Оглавление
- АННОТАЦИЯ
- ГЛАВА 1. Ложечка
- ГЛАВА 2. «Золотой петушок»
- ГЛАВА 3. Новость
- ГЛАВА 4. Ужин
- ГЛАВА 5. Виктор Мухин
- ГЛАВА 6. У Прянникова
- ГЛАВА 7. Опасный хищник
- ГЛАВА 8. Трещина
- ГЛАВА 9. Помада
- ГЛАВА 10. Дверь
- ГЛАВА 11. ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ
- ГЛАВА 12. Звонок
- ГЛАВА 13. Доверие
- ГЛАВА 14. Прохор делает шаги
- ГЛАВА 15. Зоя
- ГЛАВА 16. Лев Журавлёв
- ГЛАВА 17. Лунный свет
- ГЛАВА 18. Дискредитация
- ГЛАВА 19. Встреча
- ГЛАВА 20. ЭПИЛОГ. ТРИ ГОДА СПУСТЯ
АННОТАЦИЯ
Я знаю с точностью до дня, когда мой дом превратился в клетку, муж в надзирателя, а моя жизнь жены могущественного олигарха окончательно перестала быть моей.
В этот день я узнала, что муж нашёл мне молодую замену и продал тайно дело десяти лет моей жизни – коллекцию камей Великой Княгини Ксении Александровны, которую я собирала по миру.
— Без сцен! Мне нужны наличные, я нашёл какого-то молодого придурка, который отвалил за коллекцию в два раза больше, чем я рассчитывал. Найди себе другое занятие! Сдались тебе эти камеи! Или ты считаешь, что у тебя здесь что-то есть, что не принадлежит мне?
Прохор совершил ошибку. Он разбудил не жертву, а мстительницу.
Я верну себе достоинство, я найду этого покупателя, я заключу союз с твоим главным врагом, Дубровин!
ГЛАВА 1. Ложечка
Золотая ложечка в очередной раз опускается на фарфор с лёгким звоном, мелькнув персидской бирюзой на кончике черенка. Стограммовая антикварная икорница уже почти пуста.
Прохор любит есть чёрную икру по-французски: намазывать на маленькие оладушки и запивать холодным брютом. Иногда просто есть из ложки, медленно раздавливая во рту языком каждую икринку.
Когда он садится в кресло вот так с шампанским и икрой перед телеком в большой гостиной, это означает, что он либо заключил выгодную сделку, либо прилично заработал, либо что-то третье, но явно неординарное.
Мне уже давно хватает ума ни о чём таком его не спрашивать, я просто пристраиваюсь на соседнее кресло, и он наливает мне шампанское.
На экране теннисный матч, но Прохор как-то не очень следит за игрой, его глаза блуждают, и он явно думает о чём-то другом.
— Не хочешь завтра в Большой? Мухин прислал два билета, всё не может загладить вину. А то я пойду с Евой, — спрашиваю я мужа.
Прохор поворачивает голову в мою сторону и щурится.
— А ты ещё ничего в свои сорок четыре. Всегда была красоткой, — улыбается он мне.
Мне приятно. На самом деле я только что из салона — лицо сияет, волосы в полном порядке.
К слову, моя свекровь, хитрая гремучая змея, всегда пытается мне сказать, что её сын достоин кого там краше и румянее, а главное, с более приемлемым происхождением.
Мои родители — обычные инженеры-механики-однокурсники, которые получили свои дипломы ещё во времена СССР. Не аристократично, что уж там. На свои приёмы в смокингах Елена Викторовна их, конечно, не приглашает.
— Не стоит слишком повышать концентрацию в графине с лимонадом.
Она может заявить такое о моих родителях без стыда и совести. Ей кажется, что её дебильные метафоры уместны и точны. То есть в её безупречном лимонаде лишний ингредиент нежелателен — достаточно одной меня.
Ссориться с бабушкой моих двух дочерей я не люблю, а сейчас мне вообще её сентенции, как об стенку горох. Да и она, кажется, уже смирилась, что я — жена её ненаглядного сына и мать её внучек, похожих, кстати, на неё.
Особенно Елену Викторовну напоминает старшая, Вероника. Зоя похожа меньше, она унаследовала от своей второй бабушки светло-пепельные кудрявые волосы и синие глаза.
Старшей двадцать один, а младшей девятнадцать. Щедрый папаша в прошлом году купил им по студии в городе, и теперь они с нами не живут. Приезжают, конечно, но не так часто, как бы мне хотелось. Дом без детей — это другой дом.
Зою мы рановато отпустили, и за неё болит душа. Но старшая, говорит, что следит.
— Иди с Евой, я завтра занят, — отвечает Прохор на моё предложение про театр.
Он много работает. У него успешный бизнес. Прохор — финансист, занимается финансами и консалтингом, работает с крупными компаниями. Он всегда был при деньгах, даже двадцать пять лет назад, когда только закончил академию. Порода такая, они к нему липнут, деньги, в смысле.
Мы познакомились с ним на танцполе в «Шамбале», дорогущем и крутом московском ночном клубе на Кузнецком мосту. Только наступил 2002 год. Я была в серебряном мини с распущенными волосами. Дважды в месяц там работали самые известные в мире ди-джеи, такие как Будда-Бар, Мэн Рэй, Ля Квин, всех не помню, конечно.
— Ты мне нравишься, — наклонился ко мне Прохор, — обычно мне никто не нравится.
Через три месяца мы уже жили вместе на Фрунзенской набережной в трёхкомнатной квартире с евроремонтом, которую Прохор снимал, особо не утруждаясь.
Елена Викторовна считает, что наша история любви, моя и Прохора, соткана из моих женских хитростей, интриг, то есть моего успешного очернения конкуренток, нехватки времени у её гениального отпрыска и, естественно, беременности. Бедный парень попался в сети умудрённой опытом дамы полусвета, потому как в ночные клубы приличные девушки не ходят.
