Оглавление
- АННОТАЦИЯ:
- ПРОЛОГ
- ГЛАВА 1
- ГЛАВА 2
- ГЛАВА 3
- ГЛАВА 4
- ГЛАВА 5
- ГЛАВА 6
- ГЛАВА 7
- ГЛАВА 8
- ГЛАВА 9
- ГЛАВА 10
- ГЛАВА 11
- ГЛАВА 12
- ГЛАВА 13
- ГЛАВА 14
- ГЛАВА 15
- ГЛАВА 16
- ГЛАВА 17
- ГЛАВА 18
- ГЛАВА 19
- ГЛАВА 20
- ГЛАВА 21
- ГЛАВА 22
- ГЛАВА 23
- ГЛАВА 24
- ГЛАВА 25
- ГЛАВА 26
- ГЛАВА 27
- ГЛАВА 28
- ГЛАВА 29
- ГЛАВА 30
- ГЛАВА 31
- ГЛАВА 32
- ГЛАВА 33
- ГЛАВА 34
- ГЛАВА 35
- ГЛАВА 36
- ГЛАВА 37
- ГЛАВА 38
- ГЛАВА 39
- ГЛАВА 40
- ГЛАВА 41
- ГЛАВА 42
- ЭПИЛОГ
Иван-царевич и белый сов
АННОТАЦИЯ:
Младший сын царя желает доказать отцу свою полезность и вслед за братьями отправляется на поиски Жар-птицы. Долгий путь приносит ему врагов, друзей и тайны, которые нужно раскрыть. Будет ли награда? Неизвестно! Зато трудности ждут у порога. Приключения начинаются!
ГЕРОИ:
Иван-царевич глаза карие, волосы темные рост 190
Белый Сов
Жар-птица — рыжая девица
Елена Прекрасная
Василий царевич — наследник Тридевятого царства. Голубоглазый блондин с атлетической фигурой.
Артемий-царевич. Средний брат Ивана. Росточком пониже, волосом — пожиже. Глазки серые, хитрые, прищуренные всегда. Щеки румяные лоснятся. Да и фигурой на свой любимый пирог с визигой похож.
Златоград — столица Златогорья
ТАЗ — Техномагическая Академия Златогорья
ПРОЛОГ
Хорошо жить в царстве Тридевятом — солнышко встает и садится, пшеница на полях зреет, дождик идет, яблочки молодильные омывает… Не то что под куполом Техномагической Академии Златограда! И так ТАЗом учебное заведение кличут, а как посмотришь на приплюснутый купол, так и уверишься — под перевернутым тазом живешь! Ни дождя, ни снега, ни яркого солнца — всегда около двадцати двух градусов по Цельсию. Зато ни печей не надо, ни тулупов — благодать техномагическая.
Иван-царевич полюбовался стекающими по куполу струями дождя, сплюнул неинтеллигентно на землю и пошел собирать свои немудрящие пожитки. Диплом он получил, значок “техномага третьей степени” к мантии прикрепил, пора домой возвращаться, в Тридевятое царство.
Для начала, конечно, учебники сдал. Свитки с лекциями в тубус убрал, а кое-что сжег. Одежду перебрал — мантии студенческие друзьям раздал, благо пошиты из царского сукна, и носить еще лет сто можно. Всякую разную мелочь, с которой домой являться стыдно, тоже выгреб на радость первакам — не солидно царевичу модными техномагическими штучками баловаться, дымить можно трубкой али цигаркой крученой, а блестяшки эти с трубочками… Пусть юнцы в игрушки играют!
А вот то, что своими руками делал царевич — все подгреб в дорожную суму и печатями закрыл понадежнее. Коня своего вывел, плащ на спину закинул, рукой девицам с факультета предсказаний помахал, да и поехал.
Всю дорогу Иван думу думал — как дальше жить?
Царство Тридевятое не мало, не велико, а наследник — Василий-царевич. Любимец папеньки. Политик тонкий, красавец да сухота девичья. Кудри по плечам льняные, глаза голубые, рост высокий, фигура статная и манеры самые царские — одним взглядом и девиц, и послов, и купцов обаять умеет. Потому, наверное, и не женат еще — много красивых девиц на свете, есть и умные, а в царицы не каждая сгодится.
Но наследник на случай беды незваной в Тридевятом тоже есть — Артемий-царевич. Средний брат Ивана. Росточком пониже, волосом — пожиже. Глазки серые, хитрые, прищуренные всегда. Щеки румяные лоснятся. Да и фигурой на свой любимый пирог с визигой похож.
И держит Артемий в руках все торговые дела в царстве. Всех купцов наперечет знает, все цены на товары — и свои, и заморские, и не стесняется сундуки золотом набивать, пользуясь тем, что царевичу мало кто возразить может.
Царь-батюшка старших сыновей любил, во всем им потакал и учил, а меньшого — Ивана-царевича, втайне приблудышем называл за то, что не похож он на старшеньких удался. И рослый, и красивый, а… чужой. Волос темный, глаза карие, и характером в бабку по матери пошел — ту еще ведьму!
Потому и учить его политическим премудростям али купеческим не желал. Царица-матушка к тому времени как меньшой сын подрос вовсе голоса не имела, так что быть бы Ивану дурачком беспамятным, да открылась в Златограде Маготехническая Академия, туда его, благословясь, и сплавили. Или сам помрет, или толк будет.
Десять лет миновало — выучился Иван. Не отрок уже, а муж взрослый и разумный, а куда голову приклонить — не ведает.
