Солнце в тумане. Диана Покормяк

Оглавление

• ГЛАВА I Прогулка в прошлое
• ГЛАВА II рассказывает о том, как одна сирота обретает дом и защиту
• ГЛАВА III Воскресная месса
• ГЛАВА IV знакомит читателя с бродячим музыкантом по имени Анри
• ГЛАВА V Премудрости выживания уличного музыканта и бродячего кота
• ГЛАВА VI Тайный враг церкви
• ГЛАВА VII Трудная дорога к свободе
• ГЛАВА VIII Диана и Рени – любовь до гроба
• ГЛАВА IX Изабель готовится к свадьбе
• ГЛАВА X Новая жизнь в деревне
• ГЛАВА XI Опасный разговор
• ГЛАВА XII Волнительная встреча
• ГЛАВА XIII Кровавый закат
• ГЛАВА XIV Разлука без прощания
• ГЛАВА XV Осень в деревне
• ГЛАВА XVI И мертвые иногда возвращаются
• ГЛАВА XVII Жажда смерти
• ГЛАВА XVIII Судебный процесс
• ГЛАВА XIX Полночь в Париже

«Кошки – языческие звери, состоящие в союзе с дьяволом, кошки – идол для всех ведьм»

    Папа Иннокентий VIII

   «Кошки – сосуды для нечистых духов, искушающих людей»

    Из религиозного трактата «Молот ведьм»

ГЛАВА I Прогулка в прошлое

Париж, июнь 1487 года

   Диана прогуливалась босиком на берегу Сены и с тихой грустью вглядывалась в синеву реки, в которой неспешно плыли пушистые белые облака. Солнце резвыми лучами золотило сочную зеленую траву, в которой виднелись алмазные капли дождя, – подарок недавно прошедшей утренней грозы. Как в тот далекий день, много-много лет назад, когда Диану судьба свела с тем, кого она не может забыть до сих пор. Тоже был июнь и скоротечная гроза, а потом ослепительное солнце, доброжелательные белоснежные облака и ароматные цветочные поляны, прячущие в своих лепестках жемчужины росы. В тот день казалось, что рай перекочевал с небес на землю. Было так хорошо на душе, так светло. Будто и не было невзгод в жизни дочери скромного вдовца-портного, ребенка, который с малых лет знал, что такое тяжелый труд в мастерской своего отца. Ей минуло двенадцать, но мысли у нее давно были, как у взрослой. Детство с незатейливыми, беспечными мыслями и мечтами могли себе позволить дети знатных особ, но не она. Отец не слишком баловал ее и старался, как можно раньше приобщить ее к своему делу, передать ей все свои знания, навыки и умения для того, чтобы она не умерла с голоду. «Люди в Париже мрут, как мухи, но я не допущу такой участи для своей дочери!» – говорил он. Отец давно умер, но сумел воплотить в жизнь свое жгучее устремление: Диана стала востребованной и умелой портнихой, голод пока ей не грозил. Он передал ей свое дело, оставил скромный дом и напутствие быть несгибаемой при любых ударах судьбы.

   Девушка дошла до хорошо знакомого ей старого дуба, – исполинского и ветвистого. Воспоминания нахлынули с новой силой. Она, затаив дыхание, стала разглядывать каждую веточку. Игривый ветер шелестел в листве, оживляя ее, певчие птицы, для которых дуб был домом-крепостью, устроили хоровое пение, будто виртуозные музыканты в уличном театре. Диана скрылась в тени могущественного дуба, присела на огромный извилистый корень, торчащий из-под земли. Это дерево – ее давний друг, которому она поверяет все свои потаенные мысли и мечты. Именно возле него она когда-то повстречалась с мальчишкой, который оставил неизгладимый след в ее сердце. Одна встреча смогла изменить всю ее жизнь. Она вот так же сидела под дубом и перебирала цветы в корзине, когда заметила, как светловолосый мальчишка лет тринадцати-четырнадцати забавляется с воздушным змеем на зеленом лугу. Но вот своенравный змей вырвался из тонких рук и улетел в сторону реки, а затем еще дальше, в бескрайнее поле, к горизонту, где еще виднелись ускользающие грозовые облака, принесшие часом ранее проливной дождь и приятную одурманивающую свежесть.

   – Как жаль… – посочувствовала тогда мальчишке Диана, подойдя к нему поближе.

   Он, переведя взгляд с неба на нее, улыбнулся и ответил без тени сожаления:

   – Ничего страшного… Всегда мечтал посмотреть, насколько далеко улетит мой змей, если я отпущу его на волю!

   Диана взглянула на крохотную точку, мелькающую в синеве далекого горизонта, прорезаемого яркими молниями.

   – Он улетел так быстро, что скоро повидает весь мир с высоты небес и вернется к нам! – произнесла она с уверенностью.

   – И поведает нам о прекрасных чужеземных странах, над которыми пролетал! – прибавил с радостью мальчишка.

   – А еще расскажет нам о новых сказках, которые услышит, пролетая над полянами, где взрослые на пикнике читают книжки детям! Ведь наши сказки я уже давно все прочитала!

   – Ты умеешь читать? – с изумлением спросил мальчишка, осматривая ее скромное коричневое платье с нелепыми башмаками и натруженные руки, исколотые швейными иглами.

   Диана кивнула головой.

   – Среди детей моего круга только я умею читать и писать. Спасибо моей матери, которая успела перед смертью обучить меня.

   – Твоя мать тоже на небесах? – с грустью произнес мальчишка и тут же прибавил: – Моя умерла при родах… Так что я совсем не помню ее… В моей комнате стоит ее портрет – на нем изображена красивая молодая женщина с доброй улыбкой, которую я никогда не знал…

   – Сочувствую тебе, – искренне говорит Диана, – я хотя бы успела насладиться обществом матери.

   – Зато она приходит иногда ко мне во сне и, в отличие от строгого отца, никогда не ругает меня, а поощряет во всем и моё увлечение стихами тоже…

   – Ты пишешь стихи? – удивляется Диана.

   – Немного… хотя пока выходит нелепо, – почти шепотом признается подросток, щуря свои пронзительно голубые глаза.

   Диана засмотрелась и вдруг подумала: «Эти доброжелательные глаза цвета сверкающего неба запомнить легко и они уже никогда не отпустят тебя, даже если ты их больше никогда не увидишь». Вслух она произнесла с просьбой:

   – Прочти хоть одно, пожалуйста…

   – Не засмеешь меня? – с некоторой опаской спросил он, но увидев ее искреннее лицо – светлое, любознательное и открытое, он понял, что спросил глупость и вдруг пропел, вскинув руки к небу: – Достать бы до небес по волшебству, охапку звезд собрать в корзинку и нанизать на нитку, сотворив божественные бусы, и подарить их той, которая сумеет полюбить меня таким, как есть, – без злого умысла и лести, без сундуков с монетами, без титулов и корысти. И все равно мне, где живет она, во что одета, пусть даже в лохмотья по нужде, которая судьбой прописана ей своенравной. И для нее важны ни золото, ни деньги, а та река, что вдаль бежит пурпурной лентой, тот холм высокий, что из ее окошка виден на рассвете хорошо, и небо голубое в пестрых облаках, где райский город приют дает для тех, кто не осквернил души своей при жизни, не предал принципы добра, любви и верности…

   Он замолчал и с какой-то особенной теплотой посмотрел на Диану, будто уже уверовал в то, что нашел такую девчонку, о которой только что читал стихи, а она зарделась краской смущения и безмятежного счастья, ибо ничего прекраснее она еще не слышала и вряд ли когда-нибудь услышит. Она искренне поверила в то, что если бы он действительно смог дотянуться до неба и собрать звезды, то те волшебные бусы он подарил бы именно ей, и только ей. В этот миг она перестала ощущать себя бедной, ущербной, ни кому не нужной. Ее будто одарили чем-то непомерно дорогим и важным, тем, что не купишь ни за какие деньги – чистой искренней любовью, уважением и доверием, – всем тем, что обычно простым неимущим портнихам в залатанных платьях не достается.

   Потом они долго-долго прогуливались на берегу Сены; любуясь дарами лета, собирали первые ягоды, вкушали их вместо обеда и ужина, и совсем не чувствовали голода, усталости и скуки. Ближе к вечеру они наткнулись в траве на тощего черного котенка, который протяжно мяукал, потеряв свою маму. Они пытались отыскать ее, но не нашли и поняли, что котенок определенно осиротел.

   – Я возьму его себе! – сказала вдруг Диана.

   Мальчишка с жаром запротестовал, нахмурив светлые брови:

   – Но это опасно, сама ведь знаешь, что за любовь к этим животным бывает…

   – Я не боюсь трудностей, я буду прятать его в своем доме, главное, чтобы отец позволил.

   – Преклоняюсь перед тобой, – с восхищением воскликнул он и вдруг предложил: – А давай я заберу его к себе! В моем огромном доме у него будет возможность спрятаться так, что о его существовании никто и не узнает!.. На улице он погибнет, это дело времени…

   Диана немного поразмыслила и предложила:

   – Пусть это будет наш общий котенок, – твой и мой… Неделю он будет жить у меня, неделю у тебя… Я уже всем сердцем полюбила его, – призналась она, прижимая котенка к груди, будто нечто бесценное.

   – Я тоже полюбил его. Он замечательный и не заслуживает тех обвинений и суеверий, которые слишком долго живут в нашем обществе. Да будет так, как ты сказала, – это теперь наш котенок, и мы не дадим его в обиду! – он будто давал вслух клятву, и Диана с улыбкой слушала его.

   Остальные мальчишки с радостью и громкими криками забивали всех кошек камнями, испытывая небывалое наслаждение от предсмертных стонов бедных животных, но он не такой и никогда не станет убийцей, даже вопреки суровым традициям их жестокого и беспощадного мира.

   Они целый день провели вместе, а когда закатные огненные лучи озарили воды Сены своими фантастическими вспышками, мальчишку возле дуба настигла с возгласами недовольства прислуга, посланная на поиски пропавшего сына сердитым отцом.

   – Встретимся завтра на этом же месте, – произнес он на прощание и крепко пожал Диане руку.

   – Да, встретимся, – с твердой уверенностью сказала она и с печалью наблюдала, как прислуга уводит ее нового друга к стенам Парижа, к тем самым воротам, которые вот-вот должны были закрыться до рассвета. Вот уже послышался звон церковных колоколов, возвещающий о том, что наступает ночь и наступает время дозора в городе и на каменных башнях. Пора домой, но Диана еще некоторое время провела около дуба, чтобы продлить мгновения окрыленного счастья, о котором она с утра не могла и мечтать. Затем, спрятав котенка за пазуху, она поспешила к воротам и к своему дому, где ей изрядно досталось от отца. Котенка он разрешил оставить после долгих уговоров. Наверное, из-за нашествия крыс, которые всячески досаждали. Диана, упав обессиленно на кровать, уже предвкушала наступление нового дня и того момента, когда вновь увидит его, того самого мальчишку, который, несмотря на свое аристократическое положение, заметил в ней что-то особенное. Он не отпрянул от нее брезгливо при разговоре, не унизил, а, наоборот, воодушевил и привязал к себе невидимыми путами настоящей дружбы.

   Засыпая, она проговаривала с фанатичной силой его слова: «Встретимся завтра на этом же месте… встретимся завтра на этом же месте!»…

   Но больше она его никогда не видела. Жестокий случай распорядился так, что на следующее утро она тяжело заболела и в беспамятстве провалялась в кровати целую неделю. Всё из-за того, что она попала под тот самый дождь, что накануне утром прошелся по Парижу проливной волной, а затем поспешил к другим долинам и городам. Когда же она обрела достаточные силы для передвижения, девочка тут же устремилась к тому дубу, но там никого не было. Каждый день она ускользала за пределы Парижа, бежала к реке, к любимому дереву, где каждый листочек был ей дорог, но неординарный мальчишка, который обещал ей подарить звездные бусы, будто сквозь землю провалился. Они так и не узнали имен друг друга. Всё, что осталось на память – черный котенок, которого они клятвенно пообещали друг другу оберегать совместными силами.

   С тех пор минуло пятнадцать лет. Теперь это старый и крупный иссиня-черный кот по имени Рени, по-прежнему обожаемый своей хозяйкой и по-прежнему скрываемый ею от внешнего мира, – жестокого и беспощадного к таким существам, как они, – любящим вопреки глупым суевериям и предрассудкам. Прошло много лет, но каждое воскресенье после мессы она по-прежнему бредет с печальной улыбкой к любимому дубу и вспоминает о самом чудесном дне, который промелькнул в ее жизни яркой, но скоротечной вспышкой.

ГЛАВА II рассказывает о том, как одна сирота обретает дом и защиту

Двадцатисемилетняя Диана Легран была первоклассной портнихой, с уймой клиентов, но, тем не менее, не вылезала из долгов. А всё из-за непомерно высоких налогов; к тому же в Париже вечно кто-то бунтовал, устраивал провокации, революции, из-за чего даже квалифицированные рабочие регулярно банкротились и пополняли ряды нищих. Диана шила камзолы, плащи, накидки, платья, а так же брала плату за материю, кройку и отделку ткани. В обществе она слыла старой девой, хотя замуж ее звали довольно часто. Но портниха предпочла одиночество и независимость, потому что никого не любила из ухажеров, потому что была весьма невысокого мнения о мужчинах, потому что все еще не могла забыть того мальчишку, которого пятнадцать лет назад встретила возле реки.

   С раннего утра и часто до полуночи она трудилась, будто пчела в улье и обшивала свой квартал, включая магистров университетов, студентов, башмачников, старьевщиков, лавочников и ремесленников. Среди ее постоянных клиентов были и мелкие дворяне. Именно от них поступали самые значительные заказы, которые позволяли ей пока держаться на плаву.