Таких «проныр», как я, никто не любит. А где страдания, недоедание, бедность, отец-алкоголик, наконец? Она верит в мой незаслуженный фарт по жизни и от бессилия докапывается до моего имени.
— В чью это честь тебя назвали Бертой? — как-то поинтересовалась Елена Викторовна.
«Тебя не спросили», — посмотрела я ей тогда в глаза, подумав про себя, и она поняла, что перебрала.
Ей завидно, что я более двадцати лет живу в достатке, ничего для этого не предприняв, если не считать, что я родила и вырастила двоих детей, веду хозяйство огромного особняка, провожу регулярно светские приёмы, на которые не так-то и просто попасть, забочусь о её сыне, сдувая пылинки двадцать четыре часа в сутки, и являюсь известным коллекционером антиквариата.
У меня много что есть, но моё любимое — это коллекция Великой Княгини, родной сестры Николая Второго Ксении Александровны. Коллекция «сентиментальных камей» на агате. Я собирала её по миру, камею за камеей, и сейчас мне не хватает только одной — если судить по записям самой Великой Княгини в её дневнике, который я тоже умудрилась купить на торгах в Лондоне.
Возвращаюсь к моему жизненному фарту.
До шестнадцати лет я была полностью парализована и лежала овощем. За мной ухаживала прабабушка Берта.
Конверсионное двигательное расстройство, или кататония.
В шесть лет перед школой в августе я гуляла со своей подругой Стешей по полю на даче. Мы там всегда гуляли, и родители нас спокойно отпускали. Тем более, что Стеше уже исполнилось десять.
Трава летом на поле вырастает высокая — выше нашего роста, да даже и выше взрослого человека, и если забраться в траву, то ни тебя не видно, ни остальных.
На нас напали два здоровых мужика. Меня скрутили, завязали руки и ноги верёвками, залепили рот и отшвырнули. А Стешу раздели и насиловали. Я сначала даже не понимала, что они с ней делали, я ещё была довольно маленькой, чтобы всё осознать. Помню только ужас. Пару раз меня ударили в живот и по голове. Я отключилась.
Стеша не пережила этот кошмар, а я впала в кататонический ступор с обездвиженностью. И началась моя овощная жизнь.
Когда мне исполнилось шестнадцать, к родителям пришли врачи с предложением рискнуть и использовать новый метод, новую терапию, которая оказалась «спусковым крючком». Они вывели меня из этого плачевного состояния, повторив травмирующую ситуацию, но в более безопасной обстановке, естественно.
Потом начались годы сумасшедших усилий по реабилитации — с болью, слезами, отчаяньем, криком. Мышцы были атрофированы, но не разрушены.
И ещё надо было учиться — так как все десять лет школы я пролежала неподвижно.
Я верила в то, что я справлюсь и буду, как все. Я очень полюбила жизнь, потому что я вернулась с тёмной стороны. Я радовалась людям и воспринимала всё, что мне говорили, за чистую монету. Житейский опыт у меня отсутствовал напрочь. Но со временем я научилась разбираться в подводных камнях общения, набив шишек.
Прохор ничего этого не знал.
Скажу больше. Он и сейчас не знает. Я придумала школу, в которой училась, и даже показывала ему здание.
— Почему у тебя нет ни одной детской фотографии?
Я и здесь выкрутилась, сказав, что у нас был пожар в квартире, и сохранились только редкие снимки, где я совсем маленькая.
Матч заканчивается. Прохор молчит. Я тоже.
Всё, вроде бы, нормально сейчас, когда девочки уехали, и мы остались одни в этом огромном доме, но у меня появилась какая-то странная тревога — что Прохор что-то от меня скрывает. Интуиция меня никогда не подводила, я даже её побаиваюсь.
— Забыла тебе сказать, что в четверг поеду в Питер. Списалась с одним антикваром, у него, кажется, есть камея с пекинесом, во что я не очень верю. То есть в подлинность, но съезжу. Откуда только он её нарыл? Этот Питер — сплошная загадка.
— Не стoит, — произносит Прохор.
— Что не стоит, не поняла?
— Я продал твою коллекцию. Очень удачно. Сегодня уже получил деньги.
— Что? — шепчу я в ужасе пересохшим ртом. — Что ты продал? Мою коллекцию камей?
Я не могу в это поверить. У меня в буквальном смысле отвисает нижняя челюсть.
— Что ты только что сказал? Прохор, ты в своём уме?
Нет! Он не мог так со мной поступить! Что за подлость! Он никогда себе такого не позволял! Он же знает, что значит для любого коллекционера коллекция, которую он лелеял и собирал десять лет.
— Хватит мне устраивать сцены. Мне нужны наличные, я нашёл какого-то молодого придурка, который отвалил в два раза больше, чем я рассчитывал. Найди себе другое занятие. Сдались тебе эти камеи. Или ты считаешь, что у тебя здесь что-то есть, что не принадлежит мне?
Я в шоке.
И я уже боюсь. Мне невероятно жалко и до невозможности обидно, что мой десятилетний труд нивелирован до пренебрежительной фразы, но я боюсь не этого. Мне страшно, если я опять впаду в ступор.
Дышу. Смотрю на стену в одну точку. Вспоминаю больничную палату и напряжённые глаза доктора. Он верил в меня, и я его не подвела.
Берта!
Спокойно!
Но почему-то мне кажется, что это ещё не всё.
ГЛАВА 2. «Золотой петушок»
После того, что Прохор сотворил с моей коллекцией, я не желаю не просто с ним разговаривать, я видеть его не могу.
И я не уверена, что дочери встанут на мою сторону. Может быть, Зоя, но и она полностью зависит от его денег и благосклонности.
Обе избалованы вниманием и достатком, что греха таить. Вращаются с детьми богачей и высших чиновников, не знают цену деньгам и ещё не вкусили от пирога предательства и интриг. Пока всё понарошку, без боли и крови, пока ещё папа всё может быстро решить.
Но мне, по всей видимости, их папа больше не помощник.
