Сон в новогоднюю ночь. Винни Фред

Оглавление

• ГЛАВА 30.12.1 Равенство и братство
• ГЛАВА 30.12.2 Новый год к нам мчится
• ГЛАВА 30.12.3 Ложка дёгтя
• ГЛАВА 30.12.4 Инициативная безотказность
• ГЛАВА 30.12.5 Сплошной оптимизм
• ГЛАВА 30.12.6 Что тогда случилось
• ГЛАВА 30.12.7 Как это должно быть
• ГЛАВА 30.12.8 План получше
• ГЛАВА 30.12.9 Классный способ
• ГЛАВА 30.12.10 Такая любовь
• ГЛАВА 30.12.11 Куры нормальных людей
• ГЛАВА 30.12.12 Причины и предпосылки
• ГЛАВА 30.12.13 Бургер и свитер
• ГЛАВА 30.12.14 Директор праздника
• ГЛАВА 30.12.15 Кроссы
• ГЛАВА 30.12.16 Сокол
• ГЛАВА 30.12.17 Салат да любовь
• ГЛАВА 30.12.18 Самое главное
• ГЛАВА 30.12.19 Просто попробуем
• ГЛАВА 30.12.20 Пижамная вечеринка
• ГЛАВА 30.12.21 Чай и борщ
• ГЛАВА 30.12.22 Новые ощущения
• ГЛАВА 30.12.23 Необоснованные люди
• ГЛАВА 30.12.24 Всё сделалось само
• ГЛАВА 30.12.25 Альпийские луга
• ГЛАВА 31.12.1 Ёлка
• ГЛАВА 31.12.2 Неинвазивный уход
• ГЛАВА 31.12.3 Суровая эстетика
• ГЛАВА 31.12.4 Распространение добра
• ГЛАВА 31.12.5 Речь
• ГЛАВА 1.01.1 Подарки под ёлочкой
• ГЛАВА 1.01.2 Проблема покруче
• ГЛАВА 1.01.3 Легенда
• ГЛАВА 1.01.4 Катастрофа
• ГЛАВА 1.01.5 Никто ничего не понимает
• ГЛАВА 1.01.6 Предвкушение перемен
• ГЛАВА 10.01.1 Ещё один план
• ГЛАВА 10.01.2 Ощущение дома
• ЭПИЛОГ

Сон в новогоднюю ночь

   Остин Марс и Винни Фред

ГЛАВА 30.12.1 Равенство и братство

За окном шёл такой снег, что казалось, мы все здесь и останемся, до самой весны. Он засыпет весь мир, по окна второго этажа, и мы будем открывать их и нырять в него, а потом вытаскивать друг друга обратно и нырять ещё раз. Мне бы хотелось.

   Окна раздевалки были закрашены снизу, поэтому я видела только небо, серое, вечернее, уже фонари горели, рано темнеет. Последний учебный день в году, тридцатое декабря, последний урок, физкультура. Я поверить не могла, что учитель нас действительно заставит идти гонять мячи, но он заставил, то ли был зол за что-то, то ли не любил Новый год.

   Я любила Новый год, мы с подружками планировали завтра с самого утра поехать к Лене, в её шикарный загородный дом, который родители оставляли в её полном распоряжении уже третий год подряд, они улетали куда-то на моря, а мы здесь устраивали новогоднюю сказку, это каждый раз было как в кино, я дождаться не могла.

   В первый раз нам помогали взрослые, а в прошлом году мы сами ходили за продуктами, готовили все вместе и украшали дом, праздновали, ночевали там, потом открывали подарки и праздновали ещё раз, доедали салаты и делали уборку, а вечером родители нас забирали, это был идеальный праздник, я бы повторила это ещё раз сто. Жаль только Анечку с нами не отпускали.

   Она делала вид, что не особенно и хочет, но я знала, что она врёт, у её семьи просто не было денег на такой праздник, а есть еду, на которую она не скидывалась, Анечке не позволяла совесть, так что я уже и предлагать перестала. Она сидела рядом со мной, закалывала свои огромные кудрявые волосы, и шутила про баскетбол, который был явно не для неё — она была размером с мой рюкзак и носила очки как у черепахи Тортиллы, в которых всё равно почему-то нихрена не видела, и все об этом знали, и все над этим смеялись.

   Тем не менее учитель выдал ей мяч, сказал всем разделиться по парам и отрабатывать передачу, меня отослал к моим подружкам из волейбольной команды. Мы оказались в разных углах зала, но я специально стала так, чтобы держать её в поле зрения — её постоянно обижали, особенно на всяких мероприятиях, где нужно было бегать или что-то носить. С её габаритами, для неё даже ведро было слишком большим и тяжёлым, а с её манерой вжимать голову в плечи и нервно улыбаться в ответ на подколы — она становилась идеальной мишенью для желающих самоутвердиться. В этот раз тоже долго ждать не пришлось.

   Как обычно, к ней приклепался самый мелкий и жалкий отщепенец класса, он обожал делать бессмысленные пакости, а потом прикидываться, что это не он, учителя ему верили и обвиняли ближайшего хулигана, одноклассники его за это ненавидели. Фамилия Лягуха, кличка Шкрек — он выглядел именно так, как назывался, мне было противно даже дышать в его сторону, не то что трогать руками, но когда он возбухал в сторону Анечки, у меня глаза кровью наливались.

   Я отдала мяч напарнице и мягко пошла к Лягухе, он стоял ко мне спиной и мерзким голосом мультяшного кузнечика говорил Ане:

   — Если феминистки хотят равенства, значит, их можно бить. Правильно?

   Анечка стояла красная и смотрела на меня, я подошла вплотную и наклонилась, отвечая Шкреку прямо в ухо:

   — Конечно. Можешь начать с меня.

   Он обернулся и резко сделался весь скромный и невинный, я оскалилась:

   — А чё ты скис, жАба мОя? Уже не хочешь равенства?

   Справа и слева от меня остановились ещё девчонки из волейбольной команды, Шкрек начал сплющиваться ещё сильнее, я толкнула локтем напарницу и громко спросила:

   — Как думаешь, я попаду Шкреком в кольцо отсюда?

   Она скептично оценила расстояние и хмыкнула:

   — Трёхочковым — точно нет.

   — Забьёмся?

   Я стала разминать запястья, Шкрек резко отпрыгнул подальше, обернулся и пискнул:

   — Дура! — отбежал ещё, оглянулся и крикнул ещё звонче: — Корова!

   На нас уже смотрели все, я жестом попросила мяч у ближайшей девочки, она бросила, я поймала, кто-то из парней весело крикнул:

   — Шкрек, беги! Она тебя сожрёт!

   Шкрек побежал, я подбросила мяч вверх, прыгнула и ударила по нему ладонью — волейбол у меня получался всё-таки лучше, чем баскетбол, но баскетбольный мяч был тяжелее.

   Подача вышла что надо — мяч прилетел чётко Шкреку в затылок, отрикошетил в потолок, а Шкрек упал на ладони и колени, встал и начал отряхиваться, все рассмеялись.

   Из своей каморки вышел учитель, Шкрек тут же рухнул обратно на пол и стал изображать футболиста, которому наступили на мизинчик, так что он теперь самый тяжело раненный в мире.

   Учитель обвёл всех нехорошим взглядом, все притихли, улетевший в потолок мяч наконец-то упал обратно, отскочил от пола и был пойман Лёхой Калашом. Учитель посмотрел на него, потом на Шкрека и опять на Калаша, гаркнул:

   — Что тут такое? Калашников, не стыдно маленьких обижать?!

   Лёха возмутился:

   — Я при чём?!

   — А кто?! Лягуха, иди в медпункт. Калашников, сто отжиманий!

   — Это не я!

   — Все мальчики сто отжиманий!!!

   — Блин, спасибо, — прошептал Лёха, не глядя на меня, но я точно знала, что это мне.

   Учитель прикрикнул:

   — Давайте, я считаю! Не хотите играть спокойно — будете отжиматься.

   Калаш посмотрел в мои бессовестные глаза и сказал злым шёпотом:

   — В следующий раз выбери кого-нибудь своей весовой категории.

   — Ты думаешь, я тебя не звездану? — усмехнулась я, он усмехнулся точно так же:

   — А отдача не замучает?

   Я фыркнула и отвернулась — он был одним из трёх парней в классе, которые были выше меня, и единственным, кого я побоялась бы звездануть, но я бы никогда в жизни в этом не призналась. Он ненавидел меня, я ненавидела его, но мы ни разу друг друга всерьёз не били. Не знаю, какая причина была у него, но моей причиной был отчим, который страшно расстроился бы, узнав, что я сделала больно его Лёшеньке. Потому что раньше он был его отчимом, моя мать увела его из семьи.

   Эта ситуация не нравилась нам обоим, но ничего сделать с ней мы не могли, более того, мы даже не смогли это скрыть — когда-то мы были соседями, среди родителей одноклассников нашлись общие знакомые, и в итоге все растрепали эту историю всем.

   Он стоял напротив и протягивал мне мяч, баскетбольный, одной рукой. Настолько огромной рукой, что легко удерживал мяч в кончиках пальцев.

   «Если он меня звезданёт, я не встану. Даже если он на меня просто упадёт, я и тогда не встану, в нём центнер веса.»

   Эта мысль должна была бы вызвать страх, может быть, заставить меня быть осторожнее в выражениях, но почему-то вызывала совершенно другие эмоции — раздражение, злость, любопытство, и ещё кое-что, в чём я до упора не хотела признаваться даже себе.

ГЛАВА 30.12.2 Новый год к нам мчится

Я взяла мяч из его руки, стараясь не прикоснуться к его пальцам и не поднимая глаз, мальчики вокруг уже отжимались, он тоже стал отжиматься, где стоял, прямо у меня под ногами. Желание его пнуть со всей дури было таким сильным, что я поспешила отойти подальше.

   Посмотрела на Анечку, чтобы позвать её с собой, и заметила, что Калаш на меня смотрит, точнее, на мои кроссовки. Он заметил и резко отвёл взгляд, мне даже показалось на секунду, что он смутился. Я тоже туда посмотрела — всё было нормально. Потом посмотрела на его кроссовки, и заметила, что он тоже заметил мой взгляд — на этот раз смутилась уже я, и отвела глаза поскорее.

   Он был бедным. Не просто бедным, здесь многие были бедными, но он был бедным даже по сравнению с ними, он был нищим. Его кроссовки выглядели так, как будто им не просто место на помойке, а как будто они и были на помойке, и он там нашёл их, и надел, и носил ещё пару лет не снимая.

   Все знали, что Калаш из неблагополучной семьи, но все делали вид, что не знают — он дважды оставался на второй год, из-за этого был старше и сильно крупнее всех в классе, он давно брился, наши мальчики выглядели детьми рядом с ним. Он не пользовался своей огромностью в плохих целях, но с его габаритами, это было и не нужно — любые конфликты угасали сами собой, стоило ему просто войти в комнату. В этом мы с ним были похожи, я тоже умела гасить конфликты, просто накрывая их своей тенью, не зря Шкрек называл меня коровой, меня и мама так называла. Но прозвище Анечки мне нравилось больше.

   Я подхватила её на локоть, как ребёнка, и изобразила гордый изгиб шеи и взмах гривой, забила копытом. Анечка сделала пафосный голос и скомандовала:

   — Вези меня, мой верный конь! На подвиги! Ура!