Для начала решил в отчий дом вернуться, на родственников посмотреть. Вдруг чем порадуют?
***
До границы Иван-царевич быстро добрался. Златогорское княжество невелико. В самом центре — Академия. В какую сторону ни пойди — всего сутки пути, и ты в другом государстве.
Погранцы резались в дурака и, завидев всадника, неохотно встали. Зато присмотревшись, вытянулись во фрунт и бердыши взяли как положено. Нет, не потому что Иван одет был просто, но дорого, а потому что конь его верный был самым настоящим кадавром! Уж это стражи Златогорские в один миг разглядеть умели. А коли ты не на живом коне едешь, а на новинке техномагической, значит, или чародей сильнейший, или купец богатейший, а то и князь какой али герцог.
— Здорово, служивые, — сказал Иван, придерживая Сивку-бурку.
— Здорово, коли не шутишь, — осторожно сказал старший в карауле.
За долгую службу насмотрелся он на таких вот парней. С виду тихий, благостный, а потом ка-а-ак хлестнет чем-нибудь этаким за то, что ты к нему не эдак обратился, и опять кафтан новый справлять надобно! Да еще дежурный магистр ругается, что защита выжжена в ноль!
— Следую в Тридевятое царство по семейной надобности. Подпишите подорожную!
Стражник слегка выдохнул. Тридевятое царство дремучее. Техномагию там боятся и уважают, а вот техномага могут и по макушке стукнуть, чтобы воду не мутил да не лез кривыми ручками в праотеческие заветы.
Иван протянул стражнику свиток и с интересом взглянул на границу.
Изысканная вязь охранных заклинаний тянулась непрерывной морозной нитью. Силен был Златогорский владетель, и умен, и магией не обижен. Прерывались охранные заклинания только в арке пропускного пункта, но саму арку перекрывали массивные ворота, слегка приоткрытые по случаю ясного дня.
Стражник неторопливо развернул подорожную, шмякнул магическую печать и махнул рукой своим людям:
— Ворота магистру отворите!
Один из стражей потянул привязанную к створке веревку, и кадавр, тяжело ступая, покинул пределы Златогорского княжества.
ГЛАВА 1
В Тридевятом, кажется, и воздух был другой. Иван понимал субъективность этого ощущения, но все равно вдохнул поглубже. Июнь — пахнет нагретыми солнцем травами, дорожной пылью и немного машинным маслом от кадавра.
Едет Иван неспешно, по сторонам поглядывает. Пусто. У границы со Златогорьем простые люди селиться не любят. Простых магов побаиваются, а техномагов считают опасными дурачками.
Как ни убеждал Златогорский князь, что защита, поставленная им вдоль границы, безопасна — не убедил. Покивают крестьяне, а потом говорят, что молоко прокисает, куры яйца без скорлупы несут, пшеница полегла… В общем, нет поселений у границы, только посты пограничные стоят.
Только через несколько часов мерной езды добрался царевич до первого поселения. Там на него смотрели подозрительно, Иван порадовался даже, что кадавра прикрыл конской шкурой и вообще придал ему немодный вид живого коня.
В Златограде студенты-техномаги как только ни изощрялись, придавая кадаврам самый причудливый вид. Даже конкурсы по техно-дизайну проводились. Помнится, Ивана тогда одна молодая магесса ретроградом обозвала за пристрастие к старой классике. А вот въехала бы она на своем ажурном серебристом кадавре, в котором каждый болт на виду, и кристал магической подзарядки бьется, как сердце, мигая алым цветом — тут бы и узнала, что крестьяне с “ведьмами клятыми” делают.
Отбросив дурные мысли, Иван решил, что настало время перекусить и отдохнуть. Добрался до центра деревушки и спросил у прохожего:
— Любезный, где тут у вас трактир?
Крестьянин от такого обращения шарахнулся и ткнул пальцем в строение неподалеку. Иван присмотрелся.
Высокий широкий дом сильно отличался от прочих деревенских изб. В первую очередь, конечно, размерами, а во вторую — резьбой. В приграничных деревушках мало кто украшательством занимался. Наличники чутка солярными знаками обведут — уже хорошо, да коня на коньке обозначат — и довольно. А тут… Конь на крыше так и рвался вперед. Под ним вокруг слухового оконца блестели то ли перья, то ли чешуйки двух птиц с женскими головами. Сирин и Алконост? А уж какие узоры вились по венцам! Глаз не оторвать! Иван свернул к указанному дому и вдруг понял, как устал с дороги. Захотелось прохладного квасу, окрошки, холодной говядины с соленым огурчиком и…
Поймав себя на желании накормить кадавра отборным овсом, Иван тряхнул головой и хмыкнул. Кто-то знающий жил в этом трактире! Умело сплел не только защиту от навета, от нечисти, от злого человека, но и приманку для путников повесил! Надо бы глянуть, кто таков!
Спешившись, Иван неторопливо подошел к раскрытым воротам. Навстречу тотчас выскочил мальчишка лет десяти и зачастил:
— Добро пожаловать, путник! Войди под кров наш, отдохни, отобедай! Позволь коня принять!
И снова что-то дрогнуло внутри.
Слишком церемонное приветствие для простого сельского трактира! А мальчишка уже руку протянул, собираясь перехватить повод, и царевич спохватился — сбруя кадавра, да и сам техномагический конь зачарованы от кражи. Коснется мальчишка поводьев и прилипнет. Нет уж.