Прохор продолжает смотреть свой матч, как ни в чём не бывало. Его не задевают мои чувства, это мелочи в сравнении с тем, сколько он заработал и вложил туда, куда хотел. Получил даже больше, чем рассчитывал. По этому поводу он достал свою золотую ложку, инкрустированную бриллиантами, и уселся напротив икорницы. Очередная успешная сделка, всё в рамках старых традиций.
— Хочешь ещё шампанского? — спрашивает он.
Я встаю и ухожу из гостиной. Молча. Что бы я ни сказала, он отмахнётся, как от назойливой мухи. Закатывать громкий скандал я не умею. Даже не пробовала ни разу.
С ним что-то происходит последние два-три месяца. Его как подменили.
Человек-гора. Мощный, самодостаточный, со связями и с огромными деньгами.
Он позволял мне многое, я ни в чём не нуждалась. Дом, в котором мы живём, трёхэтажный дворец, другого слова даже не подберу, был собран по кирпичику моими руками и мозгами: внутренний дизайн, мебель, картины, библиотека, ковры, посуда — всё продумывалось и создавалось мной, я закончила искусствоведение, училась дизайну, много чему, чтобы делать всё с пониманием, а не слушать разные модные рассуждения блогеров.
Прохор оплачивал счета беспрекословно.
Он также позволил мне ценою многолетних переписок, поездок, аукционов собрать коллекцию Великой Княгини, но потом решил самостоятельно её продать, не считаясь с моим мнением. Трудно в это поверить. Всё хранилось в его сейфе на работе. Он продал не коллекцию — он продал меня.
Одеваюсь, спускаюсь в гараж, сажусь в машину и уезжаю, не сказав ему ни слова.
Мне некуда ехать и не к кому. В мире, в котором я жила последние двадцать лет, у меня отсутствуют друзья, на кого бы я могла положиться, потому что никто не пойдёт против Дубровина, во всяком случае, я таких не припомню.
Школьных друзей у меня тоже нет, потому что я не училась в школе. Институт я заканчивала уже замужней, я была старше моих сокурсников, да и не стремилась заводить личные отношения и не ходила на их тусовки. Родители, которых я люблю всем сердцем, вряд ли смогут меня успокоить, я только принесу им тревогу и бессонные ночи.
Побывав на той стороне жизни, я прекрасно знаю цену этой. Я могу всё оставить и исчезнуть. Я никому ничего не должна. Просто у любого нормального человека есть гордость и самоуважение, я не хочу мириться с тем, что мной успешно попользовались и приготовились выкидывать в мусорное ведро.
А что, если продажа коллекции — это не просто демонстрация власти, а начало какого-то хитрого плана, связанного со мной? И первое, что он от меня ждёт, — это ссора, моё неприятие его подлости и неадекватное поведение, замешанное на эмоциях.
Надо подумать, прежде чем рубить с плеча. Сети расставлены, я в этом уверена, и я прямиком попаду в ловушку. Ну, нет!
Заруливаю на паркинг дорогого ресторана, недалеко от нашего дома. Там знают, кто я, и я многих знаю. Это даже не ресторан, а клуб «Золотой петушок», где жёсткий фейсконтроль, и посторонние там редко появляются, как правило, это приглашённые гости. В меню нет цен, официанты знают вас по имени, любой вменяемый каприз будет исполнен.
Смотрюсь в зеркало перед тем, как выйти из машины, и улыбаюсь, потому что Золотой петушок — это символ высшего возмездия за неправедные деяния царя Дадона. Привет, Пушкин! Грустная улыбка получается, некрасивая.
Зал почти полон. Я прохожу к своему привычному столику в глубине, недалеко от сцены, и прошу кофе. Может быть, позже что-нибудь поем.
Кофе ещё в пути, а в воздухе уже витают знакомые ноты арабских духов и фальшивой сердечности.
Вероника Бельская, жена известного в наших кругах застройщика, уже скользит к моему столику. Её улыбка шире, чем позволяют приличия, потому что она даже немного пугающая, если кто видит её впервые. Зубы, конечно, идеальные, как и подобает жене успешного застройщика. Круглая упругая грудь не по возрасту просится наружу из сложного разреза брэндового платьица.
— Берта, дорогая! Как я рада тебя видеть! — её голос звенит от какого-то странного волнения. Ей не терпится. Она опускается на соседний стул без приглашения. — Мы вас поздравляем! Просто невероятно! Прохор — гений. Настоящий стратег!
Внутри у меня всё сжимается. Поздравляют? С чем?
— Спасибо, Вероника, — мой голос звучит безупречно спокойно. — Вы, как всегда, в курсе всех новостей.
— Да вся Москва в курсе! — ахает она, сверкая новыми бриллиантовыми серьгами с головами пантеры. С чего это её потянуло на анимализм, терпеть же не могла, осуждала. — Ну, конечно, не прямо вся, но наш круг. «Северную сталь» взять! Это же монстр! И ведь всё тихо, спокойно, никто даже не пикнул до последнего. Говорят, старого Сошкина чуть инфаркт не схватил, когда узнал, что контрольный пакет уже не его. А наш Прохор… — она делает многозначительную паузу и заправляет прядь волос за левое ухо, чтобы я как следует рассмотрела пантеру и изумруд на месте глаза. — Он же просто провёл блестящую многоходовку. Я слышала, наличными. Частично наличными. Это же фантастика!
Наличными?
Слово пронзает меня насквозь. В глазах темнеет. Я вижу не Веронику, а Прохора с его золотой ложкой. «Очень удачно. Сегодня уже получил деньги… Наличные».
Мои камеи. Мои десять лет жизни, мои надежды, моя личная территория. Они стали этими самыми «наличными». Горстью купюр, которую он, не моргнув глазом, вложил в покупку очередного актива. Он покупает заводы, тысячи гектаров земли, и расплачивается за это мной. Он не просто продал коллекцию. Он конвертировал меня. Как валюту. Как актив.
Я сглатываю ком в горле, заставив губы растянуться в подобие улыбки.
