюбленным индюкам, считающим себя центрами вселенной?
Что такое не везет и как с этим бороться? Вопрос риторический, на который нет ответа, как на так и не доказанную никем теорему Ферма. Хотя нет, даже её, кажется, доказал кто-то очень умный. Она оказалась проще, чем мои вечные злоключения, из которых, кажется, нет выхода.
— Я бы на вашем месте переоделась и помылась, прежде чем встречаться с будущими вашими партнерами. Аромат от вас исходит — просто закачаешься, — ну да, я снова испытываю судьбу. Дергаю тигра за усы с упорством глупой мартышки.
Из тьмы коридора выходит котенок. Гордо так выходит, будто это не он уничтожил миллионный контракт ошалевшего от такой наглости Егора Малинина, который смотрит на белого пушистика, дефилирующего мимо него с высоко задранным смешным хвостом, похожим на волосатую проволоку, изогнутую вопросительным знаком. Идет уничтожитель вселенных к своей хозяйке. Дуся так широко улыбается своему питомцу. Ну как можно разрушить такую идиллию? Даже у злого Малинина на это не хватает духа, судя по выражению на его покрасневшей физиономии. Или... О черт. У него же аллергия? Не дай бог начнет тут выгибаться в анафилактическом шоке. А нет, это просто он скоро лопнет от злости, ищущей выход.
— Вы не на моем месте. Вы... Все, я в душ. Сделайте так, чтобы сегодня я больше вас не видел.
— Не обещаю.
— Папа, а мы с мамой решили, что ты теперь должен с нами всегда ужинать. Мы же теперь настоящая семья? И мама сказала, что она сама тебе приготовит твой любимый бризоль. А еще она сказала, что ты теперь будешь настоящий папа, и мы пойдем гулять в парк, — счастливо щурится Дуся, прижимая к себе свое белое сокровище. Котик смотрит на Малинина так, что даже мне становится страшно. Так смотрят обычно на жертву, которой жить осталось два понедельника.
— А через голову мне не перекувыркнуться? — шипит отец года. И если бы не Дуся, то не сносить бы мне сейчас головы. — У меня нет времени на эти чертовы ваши глупости. Я тебе что приказал? Ты должна сделать так, чтобы моя дочь сама от тебя отказалась.
— Это невозможно сделать без вашего участия. Ну же. Не будьте букой. Я буду выглядеть на вашем фоне просто мегерой, клянусь, а вы будете папулей-припапулей. Я буду вредничать, капризничать и ругаться. Дуся пожалеет вас, поймет, что лучше вас нет никого на свете. Ну и... Вы дадите мне пинка под мой толстый зад, обещанных два миллиона, магазинчик и вольную. Я даже вас поцелую на прощание, если будете себя хорошо вести.
— Мне нужно в ванную, — прохрипел Малинин и побежал в сторону чертова коридора, на ходу скидывая с ног шикарные блестящие ботинки. Аннабель радостно мяукнул, но я услышала в его голосе какое-то злорадное удовольствие. Услышала, но не обратила внимания.
— А не пойти ли нам пошалить? — радостно улыбнулась я, повернувшись к малышке, задумчиво глядящей на белое пузо вредного аспида по имени Аннабель. — Ты хоть раз делала водяные бомбочки?
— Нет, — в голосе Дуси я слышу восторженные нотки. — А из чего?
— Ну... Можно в шары воды налить. Мы делали из бумаги, но они маленькие получались. А еще можно воду подкрасить краской или зеленкой. А еще...
— Папа будет ругаться, — вздохнула рассудительная Дуся.
— А нам будет весело. А еще можно сюрприз твоему папе сделать. Испечем ему печенье, а в одно из них вложим монетку на удачу. Или у тебя есть какие-то идеи? Можем и их использовать.
— Ну... Вообще-то я к Эле тебя хотела отвести. Она бы тебе на картах погадала.