   Несколько лет назад, в один из особенно лютых зимних вечеров, она увидела на улице около своего дома юную нищенку, которая медленно умирала от холода, притулившись к запорошенной снегом стене. Посиневшее от мороза лицо, длинные светлые ресницы, покрытые инеем, мертвецки-бледные губы, – жизнь вытекала из этого хрупкого маленького существа быстро и безжалостно. Диана с мгновение колебалась, – она помнила о Рени, которого так тщательно оберегала все эти годы от людских глаз, но жалость к умирающей девушке взяла вверх. Диана осторожно завела ее в дом, подвела к камину, где весело трещали дрова, и усадила девушку на табурет, укутав с ног до головы шерстяной накидкой. Когда же на худеньком лице появился веселый румянец, когда маленькие серые глаза бойко забегали по стенам гостиной, осматривая скромный интерьер, Диана прибегнула к водным процедурам, – смывая въевшуюся грязь с бледной прозрачной кожи, с коротеньких светло-русых волос, она спросила имя у своей непредвиденной гостьи.

   – Меня зовут Изабель, – ответила девушка, – я никогда не забуду вашей доброты! – тут же добавила она, взглянув на Диану, как на доброго ангела, вырвавшего ее из лап смерти.

   Когда Диана без сожалений сожгла ее жалкие лохмотья в камине и облачила Изабель в теплую рубашку и длинную шерстяную юбку, та рассказала ей о том, что она сирота, у которой абсолютно ничего и никого нет в этом неприветливом мире. «Будто маленький беспомощный котенок!» – подумала с горечью Диана. Сложное решение она приняла почти сразу. Сирота останется у нее: как верная подруга, как сестра, которой у нее никогда не было, как помощница в ее важном швейном деле. Изабель не могла поверить своему внезапному счастью. Пытаясь отблагодарить свою новоявленную опекуншу, она быстро обучилась всем премудростям кройки и шитья, стала полноценной помощницей. С раннего утра они распахивали входную дверь, открывали свое большое окно-вывеску и выставляли на продажу товар, созданный их кропотливыми руками – шляпки, платья, рубашки, нательное белье, ночные колпаки и накидки. Почти все парижане плоды собственного труда продавали прямо из собственного или арендованного дома, лишь некоторые на Гревской площади или у ворот крепостной стены. Когда Изабель увидела Рени в доме на втором этаже, она остолбенела от изумления и тут же, заметив обеспокоенный взгляд Дианы, клятвенно пообещала:

   – Об этом не беспокойтесь!.. Ни одна живая душа не узнает о нем, я буду молчать, как могила!

   Когда портниха увидела, что Изабель по-настоящему привязалась к коту, она окончательно успокоилась. Шли недели, месяцы и годы, Диана с радостью наблюдала, как Изабель похорошела, расцвела, будто бутон розы и обрела нужные навыки для их совместного выживания; теперь портниха могла смело оставить на нее витрину с товаром и отлучиться по делам. Изабель так же могла самостоятельно выполнить простую работу на заказ – починить подкладку или искусно залатать дыру в плаще.

   Однажды, пока Диана отсутствовала, в дом пришел хозяин мукомольной мельницы, располагающейся на Сене, и попросил Изабель снять мерки для пошива нескольких рубашек и штанов. Они разговорились, Изабель узнала о том, что мужчина вдовец тридцати лет от роду, сам воспитывает восьмилетнего сына. Ей показалось, что Жан (так представился посетитель) намеренно рассказал об этом. Еще она заметила, что он не спускает с нее глаз и неловко пытается выманить у нее информацию о том, есть ли у такой симпатичной барышни возлюбленный?

   – У меня никого нет, – простодушно ответила она и улыбнулась. Этот Жан совсем ей не приглянулся – невысокий, немного сутулый, нос с горбинкой, чересчур большие глаза на небольшом смуглом лице, – но она была куда более прагматичной и приземленной, чем Диана. Если есть хоть малейший шанс опутать узами брака перспективного мужчину, она воспользуется этим. Она знала историю о том мальчике-поэте, и не понимала, как можно было столько лет отвергать перспективных женихов из-за того, кто даже своего имени не оставил, как и адреса. А ведь к Диане однажды даже сватался мелкий дворянин. Высокая, зеленоглазая красавица с блестящими черными локонами многим запала в душу.

   Жан тоже улыбнулся, выяснив то, что ему было нужно; он не стал ходить вокруг да около и спросил с надеждой в голосе:

   – Не хотите ли вы пойти со мной сегодня вечером на веселую ярмарку? – в его глазах светилось нечто вроде восхищения, особенно, когда он останавливал свой пристальный взгляд на фигуре Изабель.

   Девушка с радостью ответила:

   – С удовольствием!.. Я так давно не была на ярмарках! – ее серые глаза засияли надеждой. Надеждой на светлое будущее, которое этот человек, несомненно, сможет ей обеспечить.

   Свое безбедное положение он без слов подтвердил ей тем, что тут же заплатил за свой заказ два золотых дордрехта, равнявшимся сорока парижским су. Многие просили в кредит, но не он.

   – До скорой встречи, прекрасная Изабель! – произнес он на прощание и ушел.

   Было понятно, что она произвела на него ошеломляющее впечатление. Теперь она не маленький гадкий воробушек с тусклой кожей, каким когда-то ее забрала с улицы Диана. Она окрепла, отрастила длинные волосы, приобрела здоровый цвет лица и румянец, ее фигура сформировалась в округлые привлекательные для мужчин формы, да и рост вытянулся, хотя Диане она всего лишь по плечо, но раньше и того не было.

   Когда Диана вернулась в дом, то застала Изабель за весьма своеобразным занятием, – молодая девушка вдохновенно танцевала посреди комнаты с золотыми монетами в руках и припевала: «Пришла моя судьба, я двери отворила и в дом ее впустила!.. Входи моя судьба, входи! На крыльях счастья меня неси!.. Неси!».

   – Что с тобой? – с изумлением спросила портниха. Невольно и она стала улыбаться, сообразив, что произошло нечто потрясающее.

   Изабель перестала танцевать, подбежала к своей названной сестре и всё ей рассказала.

   – Он так понравился тебе? – спросила Диана с некоторой ревностью. Она предвидела нечто подобное в ближайшем будущем, но не хотела так быстро лишаться своей верной подруги и незаменимой помощницы.

   Изабель немного скривила губы и ответила легкомысленно:

   – Понимаешь, мне это вовсе и неважно… Он обеспечен, у него своя мельница, и не одна, как я поняла.

   – Понятно, он – король парижских мельниц, – передразнила Диана. Она не ожидала такого ответа и немного была разочарована. Она так жаждала, чтобы Изабель вышла замуж по любви, но оказалось, что ее подопечной это и не нужно. Но может она не права и чересчур категорична в своих суждениях? Изабель слишком долго жила в жуткой нужде, так что можно понять ее стремление к простым, но жизненно важным вещам – теплу, уюту, финансовому благополучию. Это она, Диана, витает в облаках, продолжая мечтать о любви, которой не суждено сбыться.

   Поразмыслив над этим, она дала ей свое благословение, но с одним условием.

   – Ты должна удостовериться в том, что у этого Жана серьёзные намерения насчет тебя! – строго сказала она, пытаясь внушить Изабель хоть толику осмотрительности.

   Девушка кивнула головой в знак согласия. Но ее мысли были уже далеко отсюда – на веселой ярмарке, где всё такое пестрое, радужное и привлекательное, с театральными представлениями бродячих артистов, со сладким миндалем и сухофруктами, с музыкантами, играющими на флейте и арфе, с танцами, жонглерами и фиглярами; с мужчиной, в глазах которого она прочла жгучее желание быть рядом с ней, с бывшей сиротой, до которой когда-то никому не было никакого дела.

ГЛАВА III Воскресная месса

Церковь в приходе Дианы была величественной и красивой. Роскошь ее так не вязалась с доходом большинства прихожан, которые часто еле концы с концами сводили. Внутри – высокий сводчатый потолок, подпираемый древними колоннами первого века, украшенными листьями аканта и водяными лилиями. Апсида в восточной части церкви была окружена кольцом небольших часовен, – в одной из них находилась большая овальная купель из мрамора для крещения, так напоминающая колыбель Моисея. С правой стороны нефа, напротив хоров, на стенах можно было рассмотреть изображения фантастических птиц. В нижнем нефе с южной стороны располагалась изящная статуя Святого Петра, восседающего на троне. Внизу стены церкви были мрачны, будто символизировали грешную землю, а вверху, ближе к потолку, к аркам, к колоннам – светлы, потолок же и вовсе сиял, олицетворяя кристальную чистоту небесного рая.

   На очередной воскресной мессе в их приходе Диана с Изабель с изумлением обнаружили, что у них новый священнослужитель. Куда же подевался Патрик, тот юный худенький клирик с одухотворенным ангельским лицом?

   – Епископ Парижский, Луи де Бомон де ла Форе перевел его в другой приход, – ответила Диане соседка Франсуаза, знаменитая на весь округ травница и знахарка.

   – Как жаль, – почему-то произнесла Диана, хотя она еще не успела узнать нового клирика.

   С высокого амвона на людей смотрело довольно суровое лицо с твердым взглядом, лицо без тени улыбки и простодушия, как, например, у Патрика. Всем сразу стало понятно, что проповеди станут иными, а наставления в жизненном пути – жестче и фанатичнее. Церковь напрямую влияла на судьбу. Ничто от нее не укроется, ни один серьёзный шаг не должен быть сделан без ведома твоего прелата. Он тебе и мать и отец, и посредник между тобой и богом, и твоя надежда на путь в небесный рай.

   – Что-то я его уже боюсь, – послышалось позади Дианы. Она сидела на самой первой скамье, тут же оглянулась и поймала на себе тревожный взгляд булочницы Виржинии.

   – Но может быть это напрасные страхи? – прошептала Диана на ухо Изабель.

   – Возможно и так, – ответила рассеянно девушка. Уже несколько недель все ее мысли были заняты Жаном, ее женихом и ей было все равно, даже если бы перед ней сидел сам черт с рогами.

   Диана вдруг посреди множества людей почувствовала себя вновь осиротевшей, как после смерти отца и безмерно одинокой. Многое поменялось за последние дни – Изабель скоро упорхнет от нее в дом мельника, Патрик, которому она так симпатизировала, бросил их, хотя и не по своей воле, а теперь и соседка Франсуаза, к которой она была всю жизнь привязана, решила уехать к дочери в деревню, в связи с пожилым возрастом. Она знала ее секрет, как и Франсуаза знала ее тайну. Тайна эта заключалась в том, что обе женщины прятали у себя дома маленькое бойкое животное, которое европейцы записали в помощники дьявола. Да, у Франсуазы тоже был кот, как и у Дианы. Только двое знали ее секрет – Изабель и Франсуаза. Иначе она бы уже болталась на виселице вместе с Рени, или пылала бы в адском костре, ведь котов с особой жестокостью убивали вместе с их хозяевами.

   Новоявленный священнослужитель представился:

   – Желаю вам доброго здравия, христиане, пребывайте всегда с богом, не отступайте от его заповедей, следуйте его заветам. Зовут меня Бернар Леру, отныне я ваш поверенный и наставник в делах духовных, очень надеюсь, что вы не разочаруете меня, а, следовательно, и бога.

   «Тщеславия ему не занимать!» – поразилась его словам Диана. Он ставит себя на один пьедестал с богом и даже не краснеет от смущения при этом. Высокий, статный, самоуверенный, с глазами ястреба и ликом непреклонного христианского карателя всех отступников от веры, всех еретиков. Есть много заурядных человеческих лиц, мелькающих по жизни мимолетно, – они исчезают из памяти так быстро, будто и не было их, стираются навечно, его же каменно-суровое лицо сразу впечатывается в память, даже если воспротивишься этому навязчивому образу в черной сутане.

   Каноник обвел всех пристальным взором и продолжил свою проповедь:

    – Если с нами происходит нечто доброе, светлое, непременно следует приписывать это божественной милости. Богу мы обязаны своим существованием, поэтому мы безропотно должны принимать всё, что посылает он нам – радостное и печальное, счастливое и горестное. Всё это он посылает нам для спасения нашей души, и мы не должны роптать, даже если нам кажется, что мы не заслужили того, что произошло. Людям нельзя отчаиваться, даже столкнувшись с большим горем, они обязаны помнить о милости божьей, о том, что если они с достоинством примут свой крест, не отступят от заповедей, то бог непременно примет их в объятия небесного рая, даруя вечную жизнь в своих бессмертных чертогах. Власть бога значительнее, сильнее, всеобъемлюще, чем власть дьявола, есть ли не согласные с этим утверждением? – вдруг спросил он и обратил свой взор в толпу притихших прихожан.

   Все разинули рот от изумления. Его монолог вдруг оживает, и, вопреки строгим церковным канонам, начинает созревать в форму диалога. Все растерянно молчали, пугливо таращась кто куда, только не на эксцентричного священника и тогда он ткнул неожиданно пальцем в Диану, обрекая ее на незамедлительный ответ на его провокационный вопрос.

   – Прошу вас, миледи, представьтесь мне! – сказал он тоном, не терпящим возражений.

   Диана встала и произнесла свое имя и фамилию.

   – Так ответьте же, Диана Легран, что вы думаете по этому поводу?

   Она замялась, но поняв, что без ответа он ее не отпустит, собрала волю в кулак и заговорила на удивление твердым голосом:

   – Я ведь часто по жизни задаю себе этот вопрос…

   – Неужели? – удивился клирик, вскинув брови.

   – Да. Если бог так всесилен, то почему в земном мире так много мерзкого и отвратительного зла, которое повсюду сеет дьявол? – ее последние слова потонули в изумленном шепоте. Никто бы не осмелился сказать такое священнику, опасаясь за необратимые последствия. Но она продолжила: – Неужели бог не может пресечь эту бездонную чашу войн, эпидемий и жестоких убийств, которые так греют сердце дьяволу?