— Прохор скромничает, дома ничего не рассказывает, — говорю я, и мой голос, к моему удивлению, всё ещё не дрожит. Он звучит как голос слегка уставшей, но преданной жены гения, которая выше этих денежных мелочей.
— Ой, да он же всегда такой! Тайная крепость! — смеётся Вероника. — Но насчёт праздника ты-то уж точно в курсе? Двадцатилетие «Вектора» в Ялте, на новой вилле у моря. Весь бомонд будет. Мы с Серёжей летим в четверг. Вы же с Прохором тоже? Наверняка вам отдельный коттедж с бассейном приготовили, как для самых почётных гостей.
В четверг.
Во мне закипает не злость. Злость была бы проще. Во мне поднимается чёрная, густая, леденящая ярость. Ярость униженного достоинства. Он не просто выбросил меня из своего нового, большого мира. Он сделал это изящно, тихо, даже не потрудившись проинформировать. Он оставил меня в старом доме, с его призраками и воспоминаниями, в то время как сам уже парит на новый уровень.
Без меня, раз я ничего об этом не знаю.
— Мы ещё не обсуждали детали поездки, — говорю я, беря со стола поданный наконец эспрессо.
— Ну конечно! Без вас никак! — Вероника тихо хлопает меня по руке. — Ладно, бегу, у меня там своя компания. Ещё раз поздравляю! Ты — королева!
Я сижу, держа в пальцах крошечную фарфоровую чашку, и смотрю в черную бездну эспрессо.
Мне кажется, что я вижу строгие, холодные черты прабабки Берты, которая вытаскивала с того света парализованную внучку. Они как будто придают мне сил. Я вижу её не спроста. Это точно.
ГЛАВА 3. Новость
Я рада, что заехала в «Золотой петушок». Рада, потому что здесь ко мне приходит решимость.
— Привет, Берта! — это Ева, ещё одна моя пышногрудая приятельница, пожалуй, единственная более-менее подруга, с которой я хоть как-то могу разговаривать и не опасаться, что завтра всё будет в соцсетях или на устах знакомых сплетников. Её муж — один из партнёров Прохора.
— Садись ко мне. Рада тебя видеть. Я спонтанно заехала, — приглашаю я её за свой столик.
— Я не могу до тебя дозвониться. Что с твоим телефоном?
А где мой телефон? Я оставила его дома. Да. Я так редко им пользуюсь принципиально, что оставила его дома. Вообще забываю про него иногда. Обычно я всё делаю с компа, как и звонки, когда я дома.
— Представляешь, я забыла его дома. Мы пойдём завтра в Большой?
Она какая-то странная, явно хочет что-то мне сказать, но не решается.
— Прохор не может, у него важные дела.
— У него любовница, а не дела, Берта! — говорит она тихо и жёстко.
Я замираю и просто на неё смотрю, не понимая до конца смысл этих гадких слов. Дыши, дорогая! Всё проще и циничнее, и всё сходится, как по нотам. Он переходит в новый статус миллиардера, и у него должна быть новая женщина. Дубровин наверняка считает это нормальным. Отличная возможность попробовать ещё раз поупражняться в личной жизни на новом витке. В этот раз он не станет делать ошибок, вторая супруга будет из «нужной» семьи, с безупречной генеалогией, это будет идеальное новое лицо его нового статуса.
— Ты знаешь, кто она? — тихо спрашиваю, выходя из ступора.
— Дочь Зимина.
— Экспобанк?
— Да.
— Зимин почти его ровесник, значит, ей максимум двадцать пять. Давно?
— Они жили в Екатеринбурге в одном номере. Это было на прошлой неделе. Мне Игорь сказал. Просил тебе не говорить. Многие знают, Вероника наверняка, — она кивает в сторону столика Вероники, где она сидит с какими-то незнакомыми людьми, и они активно беседуют.
— Ты знаешь про двадцатилетие «Вектора» в Крыму? Вы едете? — хочу я уточнить.
— Да, в среду собирались лететь. Почему ты спрашиваешь? Конечно, знаю. «Вектор» — это наша общая база. В чём дело? Он не хочет брать тебя с собой в Ялту?
— Он вообще мне ничего не сказал про Крым. Неужели он поедет туда с любовницей? Все же знают, что он женат. Ладно, за границу какую-нибудь, но в самом «Векторе» меня знает каждая собака. Сам Илья Петрович бывал у нас дома сколько раз.
— Ты что, не знаешь людей? Дубровин метит очень высоко, и у него есть для этого все предпосылки, особенно сейчас. Многие хотят пристроиться, если он взлетит, пристроить своих детей. Кто ты и кто Прохор?
— Как высоко он собирается взлететь?
— Перестань, Берта!
Скорее всего, мне надо приготовиться к разводу, если дела с любовницей зашли так далеко.
Как жизнь может перевернуться за один день! И эти перемены уже не схватишь за хвост, они как ветер.
— У меня есть хороший адвокат, если решишься на развод. Он разводил Савичевых. Лена осталась довольна.
Как всё просто! Она что, хочет на мне заработать?
— Я его знаю, спасибо, — разочаровываю я Еву.
— Никто не подаст виду, пока Прохор не даст отмашку. У тебя ещё есть время.
Она меня успокаивает? Я могу ходить в этот ресторан, пока Прохор позволяет? Или что она имеет в виду? Какое время? На что?
— А если он явится в Ялту вместе с дочерью Зимина? Как её зовут, знаешь? — важный вопрос, как ни крути.
— Александра. Все зовут её Сандра. Занимается спортивной обувью. Училась в Европе. Продвинутая и крутая, имей в виду.
— Да, обязательно, а как же? — мне становится смешно от её заботы. Может, она и искренна в чём-то и старается помочь, чем может. У нас у всех тут деформированный мир, как говорят мои родители, особенно отец.
У Евы звонит телефон.
— Прости, Берта, это Игорь. Я пойду, он ждёт на паркинге, — она встаёт, — и да, спасибо за приглашение, но я завтра никак не смогу пойти в театр, у нас были планы на вечер, прости, пожалуйста. Думаю, ты с лёгкостью найдёшь себе компанию.