   — Ура! — подхватила я, и поскакала рысью в дальнюю сторону зала, где разминались мои девочки из команды. Аня наклонилась к моему уху и сказала шёпотом:

   — Спасибо. Он достал меня.

   Я изобразила лягушачий квакающий голос и передразнила:

   — «Феминистка, на костёр!»

   Аня рассмеялась. Так себе феминистки мы, конечно, но мы хотя бы пытались. Вокруг нас отжимались мальчики и смотрели на нас с ненавистью, было приятно.

   Я поставила Анечку на пол, поправила на ней костюм, она скорчила виноватую рожицу и сказала:

   — Лен, слушай... Ничего, если я тебя сегодня одну на дежурстве брошу?

   — А чаепитие?

   — Я пропущу.

   — Что случилось?

   — Мне мама позвонила, сказала прийти пораньше, ей надо помочь. Я потом отработаю, честно.

   «Ну ещё бы. Как только в твоей жизни планируется хоть самая крохотная радость, твоя мама мигом назначает суперважное и максимально невесёлое дело на эту дату — знаем, проходили уже.»

   Я отвернулась и медленно вдохнула полную грудь, изо всех сил сдерживая желание рассказать подружке всё, что думаю о её маме. Это был не первый раз, и не сто первый, Анина мама пахала на своих дочерях так, как будто они были наёмными рабочими с посуточной оплатой, и её задачей было выжать из них каждую вложенную копейку. Аня стирала, Аня мыла посуду, Аня бегала по инстанциям и решала вопросы с коммуналкой, Аня каждые выходные убирала весь дом так, как в моём доме убирались раз в год максимум — и всё равно Аня была вечно наказана за лень и криворукость. Аня весила как кокер-спаниель, а сумки из магазина таскала такие, что не каждый взрослый мужик утащит. Когда моя мама случайно увидела, как я помогаю ей их тащить, она натыкала меня в Кодекс законов о труде, где чётко и ясно говорилось, что такой вес женщинам поднимать нельзя, а уж детям тем более. Я рассказала об этом Ане, Аня посмотрела на меня всё с тем же обречённым добродушным принятием, с которым смотрела на всю свою жизнь, и ничего не сказала.

   «Рот раскрывать в её семье тоже чревато, да.»

   Конечно, она отработает своё дежурство, попытается отработать, потому что я не оставлю её одну, я видеть не могла, как этот хоббит таскает вёдра с водой. Иногда я убирала её дом вместе с ней, чтобы освободить ей хотя бы несколько часов, и пойти куда-нибудь вместе. После первого такого подвига я погуглила стоимость этой работы, и Ане показала — на её квартиру клининговые фирмы закладывали полдня работы и пять человек уборщиков плюс парогенератор, и брали за это солидные деньги, а мы убирались втроём — я, Аня и её сестра, у каждой две руки, тазик и тряпка. Это было бесчеловечно, и я говорила об этом, но Аня не делала ничего, и даже отвергла моё рационализаторское предложение убраться разок так, чтобы больше не просили.

   — Леночка, ну пожалуйста-пожалуйста! — она смотрела на меня щенячьими глазами, умоляюще потирая свои крохотные ладошки, в хлам ушатанные тряпкой, я мрачно вздохнула и кивнула.

   Она запищала и радостно повисла на моей шее, дрыгая ногами, я её подхватила и закружила напевая:

   — Новый год к нам мчится, скоро всё случится, сбудется, что снится!

   Аня изобразила писклявый голос и прорыдала:

   — Что опять нас обманут, ничего не дадут!

   Я рассмеялась и поставила её, сделала ей пуньк по носу и заявила:

   — Я тебе всё дам, жди подарок.

   — Ура! — она опять обхватила меня и стала подпрыгивать, шёпотом обещая: — И я, и я! Встретимся на каникулах, я тебе отдам, я уже сделала!

   — Ого, круто.

   — Ты офигеешь!

   — Уже предвкушаю.

   Особых подарков я не ждала — Аня тоже была бедной. Не так, как Калаш, в рванье не ходила, но часто ходила в сэконде, и денег карманных у неё никогда не было, родители ей принципиально их не давали. Я покупала ей еду за свои, а она дарила мне рисунки, она всем их дарила, она любила рисовать. А все в ответ дарили ей краски, холсты и кисти, я в этом году тоже подарю, как и в прошлом, и в позапрошлом.

   Я спрашивала, может быть, ей хочется что-то другое, но она отнекивалась и ничего не принимала, она и еду принимала неохотно, всё время норовя за неё расплатиться или отработать. Я подозревала, что ничего хорошего в этом нет, но не лезла, принимая мир во всём его разнообразии.

   — Калаш на тебя пялится, — шёпотом сказала Анечка, я усмехнулась:

   — На кроссы мои он пялится.

   — Они офигенные, — с восторгом закивала Анечка, я изобразила гордую позу.

   На её кроссовки я не посмотрела, я на них уже в раздевалке насмотрелась, не первый год смотрю. Они были мало того, что драные, так ещё и по размеру не подходили, это были старые кроссовки её сестры. Но радовалась за меня она искренне — такой характер.

   Я пообещала себе на следующий праздник подарить ей кроссы, совру, что это мои, из которых я выросла, иначе она не примет. Не из гордости, а просто от ощущения, что она не заслужила. Я это терпеть не могла, но что с этим делать, не знала.

***

ГЛАВА 30.12.3 Ложка дёгтя

После физкультуры Анечка убежала домой, пообещав позвонить, когда освободится, я по опыту знала, что это будет уже после праздников, в праздники она пахала двадцать четыре на семь. Пока она переодевалась, я незаметно сунула ей в рюкзак горсть конфет, в карман, в котором она носила ключи, чтобы она нашла их не сразу.

   «Надеюсь, она не отдаст их никому, а вточит сама, закрывшись в ванной.»

   Конфет у меня было много, я их для чаепития взяла. Классный руководитель нас собрал после уроков и сказал сдвинуть столы в большую букву П, поставил для нас самовар, электрический, но всё равно крутой, мы с ним фотографировались. Каждый достал по чуть-чуть конфет и печенья, всё выставили на общий стол, пир получился роскошный.

   «Наверное, даже на такой пир Анечке денег не дали, поэтому она и ушла.»

   Мы поиграли в разные смешные игры, выпили чай, съели половину сладостей, остальное поделили и забрали с собой. Расставили парты обратно, классный руководитель всех пересчитал и позвал меня:

   — Королёва! Не забудь, что ты дежурная.

   — Я помню.

   — Аня отпросилась, так что дам другого в помощь. Кто у нас один сидит? Лягуха, давай ты. Принесёшь девочке воду.

   Лягуха фыркнул себе под нос:

   — Сама принесёт, девочка нашлась, — добавил ещё что-то очень тихо, на ухо сидящему перед ним другу, тот рассмеялся, я почуяла недоброе и сказала:

   — Я сама принесу.

   — Давайте я, — мрачно сказал Калаш, я обернулась с круглыми глазами, учитель сказал:

   — Добровольцам всегда почёт. Действуй, Лёша. Всё, всем хорошего отдыха, много не пейте, на льду не падайте, в журнале инструктажей распишитесь. До встречи в следующем году!

   Все завопили «ура», повскакивали и побежали к журналу, Калаш начал поднимать стулья, Шкрек посмотрел на меня с лёгким разочарованием, я вообще ничего не поняла.

   Пошла расписываться в журнале, вернулась на своё место, ещё раз посмотрела на Калаша, на Шкрека. Села удобно, ожидая, когда класс опустеет.

   Все ушли, мы остались вдвоём, ничего не прояснялось. Я встала и пошла к ведру. Лёха мрачно сказал в мою сторону:

   — Не трогай, я сейчас принесу. За мелом схожу, пока бабка не ушла. И стулья не трогай, займись доской.

   Он бросил стулья и пошёл к выходу, я отвела глаза — неуютно себя чувствовала, когда он на меня шёл. Как будто на меня грузовик едет, хотелось отойти, но ноги не слушались.

   Я пришла в себя, когда он уже уходил, проводила взглядом его спину, вдохнула поглубже, пытаясь понять шлейф запаха, который после него остался. Он был похож на запах лесного костра и раскалённого утюга, которым гладили высушенный на солнце хлопок, где-то в деревне, где очень много воздуха и неба, и совсем нет никакой химии, максимум мыло, и то хозяйственное.

   «Он как будто не отсюда. Из другого мира, из другого времени.»

   Мне почему-то дико туда хотелось.

   Это вызывало внутри до того неловкое смятение, что я сама на себя злилась, это был не первый раз, и не десятый, но раньше мы не оставались наедине, и я могла с этим бороться, переключая внимание и делая вид, что ничего такого со мной не происходит. А сейчас не могла.

   Решила всё же попробовать, сама себя встряхнула, громко сама себе заявила:

   — Будет он мне указывать! Щазже! — и схватила стул, лихо, со свистом воздуха, перевернула и поставила. И схватила следующий. И ощутила внизу живота короткую знакомую боль.

   «Ах, ну да, конечно! Новый год же, как же я в такой праздник и без такой подставы?! Чёрт…»

   Быстро глянув на дверь, я расстегнула джинсы и убедилась, что мне не показалось, праздник действительно будет с ложкой дёгтя. А учитывая, какие спецэффекты обычно сопровождали для меня этот процесс, ложка будет с полбочки размером.

   Я поставила стул, достала телефон, проверила календарь — толку ноль, как обычно. Это у нормальных девчонок поведение организма можно было предсказать, в моём случае можно было только быть готовой ко всему в любую минуту. И я, конечно же, была. Теоретически.

   Сев на своё место, я расстегнула внутренний карман рюкзака, достала аптечку, открыла… и нашла пустую упаковку.

   «Ну ещё бы! Я ведь в мире не одна, и в доме не одна. Ща я ей устрою.»

   Я набрала единицу, долго слушала гудки, потом ответил мамин голос:

   — Алло?

   — Ма, ты трогала мой рюкзак?

   — Не трогала я, зачем мне?

   — Может быть, ты оттуда что-то взяла?

   — Ой, я… да! Я брала, да. И забыла.

   — Блин, мама!

   — У меня закончились, я взяла! Ну и что? Жалко, что ли? Попроси у кого-нибудь.

   — Мама, я просила тебя миллион раз, берёшь — хоть скажи, блин! Я даже не прошу не лезть, это бесполезно, у тебя коммунизм! Не прошу вернуть! Хотя бы скажи, что ты взяла!

   — Ой, ну Лена, ну подумаешь!

   — Не подумаешь, мама, не подумаешь! Это личные вещи, это срочные вещи, ты меня поставила в ужасное положение, хватит, я тебя умоляю, перестань это делать! Хоть бы бросила рюкзак открытым, коробку пустую на нём оставила, чтобы я заметила, так нет — ты спрятала обратно, молча, мам, блин!

   — Ну извини! Я забегалась, у меня голова кругом. Купи по дороге, и мне купи, ладно? Давай, у меня малыш проснулся от твоего крика. Просила не орать. Всё, давай. Купи, не забудь. И поесть что-нибудь купи, сладкого хочу. Давай.

   Она положила трубку, я бросила телефон на парту и медленно выдохнула, глядя в потолок. И увидела Лёху Калаша, такого красного, что сомнений не возникло — он всё слышал и всё понял.

   «Так насрать, если честно.»