   Бернар Леру вышел из-за кафедры, спустился со ступенек и вдруг направился к ней. Диана готова была рухнуть в обморок. «Сейчас он даст мне пощечину и обвинит в ереси!» – решила она. Ее крест – наживать недоброжелателей в лице влиятельных людей, а всё потому что она вовремя не может прикусить свой длинный язык. Но он остановился в нескольких метрах от нее, внимательно вгляделся в ее лицо и произнес громогласно:

    – Вполне разумно рассуждать о кознях дьявола, приписывать ему самое гадкое зло, творящееся на земле, но сомневаться в силах и способностях божьих не советую! Греховно это, непростительно, – его напутствие было с оттенком язвительности и суровости. – Вам кажется, что у бога недостаточно сил для борьбы с дьяволом, но это не так!.. Бог непременно одолеет дьявола, но и людям необходимо помогать ему – выбирать дорогу добра, а не зла, становиться на сторону света, а не тьмы, где царствует сатана, – священник покачал головой, очевидно намекая на то, что в этом приходе его ожидает много рутинной работы с вот такими невежественными прихожанами. Далее он прибавил: – Накладываю на вас епитимью, прочитайте три раза «отче наш»…

   – Хорошо, – без энтузиазма произнесла Диана. Вот и первое наказание. Ах, где же ты, милый безобидный Патрик? Что же, она делает заметные успехи в деле спасения своей души, – в первый же день настроила против себя своего нового каноника, который объявил себя божьим посредником на земле.

   Месса закончилась. С тяжелым сердцем она вышла из церкви. Жизненный путь внезапно стал тернист из-за ее горячности и откровений; вероятно, этот непредсказуемый священник еще доставит ей немало беспокойных и тревожных минут. Его последний взгляд на нее был многообещающим. В следующий раз она непременно сядет на последнюю скамью, и будет вести себя, как мышь. Изабель по дороге домой ругала ее за неосмотрительность, и тут же успокаивала, уверяя, что всё обойдется, но Диана уже не слышала ее. В ее мире казнили людей и за меньшую провинность. В голове мелькал образ сурового человека в черном одеянии; затмивший все ее прежние страхи, он неотступно следовал за ней, читая все ее греховные мысли и никуда больше не скрыться от этого ворона, возомнившего себя идеальным проповедником от бога. Но тут вдруг в голове мелькнула ясная мысль – ничего такого она не сделала. Она вправе задавать эти вопросы, и никто не отнимет у нее это священное право, даже клирик-выскочка.

ГЛАВА IV знакомит читателя с бродячим музыкантом по имени Анри

Июль, 1487 год

   На Гревской площади за Анри увязался облезлый тощий кот, прихрамывающий на переднюю лапу. Животное проявляло признаки искренней радости, которую Анри вовсе не разделял – казалось, будто этот кот нашел родственную душу в лице человека. Анри же, бродяга-авантюрист и музыкант, как раз с увлечением пытался найти себе место, наиболее выгодное для музицирования на флейте. Рыжий кот путался под ногами, пытаясь привлечь к себе внимание и ему это удалось. Анри остановился, вытер пот со лба и раздраженно произнес:

   – Чего пристал?.. Я – нищий музыкант и попрошайка, что я могу тебе предложить? – уставившись выразительно на кота, он ожидал, по меньшей мере, некоторого понимания.

   Но кот приветливо махнул хвостом и развалился на его дырявом ботинке. Он не собирался уходить и Анри сдался. «Ладно, когда поймет, что от меня он ничего не получит, сам отстанет!» – решил мужчина про себя и, разложив старый прохудившийся мешок прямо на камни, сел, подогнув ноги под себя.

   Расстегнув несколько пуговиц на своем вылинявшем жилете, он с интересом осмотрел площадь. Многолюдно и суетно, как всегда. В Париже Анри не был около года, но ничего не изменилось. Гревская площадь имела вид неправильной трапеции: с одной стороны располагалась набережная с лодочной станцией, с трех остальных – ряд высоких, мрачных домов, украшенных резными деревянными орнаментами и каменными украшениями, в северном углу все так же возвышалась красивая башня. Здесь по-прежнему можно было найти все, что было необходимо для феодального католического Парижа: часовню для молитвы богу, судебный зал для суровых заседаний и даже целый артиллерийский арсенал на чердаках Ратуши, ибо парижане слишком хорошо помнили о минувшей столетней войне и о том, как непредвиденно могут напасть на них враги и убийцы.

   И тут мрачный взгляд Анри остановился на позорном столбе и каменной виселице – они тоже не поменяли своего расположения – находились в центре площади. Вот так смерть без зазрения совести гуляла рядом с кипящей жизнью. Вид жестокой публичной казни зависел от вида преступления и от сословия преступника. Ведьм и еретиков ждал всепоглощающий костер, простых людей вешали на виселице, убийц колесовали, а аристократам рубили головы, мошенников же варили в котле, некоторых четвертовали.

   Музыкант вдруг обратился к коту:

   – Знаешь ли ты, сколько замечательных и ни в чем не повинных людей испустило тут свой дух?.. Понимаешь ли ты, что и мы с тобой можем однажды стать жертвой так называемого парижского правосудия?

   – Мур-р-р-р! – мурлыкающий кот вдруг залез на его колени и внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику.

   Анри даже вздрогнул. «Будто понимает человеческую речь!» – подумал он и снова обратил свой взор на людей. Он знал, что некоторая часть парижан избегала эту проклятую площадь с суеверным страхом, этот берег Сены, ибо именно тут проходили многие публичные казни и «судебные» потопления. Но большинство не обращало внимания, ведь здесь можно было свершить много важных дел – продать свой товар, найти работу, заработать на разгрузке груза в порту.

   По-прежнему толпы нищих и безработных снуют тут в поисках удачи и везения, которое неизменно обходит их стороной, судя по изможденным лицам и безобразной худобе. Каждый день они преодолевают всевозможные лишения и трудности, каждый день они, как саранча, стекаются на Гревскую площадь, чтобы найти работу или хотя бы подработку, которая обеспечила бы им кусок хлеба на день. Загорелые землекопы надеялись, что их наймут на строительные работы какие-нибудь важные вельможи, разорившиеся ремесленники готовы были на любую, даже самую грязную и тяжелую работу. Лакеи и прочая прислуга, которая была выдворена из господского дома из-за неприязни хозяина так же пытались найти новое место, питая иллюзорную надежду на то, что следующий господин не будет отъявленным скотом и жмотом. Неквалифицированные рабочие жаждали устроиться помощником к служанке из зажиточного дома.

   Здесь же каждое утро появлялись торговцы продуктами и товарами повседневного спроса, а еще отдельная категория обездоленных, но не упавших духом людей – творческих натур, мечтателей, авантюристов и путешественников. Таких всегда узнаешь по энтузиазму на лице, непонятно откуда взявшемуся, по неординарным глазам, всматриваясь в которые понимаешь, – они повидали много захватывающего, потому что искали приключений и новизны, они изведали чужие края и иные страны, им есть что рассказать потомкам, таким же любителям свободы и гражданам вселенной, не зацикливаемых на одной родине. Анри был из их числа.

   На Гревской площади были и художники в облезлых рубахах, вдохновенно рисующих на холсте, а иной раз и просто на коленке портреты желающим, и певцы с сомнительной внешностью карманников, и колесящий по всей Франции мини-театр со своими актерами в замызганных костюмах, воркующих у жалких на вид декораций во время представлений. Но Анри находил во всем этом некое очарование. Он был твердо уверен, что здесь куда интересней, чем в каком-нибудь дворце, где обитает целое собрание глупых и чванливых выскочек-аристократов, лениво обсуждающих свое мнимое превосходство над народом. Здесь всё настоящее и живое, здесь бушует реальная жизнь, да, тяжелая, но не скучная и очень разнообразная. Шатающиеся здесь художники, например, рисовали всё как есть, не приукрашивали вечно загаженный и зловонный Париж, с его темными узкими улочками с двухэтажными неказистыми домами, почти не пропускающими света. Художники, живущие на довольствие короля и знати, на миниатюрах изображали Париж безупречно чистым и фантастически красочным, нереалистичным. Та же история с поэтами и писателями. Пригретые в доме богатых меценатов поэты писали стихи пустые и напыщенные, а те, чья жизнь протекала в трущобах среди отбросов общества, среди обездоленных и нищих, описывали с надрывом настоящую прозу жизни, без тухлых размышлений о бесцельности бытия, без презрения к существованию. Нет, в их стихах обитает отважная дерзость, воля к жизни, любовь к маленьким радостям, даже чувство юмора, без которого при их образе существования не выжить, и неизменные проклятия в адрес католической церкви, епископа Парижского, ростовщиков, спекулянтов, выскочек, разбогатевших на народной нужде и на завершившейся войне.

   До музыканта дошли запахи свежей выпечки. Он зашевелил ноздрями, жадно сглотнул слюну, вновь посмотрел на кота, который прилип, будто смола и пробурчал с едва заметной улыбкой: «Пора приниматься за дело!». Из-за пазухи он вытащил свою любимую флейту – подарок испанского товарища, который был весьма образован. Именно он поведал Анри, что самой древней флейте, найденной недавно археологами, насчитывается более сорока тысяч лет. В его модной флейте были отверстия для пальцев, при закрытии которых менялась высота тона. Он мог придать музыке разное звучание, но всегда оно было очаровательно-трогательным, ведь когда-то у него был хороший учитель, такой же бродяга, как и он. Могила его теперь на кладбище Невинно убиенных и Анри каждый раз, попадая в Париж, непременно навещает его последнее пристанище.

   Анри с помощью флейты начал воспроизводить веселые мелодии, наполненные летом и жаждой к жизни. Заунывная музыка здесь ни к чему. У людей и так скверно на душе. Возможно, его мелодия хоть на мгновение развеселит кого-нибудь. И он был прав. Угрюмые лица безработных на миг светлели, когда они проходили рядом, нарядные барышни, гуляющие со своими компаньонками в поисках новых шляпок, неизменно останавливались возле Анри и подкидывали в его обшарпанную соломенную шляпу звенящие монеты. Служанки, пришедшие на площадь, чтобы купить сладостей для своей госпожи, подсовывали музыканту конфеты, слушая с интересом его задорную мелодию: они мечтали о том, что в них непременно влюбится господский сын, в которого они тайно и безнадежно влюблены – глупые, глупые мечты, но они на миг разукрашивали их заурядное существование под звуки его музыки, которая уносила их в даль дальнюю, где не было никаких лишений и проблем. Потом он отложил флейту в сторону и запел старую французскую песню, – делал он это весьма недурно:

   Под вечер над рекой прохлада и покой,

   Белея, облака уходят вдаль грядой.

   Стремятся, – но куда? Струятся, как вода,

   Летят, как стая птиц и тают без следа…

   К обеду в шляпе Анри достаточно накопилось монет для того, чтобы дать себе отдых и пойти пообедать в ближайшую таверну. Так он и сделал. А рыжий кот пошел за ним по пятам. Музыкант снова разозлился и опять заговорил с котом, будто с человеком:

   – Я себя не могу нормально прокормить, а тут еще ты! Откуда ты свалился на мою голову? – он с возмущением посмотрел на небо, потом смягчился, разглядывая оборванное ухо и прибавил: – Да, досталось тебе видать в этой жизни не меньше, чем мне!

   – Мяу-у-у! – утвердительно ответил кот, щуря приветливо зеленые глаза.

   Анри, более не говоря ни слова, подхватил кота на руки и зашел в трактир. Тут же с грубо сколоченного деревянного прилавка выскочил грузный темноволосый мужчина и радостно вскрикнул:

   – Кого я вижу! Анри Блондо, рыжий плут! Ты еще не откинул копыта в постоянных странствиях по чужим краям?

   Музыкант хитро прищурился и ответил с усмешкой:

   – Не дождешься, старый хрыч!.. Ты, я вижу, все так же толстеешь и все так же паскудно варишь пиво? Ах, Морель, Морель…

   Толстяк пожал плечами и пробурчал без злобы:

   – Пиво я варю вполне сносно, так что не болтай ерунды!.. Лучше присаживайся, вот тут на свободное место у окна, видишь? И расскажи мне, что интересного происходит в мире? – он суетливо забегал вокруг долгожданного гостя, – Анри был его старым приятелем родом из детства.

   Тут же, будто по волшебству, на столике появился дымящийся котелок с похлебкой, глиняная тарелка с жареной куропаткой, пироги с абрикосовым повидлом и очищенный миндаль.

   Анри покосился на кота и сказал, как бы извиняясь:

   – Не могу отогнать его от себя, – с самого утра за мной тащится, будто привязанный!

   Морель понятливо кивнул головой.

   – Да покорми его и прогони к чертовой матери!.. При твоем образе жизни тебе даже кот, как гиря на шею, я уже молчу о женщинах! – он недовольно покосился на свою жену, хлопочущую у массивной печи в другом конце трактира, и вдруг вспомнил пословицу – где сатана не сможет, туда бабу пошлет.

   – Это верно, – согласился хмуро Анри, подсовывая коту кусочки мяса, вырванные из жареной куропатки.

   – Ну, рассказывай уже, что видел, чем жил этот год? – хозяин таверны сел рядом и придвинулся ближе.

   Анри с удовольствием начал вспоминать:

   – Я колесил по Испании, выступал вместе с тамошними бродячими артистами, – под мою музыку они плясали на сцене и декламировали непристойные второсортные пьески!.. Но сколько страсти, сколько жизни в них было!.. Да, испанцы могут проводить время, – знают толк и в сиесте и в развлечениях!

   – Ты был и на боях быков? – спросил с завистью Морель. За всю свою жизнь он, кроме Парижа, нигде не был, но благодаря красочным рассказам Анри на короткий миг переносился в чужие экзотические края.

   – Конечно же, был! – без хвастовства ответил музыкант и принялся рассказывать о своих последующих странствиях и приключениях, а трактирщик заботливо подливал ему в кубок пива и сам угощался без стеснения и робости.

   Щеки порозовели, глаза засверкали, а мысли беспорядочно суетились вокруг тех мест, где Морель никогда не был, в отличие от друга-авантюриста, которому всегда было легко сорваться с одного места и направиться туда, куда глаза глядят.