— Держи! Отведи в конюшню, овса насыпь, воды налей да вычисти хорошенько. И смотри — хоть бляшка с седла пропадет, худо тебе будет!
Мальчишка обиженно насупился. С его языка явно рвалось что-то этакое с желанием отбрить подозрительного постояльца, но отрок удержался. Иван хмыкнул — он предупреждал не зря.
Система управления кадавром была замаскирована под сбрую, а седло служило своеобразным блоком, в котором сходились все манопроводы и линии управления. Без седла кадавр превращался в металлический скелет, обтянутый конской кожей. Маленькая страховка царевича от кривых и любопытных рук.
Конь послушно утопал за мальчишкой — хозяин дал разрешение на подзарядку, а царевич направился к дому, разглядывая защиту. Интересно! Вот бы вынуть из поясной сумки специальные очки с защитными стеклами да тестер и поковырять особенно интересные узлы!
Дверь распахнулась навстречу, пропуская гостя внутрь. Иван вошел и огляделся. Здесь тоже звучала едва слышная магическая музыка — резной край навощенной стойки перекликался с досками, украшенными птицами и вьющимися травами под потолком. Едва заметная вязь на опорных столбах и знаки на спинках тяжелых стульев и скамей дополнялись солярными знаками на посуде, венками и чесночными косами по углам, да крупной солью у порога. Присмотревшись, Иван даже рукоять серебряного ножа в притолоке разглядел. Затейливо. Нечисти сюда хода нет. Только мысль набежала — коли так тут нечисти берегутся, значит, ходит она рядом?
Иван повел плечами, ощущая внезапно, как устал. Все в этом трактире шептало уютом, чистотой, безопасностью, все звало отдохнуть в тихом теплом углу. Он почти поддался… Потом зевнул и, вспомнив лекции для студентов-путешественников, насторожился.
В Техномагическом студентов учили хорошо. Был у них такой предмет: “Мифы, легенды и магическая реальность”. Вел его Кот ученый. Делился опытом, любил, когда вопросы задавали. Так вот, была в его коллекции легенда о трактирщике, который так ценил гостей и так хотел им угодить, что в его чайхане все гости просто спали. Тихо, уютно, безопасно…
Делая вид, что поправляет волосы, царевич кончиком пальца начертил на виске руну бодрости, а потом увидел за стойкой хозяйку трактира — румяную брюнетку в цветастом платье. Одета она была просто, а все же иначе, чем одевались деревенские бабы. Платок волосы не прикрывал, а лишь подвязывал, чтобы на лицо не падали, да и серьги длинные с каменными бусинами позвякивали подвесками в такт мелодии большого зала. Магичка? Нет, аура другая. Непонятная какая-то, а все ж тянет на нее смотреть.
— Добро пожаловать, гость дорогой, — пропела женщина с улыбкой. — Квасу холодного, меду хмельного али молока парного с дороги подать?
— Квасу налей, хозяюшка. Да говядины холодной принеси, если есть. Окрошки…
Иван постарался выглядеть расслабленным и сонным, словно поддался чарам. Хозяйка споро выставила на стойку кувшин, плеснула в кружку холодного кваса и на стол кивнула:
— Присаживайся, гость дорогой, сейчас все будет!
Осмотрелся Иван и выбрал столик у окна. Привычка. Вдруг драка завяжется? До двери поди еще добеги, а так окно выбил — и свободен!
Царевич только успел расположиться поудобнее да мешок дорожный у стула поставить, как с кухни сама хозяйка вышла с подносом в руках. А на подносе все, чего так царевичу хотелось — и говядина холодная с огурчиками солеными, и окрошка густая с укропом мелким да сметаною, и хлеб ржаной с круглыми зернышками кориандра на темной корочке.
Ах, как вкусно кормили в этом трактире! Или Иван соскучился по знакомой с детских лет кухне? В Златограде жил он без нужды и уж точно не голодал, но так вкусно есть ему не приходилось!
Пока Иван хлебал окрошку да жевал бутерброд из бородинского хлеба, говядины и соленого огурчика, в трактир потянулись местные. Завечерело, вот мужики и шли к стойке — выпить рюмочку, пока благоверная не видит. Хозяйка всем улыбалась, наливала, подавала, кивая на поднос с закусками, и… что-то шептала почти каждому. Кто-то от ее слов расцветал, кто-то убегал, оставляя рюмку на стойке, а кто-то мрачнел и просил вторую. В общем, складывалось впечатление, что мужики не столько за рюмкой шли, сколько за… чем? Непонятно.
Однако народу в трактире становилось больше, от сытости хотелось спать, и, взглянув за окно на закатное солнце, царевич решил в трактире переночевать. Поставит защитный контур и поспит в нормальной постели. То ли будет дальше добрый ночлег, то ли нет… Пусть уж возвращение на родную землю будет приятным.
Звон монеты отвлек хозяйку от болтовни с мужиками. Она вызвала из кухни крепенькую девицу с длинной косой, а сама подошла к Ивану.
— Все ли понравилось, гость дорогой?
— Все было вкусно и хорошо, — честно сказал царевич, — а найдется ли комнатка переночевать?
— Найдется, найдется, — улыбнулась хозяйка. — Не взыщешь, гость дорогой, коли в верхнем жилье тебя уложу? Потише там будет.
— Не взыщу, — сказал Иван, не зная, чего ожидать.
Его проводили под самую крышу. Чердак был превращен в летнее жилище. Уютное, удобное, но царевич с его ростом почти в сажень мог выпрямиться только в самом центре.