   Я встала, увидела на стуле пятно, достала из рюкзака влажные салфетки, вытерла. Задумалась. Лёха положил мел на полку, подошёл ближе, посмотрел на стул, посмотрел на меня. Мрачно сказал:

   — Дотаскалась вёдер, долбанутая?

   — Ой, иди в жопу.

   — Ты уже в ней. Дура.

   Я фыркнула:

   — Возможно, я тебя удивлю, но месячные не от вёдер, а от двух икс-хромосом. Они идут даже у тех, кто в жизни не видел ни одного ведра. Учи, блин, биологию и не позорься.

   Он покраснел ещё сильнее и стал рассматривать стены. Я взяла аптечку, вытряхнула две пачки таблеток, открыла самые любимые — внутри было два пустых блистера.

   «Спасибо, мама, ты так обо мне заботишься.»

   Открыла вторую коробку, эти таблетки были похуже, но тоже работали, я выпила две, прислушалась к себе, махнула рукой и выпила третью. Вода кончилась, а пить всё ещё хотелось. Впрочем, это была меньшая из моих проблем.

   «Теперь мне нужно будет либо вызывать такси и просить водителя что-то постелить на кресло, либо идти пешком три квартала с красным пятнищем на белых джинсах.»

   Опять взяла телефон, проверила время — Олег ещё на работе, мама теперь вечно занята, Аня ко мне не придёт, даже если очень захочет, она и трубку вряд ли возьмёт, у неё барщина теперь до самых курантов. Соколова сейчас на половине пути между школой и домом, она не вернётся, это мы все должны к ней приехать.

   Лёха тихо прокашлялся и сказал:

   — Я схожу в медпункт и попрошу.

   — Штаны ты мне тоже там попросишь? — убито поинтересовалась я, он сказал:

   — Надень спортивные.

   — У меня шорты.

   — Надень мои. У нас один размер.

   Он кивнул на свою сумку с формой, я посмотрела туда, задумалась. Очень хотелось поспорить, но это было сложно, когда он был со всех сторон прав.

   «Короткое красное пальто со спортивными штанами будет смотреться ахово, конечно. Но выбора у меня не особо много.»

***

ГЛАВА 30.12.4 Инициативная безотказность

Его долго не было. Я успела перевернуть все стулья, вымыть доску, вытереть пыль и подмести, вёдра не трогала, было что-то постыдно приятное в том, чтобы просто ждать, когда тяжести за меня потаскает кто-то другой, кто сейчас в более хорошей форме. Я была в отвратительной форме, дурацкие таблетки как будто не хотели работать вообще.

   За окном темнело, школа пустела, дважды прозвенел звонок, но по этажу уже никто не ходил, поэтому тяжёлые шаги я услышала издалека.

   Лёха вошёл заранее красный, не глядя протянул мне большой пакет:

   — Медпункт уже закрыт, я ходил в аптеку.

   Я заглянула внутрь — там лежали прокладки, таблетки, двухлитровая бутылка воды и даже упаковка одноразовых трусов. Я посмотрела на Лёху с неожиданным уважением, но он на меня не смотрел, он оценивал уборку класса. Мрачно сказал:

   — Все раздевалки уже закрыты, и туалеты закрыты, я проверил. Переодевайся здесь, я пока воду принесу. И давай шевелись быстрее, мне ещё полы мыть.

   Я поморщилась:

   — Не хочешь — не мой. Нафига ты вообще вызвался?

   — Шкрек обещал тебе в ведро нассать.

   На это у меня аргументов не было.

   Он отдал мне штаны, забрал вёдра и ушёл, напоследок бросив: «Я постучу», я не ответила. Мне было жутко стыдно, и ещё сильнее стыдно из-за того, что я наслаждалась каждой секундой этого кошмара, я к такому не привыкла.

   Мои проблемы всегда были только моими проблемами. Если я не могла их решить, я молчала об этом, потому что это стыдно, быть не в состоянии решить свои проблемы своими силами. Моя мама так жила, и её мама так жила, и меня они так учили жить, и я была хорошей ученицей.

   «А потом в мою жизнь вломился центнер инициативной безотказности, и я обалдела от того, как это приятно, когда кто-то подумал о моей жажде за меня.»

   Таблетки я пить не стала, а воды выхлебала полбутылки, было так жарко, как будто у меня внутри батарея.

   Когда Лёха постучал, я поливала цветы, уже вся чистая и практически спокойная. Он посмотрел на свои штаны на моих ногах, на мои сапоги с каблуком в десять сантиметров, на моё короткое красное пальто… Вздохнул и сказал:

   — Я тебя отвезу.

   — Нафига это тебе?

   — Чтобы перед Олегом стыдно не было, если он узнает, что я мог отвезти и не отвёз.

   И на это у меня опять не было аргументов.

   Я честно призналась себе, что хотела бы услышать что-то другое, но пока не призналась, что конкретно, это интриговало, как будто у меня был секрет от самой себя, глупый, постыдный, но очень ценный.

   Лёха мыл полы, я стояла к нему спиной, делая вид, что поливаю цветы, смотрела на снег за окном. Метель мела всё сильнее, первый ряд фонарей ещё было видно, а второй уже тонул в дымке наклонных пуховых штрихов, которыми кто-то мудрый и немного ехидный затушёвывал моё ощущение реальности.

   «Я как будто сплю.»

   Находиться в школе ночью было странно само по себе, а находиться там вдвоём с Лёхой вообще ощущалось как что-то из другой реальности. У меня даже фантазий таких никогда не было.

   Я не стала себе врать о том, что не думала ни о чём подобном вообще никогда, но мои фантазии ограничивались случайными встречами у дома, может быть, как-то связанными с Олегом — ему нужно что-то передать, или он нас двоих о чём-то попросил, и мы вынуждены делать это вместе. И нас обоих это раздражает, мы ругаемся — это было легко представить.

   «А вот эту тишину представить у меня ни за что не хватило бы фантазии.»

   Я вообще редко бывала в тишине, особенно в последнее время. Дома была вечная бестолковая суета, от которой я отгораживалась музыкой в наушниках, в школе была другая суета, где я шутила и смеялась, вливаясь в шумный коллектив. В спортзале был грохот, свист и крики, это было приятно, это бодрило и помогало переключиться, такой активный моральный отдых, позволяющий не сойти с ума и не раскиснуть. Мне казалось, этого хватит с головой, и что больше мне ничего не нужно, я и этим справлюсь, вытяну и осилю.

   «А потом кое-кто бескомпромиссно инициативный просто оставил своё мнение при себе и молча сделал мою работу. И стало кристально ясно, что я не тяну.»

   От этой слабости хотелось плакать, но я приложила усилие и взяла себя в руки — не хватало. Я не настолько раскисла, или, может быть, не хотела пока ещё раскисать настолько.

   «Но если он даст повод…»

   Вот эта мысль уже откровенно пугала. Я прогнала её поскорее.

***

ГЛАВА 30.12.5 Сплошной оптимизм

Мы закончили уборку, сдали ключи, пожелали дежурной хорошо отметить, получили целую гору пожеланий в ответ, потом долго улыбались, не глядя друг на друга, было неловко от такого количества необоснованной доброты.

   Лёха сказал мне ждать под козырьком, подогнал машину вплотную, толкнул дверь изнутри, я быстро села, чтобы он не вздумал выйти и изобразить швейцара.

   Мы ехали молча, дорогу он знал, я знала, что он знает, и не хотела вспоминать о том, откуда. Он ехал так медленно, что в другой ситуации я бы не упустила шанса над этим приколоться, но сейчас не хотелось. Хотелось, чтобы он ехал ещё медленнее.

   Перекрёсток стоял в пробке, насколько хватало видимости, дальше красно-белые огни тонули в метели, дворники смахивали с этой картины снег, а он падал опять, в этом было что-то такое безысходное, что захотелось отвернуться. Я отвернулась и поймала взгляд Лёхи. Он отвёл глаза, тихо спросил:

   — Чё кислая такая?

   — Голова болит.

   — Выпей таблетку.

   — Я уже выпила, она ещё не подействовала.

   Он вздохнул и промолчал. Потом сказал очень ровно и осторожно:

   — Вы опять у Соколовой будете отмечать? — Я кивнула, он спросил ещё ровнее: — Это завтра будет? — Я опять кивнула, посмотрела на него. Он помолчал и спросил: — А на сегодняшний вечер есть планы?

   — Конечно, — мрачно фыркнула я, — слушать детский ор и нюхать подгузники, периодически корчась от боли и закусывая кофе таблетками. Потому что жрать дома нечего, это теперь моя норма жизни.

   Он усмехнулся:

   — Оптимистично.

   Я закатила глаза:

   — Вся моя жизнь — сплошной оптимизм.

   Он отвернулся и промолчал, я прикусила язык, вдруг подумав, что не мне здесь жаловаться на жизнь, и не перед ним точно.

   «В его семье „жрать нечего“ — это нифига не фигура речи, это объективная реальность. И праздничных салатов у него, скорее всего, не будет. Он вообще может встретить Новый год в отделении или в машине скорой, если его мамаша опять начнёт чудить. Зря я это сказала.»

   Дворники в очередной раз смахнули со стекла снег, машина проскочила перекрёсток и нырнула вглубь квартала, мимо проплыли дворы, подъезды, окна, сначала чужие, потом мои. Там горел свет, на одном окне даже была гирлянда, я смотрела на неё, думала.

   Машина стояла, я из неё не выходила. Ничего не менялось.

   Было неудобно, было дико стыдно за свои слова, хотелось сбежать, хотелось сделать что-нибудь для Лёхи, в качестве компенсации или хотя бы благодарности. Или просто так.

   Он долго молчал, потом тихо спросил с усмешкой:

   — Тебе дверь открыть?

   — Я умею сама, спасибо, — тут же огрызнулась я, опять прикусывая язык, когда было уже поздно.

   Лёха заглушил двигатель, отпустил руль и откинулся на спинку так, как будто планирует просидеть здесь пару часов.

   Я окинула его взглядом, заценивая выразительность позы, он улыбнулся так, как будто понимает и не осуждает, я тихо ругнулась и отвернулась. Потёрла глаза и сказала шёпотом, как самое ужасное признание:

   — Сейчас, я минуту ещё посижу и пойду. Я когда пешком хожу, то на лавочке вон там сижу пару минут, прежде чем зайти, — я указала на лавочку в беседке за углом, Лёха посмотрел на меня вопросительно, я мрачно объяснила: — Нужно время, чтобы подготовиться к этой атмосфере.

   — Это так страшно?

   — Да не то чтобы…

   Я не хотела жаловаться, поэтому попыталась как-то так всё объяснить, чтобы каждого виноватого выгородить:

   — Ты не подумай, меня не эксплуатируют, и ребёнок не орёт круглосуточно, он чаще всего вообще спит. Просто… Я это всё не выбирала, понимаешь? Меня не спрашивали, меня поставили перед фактом, когда скрывать дальше уже стало нереально. Мы жили спокойно, всё было хорошо, а потом этот ребёнок — и вся жизнь кувырком, вся квартира переделана под него, везде его вещи, родители вокруг него скачут круглосуточно, сюсюкаются с ним, фоткают. Я за них рада, конечно, что у них появился наконец-то общий ребёнок, у Олега это вообще первый и единственный настоящий ребёнок, я рада за него, честно. Но я-то тут при чём? Мне там просто нет места теперь. Хотя места, вроде, хватает… Я не знаю, как это объяснить. Просто не хочу туда идти теперь, вообще. Тусуюсь у Ани, у Лены, в спортзале, в библиотеке. А моим по барабану, ушла и ладно, пришла и пофиг. Я в прошлом году отпрашивалась Новый год у Соколовой отмечать, меня чуть не сожрали — это же семейный праздник, как я могу их бросить и убежать к подружкам? А в этом году сказали — иди, без проблем, потусите там как надо. Вроде хорошо, а вроде и… не знаю. Мама превратилась в неадеквата какого-то. Видел мемасы про годовасика тугосерю?