   Анри с вдохновением поведал другу:

   – Знаешь, в Испании я впервые увидел огненные фейерверки!.. Когда был праздник тела Господня. Было это в Валенсии. Все улицы к празднику были украшены, испанцы шли по этим пестрым улицам с песнями и танцами, в ярких костюмах. А в Барселоне я попал на карнавал, который всегда проводили накануне первого дня поста. Одним из самых зрелищных событий были «бычьи бега». Сам король выделял для этого события своих быков, но не только для развлечения своего народа, но и со своим умыслом – в эти забеги он бросал на растерзание знатных людей, которых невзлюбил и которых хотел казнить.

   – Вот это да! – изумился Морель, потирая шершавой ладонью черные усы. Он с интересом спросил: – А где проходили эти забеги?

   – Они происходили прямо на улицах города, а конечной точкой была площадь, выходы с которой были закрыты. С высоких стен зрители бросали в быков дротики, копья или пики; находились и те, у кого хватало смелости соревноваться с быками в скорости бега. Не все смельчаки доживали до финала… Потом мясо убитого быка подавали на пиршественные столы – испанцы могут праздновать даже самое незначительное событие часами, днями, неделями… Помимо праздников этот горячий народ обожает азартные игры, вопреки морали христианства. Как говорил Антонио де Феррарис: «Вся наша жизнь – игра, случай, кости, карты, мячи, кубики и игральные доски!». Церковь в Испании тоже не в восторге от образа жизни своих прихожан, но, как мне показалась, она более лояльна к людям, чем здесь.

   – Не устал, брат, шастать по миру без передышки? – спросил Морель, всматриваясь в новые морщины на загорелом веснушчатом лице своего друга, в седину, появившуюся в рыжих жестких кольцах волос.

   – Есть немного…

   – Так отдохни, наконец!.. Дай передышку своим уже не молодым ногам, этим вздувшимся венам! – наставлял трактирщик с неподдельной заботой.

   Но Анри покачал головой и ответил с улыбкой:

   – Отдохнем, мой дорогой друг, когда сдохнем!

   – И то верно, – согласился Морель.

   – Дураки! – презрительно пробурчала жена Мореля, проходя мимо их стола с подносом.

   – Свали отсюда, старая корова! – огрызнулся Морель.

   – А ты мне что интересного расскажешь? – не обращая внимания на сердитую супругу своего друга, спросил Анри.

   Трактирщик хлопнул в ладоши и вскрикнул:

   – Да, представь себе, мне тоже есть, что рассказать тебе!.. – он придвинулся еще ближе и начал свое повествование: – Недавно у меня засиделись две подруги: Натали, жена суконщика и Катрин, супруга галантерейщика. Они заказали много вина, каждая по 10 су отвалила моей жене. Я в тот момент был в отлучке, закупал для таверны продукты в деревне. Потом они заказали жирного гуся, пирожные. Но вина им показалось мало… Они попросили принести жену гренаш с вафлями. Они быстро выпили это сладкое вино и заказали еще три кварты. Эти девицы пили, орали песни на всю таверну и так до полуночи, пока не потратили все свои деньги. Настал момент, когда хотелось пить еще, но расплатиться было уже нечем. Тогда они сняли с себя свои платья, фартуки и отдали моей жене в качестве платы, а моя старая карга была только рада этому. Остались они в одном нательном белье. Когда далеко за полночь они выползли из таверны, моя предприимчивая женушка стащила с них и нательное белье с башмаками, а им было уже все равно – они крепко заснули, будто свиньи, в грязной луже. Периодически их рвало, их голые тела окрасились в цвет красного вина, который выплеснулся из них, потому как в желудке уже не было места. Когда утром их обнаружили в таком виде, с высохшей от вина красной коркой на коже, то сочли их убитыми и отнесли на кладбище Невинно убиенных для захоронения. Тем же утром могильщик похоронил их, но к позднему вечеру они, проспавшись, вылезли в сумерках из могил и, как ни в чем не бывало, потребовали еще вина. Могильщик, заметив их, свихнулся, решив, что дьявол так подшутил над ним.

   – Ох и сочинил ты историю, брат Морель! – от души расхохотался Анри.

   – Это сущая правда, осёл! – вступилась вдруг за мужа жена Мореля.

   Как она только не называла Анри – и козлом, и беспутным гулякой, и вонючим бараном. Музыкант с недоверием покосился на трактирщика. Тот заверил:

   – Да хоть спроси у мужей этих барышень, они всё это подтвердят, ведь они участвовали в похоронах!.. Ох и досталось их женушкам за такой разгул и за позор! – с радостью воскликнул он.

   Анри махнул рукой.

   – Что же, я верю тебе, верю! – сдался он, продолжая смеяться, вспоминая пословицу: «И даже то, чего быть не может, ну очень даже может быть!».

   Приближался вечер, в большое окно трактира стало заглядывать оранжевое солнце, чьи лучи становились всё тусклее и тусклее. А потом и этих робких лучей не стало, и небо заволокло серой пеленой. Морель заботливо предложил:

    – Переночуешь сегодня у меня?.. Для друга у меня в трактире всегда место найдется!

   Но Анри покачал головой.

   – Нет. У тебя круглосуточно шум и суета, а ночью я хочу покоя. За меня не беспокойся, я, как обычно, найду себе ночлег по душе.

   – Как скажешь! Только не забывай дорогу сюда и если снова твоя неугомонная душа позовет тебя в путь, не поленись навестить меня перед отбытием!.. Мы с женой в дорогу тебе лепешек испечем! – пообещал Морель.

   – Непременно! – с неизменным блеском в глазах ответил Анри.

   Он крепко пожал руку своему закадычному другу и вышел из таверны прямо под сумеречное небо. К Парижу приближалась ночь, а он и не заметил. Когда рядом хорошая компания, время летит стремительно. Морель не взял с него ни копейки, хотя он пытался всунуть в его толстую волосатую руку пару монет. Рыжий кот, не переставая мурлыкать, был сыт и доволен.

   – Ну, теперь-то ты оставишь меня в покое? – с надеждой в голосе произнес бродячий музыкант.

   – Мур-р-р! – произнес кот и остался сидеть на пороге трактира, решив, вероятно, что здесь отменное место для таких, как он. Нужно быть совсем глупым, чтобы покинуть эту злачную обитель жареных куропаток и жирных куриных ножек. Нет-нет, да кто-нибудь из сердобольных посетителей трактира и соизволит поделиться частью своей трапезы.

   Анри облегченно вздохнул и стремительной, хотя и неуклюжей походкой (сказывалось количество выпитого пива и вина) направился к городской стене. Он непременно хотел заночевать за пределами города, но нужно было спешить. На ночь все ворота запирались, а парижские улицы патрулировались цеховыми дружинами, ранним же утром отпирались, чтобы в Париж могли хлынуть торговцы и гости города. Во времена военных угроз почти все ворота были закрыты и днем, обеспечивая парижанам спокойствие и безмятежность. Сооружение городской стены, начатое по воле Филиппа Августа, закончилось в начале тринадцатого века, ее протяженность составляла 5300 метров. Городской вал состоял из двух стен: вертикальной внешней и внутренней, промежуток между этими стенами был засыпан щебенкой и залит известью. Ширина вала составляла три метра у основания и два метра у верхнего края. Сверху был проложен дозорный путь, вымощенный каменными плитами и огороженный парапетом с бойницами. На правом берегу Сены всего было шесть ворот, на левом, – пять. Анри находился на острове Сите, поэтому поспешил к воротам, располагающимся на правом берегу. Издали он заметил дозорных на стене, а у ворот суетящуюся стражу, которая уже хотела запирать вход.

   – Подождите, господа! – крикнул он, махая усиленно руками.

   Те обернулись и с недовольством уставились на него. Один из них гаркнул:

   – Завтра выйдешь!

   Анри такая перспектива не устраивала. Он подбежал к страже и вытащил из своей торбы сверток с куском ароматного мясного пирога, который ему дал на прощание Морель.

   – Не желаете угоститься? – поинтересовался он.

   Стражники переглянулись и без лишних слов забрали пирог себе.

   – Ладно, пёс с тобой, проходи! – разрешили они.

   Анри слегка поклонился и быстро ретировался за пределы Парижа, сразу же за ним ворота захлопнулись. Он побродил около виноградников, потом наткнулся на поле с сухостоем, на краю которого торчал одинокий неказистый сарай без крыши. «Отлично!» – одобрительно подумал он и расположился в нем на ночлег.

   Лежа на соломенном затхлом полу, извечный бродяга смотрел с упоением на небо и размышлял над тем, что, может быть, звезды, – это окна, откуда ангелы смотрят на земной мир, на людей и на их поступки. Что бы они сказали о его жизни?.. Ничего не сотворил, не изобрел, полезных дел не свершил толком, за какую-нибудь благородную идею не сложил голову на плахе, как многие… Всё, чего хотел – это свобода и жизнь, наполненная странствиями и новыми впечатлениями, жизнь без оков и семейных уз, вечная дорога в неизведанное. Но это его жизнь и она одна, другой не будет. Поэтому он проживает ее так, как велит ему сердце. Никаких сожалений, хотя мысли об одинокой старости в нищете уже посещают его. Но сколько на его глазах погибало на улице от голода и болезней стариков при живых детях и внуках! Сколько раз, находясь в лазарете для бедняков (бродячая жизнь сказалась на здоровье), где на соседней койке умирала одинокая старуха, он от монахинь с изумлением узнавал, что у нее есть сын, живущий в достатке, но ему нет дела до матери. Это было страшное зрелище, которое производило ужасающее впечатление даже на него, человека не впечатлительного и стойкого к своим и чужим несчастьям.

   Анри стал уже засыпать, накрывшись своим маленьким серым пледом, который много лет таскал с собой в дорожном мешке, когда рядом послышалось робкое «мяу». Он с удивлением распахнул широко глаза и увидел перед собой знакомую лохматую морду с шевелящимися усами. Не поверив глазам, он протер усиленно веки, но кошачья морда никуда не исчезла, более того, лохматое туловище воротником завернулось на его шее и замурлыкало сладкую колыбельную.

   «Откуда ты взялся?» – не понимал Анри, ведь он отчетливо запомнил, что этот облезлый рыжий кот остался возле трактира. Кот не удостоил его ответом, а музыкант только обреченно вздохнул. Он устал сопротивляться настойчивому животному, которое почему-то жаждало его общества. Вскоре они оба крепко заснули, согревая друг друга своим теплом. Прохлада ночи не испугала их, закаленных и много повидавших, к тому же Анри изрядно выпил в таверне, – сейчас его бы не разбудил и самый громкий колокол, взывающий к утренней молитве, сейчас он не почувствовал бы и внезапно свалившегося на голову зимнего мороза.

   Анри Блондо снились яркие сны о новых путешествиях, о новых знакомствах, в чужих не известных оку краях он видел в сновидении вереницу незнакомых людей и причудливые уникальные здания, не похожие на узкие и мрачные дома Парижа. Едва заметная улыбка бродила на его сонном лице, он с удовольствием заводил новые знакомства, обещал вскоре навестить новоявленных друзей, хотя прекрасно понимал, – больше он их никогда не увидит. Не в его природе посещать одно и то же место дважды; влечение к новизне – его неизменное правило. Исключение составлял только Париж, в котором он когда-то родился, который он посещал каждый год, возвращаясь из очередного вояжа.

   И все же его кое-что разбудило раньше зари, хотя он планировал проспать до обеда. Кто-то усиленно царапал ему лицо чем-то острым. Анри почувствовал, как на коже у носа полилось что-то горячее, – он догадался, что это была его кровь. Не без усилия раскрыв глаза, он увидел, что в сарае пожар и что огонь уже полыхал на рукаве его рубахи. Дымом заволокло всё, но совсем рядом, у его лица протяжно мяукал кот, – именно он разбудил его, но далось ему это нелегко. Анри сразу протрезвел, схватил плед, накрыл им себя и кота, потом быстро ретировался из сарая. Еще бы мгновение и он испустил бы дух, сгорел бы в адском пламени, в этом не было никаких сомнений. Горел не только сарай, но и поле, с которого и пришло всепожирающее пламя к их скромному ночлегу. Анри успел отскочить к Сене, зашел в реку по плечи и мучительно долго ждал, пока огонь не пройдет мимо него.

   Но вот всё закончилось. Пламя воинственно подобралось к Сене и умерло, не в силах справиться с могучей стихией воды. На мрачном небе зарделся хмуро-серый рассвет, запели за столичной стеной петухи. Черное поле дымилось и отвратительно воняло, на месте, где стоял сарай, ничего, кроме праха, не осталось. Сгорела и его любимая флейта, с помощью которой он зарабатывал себе на жизнь. Анри вышел из воды, дрожащими руками плотно прижимая к своей впалой груди маленького спасителя, который был так же напуган, как и он. Бродячий музыкант не догадывался о том, что кот почуял беду намного раньше того момента, когда огонь подобрался уже к сараю, но много времени и сил потратил на то, чтобы пробудить мертвецки пьяного Анри, вместо того, чтобы просто удрать из опасного места.

   Внимательно всмотревшись в его зеленые глаза, бродячий музыкант клятвенно произнёс:

   – Отныне мы всегда будем вместе! Я никогда тебя не предам, и никогда не обижу! Я никогда не забуду, что ты сделал для меня, мой маленький преданный друг! Нарекаю тебя Мартином! Как по мне, отличное имя для храброй души!

   Но и Анри был не менее храбр, ведь делить общество с котом нынче означало навлечь на себя смерть, страшные обвинения в колдовстве и в связях с дьяволом. Коты в эти смутные времена считались пособниками ведьм и колдунов.

   Рыжий кот посмотрел на него человеческим взглядом, – осознанным, понимающим и промурлыкал ему свою благодарность, потом ловко взгромоздился ему на плечо. Вскоре их силуэты уже мелькали у ворот, где сонная стража неуклюже суетилась, чтобы распахнуть замки и стащить цепи, дабы пополнить узкие улочки Парижа свежим потоком людей извне.    