— Экий ты, гость, высокий! Такая длинная постель у меня только тут и есть, — сказала хозяйка. — Вот, устраивайся, коли надо чего будет, покричи вниз, мальчонка дежурит.
— Мне бы пыль дорожную смыть, хозяюшка, — сказал Иван, обозревая кровать, занимающую практически всю комнату.
— Хочешь, к реке спустись, а хочешь — в баню сходи. Она чуть подтоплена, не замерзнешь.
Ивану отчаянно хотелось поплавать в реке, но солнце почти село, соваться в незнакомый водоем без договора с водяным он не рискнул. С банником проще договориться. Спустился вниз, нашел во дворе мальчишку, попросил проводить в баню.
Тут тоже все было ладно и складно. Кипяток в огромном котле, холодная вода в свежей кадушке, шайка липовая, веничек дубовый — для крепости, веничек березовый — для гибкости, да сосновый — для здоровья.
Однако париться Иван не собирался — не время. Завтра долгий перегон до столицы, а после бани потянет спать без просыпу. Так что окатился царевич теплой водой, поскреб кожу мочалом и вернулся в комнату, бросив по пути пыльную рубаху и порты тому же пацаненку:
— Найди, кто постирать может да к утру высушить.
Тот понятливо кивнул и убежал. А Иван, зайдя в комнату, проверил “сторожки”, убедился, что никто в его временную опочивальню не заходил, распихал по углам сигнальные амулеты, упал на кровать и уснул.
ГЛАВА 2
Проснулся Иван в то зыбкое время, когда до рассвета остается совсем чуть-чуть, но мир еще окутан плотными сумерками. Ты знаешь и веришь, что солнце взойдет, но пока, в самый темный час, все кажется застывшим и безмолвным.
Разбивал эту мистическую тишину только шепот под окном.
Сначала царевич вскинулся, желая шикнуть на болтунов, потом затаился. Очень уж необычно звучали голоса. Вроде и женские, но не совсем. Один говорил с плачущими интонациями, словно пел грустную песню, второй с радостными, словно собирался пуститься в пляс.
— Царевич, у нас остановился царевич, — плакал грустный голос, — мла-а-адшенький, бе-е-е-едненький!
— Красивый царевич, сильный царевич, — радовался веселый голос, — маг одаренный, родовую силу взявший. А денег заработает!
— Глу-у-упый царевич, — снова рыдал грустный голос, — не знает, что братья его не ждут, хотят, чтобы сгинул в дальних краях! Да и царь-батюшка подкидышем считает!
— Да зачем ему знать? — веселился кто-то. — Братья сами по себе, Иван — сам по себе. Царь-батюшка сыном еще гордиться будет!
— А вот царица-матушка любимого сыночка не уви-и-идит!
— Зато обнимет!
— Но ведь не уви-и-и-идит!
— Зато внуков понянчит!
— Как же понянчит, если его убивцы ждут?
— Пустяки, старые пряхи ворожат Ивану долгую жизнь.
— Долгую, да печальную!
— Ничуть не печальную, — возражал веселый голос, — не каждому столько удачи отсыпает Доля.
— Так и Недоля щедро сыплет!
— А Доля все-таки больше!
Ивану этот спор уже надоел. Он подкрался к окошку и выглянул в него. Внизу под окном густо росли кусты шиповника, и никто не прятался в колючих ветвях.
Удивился Иван, лег на спину, вгляделся в конек крыши и выругался шепотом:
— Твою ж техномагическую корреляцию!
Прямо возле его оконца, на карнизе лобовой доски сидели две птицы с женскими головами! Одна была бледной и грустной, с полураспущенными черными косами и тяжелым венцом на голове. Вторая — румяной, веселой, с узким блестящим венчиком в рыжих кудрях.
“Сирин и Алконост!” — в панике подумал царевич.
Он так удивился появлению этих мифических красавиц, что прослушал все, что они говорили дальше. Только отдельные слова уловил: “друг, конь, девица”. А когда все же пришел в себя, солнце протянуло первый луч сквозь серую мглу, и птицы, взмахнув крыльями, вспорхнули в вышину, а на подушку Ивана приземлились два перышка — черное и рыжее.
Полежав некоторое время в ступоре, царевич бережно подобрал перышки, скрутил ниткой, выдернутой из опояски, и прибрал в футляр с маготестером. Пусть учеба в Техномагической Академии Златогорья выбивает из головы разную чушь, но легенды, сказки, предания — всему этому техномаги находили объяснения, да и реальные примеры приводили не скупясь.
Ивану в босоногом детстве много сказок рассказывали — он до них великий охотник был. Вот и про Сирин да Алконост немало поведали. Одна поет песню радости, предвещая счастливое будущее, вторая поет песню печали, суля беды и несчастья. Однако человеческая жизнь странная и сложная. Если является герою только одна птица — быть беде. Запоет Сирин о печали, а на деле человеку прибыток будет. Наследство, например. Запляшет Алконост от радости, а радость та — пир поминальный. А коли обе-две над оконцем поют, значит, жизнь будет долгая, интересная, и всему в ней место найдется — и печалям, и радостям.
Полежал Иван еще немного, дождался, как внизу забрякают ручки ведер да кастрюли, давая постояльцам знак, что на кухне уже хлопочут насчет завтрака, и встал.
Спустился вниз, вышел во двор, нашел колодец, вылил на спину пару ведер ледяной воды, выпрямился во весь свой немалый рост, взглянул на встающее солнце и улыбнулся — хорошо!