Кто бы сомневался, Ева? Ты такая же, как все, а я почему-то решила, что ты чуточку лучше. Ошиблась.
Она уходит, а я продолжаю сидеть, не подавая виду. Заказываю себе клубничный смузи. Пять минут и поеду восвояси.
Я уверена, что Прохор ждёт сцены. Ждёт, что я начну метаться, как раненая птица, биться в стекло его нового мира, умолять забрать меня с собой. Он думает, что я, как все они, продам душу и достоинство за их образ жизни. Ему невдомёк, как я отношусь к этой жизни на самом деле.
Он хочет, чтобы я унижалась и умоляла, а он получил моральное право отодвинуть меня как «неадекватную», заставив поверить в это. Он может такое организовать, ему помогут профессионалы. У него наверняка уже всё подготовлено, и начал он свою кампанию по обоснованному разводу, как и мою «ломку», с коллекции, с удара в самое яблочко, как ему кажется.
Сто пудов думал, как сделать побольнее, чтобы я реально испугалась его власти, чтобы я почувствовала себя рабыней.
Я знаю, как бы выгодно он ни продал камеи, это не та сумма, которая реально весома в его масштабе. Это всего лишь подлость, совершённая для того, чтобы вывести меня из равновесия.
Почему я должна отдавать ему поле боя? У меня нет вины. Это меня хотят уничтожить. Право защиты собственного достоинства есть у каждого.
Жаль, что я забыла телефон, придётся возвращаться, а то сделала бы пару нужных звонков, не отходя от кассы.
Выхожу из «Золотого петушка», как ни странно, более уверенной по сравнению с тем настроением, с которым сюда приехала. Шока по имени Александра Зимина не будет, это информационное препятствие пройдено без особых потерь, если не считать окончательную потерю доверия и тех чувств, которые я, наивная, питала по отношению к своему мужу, с которым прожила более двадцати лет.
Завожу машину и отправляюсь домой. К мужу.
ГЛАВА 4. Ужин
Заезжаю во двор.
Прохор дома. Его машина стоит на привычном месте.
Во флигеле для прислуги горит свет, значит, там водитель. Его водитель Паша работает у нас с проживанием. Он одинокий, очень исполнительный и скромный парень. Где он только такого выкопал? Причём он работает уже третий год, а по негласному правилу обслуживающий персонал у нас остаётся только на два года, затем мы ищем замену. Этому есть объяснение и, прежде всего, мы это делаем в целях безопасности, но не только.
— Где Прохор Васильевич? — спрашиваю горничную, заходя в дом.
— Ужинает в малой гостиной. Только что подала.
— Спасибо, Света.
— Вам принести приборы?
— Да.
Мою руки и, не спеша, иду к Прохору.
Малая гостиная тонет в тёплом свете бра над камином, где тлеют берёзовые поленья. За небольшим столом на восемь персон Прохор сидит спиной ко входу. Я вижу его огромную спину и почему-то сравниваю со своей, что, конечно, не в мою пользу. Он крупный мужик, и девчонки получились высокие, и не сказала бы, что очень тонкокостные. Я среди них — настоящая балерина. Видно, что он читает что-то с планшета и одновременно пытается есть.
Иду бесшумно по мягкому ковру. Он не оборачивается. Подхожу и сажусь напротив, на своё привычное место. Света уже поставила приборы, бокалы и две тарелки.
Он поднимает глаза. Я чувствую тяжёлый, оценивающий взгляд, без тени смущения или вопроса.
— Вернулась, — констатирует он, откладывая планшет. — Думал, заночуешь у своих инженеров-механиков. Или в отеле. Или у подруги. Но ты поехала в «Петушок». И поговорила с Евой. И, судя по лицу, выслушала какую-то чушь.
Он берёт нож, аккуратно разрезает мясо. Не ест.
— Поехала успокоиться, — говорю я тихо, глядя не на него, а на пламя в камине. Мой голос звучит ровно, чуть устало. Я специально делаю его таким. — А Ева… она действительно сказала чушь. Но она ведь тоже твоя подруга, жена твоего партнёра. Неужели Игорь стал бы врать ей?
— Игорь — болтун, а Ева — сплетница, — отрезает Прохор, поднося ко рту кусок мяса. Жуёт медленно, глядя на меня. — Ты всегда была умнее их обоих. Не стоит опускаться до уровня их фантазий.
Я киваю, будто принимаю его правду. Делаю паузу, давая ему почувствовать контроль. Он всегда подчёркивает мой ум, даже сейчас. Зачем он это делает?
— Хорошо. Значит, это фантазии. А поездка в Крым на юбилей «Вектора» — это не фантазия? Почему ты мне ничего не сказал?
Он отпивает вина, ставит бокал, вытирает губы салфеткой. Делает почти театральный жест. Может, он тоже волнуется?
— Потому что ты не поедешь, Берта. Тебе сейчас не до светских тусовок. Ты вся на нервах из-за этих своих камей. Тебе нужен покой. А там будет шумно, много людей. Я поеду один. По делу.
Я на нервах из-за своих камей, которые он же у меня и украл. Верх цинизма.
Он говорит со мной тоном врача, выписывающего рецепт и определяющего режим. Заботливо-непререкаемо. Я опускаю глаза на руки, сложенные на коленях.
— Я понимаю. Ты прав. Я и правда не в форме. — Стараюсь быть взволнованной и покорной. Поднимаю на него взгляд, прямой, чуть влажный, полный наивного повиновения. — Но, Прохор, эти камеи, как ты говоришь… Это было всё, что было по-настоящему моим. Ты не просто продал их. Ты стёр меня. Мне хотя бы знать, кому? Чтобы представить, где они теперь. Это как закрыть страницу. Мне нужно закрыть эту страницу.
Он откидывается на спинку стула, изучая меня. Поднимает брови. Не ожидал. Его лицо смягчается, но в уголках губ играет тонкая, едва уловимая усмешка удовлетворения. Он видит то, что хочет увидеть: не грозную фурию, а сломленную, капризную женщину, цепляющуюся за призраки.