— Тоже интересно, — киваю я. Ну да, я не верю во все эти гадания и вообще считаю их вредными. Можно же жизнь свою прогадать, так говорила моя бабушка. И вот поди объясни: я не верю в гадания, но верю в суеверия. — В общем, дел у нас вагон. Пошли скорее.
— А Аннабель?
— Ну, пусть погуляет по дому пока, освоится, — хмыкнула я, глядя, как Дуся опускает вздыбившегося до состояния шара котенка на пол.
— Только на папину сторону не ходи, — прошептала Дуся своему сокровищу. Хотя именно на папиной стороне белому монстру и место. Темная сторона — как раз для чудищ, у которых в душе тьма непроглядная.
— А знаешь что, пошли просто погуляем.
— Погуляем? — в глазах Дуси удивление такое, что мне аж страшно.
— Ну да, погода шикарная. Воздух тут — чудо. Будем валяться в высохших листьях, смотреть на облака, играть в «угадай кто». А когда у тебя ручка пройдет, можем залезть на дерево и оттуда соревноваться, кто дальше плюнет. Эй, ты вообще девочка?
— Ну да. Просто... Ну, я так не гуляла никогда. У меня, когда были няни, они мне не разрешали даже на лавочку сесть, потому что говорили, что вредно. И гулять я не люблю, потому что это же скучно.
— То есть картошку в золе ты тоже не пекла? — снова этот взгляд затравленно-испуганный. — Это страшно весело. Значит, начнем учиться быть нормальным ребенком с этого. Бегом собираться, — рявкнула я. Нет, ну это же надо. У малышки нет детства и не было, получается. Ест она в ресторанах, шалить не умеет, гулять не любит. Она похожа больше на маленькую старушку. Это надо срочно исправлять. Это и... А интересно, можно перевоспитать монстра? Так, нет, это глупые и ненужные мысли. — Только надень что-нибудь попроще. Что не жалко. Мы будем жечь костер. Где картошки можно раздобыть?
— Папа нас убьет, — радостно выдохнула малышка.
Костер мы разожгли за домом, на самом красивом газоне, который я когда-либо видела. Место было выбрано не случайно — прямо под окнами кабинета великого и ужасного олигарха, на которые мне указала Дуся. За домом есть зона барбекю, но это показалось мне совсем неинтересным. Дусе тоже. Мне чертовски жалко было портить пасторальный пейзаж, и чувствую я себя вандалом-разрушителем. Но... Я же обещала сделать девочку счастливой, а олигарха вывести из себя. А слово, данное себе, нужно держать. Иначе можно и самоуважение потерять.
Мы даже уже успели сжечь в ритуальном огне какую-то дурацкую гнутую фигню и забросить в золу картошку. Странно, что Малинин до сих пор не испепелил меня и не превратил в кучку пепла рядом с кострищем. Смылился он там, что ли? Даже обидно стало немного — я так старалась, а он... Но при виде чумазой мордашки Дуси мне отчего-то легко и радостно. Ну да. Фиговый из меня педагог, но психолог-то, как мне кажется, отличный. Нужно будет запатентовать метод шоковой психологии для наглых олигархов.
Час прошел, когда из дома выскочил огромный огнедышащий монстр, прячущийся за личиной человека. Монстр отчего-то был в одном носке. На другой его конечности красовалась шикарная туфля из кожи аргентинского бычка. Ну, я видела такие в крутом журнале. На голливудской звезде, поэтому запомнила. Монстр неумолимо рванул в нашу с Дусей сторону. За ним несся дяденька в ливрее. Следом, молчаливой огромной тенью, бежал Петя с огнетушителем в руке.
— Капец, — тихо всхлипнула Дуся. Я выставила вперед палочку с нанизанным на нее кусочком хлеба. Ну да, так себе оружие для обороны.