Тут хозяйка из двери кухни выглянула, усмехнулась, плечом повела, да к столу пригласила. Уже направляясь за ней в трактир, Иван вдруг заметил вышитые по подолу темной юбки колеса судьбы. А на переднике — двух птиц с женскими головами, поющих на затейливо закрученных ветках. Уж не к самой ли Пряхе в гости он угодил?
Впрочем, поглощая горячую мясную кашу, что всю ночь томилась в печи, царевич о своих подозрениях позабыл. Кроме него в трактире постояльцев не было, лишь кутнувшие вечером мужички забегали за рассолом и чарочкой, получая от хозяйки пару слов или щелчок по лбу.
Плотно наевшись, Иван прикинул путь до столицы и решил не рисковать. Не зря птички над окном распелись.
— Хозяюшка, собери-ка ты мне припас дорожный, — попросил он. — Поплотнее, дня на два.
Трактирщица улыбнулась, кивнула и скрылась в кухне, оставив за стойкой дочь. Та к мужикам была помягче — и рассолу наливала, и чарку, по лбу не стучала, но тяжелым взглядом окорачивала любителей пошуметь и повозмущаться.
Хозяйка обернулась быстро — сунула Ивану добротный дорожный мешок, даже с лямками, и уставилась с усмешкой.
Этот фокус царевич тоже знал. Вынул золотую монету и отдал без сожалений.
Монета мелькнула и пропала, а хозяйка неожиданно поторопила царевича:
— Поспешай, гость дорогой, а то мимо счастья своего проедешь!
Удивился Иван, обрадовался. Была у него заноза в сердце. Рано царевича из отчего дома на чужбину выпихнули, долго он привыкал к учебе, к чужим лицам вокруг, и потому, наверное, запер свое сердце. Много в ТАЗу девушек училось. И умницы, и красавицы, и магички отменные — а ни одна по сердцу не пришлась. Погулял с ними Иван, в трактирчик сводил, на звезды полюбовался, но ни одной предложения не сделал. А тут сама Пряха ему счастье сулит!
Быстро собрал Иван вещички, кадавра своего из конюшни вывел, сел да поехал куда глаза глядели — по тракту, до самой столицы проложенному.
ГЛАВА 3
Долго ли, коротко ли ехал царевич по тракту, а только притомился, проголодался и решил привал устроить. Погладил своего кадавра между ушей и спросил:
— Сивка-Бурка, где бы нам воды отыскать? Недалеко?
Конь пряднул ушами и повернул к лесу. Протиснулся между молоденькой порослью, пересек опушку, спустился в прохладный овраг, в котором журчал ручей.
— Отлично! — Иван спешился, умылся, напился, а потом посмотрел на мешок, собранный Пряхой. Что она туда положила? Стоит ли открывать ее дар сейчас? Он уже потянулся к завязкам, да остановил себя. До столицы осталось немного, а дар Пряхи — это почти предсказание. Откроешь сейчас — нить начнется раньше времени, и кто знает, будет ли она ровной?
Кадавр тоже пополнил запасы жидкости, после чего Иван снял с пояса сумку с мелким маготехническим инструментом и, открыв лючок под животом кадавра, полез внутрь — посмотреть на кое-какие контакты, добавить пару капель смазки и проверить крепление магического кристалла. Дорога долгая, дальняя, пока есть время и силы, лучше обиходить коня, чтобы он не подвел в ответственный момент.
В общем, бормоча себе под нос разные прибаутки, Иван провел малое техническое обслуживание кадавра, потом довольно хлопнул коня по боку, захлопывая лючок:
— Красава! Сейчас умоюсь, и можно ехать!
Однако стоило ему склониться над водой, как над головой что-то скрипнуло, и на волосы царевича посыпались сухие листочки.
Недовольно дернув головой, он все же потер песком испачканные машинным маслом руки, умылся, потом выпрямился и взглянул на ветку. Там сидела некрупная снежно-белая птица и очень недовольно смотрела на Ивана.
Царевич открыл было рот, чтобы выругаться, и закрыл. Совы днем практически ничего не видят. Не летают. А уж белой сове выжить в лесу Тридевятого — это как белому медведю в пустыне. Поэтому, придержав то, что хотел сказать, Иван, чуть прищурясь, вежливо спросил:
— Кто ты, и чего надобно?
Сова странно клекотнула, склонила голову набок и вдруг молвила вполне человеческим голосом:
— Камень видишь?
Иван огляделся и действительно заметил крупный валун, заваленный сушняком.
— Вижу, и что? — не стал спешить он.
— Прочти, что написано!
Царевич хмыкнул:
— А зачем?
— Как это “зачем”? — сова переступила с лапки на лапку. — Положено. Видишь камень, читаешь надпись!
— Кем положено, куда положено и зачем положено? — осведомился царевич, прищуриваясь еще сильнее, чтобы включить магическое зрение. Неладно было с этой совой. Не разговаривают птицы просто так.
— Видишь камень на перепутье, — уже раздраженно сказала птица, — читаешь надпись, выбираешь путь!
— Какое ж это перепутье? Это овраг! — изобразил на лице недоумение Иван.
— Что ты в дурака играешь? — буркнула сова. — Сейчас овраг, а когда-то перепутье было. Тропы магические и сейчас есть. Читаешь предсказание, выбираешь путь.
— Не хочу, — покачал головой царевич.