— Не стоит, Берта. Это не имеет значения. Они проданы. Деньги работают. Работают на нас, — он делает ударение на последнем слове, будто предлагая мне снова стать частью этого «нас», но на его условиях. — Забудь. Найди новое увлечение. Картины. Фарфор. Что угодно.
Может, мне марки собирать, придурок?
Я молчу и смотрю на него с такой искусственной, хрупкой покорностью, что мне самой становится противно. Внутри всё кричит и рвётся наружу. Но я сжимаю это в круглый шар из адского пластилина и прячу глубже.
До поры до времени.
— Я не могу просто забыть, — шепчу я, и это чистая правда, только обёрнутая в ложь моего тона. — Хотя бы… одно имя. Покупателя. Ради меня. Чтобы я могла представить, что они у хорошего хозяина. И всё.
Он молчит и наслаждается моментом. Моментом своей абсолютной власти и моей мнимой слабостью. Потом медленно качает головой.
— Нет. Это конфиденциально. Сделка закрыта. И точка. — Отодвигает тарелку, сигнализируя, что ужин и разговор окончены. — Ты останешься дома. Отдохнёшь. А я вернусь из Крыма, и мы решим, как нам быть дальше. Ты можешь жить здесь, в своих комнатах. Никто не будет тебя трогать. У тебя будет всё, что нужно.
Он произносит это как милость, как приговор. Он не говорит, что у него другая, он обходит этот сложный факт, он это подразумевает.
Разговор про Еву имел именно такой смысл, то есть ты всё знаешь, это так, но ты не обращай внимания. Ему кажется, что он ловко меня обвёл вокруг пальца, ему не надо это всё произносить про любовницу, и не надо слушать мои вопли «как ты мог».
Я медленно поднимаюсь. Стою, чуть пошатываясь, будто от удара. Смотрю на него, и в моих глазах, я знаю, должен читаться не страх, не гнев, а пустота. Та самая, овощная пустота, так хорошо мне знакомая.
— Хорошо, Прохор, — говорю я безжизненно. — Как скажешь.
Разворачиваюсь и иду к двери. Шагаю тихим, покорным шагом побеждённого человека.
— Берта! — окликает он меня с порога.
Я останавливаюсь, не оборачиваясь.
— Завтра позвони врачу. У тебя нервы не в порядке. Пусть выпишет что-нибудь. И не слушай больше Еву. Она тебе не подруга.
Я киваю и выхожу в коридор.
Дверь за мной плотно закрывается.
В полумраке широкого, пустого коридора я выпрямляюсь. Вся дрожь, вся слабость, вся наигранная покорность испаряются, словно их и не было. Лицо становится каменным, глаза — сухими и зоркими, как у хищной птицы в ночи.
Он не сказал имени. Он думал, что охраняет коммерческую тайну или свою победу. Но он только что дал мне нечто гораздо более ценное — цель.
Если нельзя ударить прямо в сердце его империи, надо начать с краёв. Найти нить и потянуть. А нить эта вела к тому, кто купил мою коллекцию. К тому, у кого теперь лежали кусочки моей жизни, моей боли, моего десятилетия. Этот человек, кто бы он ни был, — теперь ключ.
Сажусь за свой старый, ничем не примечательный ноутбук, открываю чистый файл.
Вверху страницы пишу одно слово: «Коллекция».
Потом ниже: «Покупатель. Кто?»
А ещё ниже, уже мелким, чётким почерком, мысли начинают выстраиваться пункты:
— Аукционные дома (российские/зарубежные) — запрос через доверенных лиц.
— Частные дилеры, с которыми работала. Кто мог знать о продаже?
— «Молодой придурок», отваливший в два раза больше. Новые деньги. IT? Крипта? Наследник?
— Связь с Зиминым? Его круг?
Это начало. Не истерика, которую он ждал, и не бегство, а тихая, методичная, беспощадная работа.
Он продал меня. Хорошо. Теперь у него появился тихий, незаметный кредитор. И этот кредитор пришёл за своим долгом. Не за деньгами. За всем.
Я закрываю ноутбук и подхожу к окну. Внизу, во флигеле, ещё горит свет у Паши-водителя.
Улыбка, холодная и безжалостная, трогает мои губы впервые за этот вечер.
Я выбрала себе розовую гостевую. Теперь я буду жить здесь.
Мне всегда она нравилась.
ГЛАВА 5. Виктор Мухин
Утром жду, когда Прохор уедет в город, и спускаюсь вниз.
Завтра первое сентября. Лето кончилось. Это означает, что начинается новый сезон, и скоро все слетятся со своих отпусков и путешествий. Тем лучше.
Смотрю на сервированный завтрак. Всё, как я люблю: ягоды, творог, авокадо, отварная говядина, фарфоровая посуда, скатерть, приборы, свежие цветы на столе. И как дальше? Этот дом скоро станет не мой? А чей? А девочки?
«Ты можешь жить здесь, в своих комнатах. Никто не будет тебя трогать. У тебя будет всё, что нужно», — звучат в голове слова Прохора. То есть он уже в будущем, которое придумал. Какие-то мои комнаты. А вне комнат?
Дело зашло далеко, я проворонила истоки. Когда это началось? В начале лета. Он стал задумчивым, почти со мной не разговаривал, и секс был раз в неделю, а потом в две. Это был период его раздумий и колебаний, который я пропустила. Могла ли тогда изменить его планы? Вряд ли. Но надо было попытаться. Или нет?
Быстро одеваюсь и еду в город. Не хочется заниматься звонками в доме. Уже ничему не верю.
— Виктор, привет, — звоню я Мухину, которому одолжила денег на месяц, а он возвращал почти полгода. Любитель икон и русской старины. Редкий специалист, каких мало, — хотела бы встретиться сегодня, ты как?
— Берта, дорогая, жду!