ГЛАВА 10
— Где? — рычит Егор Малинин. Ноздри раздувает, как бегемот. Страшно — капец. Аж хлеб на палочке дымиться перестает. Дуся делает вид, что занята вытаскиванием обуглившейся картошки из золы. Ковыряет палочкой, хотя всю картошку мы давно достали, сложили на покрывало, которое взяли из детской, для нашего импровизированного пикника. Дорогое покрывало валяется неподалеку, уже ни на что не похожее. Логотипы бренда местами прожжены.
— Что? — мне и вправду интересно, что выискивает вращающимися глазами в окружающем ландшафте озверевший миллиардер. — Дуся вон, с ней все хорошо. Кажется, счастлива. Слушайте, а вы, может, картошки хотите? У нас и соль там есть. Сала не нашли, правда. Но есть маринованные огурцы. А вы знали, что Дуся никогда не ела маринованных огурцов?
— Засунь свою картошку...
— Фу, какой вы некрасивый, когда злитесь, — морщусь я.
— Куда, папочка? — голосок Дуси довольный. И плевала я на этого злобного Бармалея. Главное — малышка рада.
— С тобой я потом поговорю, — мажет взглядом по дочери мерзавец. — Рита, тут стояла скульптура. Где она?
— Вот тут? — машу рукой в сторону каменного куба, на котором валялась деревянная загогулина.
— Да, тут была скульптура. Я купил ее в галерее на Манхэттене. Это работа Баршмана. Где гребаная скульптура, мать твою?
— Не знаю. Там лежал кусок коряги. Мы его сожгли, — дергаю я плечом. Черт, нужно, наверное, все-таки проштудировать энциклопедию современного искусства. А то вот впросак попала.
— Коряга? Да ты сама... да ты... Она стоила как самолет. Она... Черт тебя раздери. Скульптура называлась «Великое счастье». Я должен был сегодня подарить ее на благотворительном приеме. Ее должны были передать музею. Ты... Ты исчадье.
— Пффф, я вам такого счастья наваяю из палок и... Не важно, — он меня убьет. Точно. Бросит сейчас в проклятый костер вместо картохи. Или нашампурит с хлебом вместо сала. Что я за дура такая? — Прямо вот ничего музей не потерял. Эти современные инсталляции больше на мусор похожи. Откуда мне было знать, что это сам Бершман. Кто это, кстати?
— Петя, фас, — рявкнул Малинин. — Только сначала погаси мерзкое ведьмино кострище.
Амбал пошел на меня неумолимо, как жидкий терминатор на Сару Коннор, выставив вперед огнетушитель, которым он меня, судя по настрою, потом и прихлопнет.
— Ой, горе, даже не может потушить костер, — хныкнула я, глядя на Петю, дернувшего рычажок противопожарного средства. — Дай сюда.
Я потянула на себя огнетушитель, который вдруг тихо щелкнул и зашипел. Держиморда от неожиданности разжал свои лапищи. Я прижала к себе алый баллон. Он неожиданно вдруг перестал шипеть и извергся, иначе и не скажешь, тонной пены — прямо в распаленное лицо Малинина. Папа Дуси не устоял на ногах, когда в него ударила струя пены, свалился спиной прямо в тлеющие останки «Великого счастья», взвыл. Но дикий рев прервался, заглушенный очередной порцией вонючей химозной пены. Все-таки интересно, почему на богатейшем человеке нашей великой и могучей один носок и один ботинок? Олигарх начал валяться по земле, сыпля такими проклятиями, что даже у меня, выросшей с моей мамулей, уши свернулись в трубочки. Теперь мне точно хана.
— Ух ты, пенная вечеринка, — радостно заскакала Дуся вокруг корчащегося на газоне отца.
Петя бросился к хозяину. Ливрейный — ко мне. Вот честно, я не хотела. Так вышло. Просто огнетушитель оказался слишком скользким. Камердинер взглянул на меня затухающим взглядом после того, как чертов баллон, описав красивую траекторию, врезался прямо в его лоб. Бедный дядька осел в изумрудную травку молча. Неумолимо как-то. Смерть моя легкой не будет, можно не ходить к гадалке. Лучше бы я, кстати, к Эле пошла, как предлагала Дуся. Нет. Блин, картошки мне захотелось.