   Он нервно улыбнулся:

   — Не видел. Но звучит страшно.

   — Лучше не гугли. А как беременные чудят, слышал? Странная еда, затупы на ровном месте, желание перекрасить весь дом?

   — Это слышал.

   — Вот у моей мамы это всё. Вообще любой прикол берёшь — у неё было. Она ничего не помнит и постоянно плачет, каждый день, по сто раз на день по разным причинам. Сегодня утром ей было жалко Новый год, потому что он пройдёт.

   Он тихо рассмеялся, посмотрел на гирлянду в моём окне, я тоже туда посмотрела, увидела мамин силуэт, опустила глаза, убито вздохнула:

   — Вчера ей было жалко рыбу в салате. Это вечером было. А посреди ночи я проснулась от её рыданий, вышла глянуть, что случилось, она смотрит на фотку Олега и говорит: «Он такой красивый», — Лёха попытался сдержать смешок, я схватилась за голову и простонала: — Чё ты ревёшь тогда?! Говорит: «Не знаю». И рыдает.

   — Ну, это же пройдёт?

   — Я надеюсь! Но пока это не пройдёт, я бы пожила где-нибудь в другом месте. Это невыносимо. Она была самым адекватным человеком в мире, она помнила все нормативные документы по работе, со всеми цифрами, все законы помнила, дословно, помнила все дни рождения всей семьи, и кому мы что дарили на прошлые десять праздников. Сейчас она не помнит, что было пять минут назад. Звонит мне, говорит: «Будешь идти со школы, купи яблоки». Окей, иду в магаз, хожу выбираю, она звонит, говорит: «Слушай, я тут яблоко хотела съесть, кинулась, а в холодильнике нету. Купи, а?» Я говорю: «Я как раз этим занимаюсь, ты мне уже звонила». Окей. Прихожу домой, кладу яблоки в холодильник, говорю ей: «Я купила тебе яблоки, кушай на здоровье». Она говорит: «Ага, класс». Иду в комнату. Звонит телефон, мама, выхожу к ней, показываю телефон, говорю: «Нафига ты мне звонишь?» Она говорит: «Ой, ты уже дома? Ты ещё не разделась? Сходи купи яблоки, позязя, очень хочу яблоко». Я говорю: «Я тебе пять минут назад сказала, что купила, и показала пакет, только что». Она говорит: «Ой, класс, спасибо». Я иду мою ей яблоко, приношу, она от него откусывает, что-то делает две минуты, потом садится, смотрит в стену пустым взглядом секунд десять, и говорит: «Яблок хочется пипец, сходи купи, а?» Я ей показываю её надкусанное яблоко, которое она, блин, держит в руке. Она говорит: «Это моё? Класс». И кусает ещё раз. Мне головой в стену хочется биться.

   Лёха вздохнул и осторожно сказал:

   — Может, ей к врачу?

   — Да ходит она к врачу! Ей все говорят «это нормально, это пройдёт». Что угодно — головная боль, сыпь, отёки, зелёные пятна по всему телу — всё бывает, всё само пройдёт. Это всем говорят, мне тоже это говорят, это ответ на любой вопрос. Родилась женщиной — сдохни, всё, медицина бессильна. Кровища из тебя хлещет литрами — это нормально, родишь пройдёт. Прыщи по всему телу — это бывает, а что ты хотела, родишь пройдёт. Болит нога — это нормально, это у всех так, родишь пройдёт. Но, судя по тому, что я вижу, после родов ничего не пройдёт, ты просто не будешь об этом помнить, удобно.

   Он тихо смеялся, я тоже смеялась, хотя тема была вообще не смешная. Он вздохнул и спросил:

   — Твоя таблетка подействовала?

   — Да, наверное, — я осторожно понаклоняла голову, она всё ещё болела, но я решила промолчать об этом — я знала, что мои таблетки так себе, это не новость. Хорошие таблетки он мне купил, я выпью их после ужина, и маме один блистер отдам, она тоже их любила, не зря же все выгребла.

   От мысли о том, что он заметил, запомнил и не забил, опять стало так тепло внутри, что было дико стыдно за то, что мне совершенно нечем отплатить, я даже спасибо не сказала.

   Он смотрел на мои окна, я смотрела на него, он посмотрел на меня, я опустила глаза и сказала гораздо тише:

   — Спасибо за штаны, я постираю и верну.

   — На здоровье.

   Он не пошевелился, я тоже вроде как собиралась уходить, но никак не могла собраться. Искала глазами что-то вокруг, потом вдруг меня озарило, и я на радостях тут же сказала:

   — Слушай, я знаю, как я с тобой расплачусь! У Олега есть коробка вещей, которые на него маленькие, я их тебе отдам, он будет рад. А маме мы не скажем, она будет рада, что мы избавились от коробки, и она больше не занимает место. Скажу — продала.

   На самом деле мама хотела их вынести в контейнер для благотворительности, но ему я об этом не скажу.

   Он посмотрел на меня с сомнением:

   — В смысле «маленькие на Олега»? Он уже не растёт.

   Я понизила голос и призналась:

   — Он растолстел.

   — Серьёзно?

   Я поджала губы и закивала, как будто немного была в этом виновата, он печально улыбнулся и сказал:

   — Я давно его не видел.

   Мне дико захотелось сказать: «Хочешь, покажу?» и щедро повести его показывать моего офигенного Олега, который немножко растолстел, но остался таким же клёвым, каким был на должности его отчима. От этого было жутко стыдно, как будто я что-то невольно украла, а теперь не знала, как вернуть.

   Я ничего не сказала, он сделал вид, что ничего не заметил.

ГЛАВА 30.12.6 Что тогда случилось

На лобовое стекло опускался снег, мы смотрели то на него, то на окна моей квартиры, в которую он меня как бы привёз, а я сидела и не хотела туда идти.

   В машине было так тепло, тихо и спокойно, что я сидела телом расслабленная, как после сауны, а умом лихорадочно искала повод посидеть здесь подольше.

   Повод у нас был один на двоих, очень острый повод, настолько острый, что мы оба боялись его даже краем тронуть, но я настолько не хотела уходить, что решилась и сказала, отважно и дерзко:

   — Нет, я спрошу всё-таки. Что тогда случилось? Я ничего не поняла. И мне ничего не объяснили. Когда я спрашивала, на меня орали и затыкали, и говорили больше не упоминать об этом вообще.

   Он нахмурился, как будто именно этот повод трогать всё-таки не хотел, но раз уж я первой начала, он меня поддержит. Сдался и спросил:

   — Что ты видела?

   — Я ничего толком не видела. Мы пришли с мамой, увидели тебя с Олегом, она с порога начала орать, я никогда в жизни не слышала, чтобы она так орала. Потом Олег тебя вывел, мне сказал уйти в свою комнату. Ты ушёл, они ещё час орали, там мебель грохотала, посуда билась. У нас в доме такого не бывает, никогда, я это видела один раз в жизни. И то, не видела, я в комнате сидела. Потом за мной пришли, там уже всё убрано было. Я начала спрашивать, мне закрывали рот и переводили тему, все реагировали так, как будто я говорю ужасные вещи. Я потом ещё несколько раз пробовала, но это каждый раз портило настроение всем на весь день, и я перестала спрашивать.

   Он мрачно усмехнулся:

   — Какая ты нелюбопытная.

   — Я любопытная, поэтому я тебя спрашиваю. Что там было? Почему ты пришёл вообще?

   — Потому что меня пригласили. Я не сам пришёл, меня Олег привёл. Мы встретились возле моей бывшей школы, он меня часто встречал после школы, он хотел убедиться, что я туда хожу. А то матери пофиг, она не следила, за ней бы самой кто последил… Он встречал меня, всегда в одном и том же месте, вёл в кафе, кормил, слушал, как у меня дела, спрашивал, что нужно для учёбы или для дома, потом приносил это, с праздниками поздравлял, дарил подарки.

   Я смотрела в сторону и опять тонула в волнах накатывающего жаром стыда — я соврала, я слышала больше, чем сказала ему. Я слышала, как мама угрожает отчиму позвонить в опеку, если он ещё хоть раз встретится с «этим отродьем», и обещает забрать карточку, чтобы он не смел тратить на него ни копейки, оторванной от её семьи.

   «От меня оторванной, то есть.»

   Мы не голодали, ни тогда, ни сейчас, мама хорошо зарабатывала, но так было не всегда, и дефицитное мышление в ней никуда не делось. Её зарплаты хватало на скромную жизнь вдвоём, а на большие покупки помогали собрать бабушка с дедом, мы жили так всю жизнь, и нас обеих всё устраивало. Но потом появился Олег, и мама стала шутить о том, что тот самый возведённый в культ «мужик в доме» по деньгам нихрена не выгоднее полного отсутствия мужика. Олег много ел, даже больше, чем мы вдвоём, содержал машину, которая требовала денег на ремонт и обслуживание, плюс увеличилось количество стирки, уборки и всего остального, что тратит воду и электричество. Мама его не упрекала, но подсчитывала всё до копейки, и сравнивала затраты по месяцам «до мужика» и «с мужиком». Его зарплата впритык покрывала материальные расходы, расходы времени и сил оценить было сложно, но мама мирилась с этим, потому что Олег был хорошим человеком, приносящим в дом радость. А потом мы узнали, что он кормит «приёмыша» от первого брака, регулярно. Мама чуть с ума не сошла от злости.

   «Приёмыш» сидел рядом со мной и смотрел, как на лобовое стекло медленно опускаются снежинки, я смотрела на светящееся окно своей квартиры, по ту сторону занавесок двигались тени, одна большая, одна с ребёнком.

   «Олег уже дома. Наверное, в честь праздника ушёл пораньше.»

   Тени слились в одну, потом большая подняла ребёнка над головой, я улыбнулась — их ребёнок уже умел смеяться, здесь было не слышно, но я знала, он постоянно так делал. А потом они его целовали вдвоём, с двух сторон, он улыбался, и они улыбались.

   «Так выглядит благополучие.»

   — Не ревнуешь? — Лёха смотрел на меня, с такой усмешкой, как будто читал мысли, я медленно качнула головой:

   — Я никогда не чувствовала себя обделённой. Я рада, что у них всё хорошо. Просто я не хочу сейчас в этом участвовать.

   — Я имел в виду, Олега ко мне не ревнуешь?

   — А! Нет, — я рассмеялась, вздохнула, — он же не мой. Я для него такой же приёмыш, как и ты.

   — Он называет тебя дочерью.

   — Да? При мне не называл.

   — А при мне постоянно. Показывал твою фотографию. — Я посмотрела на него квадратными глазами, он улыбнулся, кивнул: — Да. Тогда крутых телефонов не было, он бумажную фотографию показывал. Там Новый год, и ты стоишь у ёлки, в голубом платье, в короне такой, — он показал руками корону, я ахнула и схватилась за голову, он рассмеялся сильнее, закивал: — Да, он каждый раз эту фотку показывал. Говорил: «Принцесса, вырастет — королевой станет». Он надеялся, что уговорит твою матушку взять меня к вам.