Город встречает меня первым осенним дыханием — резковатым, пахнущим опавшей листвой и бензином. Ранняя осень в этом году. Еду, глядя на мелькающие витрины, и думаю о том, как легко исчезают следы. Вот лето — было и нет. Вот дом — казался крепостью, а стал ловушкой. Вот я сама — была женой, хозяйкой, коллекционером, а стала… кем? Жильцом в своих комнатах. Призраком в собственном дворце.
Останавливаю машину на паркинге первого попавшегося ТЦ, прячу подальше под половик пассажирского сиденья телефон, закрываю машину и иду на автобусную остановку.
Высматриваю пожилого мужчину, который явно нуждается в деньгах, и прошу его купить мне телефон на его имя. Он смотрит на меня подозрительно, но я его очень сильно прошу, рассказывая про то, что мне очень нужен телефон из-за личных соображений и проблем с мужем, что, по сути, правда. Даю ему пятьдесят тысяч.
— Я, это… скажу, что я его потерял, если что… — придумывает он свою версию.
Меня это не интересует. Мне нужен новый телефон на чужое имя.
В тихом переулке между Тверской и Никитской, в полуподвале старинного особняка, прячется «Келья» — бутик Виктора Мухина. Вывески нет, только лаконичная бронзовая табличка: «В. Мухин. Консультации». Попасть сюда можно по звонку или по старой памяти.
Звоню в колокольчик, хозяин видит меня в камеру и открывает тяжёлую бронированную дверь почти сразу.
— Берта! Заходи, несравненная, заходи!
Виктор, высокий, сутулый, с седой, тщательно уложенной гривой и пронзительными голубыми глазами за толстыми линзами очков, выглядит, как всегда, слегка вне времени. На нём поношенный твидовый пиджак, мягкие замшевые туфли и шёлковый платок в клетку на шее. От него пахнет старыми книгами, воском для дерева и дорогим одеколоном с нотками кожи.
— Виктор, — улыбаюсь я, переступая порог.
«Келья» и правда напоминает келью средневекового монаха-библиофила, если бы тот коллекционировал ещё и русские иконы. Невысокие сводчатые потолки, стены, заставленные дубовыми стеллажами до самого верха. На них — тяжелые фолианты в кожаных переплётах, папки с гравюрами, свитки. В нескольких стеклянных витринах, подсвеченных мягким светом, разместились иконы: строгие лики северных мастеров, пышные оклады московской работы, тончайшие миниатюры. Где-то тикают старинные часы. Горит одна восковая свеча в медном подсвечнике, отбрасывая дрожащие тени на лик Спаса Нерукотворного. Атмосферно.
— Садись, дорогая, — Виктор указывает на глубокое кожаное кресло у небольшого искусственного камина, кстати, очень качественной работы. Сам устраивается напротив, на табурете, положив на колени толстый каталог аукциона.
— Кофе? Коньяк?
— Кофе, пожалуйста, Виктор. И… твои уши.
Он на мгновение замирает, его живые глаза за стеклами очков суживаются, став очень внимательными. Он кивает, поднимается и через минуту возвращается с двумя крошечными фарфоровыми чашками турецкого кофе, густого и терпкого.
— Мои уши всегда к твоим услугам, Берта. Хотя, чувствую, новости будут нерадостные.
Я делаю глоток обжигающего напитка, сваренного по всем правилам, с солью и кардамоном. Кофе возвращает меня к реальности.
— Прохор продал мою коллекцию камей Великой Княгини.
В тишине «Кельи» слова звучат, как выстрел. Мухин не дёрнулся, только его пальцы слегка сжимают чашку.
— Вот как…
— Продал наличными, втихаря от меня. Деньги уже получил. Больше, чем ожидал, как он мне сообщил.
— Чёрт, — вырывается у Виктора, что для него, человека старомодных манер, нетипично. Он вообще не сквернословит и максимально толерантен. Редкий типчик. — Берта… я не знаю, что сказать. Это… вандализм. Не по отношению к вещам — по отношению к тебе.
— Мне нужно имя покупателя, Виктор. Ты даёшь клятву молчания. Никто, слышишь, никто не должен знать, что ты мне помогаешь. Особенно Прохор.
Он смотрит на меня поверх очков. Его взгляд полон не только сочувствия, но и профессионального любопытства и… тревоги. Он понимает мои чувства, как коллекционер коллекционера.
— Ты затеваешь что-то опасное, девочка.
— Меня уже выбросили за борт, Виктор. Осталось только тихо утонуть или попытаться доплыть. Поможешь?
Он помалкивает и медленно зачем-то размешивает ложечкой гущу в чашке.
— Коллекция… она уникальна. Так просто, на открытом аукционе, её не продать — слишком много шума. Значит, частная сделка. Круг возможных покупателей очень узок. Человек пять-шесть в мире, не больше. Русских среди них двое: старый эмигрант в Монако и один наш, новый. Из тех, кто скупает национальное достояние для приватных музеев. Или для подарков очень-очень высоким особам. Есть такой негласный бизнес, если слышала.
— Слышала, конечно. Новичок? — уточняю я, и сердце ёкает. «Молодой придурок», как сказал Прохор.
— Не совсем. Сын. Наследник угольного и сталелитейного гиганта с Урала. Молодой, непубличный, болезненно увлечённый именно Романовыми. Такие увлечения неспроста. Зовут Арсений. Фамилию… пока не скажу. Мне нужно подтвердить. Дай мне пару дней.
— У меня нет пары дней, Виктор. Прохор в четверг улетает в Крым.
— А ты?
— А я в четверг лечу в Питер. К Прянникову. У него всплыла камея с пекинесом.
Мухин резко поднял голову.
— «Свит Догги»? Не может быть! Её сто лет никто не мог найти. Там же александрит огромный в оправе.
— Умница. За что тебя ценю. Всё-то ты знаешь и помнишь.
Мухин присвистывает.
— Берта, это уже не игра, это шахматы на трёх досках сразу. Как только он продал коллекцию, сразу нашлась «Свит Догги». Совпадение?
— Я не верю в совпадения в бизнесе. Я вообще в них не верю.