ГЛАВА V Премудрости выживания уличного музыканта и бродячего кота

Анри, как человек, который знал все уголки Парижа, был в курсе того, куда можно наведаться, чтобы босяку подали горшочек с похлебкой и ломоть хлеба. Пока он не раздобудет новую флейту, нужно выкручиваться из положения. Он давно мог обходиться без пищи несколько дней, но теперь он был не один. Мартин, сидящий у него на руках, уже заглядывался на свежие мясные пирожки, которые разносили на деревянных лотках упитанные розовощекие торговки в серых фартуках.

   Первым делом он направился в ближайший монастырь. Он давно знал, что там каждое утро происходит раздача хлеба. Ему повезло и пару ломтей немного черствого, но вполне съестного серого хлеба выдал ему молодой долговязый монах со словами: «Во славу божию!». На улице он половину хлеба отдал Мартину.

   – Ты мог бы сделать из него мясное рагу, болван! – сказал с недовольством попрошайка, злобно уставившись на кота, доедающего с аппетитом хлебные крошки.

   – А еще сшить себе меховую шапку на зиму! – произнес другой нищий, сидящий на каменных ступенях у главных ворот монастыря.

   – Эх, глупый ты дурень, гореть тебе в огне, если и дальше будешь с ним везде таскаться! – чуть мягче произнес третий бродяга. – Брось кота, не испытывай судьбу! – советовал он простодушно.

   – Да ну вас к черту!.. Из себя сделайте шапки и супчики! – он выругался отборным матом и поспешил к следующему пункту назначения. «Бесполезные тупые создания! – злился он. – Им бы только жрать и спать за чужой счет, а я хотя бы что-то несу в этот мир – свою музыку, и делаю это с душой, ни на кого не нападаю и не осуждаю! Прошлись бы до порта и поискали бы там работу, тунеядцы!». Немного остыв, он вспомнил слова последнего: «Брось кота, не испытывай судьбу!». Если бы не Мартин, то он был бы уже на том свете. Но даже если бы не было пожара и чудесного спасения, Анри вдруг понял, что и так не расстался бы с ним. Тогда, проваливаясь в омут сновидений в том сарае, он был рад присутствию этого живого существа, такого же обездоленного судьбой и побитого жизнью, как и он. Он вспомнил, какое чувство тогда зародилось в нем, когда он снова увидел это оборванное ухо, эту грязную шерсть и искалеченную лапу: жалость. И любовь, – удивительно, как быстро можно полюбить того, кто и на человеческом языке не умеет разговаривать!

   По дороге в очередную церковь Анри случайно услышал о том, что там будет свадьба. Он прекрасно знал, что на свадебных церемониях тоже раздают беднякам и нуждающимся хлеб, пироги и мелкие монетки. Деньги, которые он заработал накануне на Гревской площади, сгорели в том сарае вместе с его походным мешком. Когда музыкант вошел под арочные своды священного места, там двое молодых людей у алтаря давали клятвы верности друг другу. У них были светлые наивные лица, такой же свет отражался на лицах присутствующих, но на лицо Анри легла тень, вызванная горьким воспоминанием. Он с тоской подумал: «Не все браки заключаются на небесах!.. Не все клятвы будут исполнены!». Музыкант припомнил историю своей первой любви. Да, у него было прошлое. Был дом и любимый брат, и общее дело, и любовь женщины, которая вот так же, как сейчас эти влюбленные в церкви, клялась ему в вечной любви. Но перед свадьбой она ушла к его брату, и этим разбила ему сердце. Он больше никогда не любил, оставил на рассвете дом, не простился с братом, и ушел из Парижа, куда глаза глядят. Так началась его бродячая жизнь, наполненная разными событиями и лишениями, но он ни о чем не сожалел.

   По окончании венчания родственники молодых супругов раздали беднякам яблоки, груши, кусочки мясного пирога и немного монет. Улыбающийся Анри с добычей уже хотел выйти из церкви, когда на него налетел священник.

   – Как посмел ты в дом божий затащить это дьявольское отродье?! – закричал он так, что стены, исписанные ликами святых, затряслись.

   Мартин испугался и сильнее прильнул к груди музыканта. Анри было отчетливо слышно, как громко бьётся его маленькое горячее сердце. Он быстро попятился прочь, – вот уже и крыльцо, и улица видна с ясным небом, а каноник упрямо преследует его, грозясь:

   – Еще раз увижу тебя здесь с этим куском дерьма, с этим сосудом для чертей, и не миновать тебе суда инквизиции!

   Анри прекрасно знал, что это не пустые угрозы и стремительно направился в богадельню Отель-Дьё, располагающуюся на острове Сите. Она не раз давала ему кров и пищу на некоторое время. Если там по-прежнему хозяйствует та же добрая монахиня Августа, которая всегда тепло относилась к нему, тогда он вздохнет с облегчением. Он понимал, что глупо было вот так свободно бродить по улицам Парижа с животным, которое все считают пособником сатаны, а там он будет в относительной безопасности хотя бы на некоторое время.

   – Кто сказал, что будет легко? – задал он вслух сам себе вопрос и немного успокоился. «Теперь я буду отовсюду гоним, но я все равно не оставлю тебя!» – обратился он к коту. Верность его была выше земных правил, выше всяких уставов и суеверий. Мартин выглядел растерянным. Суровый священник очень напугал его и еще долго дрожал он в руках своего храброго хозяина, который воспротивился жестоким обычаям и правилам.

   На улицах Парижа было многолюдно и все с неодобрением поглядывали на Анри и Мартина. Подростки кидали им в спину камни, один из камней полетел прямо в лицо и рассек музыканту бровь, отчего кровь хлынула на глаз и щеку, окропляя его старую рубаху, старушки неистово крестились и плевались, крепкие мужики потирали мозолистые ладони, раздумывая над тем, не прихлопнуть ли этих двоих? Но были и исключения. Кое-кто с изумлением и даже с жалостью взирал на худого рыжеволосого Анри. Бродячий музыкант осмелился показать Парижу, что не боится инквизиции и жалких глашатаев-клеветников, которые с радостью донесут куда надо о невиданном преступлении против церкви и бога – совместном времяпрепровождении со слугой дьявола, – с грязным уродливым котом.

   Но вот и богадельня – высокая каменная крепость с крохотными окошками для изгоев вроде него. Анри быстро вошел в открытые двери и в просторной комнате увидел множество грубо сколоченных деревянных столов, на которых дымилась в глиняных тарелках похлебка. Ох, как же он хочет хлебнуть горяченького! В желудке забурчало. Некоторые бродяги уже трапезничали, остальные ждали своей очереди. За пазухой во внутреннем кармане был кусок пирога и несколько яблок, но он прежде отведает похлебки! И Мартину пару ложек оставит! Как же по-другому? А потом… а потом ему дадут ночлег – в соседней комнате, такой же большой, как и эта, располагается множество кроватей с чистым бельем, за которым он так скучал!

   К нему подошла высокая худощавая женщина в белом монашеском одеянии и строго произнесла:

   – С котом сюда нельзя!.. Вы бы еще черта притащили, прости господи, удивляюсь некоторым!

   – А где сестра Августа? – спросил он растерянно.

   – Нет ее. Она стала аббатисой в женском монастыре на севере Франции, – ответила женщина раздраженно.

   Анри с сожалением посмотрел на похлебку, на чистые столы, на удобные скамейки и развернулся к выходу. Он мог оставить на улице Мартина и быстро отобедать, но боялся, что его могут убить. И вообще это настоящее чудо, что он все еще живой. В деревнях к котам относились не так жестоко, крестьяне понимали, что коты спасали их урожаи от нашествия крыс, но в городах к котам были беспощадны, их практически полностью истребили.

   Близился вечер. Лица на улице стали угрюмее, воздух – холоднее. Выход сейчас только один – идти к Морелю в таверну. Он не хотел беспокоить друга своими проблемами, не хотел навлекать на него гнев из-за кота, если вдруг в трактир наведается какой-нибудь фанатик. Решено – он переночует и на рассвете покинет Париж. Да, в этот раз не задержался он здесь. «К чертям собачьим этот проклятый город, это пристанище для палачей, к чертям эту паскудную инквизицию и всех пресмыкающихся приспешников!.. Ничего общего с богом эта сволочная свора не имеет!» – думал он со злостью.

   Расстегнув жилет, он попытался спрятать кота у своего сердца, чтобы не навлекать на себя беду. Сумерки помогли ему добраться до таверны без происшествий. Когда он осторожно вошел внутрь, Морель играл с посетителем за первым столом в триктрак. Заметив Анри, трактирщик бросил игру и встал ему навстречу.

   – Как я рад снова тебя видеть! – произнес он и хлопнул его по плечу. Но музыкант бросил на него настороженный взгляд и Морель, быстро сообразив, отвел его в боковую комнату.

   – Ох, несладко пришлось мне сегодня, дорогой друг! – признался Анри, вытаскивая из-за пазухи напуганного кота.

   Морелю не нужно было объяснять, что произошло и почему. Он сразу заметил и рассеченную бровь, и кровь на рукаве рубахи.

   – Не думал я, что после нашей вчерашней попойки ты потащишь его с собой! – с изумлением произнес трактирщик. – Присаживайся и рассказывай! – скомандовал он.

   Анри повиновался и начал свою исповедь, исповедь человека, который пошел против католической церкви и против общества.

   – Ну и дела! – разводя руками, произнес Морель. Почесав лоб, он вдруг воскликнул: – Слушай, я знаю, как помочь тебе!.. У меня в деревне, которая находится в нескольких милях от Парижа, живет родная сестра. Может, ты даже помнишь ее: много лет назад вы не раз виделись, когда ты приходил ко мне. Поживешь там некоторое время, поможешь ей по хозяйству, ведь она вдова, самой ей тяжело управляться, так что она будет только рада тебе.

   Анри воспринял это предложение без энтузиазма, ведь это означало прощание со свободной жизнью, с дорогой и путешествиями. Но, посмотрев на Мартина, он понял, что выбора у него нет.

   – Знаешь, я, пожалуй, соглашусь, – ответил он тихо.

   Морель был умен и всё понимал.

   – Анри, я знаю, что ты будешь тосковать без своих странствий, но взгляни правде в глаза, – ты уже не молод!.. Осознаешь ли ты, как страшно встретить старость, будучи нищим музыкантом без угла и куска хлеба? С кучей болячек, с презрительными взглядами, с издевательскими усмешками от тех, кто сыт и доволен жизнью?.. Если споешься с моей сестрой, то сытая безбедная жизнь тебе и твоему Мартину обеспечена. Кстати, ты ей нравился в молодости, но ты как раз был занят той упырихой, которая в итоге ушла к твоему подлому братцу… – на последних словах он презрительно скривил свои полные губы.

   Анри изумленно распахнул глаза. Он совсем забыл о том, что когда-то давно юная голубоглазая девочка со светлыми косами по имени Селин, хвостиком ходила за ним и все время твердила, что он – ее судьба. Он счел ее утверждения детской глупостью, наивными девичьими грезами и вскоре забыл о ее существовании.

   – Что же… на рассвете, как только откроются ворота, я запрягу лошадь и переправлю тебя на телеге в деревню, а кота как-нибудь спрячем, – сказал Морель, – сейчас поешь и ложись спать, завтра нелегкий день!

   Анри кивнул головой и после сытного ужина повалился на кровать, Мартин лег ему на грудь и быстро заснул. Морель пошел работать, из таверны доносились громкие голоса и непристойные песенки. Сон не шел к бродячему музыканту. Анри таращился в маленькое оконце, в котором сияла луна, и размышлял о произошедших событиях. Вчера он был беспечен, когда позволил коту сидеть с ним за одним столом, но люди в таверне были заняты только выпивкой и игрой в карты на деньги. Повезло, что сказать. Сегодня же выдался тяжелый день, день, полный испытаний и унижений. Сегодня был день не любителей кошек и любителей абсурдных церковных уставов. А вчера даже на Гревской площади, где всегда так многолюдно, ни одна живая душа не обидела Мартина, пока Анри пел на флейте. Значит, Париж не так уж безнадежен. И все же жестоких фанатиков и глупцов большинство. Впрочем, так было всегда, он знает, о чем говорит: много народу повидал он за все эти годы.

   Заснул он ближе к рассвету, сны его были наполнены тревогой и многочисленными кострами, на которых сжигали еретиков. Он с опаской бродил около жутких костров, безжалостно уничтожающих живых и очень боялся оказаться на месте жертв инквизиции. Горячее пламя подкрадывалось так близко к нему, что он даже ощущал жар на своем теле. Но он не сдается. Он все спешит и спешит туда, где вдали виднеется просторное цветущее поле, – оно без эшафотов и костров, без палачей и фанатичных церковнослужителей, без восторженных глупых зевак, любящих наблюдать за казнью. Дойдет ли он туда, в это благословенное место? Анри совсем близко, но развязку сна он так и не увидел, ведь его разбудил Морель со словами – пора в путь!

ГЛАВА VI Тайный враг церкви

До Дианы доходили слухи о том, что некто из ее прихода под псевдонимом «Марсель Моро» печатает запрещенные памфлеты, – в них этот смельчак беспощадно осуждает действия инквизиции, которой везде мерещатся ведьмы и колдуны. Никто из тех, кто осмелился перечить и противостоять церкви, надолго не задерживался на этом свете, и она переживала за этого отчаянного смельчака. «Выродков», которые сурово осуждают ведовские процессы, которые называют преследование ведьм, – преследованием фантомов, абсурдным действом, всегда на площадях ждут вечно полыхающие костры и ликующая толпа, – люди не видят перед собой на эшафоте человека, которому жизнь дана один раз, а лишь мерзкую ведьму или гнусного колдуна, – мир без них станет лучше, безопаснее: так внушает им церковь и они свято верят ей. Парижские католики бросили все силы на поимку «мерзкого» еретика, устраивали засады и терроризировали людей допросами, но Марсель Моро каждый раз искусно ускользал от них.