   У меня опять чуть глаза не выпали от этой новости, он усмехнулся, тоже посмотрел на окно с силуэтами:

   — Он мне не говорил этого, потом уже сказал, через много лет. Я сам не понимаю, на что он рассчитывал.

   Я тоже не понимала, в моей маме никогда в жизни не мелькало ни единой тени благотворительности, она каждую крошку несла в семью, и я всегда считала это нормой.

   — А что он тебе говорил?

   — Он рассказывал про тебя, какая ты добрая и хорошая, и что мы обязательно подружимся, как только он нас познакомит.

   Я поднимала брови всё выше, Лёха улыбался всё печальнее, посмотрел на меня с таким стыдом, как будто это всё было только его виной, и сказал очень тихо:

   — Он позвал меня домой не чтобы накормить, накормить он меня и в кафе мог. Он привёл меня знакомиться с тобой.

   Я рот раскрыла от этой новости, Лёха мрачно рассмеялся, кивнул:

   — Да. Он меня готовил к этому событию три дня, в первый мы купили новую одежду, во второй он отвёл меня в парикмахерскую, потом в день икс мы ходили в бассейн, потому что дома у меня не было воды, чтобы помыться. Он купил два букета, тебе и матери твоей, купил торт. И мы сидели ждали вас. А вы пришли и… всё пошло не по плану.

   — Жесть, — я схватилась за голову. — Конечно, оно не пошло по плану, ещё бы оно пошло! Я не думала, что он такой наивный.

   Лёха пожал плечами, опять посмотрел на окно, силуэты ушли, свет погас, загорелось окно кухни. Я опять видела перед глазами ту картинку: мы с мамой входим, Олег выбегает из кухни, зовёт по имени какого-то мальчика, мальчик выходит, Олег его обнимает за плечо, а вторую руку держит перед ним, как будто хочет одновременно вручить его, как подарок, и прикрыть, если подарок вдруг не понравится его любимой драконше.

   «Она тогда руку подняла точно так же, но передо мной, как будто страшный непредсказуемый дракон здесь не она, а кто-то напротив.»

   Я посмотрела на Лёху, он отвёл глаза от окна моей кухни, посмотрел на меня, потом куда-то вниз. А меня эта секунда прямого взгляда как будто ударила в самую душу — он вырос, но глаза остались такими же, как будто и дня не прошло.

   «Хмурый и без вины виноватый взгляд ребёнка, который уже понял, что он лишний, нежеланный и никому не нужный.»

   Мне опять стало дико стыдно за свои слова о том, что я в своей семье стала лишней — по сравнению с ним, я была в мармеладе, с рождения и на всю жизнь. Было так неловко, что я поспешила заполнить эту паузу, стала рассуждать логически:

   — Нет, я понимаю, чего он хотел и почему, я не понимаю, почему он решил сделать из этого сюрприз. Он не должен был так рисковать, и особенно не должен был тащить в этот риск ребёнка.

   — Я был взрослым.

   — Нам было десять лет.

   — Это тебе было десять, мне было двенадцать. Я два раза поступал в первый класс, потому что в первый раз меня матушка тупо не водила туда, я даже не знал, где эта школа находится. И второй раз в пятом я два года просидел, потому что матушка чудила, за ней нужно было присматривать, на школу времени не осталось. И Олег узнал об этом, и потребовал, чтобы я ходил. Но у меня не всегда получалось. На тот момент мне было двенадцать, и я был сильно крупнее ровесников, одноклассники вообще рядом со мной лилипутами выглядели. Твоя мать решила, что я уже не ребёнок, и селить меня в одну квартиру с тобой опасно. Мало ли что может случиться.

ГЛАВА 30.12.7 Как это должно быть

Я молчала и смотрела на свои руки.

   «Я бы на её месте тоже так сделала. Плевать мне на чужих детей, если они угрожают безопасности моих.»

   Лёха посмотрел на меня понимающе, усмехнулся:

   — И тётушка моя точно так же решила, у неё двое сыновей помладше, она побоялась, что я буду их обижать, сплавила меня бабушке. Я не понимаю, почему она вообще меня взяла тогда.

   — Ты не знаешь?

   — Чего не знаю?

   — Олег ходил к ней. Это сразу после того случая было, тоже с букетом пришёл, и тоже получил этим букетом.

   Он фыркнул, я медленно кивнула, с болью прошептала:

   — Тут такой скандал был, все соседи слушали. Он её обвинял, что ей дела нет до родного племянника, она его обвиняла, что он добренький за чужой счёт, он ей деньги предложил, она взяла, моей матери донесли раньше, чем он от второго до пятого подъезда дошёл. Он пришёл, она уже его вещи собирает, говорит ему — иди, живи с ним, если он тебе так дорог. Дальше я не видела, меня выгнали, но вещи они обратно разобрали. Тебя взяла тётя, вроде бы, дальше я не знаю.

   — Дальше у неё деньги кончились, видимо. Не знаю, что у неё в голове было, но я резко стал лишним. Она меня постоянно отправляла к бабушке что-то передать, заодно поужинать, а в идеале ещё и переночевать. Бабушка тоже особо рада не была, отправляла меня проведать мать, я ехал к матери. Начинал прогуливать, за мной приезжал Олег и отвозил матушку лечиться, её там держали пару недель, я в это время жил у неё, наводил порядок, потом она возвращалась нормальная, но через время у неё опять начиналось, и я опять пропускал школу. И опять приезжал Олег, или тётя, которую Олег пнул, и опять всё начиналось по новой.

   Мы замолчали, я не знала, куда деть глаза, и смотрела на его свитер, он выглядел неожиданно хорошо. Я спросила:

   — Но сейчас-то у тебя всё в порядке?

   — Лучше, чем было, — он погладил руль, я заметила.

   — Кто купил тебе машину?

   — Никто, это дедова машина. Когда они с бабушкой развелись, он ей квартиру оставил, а себе забрал машину, переехал в дом своих родителей и прожил там всю жизнь. Они умерли, он один жил, я иногда у него бывал, по праздникам, даже с матерью иногда, у них были хорошие отношения. Он был единственным, кто её не осудил за то, что она родила меня. Он всегда был мне рад, в каком бы виде я ни пришёл. Он специально ходил к юристу, чтобы завещать своё имущество мне, чтобы тётя или мать не отобрали. Ему юрист сказал, что не получится, пока мне нет восемнадцати. Он сказал, что обязательно доживёт. И не дожил. Но там такой дом, что с него взять особо нечего, а вкладывать надо, тётя съездила его посмотрела один раз и рукой махнула, сказала, живи, я лезть не буду. Мать даже ехать не стала. И я теперь там живу.

   — Нравится?

   — Существенно лучше, чем объедать чужих людей, — он посмотрел на меня с такой усмешкой, как будто шутит, я отвела глаза, потому что знала, что шутки в этом ноль.

   Опять посмотрела на его рукав, такого приятного серенького цвета, напоминающем о котиках и вербном воскресенье. Постеснялась спросить, откуда у него деньги на такую роскошь, но он заметил и сказал сам:

   — Классный свитер?

   — Офигенный.

   — Позавчера купил. А вчера подстригся. Вода у меня теперь есть, так что мыться могу каждый день.

   Меня так феерически в жар бросило от этого, что я на время забыла, как дышать, а когда вспомнила, не нашла ничего лучше, чем пошутить:

   — А в багажнике два букета?

   — Один.

   Я посмотрела в его глаза, пытаясь убедиться, что это такая шутка. Судя по его прямому честному взгляду с долей обречённости, шуткой это не было.

   Он как будто вообще не смущался от этого, или просто уже отсмущался своё и пошёл в отрыв, я почти завидовала, но догнать пока не пыталась.

   «Он спрашивал, какие у меня планы на вечер…»

   Я молчала, пытаясь понять, сколько в этом шутки, а сколько моей фантазии. Посмотрела на Лёху, он посмотрел на окно моей кухни, мрачно улыбнулся и опять посмотрел на меня:

   — Понравиться твоей матушке — это что-то на грани фантастики, так что я решил даже не пробовать. Поэтому букет один.

   У меня так колотилось сердце, что я ничего не слышала, кроме этого грохота. Прокашлялась и попыталась сказать:

   — Я не поняла…

   — Ты поняла.

   Я опять молчала, дышала, пыталась осознать. Он перебирал пальцами по рулю, потом усмехнулся и посмотрел на меня:

   — Я думаю, ты давно поняла, ты же не слепая. Мне пацаны говорили не раз, со стороны очень заметно, даже если не пытаться скрывать. А если пытаться, то ещё заметнее. Я вроде бы не особо старался. Но все поняли. И ты поняла. Да?

   Я лихорадочно думала, вспоминала разные ситуации, и постепенно приходила к выводу, от которого так долго пыталась всеми силами защититься.

   «Это не я начала, это он. Мне было неловко рядом с ним потому, что я чуяла, что ему неловко со мной. Я замечала, но старалась это как-то объяснить по-другому, и нашла причину в себе. Или нет?»

   Я опять посмотрела на него, в очередной раз пытаясь найти подвох или какое-то объяснение, но он поймал мой взгляд и дал самое лучшее объяснение, от которого уже не получится откреститься и закрыть глаза:

   — Ты мне давно нравилась, ещё на фотке в короне.

   «Всё, он это сказал.»

   Была вроде бы моя очередь, и я точно знала, что нужно делать, но почему-то не могла даже пошевелиться, не то что слово выдавить.

   Он помолчал, потом добавил:

   — Когда меня тётя перевела в твою школу, я был счастлив до небес.

   — Какого фига ты тогда вёл себя так? — а вот на претензии у меня мигом нашлась смелость, себя хотелось за это пнуть.

   — Как?

   — Наша первая встреча началась с того, что ты меня толкнул плечом и сказал: «Чё ты встала?», а когда я обернулась, ты сказал: «Чё уставилась, дура».

   Он хлопнул себя по лбу и закрыл глаза ладонью, тихо признался сквозь смех:

   — Дурак был.

   — Так говоришь, как будто сегодня не вёл себя точно так же.

   Он с силой потёр лицо и убрал руки, немного посидел молча, глядя на снег на стекле, потом тихо и очень серьёзно сказал:

   — Я не очень понимаю, как это должно быть.

   Я горела вся, просто огнём пылала, казалось, если я выйду из машины, снег растает во всём квартале. Как это должно быть, я понимала прекрасно, у меня были грандиозные планы и поднебесные ожидания от того, как это всё будет.

   «Осталось только донести всё моё понимание до него.»

   Вот с этим были проблемы. Я мысленно уже проверяла, насколько мягкий его свитер, а в реальности сидела и глазами хлопала, как последняя дура.

   Он чего-то ждал, потом вроде как решил, что не дождётся, и сказал:

   — Я уйду после девятого класса.

   Я посмотрела на него, он усмехнулся с печальной иронией:

   — И как только я получу аттестат, я превращусь во взрослого дядю, который пристаёт к школьнице.

   — «Дядя», — я показала ему язык, он шёпотом сказал:

   — Не дерзи старшим.