— Как это не хочешь? — возмутилась птица. — Раз сюда пришел, значит, путь ищешь!
— Да я свой путь и так знаю, домой еду, — хмыкнул Иван.
— Да не тот путь, пустой ты кувшин! — сова возмущенно взмахнула крыльями. — Путь судьбы!
— Если камень путь судьбы указывает, то ты тогда кто?
— Кто-кто, — буркнула птица, — магический помощник я!
Иван присмотрелся. Техномагов учили хорошо, и не зря кот ученый на них силы тратил. Магический помощник это…
— Гейс или проклятие? — спросил царевич.
— Проклятие, — буркнула сова, — стал бы я своей волей в такой глуши путников караулить!
— Так ты мужик? — хмыкнул Иван.
— Сам ты мужик-лапотник! — оскорбился сов.
— Тут ты не прав, — вздохнул Иван, — не мужик я, а царевич. А теперь серьезно: что это за проклятие и как его снять?
— Рассказать не могу, — вздохнул сов, — вот выберешь дорогу, я рядом буду, и если все получится — узнаешь.
— Нет уж, — Иван оперся на своего коня-кадавра, — позиция “ввяжемся, а там прорвемся” изначально провальная. План, схема, инструкция имеются?
— Все на камне, — буркнул сов, отворачиваясь.
— Понимаешь, — царевич потер висок, — не могу я сейчас эту инструкцию читать. Родных почти десять лет не видел. Надо домой заглянуть, матушку обнять, на отца с братьями посмотреть. А потом видно будет. Не понравится в столице — приеду прочитаю. А понравится, тогда извини.
— Да ладно, — буркнул сов, нахохлившись еще сильнее, — думаешь, я не понимаю? Сам бы ни за что не ввязался, но надоело в перьях ходить.
— Ну, бывай, — царевич забрался в седло и тронул кадавра пятками.
Сивка-Бурка медленно затопал в гору. Придержав коня, Иван вынул из рукава платок и повязал на ветку. Вот так. Он найдет это место, камень с инструкцией и странного Сова. А там уж видно будет!
***
Дальнейший путь до столицы прошел мирно. Царевич ехал, делал остановки в обычных трактирах, пару раз ночевал в чистом поле, любуясь звездами, но мысли его то и дело возвращались к таинственному камню и Белому сову. Сколько он уже ждет в том овраге? За что получил проклятье? И что же все-таки написано на камне?
Полистав прихваченные с собой лекции и справочник по маготехническим явлениям, Иван ничего не нашел. Указующие камни смутно упоминались среди тезисов кота ученого, но профессор считал, что это тема для отдельной лекции, которая по разным причинам не состоялась. Где бы про эти камни разузнать подробнее?
С такими мыслями Иван решил заглянуть в книжную лавку.
Университета в Тридевятом не было, библиотеки водились лишь у богатых и знатных семейств, так что единственным источником полезной информации оставались книжные лавки и маленькие передвижные фургоны-библиотеки, в которых можно было за грошик взять книгу и почитать прямо тут, в тени фургончика, а зимой — в самой книжной лавке.
Поболтав с симпатичной девицей у колодца, Иван нашел искомое и сразу обратился к торговцу, обрисовав свою проблему. Купец, как человек опытный, сразу оценил одежду царевича — неброскую, но дорогую, поэтому не стал совать ему потрепанные разрозненные листы с непонятными каракулями, которые он порой выдавал за “дневники путешественника на незнакомом языке”.
Поразмыслив, торговец принес Ивану красиво изданную книгу профессора Кота и сообщил, что в этом томе точно есть нужная информация, но книга стоит сто золотых монет.
Царевич только головой покачал — ему платили неплохое содержание, но долгая дорога изрядно истощила его припасы.
— Денег таких у меня нет, но если у вас техномагические приборы, могу починить за возможность прочитать эту книгу, — выдвинул он встречное предложение, поправляя значок техномага на груди.
Купец значок узнал, да и книгу профессора Кота не просто так ведь предложил. Оказалось, в задней комнате у него стоит прекрасный самописец, на котором хитрый торговец переписывал самые редкие экземпляры книг или делал недорогие копии для библиотеки-фургончика. Да только что-то в нем разладилось.
Иван осмотрел прибор, щелкнул затейливо украшенной медной крышкой и заглянул внутрь. Ну, собственно, как он и думал. Самописец был отличной машиной, сделанной с помощью техномагии, но, как любая вещица, требовал ухода. Все винты и шестеренки внутри запылились, машинное масло загустело, а магический кристалл, который питал самописец энергией, треснул.
— Здесь работы на целый день! — сказал царевич. — Да еще кристалл треснул. Если починю, остановлюсь у вас на денек — спокойно почитать.
Купец не стал возражать — вероятно, уже отчаялся исправить шайтан-машину. Иван вернулся к своему кадавру, вынул укладку с инструментом, простой защитный фартук из тонкой кожи, взглянул на защитные перчатки и махнул рукой — ничего сложного там нет, можно и без перчаток!
Купец переминался у двери в заднюю комнату и даже вздохнул с облегчением, когда царевич вернулся с инструментом.
Иван не торопясь подошел к столу, раскатал кусок полотна, разложил все необходимое и взялся за работу. Сначала нужно было аккуратно разобрать самописец и разложить детали на ткани. Потом смешать в первой попавшейся чашке насыщенный раствор для промывки медных трубочек, бронзовых шестеренок и разных хитрых крючков, с помощью которых самописец набирал печатный текст.