— Я тебя убью, — простонал Егор Малинин. Вы когда-нибудь видели всемогущего олигарха, стоящего на карачках? Я тоже до сегодняшнего дня не имела чести. — Петя...
— Да, босс, — как-то слишком много радостной готовности прозвучало в голосе громадного Пети.
— Папа, мама не виновата, — подала голос малышка. Я вся сжалась, когда надо мной неумолимой грозовой тучей нависла сама смерть в лице охранника Малинина.
— В дом, — рявкнул отец года на дочь. Дуся подчинилась сразу. Видимо, по привычке, выработанной с младенчества. Метнулась к крыльцу.
А вот интересно, меня прямо во дворе прикопают? Вон там, под сосенкой, неплохо, наверное. Боже. О чем я думаю? То об носке моего мучителя, то о том, где было бы хорошо найти последний приют. Напрасно мамуля ждет дочу домой.
Я опустила голову, как Миледи перед палачом. Скупо шмыгнула носом, готовясь к неизбежному, закрыла глаза.
— Аааааааа! — взорвался мой личный ад страшным воплем. Неужели я так быстро отдуплила? Даже боли не было. Приоткрыла один глаз. Петя понесся куда-то, судя по траектории не разбирая дороги. За ним бросился олигарх. В прожженном во всю спину пиджаке от Бриони выглядел он весьма фантасмагорично. Интересно, откуда у Пети на голове взялась меховая шапка. Рано еще для такой красоты. Белая, кокетливая.
— Снимите его с меня. Снимите, — заверещал Петюша как-то совсем по-девчачьи, споткнулся об отдыхающего на земле камердинера и рухнул наземь.
— Точно будет землетрясение в Нурландии, — буркнула я и пошла спасать храброго бодигарда от орущего, словно банши, котенка, активно размахивающего лапами, превращающими лицо Пети в маску Фредди Крюгера.
Малинин опустился на траву, обхватил руками колени и начал раскачиваться, словно огромный маятник. У, какой слабенький оказался.
— У вас еще осталась картошка? — вдруг спросил он как-то совсем по-человечески, когда я, прижав к груди яростно орущего Аннабеля, подошла посмотреть, все ли в порядке с мужиком, который должен мне два миллиона.
— Да, и огурцы. Хлеб, правда, вы весь потоптали. Грех это. Нельзя так к хлебу относиться. Вот у меня бабуля...
Малинин поднялся и молча захромал к дому. Блин, ну почему он в одном носке?
ГЛАВА 11
— В тёмном-тёмном лесу. На маленькой опушке. В избушке, построенной из эклерного торта, жила-была девочка.
— Прямо из торта? — загораются глазёнки Дуси.
— Точно. Из такого огромного торта с заварным кремом, украшенного взбитыми сливками и текучим шоколадом.
— Эх, мне бы такой дом.
— Ну, это не всегда так уж прекрасно, — кривлюсь я в улыбке. Блин, я, конечно, сегодня перегнула палку, и теперь мне немного стыдно. Вру — мне очень стыдно. Я ведь не такая. Я добрая и не подлая. И я не хотела, чтобы кто-то пострадал. И... — Девочка ела и ела торт, запивала его сладкой газировкой, река из которой протекала мимо её тортового дома. И становилась всё толще.
— И зубы у неё, наверное, болели, — вздохнула Дуся. — А как её звали?
— Кого? — выпадаю я из своих “головупеплопосыпательных” мыслей.
— Ну эту несчастную девочку с больными зубами.
— Её звали Атир. И у неё никого не было. У неё не было друзей. Даже серый волк её бросил и сбежал к Красной Шапочке, потому что она была худенькая, и у неё была корзинка с логотипом очень известной фирмы. Ну и пирожки у неё, наверное, были вкуснее.