   Я нервно рассмеялась, поняла, что всё-таки могу говорить, и сказала серьёзно:

   — Я тоже уйду после девятого, Лёш. Я не собираюсь это терпеть ещё два года, — я указала вялым жестом на свои окна, — это даже час терпеть тяжело. Я уже давно ищу варианты, куда слинять.

   — Ты же отличница, ты сможешь поступить, куда захочешь.

   — Меня пригласили в одну хорошую волейбольную команду в Питере, при колледже, там дают общагу. Мы ездили к ним на соревнования, жили там, мне очень понравилось, там офигенно. И у меня уже гарантированно есть место, даже если я вообще не сдам экзамены.

   — В Питере? — без энтузиазма повторил он, я кивнула с максимальным энтузиазмом:

   — Да, я давно хочу туда уехать. Ты был там?

   — Да, с экскурсией, мы же классом ездили.

   — А, ну да. Мы с девочками ездили отдельно, у Соколовой там родня, нас возили её родители на большой машине. Там очень круто, так спокойно. Вообще неважно, где находиться и что делать, там даже в пробке стоишь — и спокойно. Я хочу там жить.

   Он задумался, пожал плечами, как будто это было чем-то простым и ясным:

   — Ну, Питер так Питер. Тоже нормально. Но это же не прямо сейчас будет?

   — Осенью.

   — До осени ещё море времени.

   — Угу.

ГЛАВА 30.12.8 План получше

Он посмотрел на меня с осторожным вопросом, на что же мы потратим всё это прекрасное время до осени. Я уже знала, на что, но пока не решалась сказать прямо. Взяла паузу, чтобы собраться, но собраться не получилось, и я ляпнула первое, что пришло в голову:

   — У тебя правда в багажнике букет?

   — Да.

   — Серьёзно?

   — Очень серьёзно.

   — Ты меня разводишь? — я набралась смелости и посмотрела на него, он кивнул на багажник:

   — Достать?

   Я прошипела:

   — Только не здесь!

   Меня холодом окатило при мысли, что мама увидит нас из окна, с букетом. Лёха рассмеялся, я тоже улыбнулась и расслабилась, уже спокойнее спросила:

   — Когда ты успел?

   — Заказал заранее по телефону. На большой перемене съездил забрал.

   У меня сердце забилось чаще от такой предусмотрительности. Вряд ли он так заморочился ради того, чтобы получить большое спасибо и пойти спокойно домой.

   — И что ты планировал делать?

   — Напроситься к тебе на дежурство, потом смотреть по ситуации.

   — Ты знал, что я останусь одна?

   Он посмотрел на меня как на дитя малое, которое очень легко впечатлить:

   — Твоя Аня никогда не ходит на праздники. Естественно, она не останется дежурить в праздник. Такие совпадения бывают редко, надо ловить момент.

   Я задумалась. Ощущение, что на нас надвигается что-то огромное, нарастало. Оставалось решить, я буду бежать от этого или ловить волну и наслаждаться адреналином. Я прокашлялась и попыталась изобразить деловую колбасу:

   — Ну допустим, ты поймал. А потом?

   — В зависимости от того, как ты отреагируешь.

   — Какие есть варианты?

   — Есть забронированный столик в ресторане.

   — Ого, — я даже не знала, что меня больше впечатлило, его смелость, предусмотрительность, или способность забронировать столик вечером тридцатого декабря. На такие даты окон не было за месяц, а то и за два, я не раз пыталась. Лёха выглядел спокойным и немного даже вальяжным, как будто для него это вообще не проблема.

   «Точно было сложно. Сто процентов.»

   Его явно порадовало моё удивление, он улыбнулся увереннее:

   — Я посмотрел твои отзывы и выбрал из тех ресторанов, которые тебе понравились. Китайский, тут недалеко.

   Я сначала восхитилась, потом посмотрела на свои шикарные штаны абибас и вздохнула:

   — Ещё варианты?

   — Есть живописный маршрут, если тебе захочется прокатиться на машине, а потом погулять пешком по парку с выставкой новогодних украшений.

   — Круто. А ещё?

   — Ещё я планировал в сарае штукатурку старую пооббивать. — Он посмотрел на моё вытянувшееся лицо и объяснил: — Это план на случай, если ты скажешь, что я о себе слишком высокого мнения.

   Я нервно улыбнулась и шепнула:

   — Не скажу.

   Он неуверенно улыбнулся в ответ и стал смотреть на свои руки на руле. Я тоже туда посмотрела, провела взглядом по его серому пушистому рукаву… В голове зрела совершенно безумная идея, которая выглядела так же дико, как и весь этот вечер.

   — А какие у тебя планы на Новый год?

   Он мрачно усмехнулся:

   — Никаких. Это семейный праздник, я его не праздную.

   — У тебя есть друзья.

   — Друзья есть.

   Он замолчал, я смотрела на него в ожидании, он коротко глянул на меня, как будто прося не развивать эту неудобную тему, но я сделала вид, что не поняла. Он вздохнул и сказал:

   — Друзья помладше отмечают с семьёй, я им там не нужен. Для друзей постарше это обычный праздник, но им я тоже не нужен. Точнее, очень нужен, в качестве водителя, которого можно послать за чем-то в магазин или попросить развезти по домам тех, кто уже напраздновался. Мне такое не нравится. Сложно найти себе компанию на праздники, когда ты не пьёшь.

   — Ты не пьёшь? — я так удивилась, что он рассмеялся, посмотрел на меня, постепенно стал серьёзным и сказал очень тихо и печально:

   — Склонность к зависимостям врождённая, она передаётся генетически. В моей семье чёткое разделение: половина родни вообще не пьёт, никогда, даже каплю. Вторая половина либо уже спилась и умерла, либо спивается и умирает прямо сейчас. Я решил выбрать первую команду. Ну, «я решил» — дед за меня решил, он мне объяснил это всё. Нашёл у меня карты, распсиховался, порвал их, скандал устроил. Сказал, картёжники — пропащие люди, он не позволит, чтобы я таким стал. Я какое-то время посопротивлялся, потом решил, что он прав. И стал держаться подальше от вообще всего, на что можно подсесть. Алкоголь, табак, игры.

   — Даже игры?

   Он кивнул и усмехнулся:

   — Это не сложно, когда у тебя нет компа. С алкоголем сложнее, он дешёвый, им все с радостью угощают. Когда я стал отказываться, друзей у меня стало меньше, конечно. Но это так себе друзья, если с ними нечем заниматься, кроме как за столом сидеть. Кто остался, те либо уже нагулялись и бросили, либо больные и им нельзя. Ну и дети, которым родители не разрешают. Но их мало. Так что, на Новый год у меня штукатурка в сарае. Там много, даже если сегодня начну, за вечер не управлюсь.

   — А если я предложу тебе план получше?

   Он посмотрел на меня с большим сомнением, примерно как я на него, когда он сказал, что у него букет в багажнике. Я смотрела на него прямо, как будто у меня тоже был план, как и у него, и я тоже буду смотреть по ситуации, и действовать ради результата. Я теперь точно знала, какой результат хочу, и когда я определилась, меня уже не остановить, я не просто машина, я бульдозер.

   Он опустил глаза и сказал:

   — Ты думаешь, твоя Барби-мажорка сильно обрадуется, если ты притащишь в её кукольный домик меня?

   — Я думаю, моя Барби-мажорка сможет меня простить, если я в её кукольный домик не приеду. Более того, она сможет меня прикрыть, и создать для всего мира иллюзию, что я там.

   Он замер и посмотрел на меня так, как будто вот теперь я его реально пугаю. Я улыбнулась, как водитель бульдозера, который врубает полный вперёд:

   — Внешность обманчива, Лёша. Эта нежная Барби надёжна как скала. Она не только поможет, она ещё и не будет требовать объяснить, потому что самый лучший хранитель секретов — это тот, кто не знает никаких секретов. И она это для меня сделает, если я попрошу.

   — А ты попросишь?

   — Возможно.

   — И на что ты променяешь голливудский праздник в кукольном домике?

   — Это пока неизвестно. Может быть, на штукатурку в сарае.

   Он фыркнул и покачал головой:

   — Не надо.

   — Думаешь?

   Он умоляюще прошептал:

   — Не делай этого. Это вредно для маникюра.

   — Ну тогда придётся придумать что-нибудь другое.

   Я смотрела на него так, как будто на ужин сегодня кое-кто в сером свитере, он напрягся:

   — Например?

   Я изобразила задумчивость:

   — Если бы я выглядела получше, я бы поехала в ресторан.

   — Ты отлично выглядишь.

   — И если бы не боялась, что нас там засекут и спалят матушке. Она придёт в бешенство.

   Он смутился:

   — Об этом я не подумал.

   Я вздохнула печально — мне тоже нравилась идея пойти в свой любимый ресторан и выхлебать литр супа. В такую холодину это было бы идеально, но. Но.

   — Если бы я чувствовала себя получше, я бы согласилась на прогулку, — продолжила рассуждать я, — но я чувствую себя полной размазнёй, и это только начало, завтра будет хуже.

   — Ты же выпила таблетки?

   — Они не помогают. Ничего не помогает полностью, никогда. Можно уменьшить хреновость своей жизни с уровня «полная жесть» до уровня «хреново, но жить можно», но сделать уровень «зашибись» нельзя, я много лет экспериментирую, ничего не получается. Если мне очень нужно, я могу сцепить зубы, одеться и пойти куда-то делать дела, но если у меня есть выбор, я предпочитаю в эти дни лежать на диване, выползая только на кухню поесть. Но если никого нет дома, я тащу гору еды поближе к дивану, и не встаю вообще, чисто руку протягиваю, беру, жую, лежу дальше.

   Он посмотрел на меня с весёлым дурацким намёком, как будто сам балдел от своей смелости:

   — У меня есть диван.

   — А еда? — педантично уточнила я, он кивнул:

   — Найдём.

   Я посмотрела ему в глаза долгим взглядом, пытаясь убедиться, что он точно осознаёт всю серьёзность того, на что подписывается. Он осознавал прямо сейчас, и когда в его глазах накопилось достаточно безбашенной уверенности, я хитро улыбнулась:

   — У меня есть банковская карта.

   Он задохнулся от возмущения и попытался что-то сказать, я подняла ладонь и сказала громче:

   — И я должна потратить с неё ровно ту сумму, которую планировала потратить на праздник у Соколовой! Иначе это будет выглядеть подозрительно.

   Он не понял, я указала на свой телефон:

   — Мама точно знает, где я буду находиться, в каких магазинах буду покупать продукты, моя карта привязана к её счёту, мои чеки приходят на её электронную почту. Так что я должна придерживаться плана, если хочу, чтобы всё выглядело убедительно.

   — А ты хочешь?

   — Я думаю, да. Пока не уверена на сто процентов, но я знаю хороший способ узнать точно.

   — Какой?

   Я посмотрела на него с намёком, что он немножко дурачок, но это излечимо:

   — Есть один. Мне понадобится твоя помощь.

   Он выглядел так, как будто подозревает, что его вот-вот надуют, но пока не хочет в это верить до конца:

   — Что нужно делать?

   — Закрой глаза.

ГЛАВА 30.12.9 Классный способ

Глаза он не закрыл, но начал улыбаться одновременно с облегчением, что его не надуют, и с предощущением, что всё-таки надуют, но как-то по-другому и позже. Я изобразила возмущение и потребовала:

   — Закрывай!