Промывка, просушка, кое-где вполне необходимая пайка — купец вскоре ушел к покупателям, а Иван увлекся всерьез — модель была не новая, но интересная. Такую техномагу третьей степени разбирать еще не приходилось.
С промывкой он провозился часа три, а потом, когда запчасти сохли, взялся за кристалл и тут же выругался — крепление у камушка оказалось затейливым, и на руке осталась явная кровоточащая царапина.
— Ну да, конечно, как не пораниться-то, — буркнул Иван себе под нос, вытирая капельки дежурным платком с пропиткой антисептическим зельем. Он их закупал у Марьи-Искусницы целыми коробами, потому что каждый раз, понадеявшись на легкий ремонт, забывал надевать перчатки и ранил руки. Порой царевичу казалось, что его кровь и есть последний важный элемент ремонта.
По счастью, кристалл Иван не уронил, а трещина, хоть и заметная, поддавалась ремонту. Просидев над камушком около получаса, техномаг восстановил кристаллическую решетку, выправил сбитые потоки и аккуратно вставил кристалл в гнездо. Теперь мелочи — ласка и смазка! Каждую деталь протереть чистой мягкой тканью, освежить машинное масло и деликатно поставить шатун или шестеренку на место. Последняя деталь — крышка корпуса. Щелк! Пара пассов — надо же проверить работу кристалла? И копия нескольких страниц из сборника лекций Кота ученого выползла царевичу прямо в руки. Вот и отлично! Будет что почитать в пути!
— Хозяин, принимай работу! — позвал Иван.
Купец тотчас заглянул в комнату, огладил самописец и подсунул под линзу страничку каталога. Самописец фыркнул, звякнул и выдал копию листа.
— Работает! — восхитился торговец. — Вот спасибо тебе, добрый человек! Вот спасибо!
От восторга книжник чуть не приплясывал.
— Ну пойдем, поужинаешь, ночлег тебе устрою и книгу почитать дам.
ГЛАВА 4
Купец привел царевича в просторную теплую кухню, в которой, видимо, и проводил большую часть своего времени. У красиво застекленного окна стоял удобный столик, возле него — два глубоких кресла. На столике красовалась подставка для трубок и шкатулка, видно, с трубочным табаком.
— Садись, гость дорогой, — торговец указал Ивану на кресло, — сейчас посмотрим, что Бог послал!
Царевич опустился в менее потертое кресло и замер — на стене ровно напротив стола красовалось мозаичное панно тонкой работы. Жар-птица сидела на дереве, распустив огненный хвост, и клевала золотое яблоко.
Хозяин дома погремел посудой, выставил на стол две миски сытного жаркого, полковриги хлеба, лук, соленые груздочки и… штоф!
— Прости, хозяин добрый, не буду, — щелкнул по зеленому стеклу бутыли Иван. — Зарок дал!
— Эх-х-х, — купец с сожалением сунул бутыль в уголок за креслом и протянул царевичу ложку.
Мужчины быстро съели мясо с мясом в мясной подливе, сдобренной луком и перцем, потом торговец поставил на стол миску с плюшками, разлил по кружкам чай и закурил свою трубку. Чувствуя, как его охватывает умиротворение, Иван спросил:
— Кто стену украшал? Тонкая какая работа!
Купец грустно улыбнулся:
— Жены моей рукоделие. Она, видишь, из семьи камнерезов была, по дому скучала, вот и просила меня камушки ей красивые привозить отовсюду, куда дорога забрасывала. Пока я ездил, она их полировала да выкладывала. Все смеялась, что память будет…
Иван не осмелился спросить, где жена. И так понятно. Камнерезы — они чахоткой все почти страдают, пыль каменная тяжестью на грудь ложится.
Они молча попили чай, потом купец вымыл посуду и показал Ивану комнатку с узкой кроватью, столом и стулом:
— Тут у меня иногда купцы знакомые ночуют. Все чистое. Уборная внизу. Книгу принесу сейчас. Руки-то чистые?
Царевич показал отмытые ладони, и вскоре хозяин дома принес ему заветный том. На свечу, правда, пожадничал — малый огарок в подсвечнике оставил, видно, надеялся, что гость быстро спать ляжет. Но Иван только хмыкнул — чтобы у техномага да не было с собой фонарика? Впрочем, тут можно и просто магический “светлячок” запустить, ничего магически опасного рядом нет.
Светляк вышел уютно-оранжевым, книга легко открылась на нужной странице, и царевич погрузился в чтение. Итак. Указующие камни, что это, собственно, такое?
По мнению Кота ученого, указующие камни делились на три типа.
Первый вариант — обычные указатели. Типа “город такой-то”, “хутор такой-то” или “владения боярина такого-то”. Обычно на этих камнях выбивали охранные знаки, а в древние времена приносили жертвы, чтобы привязать к земле духа-охранителя. Для путников, идущих мимо, камни практически всегда безопасны, если только дух не сорвется с привязи или не сойдет с ума.
Второй вариант — камни, положенные на особых местах — перепутьях, источниках силы или возле источников воды. Эти подсказывают человеку перемены в судьбе. Обычно к ним приходили посидеть, подумать перед принятием важного решения. А уж если случайно камень на перекрестке покажется — тут не зевай, думай, что делать будешь.
Кот ученый приводил в книге примеры из легенд и сказаний:
"На развилине путей-дорог лежит Вещий камень, а на нём надпись выбита: «Направо пойдёшь — коня потеряешь, себя спасёшь; налево пойдёшь — себя потеряешь, коня спасёшь; прямо пойдёшь — и себя, и коня потеряешь».