— Это ужасно же? Слушай, а у меня тоже нет друзей. Папа сказал, что и учиться я буду дома.
— Почему? — Господи, бедная Дуся. Она живёт в каком-то ужасном стерильном пузыре. Её папаша оградил малышку вообще от мира. Не мудрено, что она вцепилась в первую попавшуюся толстую дуру и котёнка, больше похожего на гремлина из старого фильма ужасов.
— Ну, он говорит, что там инфекции и дети злые. И что они могут начать меня обижать. Но я думаю, папа боится, что я исчезну, как...
— Как кто? — я замираю в ожидании.
— Хочешь, я тебе расскажу секрет? Только папе не растрезвонь, — шепчет малышка. Она очень красивая. Волосики, рассыпавшиеся по белоснежной подушке, кажутся нимбом над её головой. И сонные глазёнки она щурит. И мне совсем не хочется слышать, что она сейчас скажет. Но, тем не менее, я согласно киваю. — Я ведь знаю, что ты не настоящая моя мама. У меня есть её фотография. Папа все снимки велел убрать из дома и сжечь. Там же, где мы с тобой сегодня пекли картошку, а я один стащила, пока дядя Жорж отвернулся. А круто ты ему в лоб зарядила. Он — брык, и упал. Кстати, было круто. Мы же ещё хоть раз так с тобой пошалим? И на дерево я хочу залезть. И я ужасно рада, что ты тут. А ещё, знаешь, чего думаю? Я думаю, что папа изменится тоже. Он хороший, но слишком характерный — так говорит Эля. Я тебя завтра с ней познакомлю.
— Спи, солнце моё, — целую девочку в лобик и иду к двери. Ночь наступила, а значит, сегодня меня, может быть, и не будут убивать. — Спокойной ночи.
— Спокойной. А волк дурак был, — уже возле двери меня настигает тягучий сонный голосок спасённой мной “доченьки”. — Красная Шапочка его обманула. Она точно злая, потому что тощие все злые. А ещё известные фирмы не ляпают на корзинки огромные логотипы, которые все могут увидеть.
Вот интересно, откуда у крошечной семилетней девочки такие глубокие жизненные познания? Она же живёт в вакууме. И с её отцом я точно проведу воспитательную беседу. Когда он остынет, придёт в себя после сегодняшней кутерьмы, ну и передумает меня стирать в порошок. И я ему объясню, что Дусе нужны друзья. И что школа для неё будет благом, и что... Её мама исчезла? Господи. Куда я попала? Эта сказка пострашнее той про толстую обжору Атир, что я рассказывала Дусе Малининой.
— И сколько я должен тут стоять?
Я аж приседаю от неожиданности. Малинин стоит, привалившись плечом к стене. Ему идёт белоснежная футболка, обтягивающая его широкие плечи и идеально вылепленный торс. Да уж, Ромка-то мой, оказывается, был совсем не Аполлон Бельведерский.
— Я укладывала Дусю, — вздыхаю я. — Слушайте, я хотела извиниться. Я, действительно, перегнула сегодня немного.
— Немного? Жорж с сотрясением в больнице. У Пети на лице восемь швов. У меня ожог и психотравма.
— Зато ваша дочь счастлива, — хмыкнула я. — Пойдёмте.
— Куда? — ошарашенно спросил Малинин. Он явно озадачен, теряет ведущую роль. Не зря я всё-таки пять лет оттрубила в дурацком педе. Навыки психолога иногда бывают полезны.
— Вы что, боитесь? — насмешливо приподнимаю бровь.
— Тебя?
— Ну тогда идём, если не боитесь?