   Он начал тихо смеяться, но закрыл. Я села ближе, переставила сумку за спину, перекинула обе ноги через его бёдра, чтобы точно никуда не делся. Он на секунду открыл глаза, оценил уровень безвыходности ситуации. Я прошипела:

   — Не подглядывай!

   Он хлопнул себя по лбу и закрыл глаза ладонью, я подбиралась всё ближе, но пока не спешила — целовать человека, который так широко улыбается, довольно сложно. Поэтому я его укусила, за шею, не сильно, но достаточно для того, чтобы он осознал серьёзность моих намерений, убрал руку со своего лица и положил на мою спину.

   Я посмотрела в его глаза прямо и шёпотом спросила:

   — Страшно?

   Он поцеловал меня сам, так несомненно, что я поняла — страшно было, давно и сильно, но этот страх его не остановил, как и много чего другого, что пыталось его остановить, но не смогло, и теперь он хотел сделать так, чтобы это того стоило.

   Он наклонился ко мне, я обняла его, продолжая целовать всё безумнее — мне тоже было страшно, но мои страхи касались будущего, которое пока ещё не настало, но настанет очень скоро, и я дорого заплачу за этот поцелуй, очень дорого, добровольно, не торгуясь.

   Раздался звук клаксона, мы оба дёрнулись и рассмеялись, понимая, что случайно нажали на руль. Сидели, дышали, обнимали друг друга. Потом я собралась и изобразила деловую колбасу, полностью довольную сегодняшней выручкой:

   — Всё, я не поеду к Соколовой. Я поеду к тебе.

   Он погладил моё плечо и спросил с улыбкой человека, который сделал всю мою выручку единолично:

   — Ты уверена на сто процентов?

   — Да. Всё будет офигенно, я проверила.

   — Классный способ.

   — Мне тоже нравится, — я погладила его рукав, усмехнулась, как босс мафии: — Классный свитер. Можешь с ним на всякий случай попрощаться заранее.

   Он ахнул и наигранно возмутился:

   — Ты хочешь отжать мой единственный приличный свитер?

   — Очень хочу.

   — Он единственный!

   — Какие-то проблемы?

   Он обречённо рассмеялся и махнул рукой, попытался её куда-то положить, но со всех сторон были только мои ноги, и он пристроил ладонь мне на колено. Посмотрел на меня с осторожным вопросом, всё ли в порядке, я сделала вид, что вообще не поняла проблемы, он улыбнулся спокойнее и опять стал изображать бедного сиротку:

   — Нет, я слышал, что девчонки у своих парней одежду отжимают, но не думал, что это начнётся прямо с порога!

   Я посмотрела в его честные глаза и сурово уточнила:

   — Ты мой парень?

   — Если ты захочешь, буду.

   — Я уже хочу.

   — Значит, я уже твой парень. Ты довольна?

   — Да, я довольна. Просто люблю конкретику. И отжимать свитера.

   Он рассмеялся, опять попытался изобразить возмущение, которое плохо натягивалось на безграничное счастье на его лице:

   — Я не думал, что ты такая жадная.

   — О, тебя ждёт много открытий. Я ещё и еду из твоей тарелки буду тырить. У меня вообще проблемы с личными границами, меня так воспитали.

   Он посмотрел на мои ноги, качественно придавившие его к креслу, и обречённо кивнул:

   — Я заметил.

   — Тебе что-то не нравится? — подняла бровь я, делая вид, что собираюсь убрать ноги, он быстро придержал их:

   — Мне всё нравится! Никогда не был так доволен своей жизнью.

   — Привыкай к этому ощущению, — милостиво разрешила я, он кивнул, стал рассматривать мои ноги. Я шёпотом спросила: — Классные штаны?

   — Нормальные.

   Я задрала нос и заявила с широкой улыбкой:

   — У своего парня отжала.

   Он рассмеялся, осмотрелся, как будто пытаясь вернуться в реальность, вздохнул и спросил:

   — Ну что, едем?

   — Сейчас, подожди. Надо решить пару вопросиков, — я села нормально, поставила себе на колени пакет из аптеки, стала его перебирать и делить добычу между мной и мамой. Поделила таблетки поровну, прокладки отдала почти все — я куплю себе новые сегодня, а вот в аптеку вряд ли пойду. Конфеты и печеньки, оставшиеся от чаепития, отдала все, оставила себе только две конфеты в карман, одну мне, одну Лёше. Достала телефон и набрала Олега.

   Он взял трубку почти сразу, ответил шёпотом:

   — Да, Леночка?

   — Олег, выйди, плиз. Я под подъездом. И принеси мне красную сумку, она на столе моём собранная стоит. И коробку с вещами твоими старыми, она в кладовке, прямо в центре.

   — Эм… Хорошо. Не вопрос. Сейчас буду.

   Он положил трубку, я посмотрела на Лёшу, который напрягся так, как будто я его подбивала на преступление. Я улыбнулась ему ободряюще, он отвёл глаза, я увидела Олега и сказала Лёше:

   — Сиди в машине.

   Он молча кивнул, я вышла и взяла из рук у Олега коробку:

   — Спасибо.

   Он кивнул, посмотрел на машину, его лицо медленно вытягивалось. Когда я поставила коробку на заднее сидение и обернулась за сумкой, Олег неверяще прошептал:

   — Это Лёша?

   Я кивнула так, как будто ничего особенного не происходит, забрала сумку, бросила туда же, закрыла дверь. Посмотрела на Олега и сказала, как секрет:

   — Скажи маме, родители Соколовой приехали за ней на машине, я попросила, чтобы меня они тоже отвезли, я переночую у неё, потому что я хочу сегодня нормально выспаться, чтобы завтра весь праздник не проспать.

   Он опустил глаза, как будто ему было стыдно за мой плохой сон, потом опять посмотрел на машину, спросил шёпотом:

   — Тебя отвезёт Лёша?

   — Да, но маме лучше об этом не знать. Мы сегодня вместе дежурили, он предложил меня подвезти. Я решила заодно отдать ему твои вещи. Ты же не против?

   — Нет-нет, — он сутулился и мялся, как ребёнок, который очень хочет уйти, но понимает, что его будут ругать за это. Я делала вид, что вообще ничего не замечаю. Посмотрела время в телефоне, кивнула Олегу на пассажирское кресло:

   — Сядь в машину, холодно. Я зайду, с мамой поздороваюсь.

   — Она ребёнка качает, не шуми.

   — Ладно, молча зайду. Садись.

   Он оглянулся на окно кухни, потом посмотрел на меня, как будто мы с ним были преступниками, поджирающими среди ночи то, что нельзя, потому что это на Новый год.

ГЛАВА 30.12.10 Такая любовь

Я открыла дверь машины и кивнула ему внутрь, он быстро сел, я закрыла за ним и пошла в дом не оглядываясь.

   Дома тихо хныкал ребёнок за закрытой дверью спальни, которая раньше была гостиной, когда-то давно, когда трава была зеленее, а квартира больше. Я разулась на пороге, прокралась в свою комнату, сняла Лёшины штаны, надела чёрные джинсы, бросила белые в стирку, захватила пару нужных вещей из ящиков, сунула в непрозрачный пакет. Зашла на кухню, написала на листке для заметок: «Я уехала к Соколовой. Хорошо вам отметить :)». Положила на стол конфеты, таблетки и прокладки, вышла, постояла перед зеркалом, расчесалась, выглянула в окно на машину.

   В машинах я не разбиралась, и мама моя не разбиралась, но даже она сможет отличить в темноте по виду сбоку раритет Лёшиного деда от космического корабля родителей Соколовой.

   «Мне повезло, что она сейчас занята и не смотрит в окно. Надо спешить.»

   Я вышла, постучала в пассажирское окно, Олег открыл дверь и скорее вышел, на бегу желая Лёше хорошо отметить и требуя обращаться по любым вопросам всегда, как обычно. Он выглядел так, как будто плакал, или вот-вот расплачется. Потом как будто понял, что я заметила, и стал делать вид, что просто глаз зачесался, нос надо высморкать, всё такое, всё как обычно, и больше точно никаких проблем. Почти ушёл, потом развернулся и обнял меня, сказал на ухо:

   — Вы молодцы, если бы вы знали, какие вы молодцы. Всё хорошо, всё нормально. Отметим как надо. И вы там отмечайте хорошо. Сейчас, — полез в карман, достал свёрнутые купюры и протянул мне: — На, купи себе что-нибудь, и Лёше купи, а то он не берёт, зараза, сильно взрослый стал. Не обижай его, он и так, хватит ему уже. Всё, давай, отдыхайте. Отмечайте хорошо.

   — И вы отмечайте. Спасибо. Пока.

   Он быстро ушёл, я села в машину, посмотрела на Лёшку, довольного и дико смущённого. Он посмотрел на деньги у меня в руках, скис и посмотрел мне в глаза с таким видом, как будто я его дико разочаровала:

   — Я не взял, так он тебе сунул?

   — А надо было брать, Лёша. Дают — бери, слышал такое?

   — Я уже умею зарабатывать сам. Хватит. — Он нахмурился, резким движением завёл машину, с визгом шин развернулся почти на месте. Потом с усилием сам себя замедлил и спросил спокойно: — Всё, едем? Ты не передумала? Ты всё сделала, что хотела?

   — Всё сделала, не передумала, едем.

   Он включил дворники, они смахнули снег с лобового стекла, я увидела окно своей кухни, там отодвинулась занавеска, у меня замерло сердце.

   Машина стала сдавать назад, я смотрела на своё окно и дверь подъезда, ожидая увидеть маму в халате и тапках, которая бежит меня убивать и возвращать домой.

   «Нет, это Олег у окна. Она ребёнка качает, а когда выйдет, нальёт себе воды и сядет, она всегда так делает, она не пойдёт к окну, ей не до окна. Да?»

   Машина свернула за угол, я медленно выдохнула и закрыла глаза — всё, даже если она выбежит прямо сейчас, она уже не догонит.

   Когда я открыла глаза, то первым делом посмотрела на Лёшку, ожидая, что он будет надо мной смеяться, но он выглядел хмурым и виноватым. Опять посмотрел на деньги у меня в руках, мрачно сказал:

   — Зачем ты их взяла? Ты же говорила, у тебя есть карта.

   — Не зачем, а почему. Потому что он их даёт не зачем, а почему. Он тоже прекрасно знает, что у меня есть карта. Он даёт мне наличку не для того, чтобы я себе купила что-то, а просто чтобы дать. Он хочет это сделать, он делает. Это такой язык любви. Слышал про языки любви?

   — Нет. Я не эксперт в таких вопросах.

   — Ничего, я тебя научу, — я посмотрела на него с большим предвкушением, он на секунду поймал мой взгляд, смутился и стал смотреть на дорогу, но хмурость его немного оставила, и я начала объяснять: — Все проявляют любовь по-разному. Обычно это зависит от того, как это делали в семье, и от исторической эпохи. Поколение наших родителей росло в такую эпоху, когда не было ни еды, ни денег, и когда надо было адски пахать, чтобы хоть как-то выжить. Детей в эту эпоху особо не баловали разговорами, их и видели не сильно часто, потому что родители пропадали на работе, чтобы эти дети не умерли с голоду. И именно этим они проявляли свою любовь — кормили детей, деньги давали, и не заставляли работать, если была такая возможность. Поэтому они так и усвоили: любовь — это когда тебе принесли поесть, дали денег и оставили в покое. Когда они хотят сказать «я тебя люблю», они говорят «отдыхай». Потому что для них это роскошь, отдохнуть. И поесть роскошь. Даже если времена изменились, они всё ещё живут на тех установках, на которых выросли. Дают деньги вместо того, чтобы сказать «я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, но понятия не имею, как это сделать, так что сделай сам, пожалуйста, а я это оплачу». Это такая любовь. Когда ты от неё отказываешься, ты их обижаешь.