   Один из его памфлетов Диана однажды нашла прямо у себя дома и ужаснулась своей находке. Она принялась кропотливо вспоминать, кто приходил к ней накануне за новой одеждой: угрюмая молочница Арлетт, пожилой улыбчивый кузнец Эмиль Коро, чересчур болтливый заготовщик леса Луи Трюффо и мелкий дворянин Стефан Фонтанель. Именно кто-то из них подбросил памфлет. Скрывается ли за кем-то из них сам Марсель Моро, – далеко не факт, но кто-то из них явно был его горячим поклонником и старался таким образом расширить круг его почитателей, подбрасывая щекотливые трактаты другим людям. Памфлет назывался «Околдованный мир». В нем Марсель Моро с беспощадным красноречием осудил священников за разжигание ведовской истерии. Он аргументировано доказал абсурдность процессов над колдунами и ведьмами. «Под жесточайшими пытками в колдовстве сознался бы и сам Епископ Парижский!» – писал он. А в конце памфлета он осмелился написать то, что католическая церковь ему точно не простит – он разоблачает действия каноников, утверждая, что основная цель преследования так называемых ведьм и колдунов – жажда наживы. После казни всё имущество «еретика» переходило церкви. Поэтому чем дальше, тем больше церковь не боялась посягать не только на состоятельных предпринимателей, но и на дворян. Монахов-доминиканцев Якоба Шпренгера и Генриха Инститориса, которые недавно издали трактат «Молот ведьм» Марсель Моро обозвал двумя фанатичными козлами, которые сделали миру волчью услугу в виде создания кошмарной вселенной, кишащей ведьмами, колдунами и бесами. Он предрекал этому ненавистному для него трактату мировую славу и был очень опечален, предвидя еще большее «помутнение рассудка у человечества, полное безумие и торжество невежества».

   Диана, которая предварительно закрылась у себя в комнате на втором этаже, прижала прочитанный памфлет к сердцу и рассеянно посмотрела в окно. Эта рукопись произвела на нее ошеломляющее впечатление. Она вдруг осознала, что начала влюбляться в человека, которого совсем не знает, точнее в его поступки, в его храбрость и отвагу. «Вот бы узнать, кто же он?» – мечтала она.

   Вскоре Диана решила рискнуть, и когда к ней снова стали приходить посетители из того самого списка подозреваемых, она пыталась «вывести их на чистую воду» задавая каверзные вопросы о ведьмах. Молочнице Арлетт она как бы невзначай рассказала вымышленную историю:

   – Представляете, вчера монахи поймали на соседней улице ведьму! Свидетели утверждают, что она пару дней назад села на метлу и воспарила прямо к небу, – наверное, спешила на очередной шабаш!

   Арлетт с неподдельным испугом перекрестилась несколько раз и произнесла дрожащим голосом:

   – Помилуй нас, господи!.. Нечисти-то развелось в последнее время!.. Надеюсь, вскоре ее дьявольские косточки поджарят на костре!

   – Непременно так и будет! – заверила Диана. – Наша церковь не допустит, чтобы ведьму выпустили!

   – Только на святых отцов и надежда! – согласилась Арлетт.

   И тут Диана осторожно предположила:

   – А вдруг свидетелям померещилось?.. Мало ли… были же поздние сумерки…

   – Это вряд ли…

   – И вообще… существуют ли настоящие ведьмы? Я вот ни разу не видела, хотя много о них слышала.

   – Да видела, я уверена в этом! – воскликнула упрямо Арлетт. – Только какая ведьма тебе признается в том, что она якшается с дьяволом?.. Ведь выглядят они, как обычные люди! – авторитетно заявила она.

   – Да-да, вы абсолютно правы! – согласилась портниха.

   – Эх, молодая вы еще, наивная! – отеческим голосом сказала Арлетт и прибавила: – Будьте осторожны, моя дорогая, не выходите ночью на улицу, остерегайтесь подозрительный людей!.. Всякая сатанинская нечисть любит шастать именно ночью!

   – Спасибо за добрые советы, непременно приму их к сведению! – пообещала Диана.

   После покупки нижнего белья Арлетт ушла, и Диана тут же вычеркнула ее из списка. Следующим пришел заготовщик леса Луи Трюффо. Он еще более жестко отозвался о ведьмах, не сомневаясь в их существовании. Он обвинил в колдовстве свою соседку и даже жену, выразив надежду, что скоро обе отправятся прямо к дьяволу. Диана снова убедилась в том, насколько суеверны люди. На миг предположив, что Арлетт и Луи могли специально всё это говорить, чтобы не вызвать подозрений, она все же отвергла эти доводы. Нет, сердце ее чувствует, что они действительно верят в ведьм и в колдунов. А потом в гости зашел кузнец Эмиль Коро. На его лице опять сияла добродушная улыбка. Он высмеял историю о летающей на метле ведьме, назвал свидетелей глупыми идиотами, и посоветовал им меньше пить. Диана просияла от счастья. Нашла! Это точно он подкинул памфлет. Осмелев, она извлекла рукопись из-за пазухи и протянула ему.

   – Это ведь вы мне ее подкинули? – спросила она с замиранием сердца. Да, это он и он непременно доложен раскрыть ей личность этого неординарного Марселя Моро.

   Эмиль непонимающе уставился на нее и поинтересовался с усмешкой:

   – А что тут написано?.. Я ведь не умею читать… Наверное, объявление об очередной ярмарке? – предположил он.

   Диана остолбенела и молча кивнула головой.

   – Да не пойду я, на кой черт мне она, у меня ведь полно работы… – отозвался он и заторопился домой.

   Портниха разочарованно посмотрела ему вслед. Оставался последний кандидат, но он все не приходил. Потеряв всякую надежду, она вдруг через неделю столкнулась со Стефаном Фонтанелем на берегу Сены и очень удивилась месту его прогулки, – оно было совсем близко от ее любимого дуба. С этим человеком она не решилась заговорить первой. Он, – дворянин, хоть и не очень знатный, но все же. Тем не менее, Стефан сам завязал непринужденный разговор со своей портнихой.

   – Сегодня замечательная погода, не находите? – спросил он и подошел ближе.

   Диана рассеянно ответила:

   – Да, сегодня прекрасный день для прогулок…

   – Отчего же вы так печальны? – заметил Фонтанель, пристально глядя ей в глаза.

   Портниха решила провернуть с ним то же самое, что и с другими, напустив на свое лицо загадочный туман.

   – Да понимаете ли, ко мне приходила одна постоянная клиентка и рассказала жуткую историю, произошедшую на соседней улице… – начала она, краешком глаза наблюдая за своим собеседником, который, судя по любопытному взору, настроился слушать ее очень внимательно.

   – Что же там произошло? – спросил он с нетерпением. Есть на свете люди, как правило, это активные и деятельные особы, которые ненавидят паузы в разговоре и Стефан был одним из них.

   – Несколько человек в сумерках заметили, как их соседка села верхом на метлу и вознеслась высоко к небу, а потом поспешила в сторону леса, огибая ловко облака и луну… Да, это определенно была ведьма… – Диана закончила свою короткую небылицу, сочтя ее достаточно убедительной, и стала ждать, какова же будет реакция на этот каламбур.

   Стефан вдруг побледнел и воскликнул со злостью:

   – Зачем вы выдумали этот бред?.. От вас я совсем не ожидал услышать подобную чушь! – он вскинул светлые брови кверху, плотно сжал губы, всем видом показывая наивысшую степень разочарования и досады.

   Диана готова была провалиться сквозь землю от стыда. Он раскрыл ее план и унизил до глубины души. Но как он догадался, что она блефует?.. Как?

   На лице Фонтанеля разыгралась настоящая буря эмоций – его бледность быстро ушла, теперь щеки пылали алым пламенем, а в голубых глазах сверкали вспышки яростного гнева. Он стал выглядеть настолько внушительно, что Диана отпрянула от страха. Но буря миновала так же быстро, как и пришла. Немного придя в себя, он сдержанно произнес:

   – Я не знаю, для чего вы мне устроили этот экзамен, но хочу вас заверить в том, что больше не потерплю такого поведения с вашей стороны.

   Диана не знала, что ответить ему. Признаться во всем, или просто попросить прощения? Теперь она увидела, – он чрезвычайно умен, такого не обхитрить, не обмануть, не ввести в заблуждение. Она почувствовала себя глупой гусыней, которая вступила в бой с неравным соперником. Портниха вдруг внимательно посмотрела в его глаза при свете дня. «Такие же голубые, как у того мальчика, которого я не могу забыть!» – озарило ее. Высокий, статный Фонтанель, с копной светло-русых волос действительно чем-то напоминал предмет ее давних грез. К тому же, тот мальчик тоже был дворянином. Это открытие сделало ее на миг храброй. Она, чувствуя, как земля уходит из-под ног, во всем ему призналась.

   – Да, всё началось из-за памфлета, – этими словами она окончила свою исповедь.

   – Это было смелым поступком, – рассказать такое постороннему человеку, – с теплотой произнес Стефан, неожиданно взяв ее за руку.

   Диана несмело подняла на него свои глаза, ожидая от него подобие признания. Но Фонтанель только посоветовал:

   – Сожгите эту рукопись!.. Если вдруг найдут, то у вас будут большие проблемы… Не скажу, что особенно симпатизирую этому Моро, но в отваге ему не откажешь, учитывая влиятельность и могущество церкви.

   Вот и всё. Никаких саморазоблачений, и признаний в том, что он не верит в ведьм, колдунов, дьяволов и что именно он ведет борьбу с теми, кто отправляет на костер оклеветанных невинных людей. Диана грустно вздохнула и отняла руку. Нет, это не он, не Марсель Моро.

   – А вы хотели бы, чтобы им оказался я? – догадался Стефан, глядя на нее повеселевшим взглядом.

   Диана тоже робко улыбнулась и ответила:

   – Был такой момент.

   – Не расстраивайтесь!.. Я отнюдь не подхожу на роль мужественного борца с самым могущественным и коварным соперником, которого можно только представить себе…

   – Католическая церковь тоже для вас враг, как и для Моро? – ухватилась за его слова Диана.

   Фонтанель несколько мгновений оценивающе смотрел на нее, – она поняла: он размышляет, достойна ли она его откровений? Способна ли держать тайны в секрете?

   Но пламя в его глазах быстро погасло. Слишком опасное время для того, чтобы болтать о своих сокровенных убеждениях с какой-то портнихой, которую он видел не больше пяти-шести раз.

   – Уважаемая Диана, я глубоко верующий человек, и в церковь люблю ходить на мессы, и причащаться; пусть я не во всем разделяю методы католических прелатов, но альтернативы для меня нет. Посмотрите на протестантов, – вот где настоящие фанатики и душегубы, прикрывающие свои беззакония волею божией! – он замолчал и усталым взглядом посмотрел на Сену. В реке плыли белые облака-барашки, а между ними скользили прогулочные лодки с влюбленными парами.

   Диана поняла, что надоела ему и, откланявшись, быстро ушла к крепостной стене, к воротам. На сердце была печаль, ведь она так и не нашла его, не напала даже на крохотный след. Стремительной походкой она шла домой, брезгливо морщась, ибо улицы Парижа сплошь были утыканы виселицами, на которых болтались тела, болтались без погребения долго, дабы устрашать своим видом потенциальных грешников. Она еще больше зауважала человека, который восстал против всего этого.

   Неуловимый Марсель Моро, о котором она начала грезить, оставался таинственным незнакомцем, сокрытым в тени пока благоволившей к нему судьбы. Но Диана верила – когда-нибудь настанет благословенный день, когда эта самая судьба обязательно сведет ее с неординарным человеком, который сводил счеты с католической церковью с помощью острого словца не хуже, чем иные мечом.

ГЛАВА VII Трудная дорога к свободе

Забрезжил серый рассвет. Морель вместе с Анри под звуки проснувшегося церковного колокола укладывают на телегу провизию, флягу с водой, подарки для сестры Селин в виде нового пледа и глиняной посуды, всё это накрывают старым покрывалом, под которым Анри с трепетом прячет сонного Мартина.

   – Сиди тихо, и не высовывайся! – даёт он коту наставления. Мартин ведет себя на удивление смиренно: он стойко принял свою участь, полностью вверяя свою судьбу в руки хозяина. «Все коты, как коты, а мой Мартин, будто человек!» – снова подумал музыкант с уважением.

   – Нужно выдвигаться, пока нашу телегу, и то, что она скрывает, смутно видно, – пробурчал Морель. Хозяин таверны опасался, что какая-нибудь проклятая душонка может заметить кота.

   – С богом! – жена Мореля перекрестила их в воздухе.

   Анри немного изумился ее поведению. Обычно она посылала его к черту, желала провалиться к дьяволу, но этим ранним утром она была необычайно мила и доброжелательна.

   Они тронулись в путь, коричневая лошадь Мореля мерно выстукивала подковами по мощеной досками улице, где некоторые предприимчивые парижане уже начали открывать свои дома с окнами-вывесками, чтобы выложить товар и подготовиться к торговле. Некоторые были с зажженными свечами в руках, иные же пришли к выводу, что и так уже можно разглядеть, что к чему. Божественные лучи робкого рассвета усиливали свою силу и мощь довольно быстро.

   – Доброе утро, Морель! – выкрикнул суконщик Люсьен, помахав ему приветливо рукой. – В деревню за товаром поехал? – спросил он.

   – Да, уже почти всё закончилось, включая овощи, – кивая головой, подтвердил хозяин таверны.

   Под покрывалом зашевелился кот. Анри, который сидел на телеге, свесив ноги вниз, вжал голову в плечи. Толкнув друга в спину, он шепнул ему:

   – Быстрее!

   Морель понятливо дернул вожжами и прибавил ход, выезжая на каменистую тропу. Ну вот и ворота. Стража как раз распахнула их, и сразу открылся вид на Сену, на сенокос и на пасущееся стадо коров. К их удивлению у ворот уже торчали люди. А в Париж вплывал новый поток гостей, среди них Морель узнал торговца овсом Матиаса и мельника Жана Дюшена, чья мукомольная мельница была прямо на берегу реки. Именно у него он периодически закупал муку.

   – Здравия желаю божьим людям! – мельник поздоровался, чуть приподняв над головой свою соломенную шляпу.