Я иду в столовую. Шаги за моей спиной тихие, крадущиеся, как у хищника. И сейчас мне страшно и не по себе. И пахнет идущий за мной чужой, непонятный мне мужчина костром, гелем для душа, мазью от ожогов и... миллиардом проблем для толстой дуры Риты, прекрасно жившей в своём домике из торта, пока её оттуда не вырвали и не запихали в другую сказку насильно. И я даже не знаю, благо ли это, потому что я бы так и трескала кремовое безумие, пока не лопнула бы, словно бегущая по колесу белка. И жила бы в дне сурка вместо того, чтобы хоть маленькую чужую девочку сделать хотя бы немного счастливее. И я вот только сейчас вдруг понимаю, что моя жизнь — просто бесполезное фуфло, замкнутый круг, из которого выбраться можно вот так, превентивно.
— Вы решили меня вывести из себя окончательно? — рычит в пространстве Егор Малинин. Совсем рядом. Я даже дыхание его, кажется, чувствую. И от этого волоски у меня на затылке встают дыбом, как наэлектризованные. — Я хотел казнить вас ещё там, возле детской. Казнить, а потом дать пендаля, чтоб летела ты прямо в свою чёртову ужасную жизнь без остановки.
— Садитесь, — всё равно выгонит ведь, что мне терять. Поэтому добавляю в свой тон приказ и насмешку.
— Ты обнаглела совсем?
— Ну, ещё не совсем. Но уже на полпути к окончательному обнаглению. Или обнаглеванию — как правильнее?
— Правильнее — чтобы тебя в моём доме к утру не стало.
— А как же Дуся?
— Со своей дочерью я сам разберусь. Что это?
Я ставлю перед Малининым тарелку, солонку и банку с маринованными огурцами. И на его лице даже мелькает совсем человеческий интерес. Мимолётно, но даже в полумраке огромной комнаты я успеваю его заметить.
— Вы хотели картошки. Вот... Ну же, ешьте.
— Ты решила меня травануть напоследок? — ухмылка его делает похожим на зверя. — Слушай, да пошла ты. К утру чтобы тебя не было. Зачем я вообще за тобой попёрся? Знал ведь, что какая-то твоя очередная идиотская дурь. Картошка, мать твою. Ты сама картошка, блин. Вялая и противная. Я явно был в каком-то пограничном состоянии, когда решил тебя притащить в свой дом. Просто...
— Просто Дусе плохо тут одной. Просто вы из дочери сделали солдатика заводного. Просто вы сами не знаете, как жить. Просто...
— Да пошла ты, — он вскакивает резко, откидывает стул так остервенело, что тяжёлая мебель летит к стене. Я попала во все болевые точки великого и несгибаемого. И мне от этого мерзко и неприятно. Я же не умею делать больно. И не хочу... Обычно это меня вот так бьют. И это омерзительно.
— Сядь и ешь чёртову картошку, — хриплю я. Ну, теперь мне точно кирдык. Утром меня найдут разодранную на кусочки в гребаной столовой.
— Шщшшшшшто? — он аж присвистывает, поражённый такой моей наглостью. — Ты совсем, что ли, берега... Да я... Да...
— Тихо, — перебиваю я олигарха, у которого, кажется, сейчас дым пойдёт изо всех мест. — Слышите?
— Что это? — прошептал Малинин, прислушиваясь к звукам, несущимся из-за двери столовой.
ГЛАВА 12
— Может, кто-то из обслуги? — пищу я как мышь. Ну да. Мне стало страшно. Если уж этот огромный накачанный буйвол напрягся... А я же девочка, в конце концов. Ну и что, что весу во мне примерно как в Малинине. Я просто обязана бояться всех подряд. Тараканов там, мышей всяких, монстров ужасных всяких, чокнутых олигархов… ну и так, по мелочи.
— Прислуге запрещено вне рабочего времени шляться по хозяйской части дома, — рычит Егор Малинин. Вот отчего-то я почти уверена, что людям из персонала тут и в рабочее время появляться совсем не в кайф.
— У вас охраны тут, как в Алькатрасе. Кто мог пробраться? — это я так себя сама успокаиваю. Пытаюсь мыслить разумно и рационально. Получается плохо, потому что великий и ужасный подбрасывает в огромной своей лапище кочергу, размером