   Он хмурился и молчал, потом посмотрел на меня, отвёл глаза и попытался изобразить несерьёзность:

   — Так говоришь «их», как будто у меня их много.

   — Один?

   Он кивнул, я достала деньги, отлистала половину и протянула ему.

   Он коротко глянул на них и поморщился:

   — Себе оставь.

   Я послала ему безгранично ехидный воздушный поцелуй и прошептала:

   — Я тебя тоже.

   Он фыркнул, вздохнул и отвернулся, делая вид, что никого тут не смущают такие вещи. Я улыбалась так, как будто точно знаю, кого и насколько они смущают, и поэтому буду делать так ещё. Он оценил моё выражение лица, смутился ещё сильнее и прошептал:

   — Бесишь.

   — Так было задумано, — пропела я, рассмеялась и устроилась поудобнее. Осмотрела сверкающие вдоль дороги витрины, украшенные шарами и оленями, прикинула расстояние до моего дома. Решила, что теперь меня абсолютно точно никто не догонит, и приняла обалденно важное решение: — Всё, момент настал. Врубай джингл белз.

ГЛАВА 30.12.11 Куры нормальных людей

Мы ехали по мерцающему неоном ночному городу, стояли в пробках, слушали мой новогодний плейлист, я подпевала, Лёша пока держался и изображал серьёзного человека, но я чуяла, что он просто ещё не созрел, или, может быть, не хочет отвлекаться от дороги. На очередном бесконечном светофоре он сделал музыку тише и повернулся ко мне:

   — Скажи мне, какие у нас планы, куда мы едем.

   — Ты знаешь, где коттедж Соколовой?

   — Я знаю посёлок, но точный адрес не знаю.

   — Я дам. На выезде после развязки будет гипермаркет, заедем туда, скупимся по полной программе. Но сначала перекусим, я дико голодная. Потом поедем к Соколовой, я объясню ей ситуацию и оставлю у неё телефон.

   Он посмотрел на меня в шоке, я усмехнулась и помахала телефоном:

   — Там джипиэс, мама отслеживает меня постоянно. Плюс Лена будет постить фотки своего дома с моего аккаунта, создавать видимость, что я там отрываюсь.

   — Ты останешься на праздник без телефона?

   Я махнула рукой:

   — У меня нет от него зависимости. А если надо будет рецепт погуглить, я возьму твой.

   Я улыбнулась как милый тиран, он сделал вид, что ему страшно:

   — Вообще никаких границ.

   — Ни малейших, — радостно закивала я, потом спохватилась и спросила: — У тебя же есть интернет?

   — Есть. Сейчас сложно без интернета.

   — Пополни его на всякий случай. С запасом.

   — Хорошо.

   На светофоре загорелся зелёный, Лёша вернул музыку, я начала пританцовывать, он делал вид, что не смотрит, но улыбался. По краям дороги пестрели гирлянды, снеговики, Дед Мороз с выводком морозят и зайцев, которые строили новых снеговиков, иногда вверх ногами, но очень дружно.

   Когда мы выбрались из трясины главных пробок, я спросила:

   — У тебя есть какие-то пожелания по празднику? Меню там, какие-то, я не знаю… мероприятия?

   Он посмотрел на меня с нервным весельем:

   — Я узнал, что у меня будет праздник, только что. До этого я планировал заниматься штукатуркой.

   Я рассмеялась, он развёл руками:

   — Я понятия не имею, что для этого праздника нужно, что готовить, что покупать, я не в курсе.

   — Ладно. У меня есть список с прошлогоднего праздника, — я открыла заметки в телефоне, переслала этот список себе на почту, пробежала его глазами и уверенно кивнула: — В позапрошлом году тоже он был, мы не стали его менять, потому что он совершенство. Можем всё купить по нему. Будет картошка, два салата… У тебя есть кастрюли?

   — Полно.

   — Отлично, значит, в блюдах мы не ограничены. Два салата, бутеры, запечённая курица…

   — Курицу тоже можешь вычеркнуть, у меня есть.

   Я кивнула и поставила галочку, спросила с намёком на то, что кое-кто привирает:

   — Так ты всё-таки купил праздничную курицу?

   Он вздохнул и посмотрел на меня с намёком, что я сильно оторвана от жизни:

   — У нормальных людей куры из яиц вылупляются.

   Я ахнула и завопила:

   — У тебя есть живая курица?!

   — И живая, и замороженная, и варёная, и какая хочешь. Если тебе нужны куры, я тебе дам сколько угодно, я куриный магнат.

   — Ты торгуешь курами?!

   — Нет, я их ем. Иногда продаю в качестве исключения знакомым, но это бывает редко, потому что это незаконно, у меня нет документов на такую торговлю.

   — Охренеть, — я смотрела на него в шоке, он уже начал от этого смущаться.

   — Я же сказал, что живу в доме. Что тебя впечатлило?

   — Шутишь, я никогда не видела живую курицу! Точнее, видела, в зоопарке, она была какая-то африканская. Русскую не видела.

   Он рассмеялся, посмотрел на меня как на дитё малое:

   — Я тебе покажу. Свожу на экскурсию в мой личный зоопарк. Там все русские.

   — Кто у тебя ещё есть?

   — Две собаки, кошка с котятами и мини-трактор Афанасий. Он родился китайцем, но уже обрусел.

   Я окончательно выпала в осадок, помолчала и спросила:

   — Зачем тебе трактор?

   — У меня есть огород.

   — А зачем тебе огород?

   — Я люблю иногда есть еду.

   — Ты сам выращиваешь продукты?!

   — Да. Сейчас там не особо живописно, но если летом приедешь, я тебе покажу, как растут помидоры.

   — Круто. — Я пыталась взять себя в руки и перестать на каждое его слово реагировать шоком, уткнулась в список, сделала вид, что думаю там над чем-то. — Так что, овощи у тебя тоже есть, можно вычёркивать?

   — Доедем, покажешь мне список, я скажу, что есть.

   — Отлично, так и сделаем.

   Я с облегчением убрала телефон, откинулась на спинку и стала смотреть на проплывающие мимо ёлки, думая о том, как приеду к Лёше где-нибудь в мае, и он мне будет показывать свои помидоры, а я буду визжать и прыгать от восторга.

ГЛАВА 30.12.12 Причины и предпосылки

Осторожно посмотрела на его руки, потом на лицо, отвела глаза. Опять поймала ощущение, что это всё сон, я перед сном мечтала о празднике у Соколовой, представляла, как мы будем с девочками всё украшать и готовить, и мне это приснилось, а Лёша вломился в этот сон носорогом, всё порушил и забрал меня оттуда. Потому что в моём подсознании это стоит намного дороже шикарного праздника с подружками.

   Опять вспомнила, как мы целовались, от этих мыслей стало теплее, но как-то так неуверенно, как будто это тоже был сон, и я его забуду раньше, чем допью свой утренний кофе.

   «Надо повторить. А то как-то неубедительно получилось.»

   Мысленно я его уже целовала, и уже отжала свитер, и мы залезли в него вдвоём — мы поместились, это же сон, во сне всё возможно.

   «Я заплачу за это. Очень-очень дорого.»

   Это я тоже уже представляла, как наяву — праздник закончился, все всё узнали, я стою перед мамой вся из молчания, а она рвёт и мечет, швыряется вещами, кричит, а я не слышу, у меня в голове джингл белз.

   А потом она отбирает мою карточку, и наличку, и проездные, и телефон с ноутбуком. Она отбирает всё, а мне ничего не жалко, я в свитере.

   «Я за это заплачу страшную цену, но меня устоит эта цена, меня любая цена устроит.»

   Я как будто ждала этого долгие годы, и была максимально готова, просто нужен был какой-то старт, и дальше я всё смогу.

   За окном мелькали заснеженные ёлки, я смотрела на них, потом сама себя спросила, чего я стесняюсь, развернулась и стала смотреть на Лёшу.

   «Он узнал, что Анечка не придёт на дежурство, заменил её — и вот он старт. Красиво. Как шахматная партия, которая закончилась, едва начавшись.»

   Я выключила музыку и тихо спросила:

   — Почему ты раньше молчал?

   — По поводу?

   — Что я тебе нравлюсь.

   Он нахмурился, как будто тема была неприятная, я напряглась — мне хотелось, чтобы он смущался, это было бы логичнее. Я молча ждала, он наконец-то ответил, крайне неохотно:

   — Денег не было.

   Я фыркнула, нервно смеясь от облегчения, закатила глаза:

   — Для того, чтобы встречаться, деньги не нужны.

   — Это вы так думаете. Потому что это вам они не нужны, вы ни за что не платите.

   — Есть море способов проводить время вместе бесплатно.

   — Например?

   — Погулять в парке.

   — Туда надо приехать.

   — Например, на метро, — издевательски пропела я, он посмотрел на меня устало:

   — Метро тоже стоит денег.

   Я замерла, впервые об этом задумавшись — я редко пользовалась общественным транспортом, но я умела, там нужно было приложить карточку, и всё, можно ехать.

   Лёша усмехнулся как старик, сказал осторожно, как будто пытаясь меня не травмировать осознанием, насколько мир не сахарная вата:

   — Я понимаю, что для тебя это не деньги, но не все такие богатые. Я ездил в школу от деда с двумя пересадками, за месяц на проезд выходила такая сумма, что на неё можно ещё одного меня прокормить. Дед посчитал деньги и решил, что машиной выйдет дешевле, отправил меня учиться на права, договорился с местными гаишниками, чтобы не останавливали меня, объяснил ситуацию. И я стал ездить сам. Это быстрее, и дешевле, но это всё ещё деньги. И в парке сильно не погуляешь бесплатно, там на каждом шагу какая-нибудь еда продаётся, напитки, там даже туалет платный. Я не захотел позориться. И ходить рядом с тобой в том виде.

   — В смысле?

   — Ну посмотри на меня и посмотри на себя.

   Я опять дико смутилась, вспомнив его кроссовки. Осмотрела его сейчас — свитер был новый, а вот джинсы он носил давно и беспощадно, я настолько к ним привыкла, что уже и не замечала их на нём, он носил их круглый год. Я только сейчас подумала, что ему, наверное, холодно в них.

   Он посмотрел в мои глаза, отвернулся и вздохнул:

   — Ты этого даже не замечаешь, потому что для тебя это не проблема, тебе покупают новые вещи каждый сезон, не потому, что старые износились, или ты из них выросла, а просто потому, что могут и считают правильным. В моей семье любая покупка долго обдумывается и обсуждается, на неё специально ищут деньги, откладывают, берут какие-то подработки, чтобы накопить на эту покупку. И это не какая-то большая покупка, типа машины, это… обувь. Одежда в школу. Курсы вождения. Поход к врачу. Даже к бесплатному, он всё равно куда-нибудь направит платно и что-нибудь пропишет платное, полечиться бесплатно не выйдет ни у кого.

   Я похолодела:

   — Ты чем-то болеешь?

   — Я здоровый. Дед болел. Каждый день молился умереть раньше, чем окончательно разболеется. Его молитвы услышали,