— Осторожнее с Прянниковым. Он акула. И связан со всеми.
— Я знаю. Но это единственная ниточка. Ты узнаёшь про покупателя, я еду смотреть на камею. Договорились?
Он тяжело поднимается, подходит к одной из витрин, задумчиво проводит пальцем по стеклу, за которым скорбно смотрит на мир старец в нимбе.
— Договорились. Но обещай мне одно: если почувствуешь настоящую опасность — не геройствуй. Звони. Я помню твоё добро, ты меня спасла однажды.
— Запиши мой новый телефон и никому его не давай. Звони по нему только по нашему делу.
Встаю и, к его удивлению, обнимаю его.
— Спасибо, Виктор.
— Конечно, может быть и кто-то третий. Я имею в виду покупателя. Самые крупные фигуры всегда вылезают из ниоткуда и хватают то, что им надо. Этого не надо забывать.
— Надеюсь на тебя.
— Иди, дорогая. И да хранит тебя твоя смелость и правда.
Какой он сказочный! Он искренен в своём пафосе.
Выйдя на воздух, я делаю глубокий вдох. План, зыбкий и опасный, начинает обретать контуры. Питер. Прянников. Камея с александритом. Это выстрел в темноту, но стрелять надо, Берта! Ты же не боишься всё потерять, тебе это не так важно, но ты хочешь защитить свою честь.
Возвращаюсь к машине.
— Илья Геннадьевич? Это Берта Дубровина. Да, всё прекрасно, спасибо. Насчёт той камеи… да, я готова приехать в четверг. Вы будете на месте? Отлично. До встречи.
Кладу телефон в сумку. В зеркале смотрю на своё лицо, на котором не осталось и следа от вчерашней «сломленности», только холодная, ясная решимость.
Прохор улетает в Крым к своей новой жизни и, возможно, к новой женщине. А я лечу в Питер — навстречу призраку своей старой страсти, который может оказаться ловушкой. Или ключом.
Впервые за много лет я чувствую не тревогу, а ледяной, бодрящий азарт. Я возвращаюсь на ту сторону жизни, где выживает только тот, кто не боится смотреть в темноту. А я смотрела в неё десять лет подряд. Я знаю её в лицо.
ГЛАВА 6. У Прянникова
Привыкаю к своей новой жизни в комнатах.
Девочкам пока ничего не рассказываю. А никто и не звонил. Они настолько заняты своими делами, университетом, друзьями, тусовками, что им нет дела до матери. До поры до времени. Я это всё отлично знаю, но мне и не надо сейчас им всё рассказывать, пока я в слабой позиции.
Возможен ещё вариант, что до них дойдёт, что у отца любовница, если кто-нибудь из друзей услышит это от своих родителей, вот тогда позвонят, да и то, испугавшись, как это отразится на их дальнейшей жизни и достатке. Верю, что со временем они поумнеют, а пока я их не трогаю.
Одиночество проедает голову. Но на это Прохор и рассчитывает, так что держись, Берта! Мир не без добрых людей, и мир не заканчивается нашим «элитным» кругом.
В четверг Прохор уезжает, даже со мной не попрощавшись. Чтобы попрощаться, надо зайти ко мне, а он этого не желает, он как бы ничего такого не замечает. Парит. Весь не здесь, а в своём новом амплуа супер успешного олигарха. Да скатертью дорога!
Как я могла оказаться совершенно ему безразличной после стольких лет совместной жизни, которая и не была плохой, если честно, я искренне теряюсь в догадках. Большие деньги и власть меняют мужиков кардинально. Многие даже не понимают, что это испытание. Он не понимает.
Встаю вслед за ним и быстро привожу себя в порядок. Беру кое-что в дорогу, всё умещается в обычную сумку среднего размера, даже лэптоп. В сумке главное, чтобы дно было широким, тогда в неё многое поместится. Кладу на всякий немного наличных. Машину оставлю, поеду на такси.
— Буду поздно, — говорю я Свете, — займитесь закупкой продуктов, список скину.
У неё есть специальная карточка для покупок, она неплохо справляется. Я не сомневаюсь. что Света замечает проблемы между нами с Прохором, раз я переехала в другую комнату. Спрашивать она, конечно, не станет, она отлично понимает, чем это чревато.
— Да, Берта Петровна. Садовник вчера приезжал…
— Пусть делает всё, что нужно для сада перед зимой. Если ему надо что-то купить, не проблема. От него список, как всегда, который мне перешлёте.
— Всё поняла, — кивает Света.
Сколько это всё продлится в таком режиме, неизвестно. Но вечно так продолжаться не будет. Мне это очень не нравится. Что поделать, не я начала.
Лечу.
В Питере дождь. Было бы странно, если бы его не было.
Беру такси и еду на Мойку.
Кабинет Ильи Геннадьевича Прянникова напоминает не галерею, а святилище. В здании бывшего дворцового флигеля, под довольно высокими потолками с лепниной в полумраке стоят не столько картины, сколько их призраки. Полотна в тяжёлых рамах, подсвеченные так, чтобы читался лишь фрагмент: рука, лицо, складка драпировки. Ему нравится такая подача. Не скажу, чтобы очень оригинальна, но он так развлекается.
Сам Прянников, сухопарый, с лицом аскета и руками реставратора, встречает меня без улыбки, но с почтительным кивком.
— Берта Петровна. Честь имею. Прошу.
Он не тратит время на пустые разговоры. Из сейфа, встроенного в стену за портретом неизвестного в мундире, извлекает футляр из чёрного дерева. Открывает его без театральности, как будто открывает обыкновенную коробку.
Она лежит на тёмно-синем бархате. Камея с пекинесом. Та самая «Свит Догги». Тончайшая резьба по агату, улавливающая каждый завиток шерсти. И над ним, в золотой оправе, — александрит. Камень в двенадцать карат. При электрическом свете кабинета он пурпурно-красный. Но когда Прянников подносит футляр к окну, камень становится зелёным. Такого перелива не даст ни одна подделка. Так играет только