   – День добрый, Жан! – ответил Морель с напряженной улыбкой.

   Они уже почти въехали в арку ворот, когда мельник закричал в толпу:

   – Морель!.. У тебя завелся воришка!.. Да ты посмотри внимательней, совсем ослеп?

   Морель с испугом обернулся. Мартин не вовремя вылез из-под покрывала на свет божий. Анри пытался запихнуть его обратно, но было уже поздно, – толпа, включая стражу, заметила кота. Но если бы не мельник, им удалось бы вырваться из сетей опасного Парижа. Злой рок решил иначе.

   – Что ты везешь?.. Должно быть, курятину? – кричал мельник. – Так накажи же воришку, чтобы блохастому дьяволу больше неповадно было воровать у честных людей! – не унимался он.

   Рассерженная толпа взяла в осаду телегу Мореля. Анри растеряно прижал кота к себе и пообещал им:

   – Как подъедем к Сене, я непременно утоплю этого засранца в реке!

   – К чему откладывать?.. Давайте прихлопнем слугу сатаны прямо сейчас! – кричали люди, протягивая к напуганному Мартину свои руки.

   Все, включая мельника, жаждали крови. Морель шепнул другу:

   – Отдай им кота, не упрямься!.. Наш план провалился, так не губи же нас!

   Но Анри незаметно спихнул Мартина с телеги. Пусть бежит он со всех ног прочь отсюда, – так у него есть шанс спастись!

   Мартин ловко прошмыгнул сквозь раздосадованную толпу, но кинулся не в город, а к Сене. Стража пыталась поймать его, но кот уже был на пути к реке. Мельник вдруг схватил булыжник и, прицелившись, кинул в кота. Мартин резко повалился в траву. Анри побелел от ужаса. Но Мартин, у которого воля к жизни была не меньше, чем у Анри, вдруг приподнялся и медленно пополз к воде. До нее было еще далеко, но он не сдавался. Но вскоре он лег в траву и больше не вставал.

   – Ну всё, подох! – кричала с восторгом толпа.

   Мельник подошел к Морелю.

   – Я сделал два важных дела, – отомстил за твои припасы и отправил беса в ад! – он с таким довольным тоном произнес это, будто сделал Морелю огромное одолжение.

   Морель рассеянно кивнул головой и выехал за ворота города на зеленый луг. Когда толпа рассосалась, а стража занялась утренней трапезой, Анри поспешил к тому месту, где в траве лежало тело Мартина. Маленькая рыжая голова вся в крови, бездыханное тело прильнуло к земле.

   Сев на колени, он не выдержал и заплакал.

   – Будьте вы прокляты, убийцы! – крикнул он в сторону Парижа и, осторожно приподняв кота, прижал его к груди.

   – Анри, поспеши! – с нетерпением произнес Морель. – Похоронишь кота в деревне!

   Музыкант поспешил к телеге и бережно положил тело Мартина на плед. По лицу бежали беззвучные слезы. Это был самый ужасный день в его жизни, не считая дня, когда много лет назад любимая девушка предала его. Он ощущал себя сиротой, который лишился чего-то бесценного, важного. Они снова тронулись в путь. Вокруг пели птицы, колыхались на ветру пестрые полевые цветы, небо окрасилось в яркие розово-оранжевые оттенки, но у путников было скверно на душе. Вот они подъехали к тому месту, где чернело поле. Остатки сарая, будто прах земли, едва просматривались вдалеке. Анри ясно вспомнил ту ночь, когда огонь уже начал пожирать его тело, его руку, и только благодаря отважному коту он все еще жив. Он погладил окровавленную голову Мартина и произнес стыдливо:

   – Прости мой маленький друг, не уберег я тебя!.. Не будет мне теперь покоя в этом жестоком мире! Ты, как лучик божественного света озарил мою жизнь на короткое время и исчез, оставив меня в кромешной тьме, среди этих кровопийц, которым нет дела до добра, милосердия и великодушия!.. Ты ушел как раз тогда, когда я стал нуждаться в тебе больше всего! Ты, – преданное маленькое существо, способное на любовь, в отличие от палачей, забывших о том, что любовь – самое главное, что должно озарять нашу жизнь! Любовь к себе подобным, к братьям нашим меньшим! Кошки были дикими одиночками, но решили разделить с нами жизнь… Это было неосмотрительно с их стороны. Приблизившись к нашим жилищам, они стали охранять от грызунов наши амбары и чем мы отплатили за их подвиг? Они достойны уважения, – их никогда не заставишь делать то, чего они не хотят, они сами ухаживают за собой, подавая пример чистоплотности всем французам, которые решили никогда не мыться, включая нашего короля! Собаки всегда прощают скотское отношение к себе, пинки и брань! Они готовы простить всё, что угодно человеку, но попробуй обидеть или пнуть кота! Он больше никогда не станет доверять тебе, как другу, он станет холоднее зимнего дня! За такую независимость я преклоняюсь перед этими животными!

   – Перестань так убиваться из-за него! – с досадой пробурчал Морель. – Ну если ты так преклоняешься перед котами, заведешь себе нового, я уверен, что в деревне их полно!

   – Как ты можешь быть таким бесчувственным? – разозлился Анри. – Ты же знаешь, что он спас меня!

   Морель покраснел от смущения и процедил сквозь зубы:

   – Прости!.. Я не хотел тебя обидеть…

   Дальше они поехали в гробовом молчании. Анри пообещал себе, что когда-нибудь он отомстит за смерть Мартина мельнику. Это обещание немного облегчило его страдания. Ну вот и деревня. Вереница нескольких улиц тонула посреди пшеничных полей, а на горизонте виднелся лес. У неказистого плетеного забора их встретила Селин. Глаза ее сияли. Позади нее виднелся маленький глиняный дом с соломенной крышей.

   – Здравствуй, родной братик! – она обняла Мореля, потом отпрянула и с некоторой робостью взглянула на поникшего Анри.

   Музыкант поздоровался и бегло осмотрел ее. Она не сильно изменилась, осталась невысокой и худенькой, с такой же добродушной улыбкой, с такими же наивными глазами, будто и не было в ее жизни горя и трудностей, хотя он прекрасно знал, что это не так. Недалеко от дома виднелось подтверждение этого – высокий деревянный крест с именем ее мужа, умершего от воспаления легких несколько лет назад.

   Селин заметила на телеге Мартина и вздрогнула.

   – Боже мой!.. Он мертвый? – спросила она и слегка притронулась к нему.

   Морель в нескольких словах объяснил произошедшее, так как у Анри не было на это сил.

   – Бедное животное! – опечаленно произнесла она, продолжая гладить кота. Внимательный и сообразительный взгляд тут же выловил и грязную шерсть, и рану, и оборванное ухо – по всем этим деталям Селин прочла его тяжелую судьбу и страшный конец. Ей вдруг стало невыносимо смотреть на итог невероятной человеческой жестокости.

   И вдруг Мартин едва открыл глаза. Спустя мгновение, он жалобно промяукал, заметив перед собой чужое лицо. Наверное, ожидал очередной оплеухи от очередного незнакомца.

   Анри подскочил к коту и закричал:

   – Селин, у тебя волшебные руки! – именно после ее прикосновений Мартин очнулся, хотя все его давно сочли мертвым.

   Но радость была преждевременной. Мартин был все это время без сознания, а придя в себя, захрипел, закатил глаза, почти не двигаясь. Анри выловил взглядом кадушку с водой у крыльца, деревянный половник, висящий на двери, и быстро организовал для внезапно воскресшего Мартина водопой. Но кот не смог утолить жажду, ему всё было безынтересно. Он снова закрыл глаза и лишь изредка подавал голос невыносимого страдания.

   – Несите его в комнату! – скомандовала Селин. – Там я приготовлю для него теплый угол!

   Анри последовал ее распоряжению и аккуратно перенес кота в дом. Селин обмакнула губы Мартина водой, вытерла мокрой тряпкой запекшуюся кровь с его головы, а после стала разгружать телегу вместе с братом. Анри остался с котом в комнате. Но с улицы он услышал брошенную Морелем фразу, хотя тот предусмотрительно говорил шепотом с сестрой:

   – До утра не доживет… Это вне всяких сомнений!

   – Как же жалко! – печально ответила Селин.

   – Поддержи его морально, он был очень привязан к этому коту, – попросил Морель, многозначительно глядя на нее.

   – Хорошо, – смущенно сказала она.

   Накануне вечером один из крестьян из ее деревни, который гулял в таверне брата, передал на словах послание Мореля о предстоящем визите, и она заранее знала о том, что ей придется приютить Анри. Того самого Анри, которого она так боготворила в юности. Эта новость выбила почву из-под ног; всю ночь она ходила растерянно по дому и боялась этой встречи, хотя была уверена в том, что он давно забыл ее.

   Анри, сев на пол, устланный, помимо соломы, полевыми цветами, удрученно обхватил голову руками и застонал. Слова Мореля прозвучали, как приговор, но музыкант и сам прекрасно понимал, что Мартин слишком плох, чтобы выкарабкаться с того света. Он прильнул к коту и стал шептать:

   – Только выживи!.. Прошу тебя! Я буду молиться за тебя весь день и всю ночь, твое же дело, – не идти навстречу смерти, слышишь меня?.. Если есть бог на свете, он непременно услышит меня и поразится моей настойчивости, потому как я планирую досаждать его своими молитвами, пока он не соизволит дать тебе второй шанс! Как и мне!

   Мартин вдруг приподнял голову, прислушиваясь к речи своего хозяина, но потом застонал по-кошачьи, положил голову на солому и плотно закрыл глаза. Анри отвернулся к окну, посмотрел на небо и стал неистово молиться. Его душила злость. В мире творилось столько зла, но он ни разу не видел, чтобы восторжествовала справедливость, и в этом он упрекал самого бога. Так и получилось – сумбурные молитвы о спасении перемешались с гневными выпадами в адрес бога. Потом он спохватывался, просил прощения и снова начинал молить о том, чтобы творец всего живого не забыл об одном из своих уникальных созданий, – о маленьком храбром коте, который знает толк в любви и верности, в отличие от многих людей.

ГЛАВА VIII Диана и Рени – любовь до гроба

У каждого кота свой темперамент, свои неповторимые особенности и повадки. В этом они очень походили на людей. Они тоже любят отдохнуть и поспать, вкусно поесть, они необычайно любознательны и игривы, у них тоже бывает депрессия и дурное настроение, они могут чувствовать утрату при неожиданной смене хозяина и весь ужас своего положения, если вдруг оказываются на улице после теплого уютного дома. У них тоже может отражаться отчаяние и горечь в глазах, когда на их долю выпадает слишком много жестокости и несправедливости со стороны людей; и точно так же сияют счастьем глаза, когда кто-то небезразличный вдруг проявляет к ним интерес и заботу.

   У Рени были свои недостатки. Он знал, как размягчить хозяйку, чтобы она отдала ему последнюю куриную ножку, он был в курсе того, где лежат вкусные припасы и как открыть дверцу шкафчика, где хранились эти самые припасы. Он даже приноровился поворачивать ключик в замочной скважине тумбы, чтобы получить самое желанное, как Диане наивно казалось, надежно от него спрятанное, – копченый свиной окорок. И портниха не могла с этим ничего поделать. Помимо всяких козней, Рени исправно ловил мышей, а совсем недавно снова прикончил крысу, нагло присваивающую их припасы из кухни. Диана вспомнила слова своей соседки Франсуазы, которая изрекла: черные коты – самые умные!

   Когда-то Рени был чахлым крохотным котенком, – именно таким она нашла его у реки вместе с тем мальчиком. Спустя некоторое время он преобразился в необычайно крупного мускулистого кота с янтарными глазами и уже тогда заявил о себе, как о старательном и беспощадном крысолове. Именно поэтому отец Дианы разрешил оставить кота, но она любила Рени просто так, за то, что он есть на этом свете и что делит с ней общество. Она до жути боялась крыс и была необычайно благодарна судьбе за то, что та ниспослала ей настоящее чудо в лице сообразительного существа, чья шерсть блестела на солнце, будто черное золото. Диана была очень рада, что спустя столько лет Рени все еще в форме, – шустёр, игрив и любопытен, хотя спать стал дольше. Когда он счастлив и здоров, – у нее на душе спокойно.

   У ее соседки Франсуазы кот Марк был дружелюбным, открытым и ласковым простаком – к Диане он привязался быстро. Но ее Рени был не такой. Это своенравное и хитрое создание, наглое и вездесущее. Сколько раз она закрывала перед его здоровенной физиономией тот злополучный шкафчик с припасами, и даже меняла замок, но он уже при ней начинал настойчиво делать свое неизменное дело – взламывать дверцу для того, чтобы достать какой-нибудь деликатес. Очень часто он даже не проявлял интереса к добыче, ведь он всегда был сыт, накормлен, но его терзал спортивный интерес и он каждый раз поддавался ему. Столько лет прожив бок о бок с Дианой, он, тем-не-менее, оставался независимым котом, будто хранил верность своим древним корням. Диана любила кошек за независимость, за любовь не к стадному, а к одинокому образу жизни, – в этом она походила на этих животных. Да, она выбрала одиночество, потому что не могла принять тот образ жизни, которым жили ее современники в супружеских отношениях, – это вечные перебранки, которые очень часто выплескивались из дома на улицу и заканчивались массовым побоищем. Брак часто был сделкой, договором, зыбким подобием союза двух сердец, но никакого намека на уважение, верность и любовь. В ее памяти так ярко светил образ того мальчишки, будто крохотный огонек надежды, но с годами он все больше затухал и вот почти нет его, хотя она все так же каждое воскресенье ходит к реке и к дубу, где когда-то он клятвенно пообещал ей прийти завтра. Теперь она никогда не узнает, пришел ли он на следующее утро? Разочарования разочарованиями, зато от того чудесного дня у нее осталось пушистое чудо – Рени.

   Несмотря на диковатое поведение, Рени привязался к Диане, но не выказывал этого, будто самый настоящий гордец. Она догадывалась о его любви к ней по некоторым признакам. Когда ее днем долго не было дома, он неожиданно приходил к ней ночью и спал на одной подушке с ней, хотя обычно предпочитал дремать на коврике у окна. Будто боялся, что она однажды уйдет и больше не вернется и поэтому вдруг начинал извлекать свою далеко спрятанную любовь к ней из глубокого ларца, который предпочитал часто держать взаперти. А еще тихо-тихо мурлыкал, чтобы Диана вдруг не сочла, что он уж слишком рад ее видеть после разлуки. И еще он во время сна неизменно клал голову ей на руку, а она не смела одернуть ее до утра, хотя рука быстро затекала от его тяжелой головы. Когда однажды на Диану начал кричать пьяный посетитель, требуя сделать ему большую скидку на плащ, Рени, который днем всегда был заперт на втором этаже в одной из комнат, вдруг стал орать и даже пытался взломать замок. Диане повезло, что она все-таки смогла вытолкнуть неадекватного покупателя на улицу прежде, чем он успел бы отчетливо расслышать кошачьи вопли. Заперев парадную дверь, она шмыгнула наверх и открыла дверцу. Рени несколько раз обошел ее по кругу, будто хотел убедиться, что его хозяйка цела, потом стремительно полетел на первый этаж и начал искать что-то. Он метался по тем самым местам, где ступала нога пьяного посетителя. Диана догадалась, что Рени ищет врага, чтобы сразиться с ним. Он не знал, как враг выглядит, но уже невзлюбил его, как и всех прочих пьяных, буйных и чересчур крикливых существ. В этом Диана была с ним солидарна. Когда на улице кто-то громко бранился, Рени морщился и недовольно мяукал, шевеля раздраженно усами.

   А совсем недавно он убил в доме ядовитую змею. Диана, как и прочие, летом всегда держала окно-вывеску и входную дверь открытыми до самого заката. Так что не удивительно, что в дом вползла неожиданная гостья, которая, столкнувшись с портнихой, тут же зашипела и приготовилась нападать. К счастью, Рени был рядом. Он в один прыжок схватил змею за голову и тут же впился зубами в ее чешуйчатую кожу. Змея предприняла несколько попыток спастись, но Рени знал толк в расправе с недругами. Диана долго не могла прийти в себя. Дрожа от ужаса, она села в кресло, сделала несколько глотков воды из кувшина, потом схватила тряпку, завернула в нее змею и выкинула. Когда она вернулась в гостиную, Рени с невозмутимым видом лакал молоко. Еще один плюс кошачьему племени – они не зазнаются, когда делают нечто выдающееся для человека, включая их бесценную многовековую охоту на крыс и мышей.

   Диана не выдержала и прервала его трапезу. Она схватила Рени в охапку, крепко обняла его и вдруг заплакала. Что будет делать она, когда он умрет? Ей казалось, что следом умрет и она, ибо мысли о его скором уходе (ведь он был уже стар) были для нее невыносимы. Она знала наверняка, что даже если через годы после его ухода еще заведет кота, то такой абсолютной любви, как к Рени у нее уже не будет. Он был слишком особенным и невероятно умным животным.

   Рени спас ее от одиночества, внес в ее жизнь после смерти отца тепло и уют, а еще благодаря ему она так долго помнила самый прекрасный день в ее жизни – встречу с симпатичным голубоглазым мальчиком, обещавшим ей звездные бусы. Вероятно, он уже подарил их, но другой. Нет, не может он помнить ее так долго, как она его. А помнит ли Рени его? Нет, ему нет никакого дела до того, кто не воспитывал его и не кормил, кто не спал ночами над ним, когда он был болен.

   Диана иной раз сердилась на кота за кажущуюся отстраненность. Марк, например, ходил за соседкой Франсуазой хвостиком. Но потом каждый раз замечала, как Рени избегает Изабель, хотя девушка очень симпатизировала ему, и настойчиво ищет Диану по всему дому, а когда находит, – ненавязчиво присутствует рядом на некотором расстоянии. Дистанция – его кредо, но он сдает себя с потрохами в моменты недолгой разлуки и тут уж Диана готова простить ему всё, что угодно. Да, он любил ее своеобразной и трудно объяснимой любовью, но в этом чувстве ощущалось нечто большее, чем обычная привязанность животного к человеку. Сколько раз он пытался накормить ее, принося мышей в кровать в качестве подарка, сколько раз он неизменно укладывался на ее больной однажды ушибленный бок и боль у Дианы отступала, будто Рени обладал тайными знаниями исцеления.

   Общаясь с ним, как с человеком, портнихе иногда казалось, что он намного проницательней и всё понимает, но скрывает свои таланты, хотя с годами все больше и больше они становились очевидными для Дианы, – это маленькое существо не лишено мужества даже в моменты, когда ему страшно, и по-настоящему может испытывать тоску, когда ее нет рядом, даже несмотря на присутствие в доме Изабель. Девушка рассказывала ей, что когда она уходит по делам, Рени начинает громко мяукать и метаться по дому, как безумный, но как только Диана возвращается, он успокаивается и делает вид, что это не он только что вел себя, будто капризный ребенок. Да, он однолюб, как, впрочем, и она. И пусть его любовь к ней завуалирована под маской отчужденности, в критические моменты она выходит наружу и проявляет себя с самой лучшей стороны.

ГЛАВА IX Изабель готовится к свадьбе

Изабель была полностью поглощена предстоящей свадьбой с Жаном Дюшеном. Она уже начала отходить от дел портнихи и вникала в тонкости профессии мужа. Совсем скоро она станет независимой и обеспеченной дамой, уже никто и никогда не унизит ее, напоминая о ее сиротском прошлом. Знакомые и товарищи, с которыми она общалась, вдруг стали отчужденными, узнав о Жане, – она решила, что это из-за зависти. Когда у тебя все плохо, ты будешь милее таким же неудачникам, как и ты, но стоит наклюнуться в твоей судьбе проблескам жизни сытой, неоднообразной, как все твои мнимые друзья оборачиваются к тебе спиной. Ты больше не из их стаи, – обиталища несчастных изгоев, которым никогда не везло даже в мелочах. Только Диана была рада за нее, хотя и тосковала, когда Изабель понемногу собирала свои вещи в узелок, чтобы перенести к будущему супругу. Когда она ступила на порог портнихи, у нее, кроме рваного платья, ничего не было, сейчас же она приобрела довольно приличный гардероб, многое она сшила сама, ведь Диана обучила ее всем премудростям швейного дела. А еще она научила ее читать, писать и размышлять. Благодарная ученица и названная сестра обещала портнихе никогда не забывать дорогу к ее дому, и Диана верила ей.

   Однажды Изабель покупала на рынке молоко, яйца и птицу. Ее окликнула старая знакомая, – гувернантка по имени Колетт. Она была постоянной клиенткой Дианы вот уже много лет.

   – Добрый день, Изабель! – поздоровалась приветливо она. – Как жизнь, как дела у Дианы?

   – У нее все хорошо, дело ее более-менее на плаву, – ответила с лучезарной улыбкой Изабель.

   – А ты какая-то другая! – заметила Колетт, осматривая девушку с ног до головы. Всё блестело на ней: глаза, новое нарядное платье, прическа с серебристой заколкой. Она восхищенно произнесла: – Ты вся сияешь, будто тебя одарили сундуком, набитым жемчугом!

   Изабель рассмеялась.

   – Так и есть!.. А если быть точнее, – я скоро выхожу замуж!

   – Надо же! – всплеснула руками гувернантка. – Поздравляю, моя дорогая, а кто же твой избранник?

   – Может, вы и знаете его… Он хозяин мукомольных мельниц, Жан Дюшен… – ответила девушка. Она с гордостью произносила имя своего жениха, потому как он сам когда-то стал на ноги, сам противостоял невзгодам и сам пробился в жестоком мире парижской конкуренции.

   Но Колетт вдруг помрачнела, услышав знакомое имя. Она быстро откланялась, сославшись на дела и начала торопливо уходить. Изабель больше не было сил терпеть очередное хамство. Она догнала женщину и крикнула ей:

   – И вы туда же!.. Не можете просто порадоваться за меня?.. К чему это завистливый выпад?

   Колетт остановилась, развернулась к ней и строго сказала:

   – Ох, неверно ты трактуешь мое поведение! О зависти тут нет и речи! – заверила она, сверкнув исподлобья глазами.

   – Тогда как мне вас понимать? – не унималась Изабель. У нее внутри закипала злость, – сколько можно терпеть эти унижения?

   Колетт озадаченно сверила ее пристальным взором. «Говорить, или промолчать?» – размышляла она. Но если не она, так другой скажет, и она заговорила:

   – Изабель, знаешь ли ты о прошлом своего жениха? – издали начала она.

   – Конечно, знаю! – обиженно произнесла девушка.

   – Откуда?

   – Жан мне всё рассказал…

   – О чем именно он тебе рассказывал?

   – О своей былой нужде, о том, как он сумел сам выбраться из нее.

   – А какой ценой Жан это сделал, он не говорил? – спросила с беспощадностью Колетт.

   Изабель растерянно таращилась на свою собеседницу и молчала. Что она имеет в виду? О какой цене говорит?

   Колетт, оглядевшись по сторонам, призналась:

   – А знаешь ли ты, что его когда-то подозревали в убийстве родного брата? После его смерти Жан завладел его мельницами, а потом всем рассказывал, какой же он молодец, сам построил их, сам запустил производство и так далее…

   Изабель изумленно вскинула брови и прокричала, топнув ногой по мостовой:

   – Это всё гнусная ложь! Это все клевета, как вам не стыдно такое говорить?

   Но Колетт невозмутимо парировала:

   – Ну сама подумай, почему его все недолюбливают?.. Я уверена, что ты уже заметила это. Люди, которые, в отличие от тебя, живут в этом районе всю жизнь, знают о нем всё!.. Если он собственного брата не пожалел ради благосостояния, хотя брат ему и так помогал, то к знакомым и к друзьям тем более у него не будет пощады, если он вдруг возжелает что-нибудь отобрать у них!

   Изабель помрачнела. У Жана действительно не было друзей. Но она решила, что это из-за его чрезмерной занятости на мельницах. Ему не до веселых пирушек в таверне у Мореля, не до праздности. Короткий рассказ Колетт выбил ее из колеи, сделал несчастной в одночасье.

   – Прости меня, ты хорошая девушка, я не хотела омрачить твое счастье такой новостью, – Колетт сжалилась над ней и вдруг предложила: – Брось его, пока не поздно!.. Ни одной невесте я не советовала подобного, но для тебя я не пожелаю участи связать свою судьбу с убийцей! Ты ведь на попечении Дианы, она тебе как сестра! Так что на улице однозначно не останешься!.. А потом ты обязательно встретишь кого-нибудь другого, – ты красивая девушка и умная!

   Но Изабель покачала головой.

   – Кому нужна бедная сирота? – воскликнула она.

   А вдруг Колетт все же заблуждается? И с братом Жана произошел несчастный случай, а он ни при чем? Если он такой меркантильный, то почему сделал предложение бедной девушке, бывшей нищенке? Разве такое возможно от человека, ищущего везде выгоду для себя?

   Она простилась с Колетт и поспешила к Диане. Портниха должна пролить свет на эти события, ведь она с самого детства живет здесь.

   – Я ни о чем таком не слышала, – объявила вдруг Диана. Она тоже была потрясена рассказом Колетт, который пересказала ей Изабель. И тут ее озарило. Она воскликнула: – Я знаю, кто нам поможет разобраться в этой истории!

   – Кто же? – с пылом спросила Изабель. Взяв за руку портниху, она вопрошающе смотрела на нее.

   – Моя пожилая соседка Франсуаза! – ответив, Диана торопливо выскочила на улицу.

   Изабель кинулась следом, но у порога соседки портниха твердым голосом сказала:

   – Возвращайся домой!.. При тебе она может рассказать не все!

   Изабель послушно кивнула головой и ушла.

   Но Диана не из-за этого отослала ее. Никто не должен узнать, что у Франсуазы есть кот, даже Изабель. И пусть девушка прошла проверку у нее, она обязана хранить чужую тайну, как и пообещала когда-то своей соседке.

   Франсуаза, выслушав Диану, тут же заговорила:

   – Да, были такие слухи… Сам Жан мне всю жизнь был неприятен. Однажды он пытался убить моего кота, который как-то сбежал из дома в поисках кошки. Слава богу, Марк отделался легким ранением, и Жан не узнал о том, что я была хозяйкой ему. Но он долго бродил по моей улице и высматривал в сараях и пристройках кота, чтобы добить его. Я это видела из своего окна. Уже тогда я поняла – этот мужчина любит убивать. Ах, Марк, мой сладенький пирожочек, – она взяла своего упитанного серого кота на руки, – он был в лапах смерти из-за этого ублюдка!.. Но, слава богу, ему удалось вовремя вырваться и спрятаться!

   Диана подошла и погладила Марка. Он вытянул к ней шею и замурлыкал. За все эти годы он полюбил не только свою добрую хозяйку, но и Диану. Доброжелательное, открытое существо, с распахнутыми глазами, – он будто ласковый ребенок, как можно было пожелать убить его? Кот был отдушиной для соседки, лучом света в ее одинокой безрадостной жизни. В ближайшей деревне у нее жила дочь, но они не очень ладили, хотя та давно звала ее к себе. Франсуаза всячески старалась скрыть от людей факт присутствия кота у себя дома. Мало того, что она была травницей, – еще один повод причислить ее к пантеону еретичек, так еще не хватало, чтобы люди обнаружили у нее дома Марка. Сколько раз она спасала чужих младенцев своими травяными настоями, сколько раз вытаскивала с того света безнадежных больных благодаря глубоким познаниям лекарственных растений и плодов, но добро забывается быстро, когда в сердцах и душах толпы поселяются суеверия и страх перед необъяснимым. Любители кошек, как и травницы, считались слугами нечистого.

    – Мы не такие, как все и заплатим за это, – ответила Франсуаза пасмурно, пристально глядя на Диану, которая съежилась