В более поздних вариантах сказаний указывалось другое — направо пойдешь — женатым быть.”
Иван почесал затылок — жениться ему совсем не хотелось. Красивых девушек вокруг много, как на одной остановиться? Да еще царь-батюшка… Пусть не любит младшего сына, однако из дворца не выкинул, царевичем признал, деньгами поддерживал. А царевичу просто так в брак вступать нельзя — есть интересы политические, есть семейные, да и благословение родительское требуется.
Прежде Иван ко всем этим церемониям насмешливо относился — чего только старики не придумают, но вот курс лекций Кота ученого голову-то на место поставил. Не зря все это придумано было и не скоро еще отменится.
Вздохнув, царевич вновь углубился в книгу: “Кто пойдет направо — останется жив, но коня потеряет. Кто пойдет налево — себя потеряет, а конь будет жив. Что сие означает с точки зрения тонкомагических материй? Движение прямо — это значит идти по тому пути, который был изначально выбран. И ничего в жизни не менять. Движение налево — это путь эгоизма и темных энергий. Это лишение своего Высшего Я. То есть именно Высшее Я человека умрет. А конь (низшее я) — будет жить. Правая сторона — это укрощение низшего я и преобладание Высшего Я.”
Иван закрыл книгу и вспомнил свой отказ читать надпись на камне. Выходит, он все же выбрал? Решил ничего в своей жизни не менять? Вернуться в столицу, показаться родителям и… а что дальше?
Посидев немного с закрытыми глазами, царевич вновь открыл книгу — надо же узнать, какими еще бывают указующие камни?
Третий тип камней был особым — он прикрывал клады. Почему этот камень тоже относился к указующим? Потому что найденный клад меняет жизнь человека, а еще эти камни могут давать подсказку тому, кому суждено найти клад. Идешь-идешь и за один и тот же камень спотыкаешься. Заметишь — хорошо, будет тебе клад и перемена жизни, не заметишь — клада не будет, но переменам все равно быть, только в другую сторону.
Иван хмыкнул, но пометку себе сделал — вдруг и такой камень попадется?
Потом отложил книгу на столик, вытянулся на кровати во весь свой немалый рост и уснул. Во сне ему настойчиво являлась Жар-птица, выложенная из полированных камней, и что-то ему говорила, размахивая крыльями, жаль, Иван так спать хотел, что не понял — что.
ГЛАВА 5
Утром купец был хмур и выглядел похмельным, хотя накануне хмельного они не пили. Мрачно поставил самовар, мрачно выставил на стол плошки с медом, вареньем, пиленым сахаром и сушками. Чай заваривал долго — прогрел заварник, высыпал пригоршню заварки, добавил лист смородины и залил все кипятком. Водрузил чайничек на самый верх самовара и занялся нарезанием сала со слезой, луковку разделил на четвертушки, солонку выдвинул, а тут и чай заварился.
Иван успел умыться у колодца и, накинув на шею выданный хозяином рушник, вернулся в дом. Утро дышало свежестью, ледяная водичка бодрила, а горячий чай возвращал серому миру краски.
Вообще, то, что его интересовало, царевич уже узнал, но панно с Жар-птицей, горящее яркими красками в утреннем свете, не давало покоя, и он решил задержаться в этой деревне еще на денек.
После чаепития купец отправился открывать лавку, а царевич спросил у него, нет ли в деревне еще каких поломанных техномагических устройств?
— Да у трактирщика Степашки музыку магомеханическую поломали. Сходи к нему. Накормит, напоит, а может, и денег даст.
Иван взял свою сумку с набором инструментов и отправился искать трактир. Первое место в любой деревушке или даже в крупном городе, где можно узнать новости, сплетни и слухи. До столицы осталось два-три дня пути, если ехать неспешным шагом, и новости сюда доходили быстро.
Трактир был, что называется, “фасонным” — расписные стены и потолок, светильники в кованых затейливых чашах, на аглицкий манер открытый шкафчик с напитками за спиной хозяина, и парнишки в долгих белых фартуках, разносящие кушанья по столам, накрытым скатертями.
Ивану аж присвистнуть захотелось — не ожидал он в деревне такое увидеть! Да и пахло здесь не щами и пирогами, а поросенком с кашей, осетриной на углях томленой, ухой стерляжьей да вином заморским, сладким.
Стоило ему появиться на пороге и оглядеться, как тут же словно из-под земли вырос молодчик бравый, с кудрями, на пробор разобранными:
— Чего изволите-с?
— Слышал, машина музыкальная у вас поломалась, — сразу сказал царевич. — Техномаг я. Починить могу. Но задаток — вперед!
Молодчик на миг исчез и тут же появился снова с огромным мужиком в чистой белой поддевке:
— Вот, папашенька, сей гость бает, что машину нашу музыкальную починить может!
Здоровяк прищурился, оценил и значок, и весь вид случайного гостя, а потом спросил гулким баритоном:
— Откель знаешь, что музыка у нас поломалась?
— Так я у купца Иванчикова, что книгами торгует, самописец починил, он и сказал, что у вас можно музыку починить и деньжат заработать.
— Федька! — гаркнул здоровяк.
На его призыв из боковушки выскочил кудрявый мальчишка лет десяти.
— Беги до купца, что книжками торгует, да спроси, верно ли, что самописец ему починили?
Мальчишка сорвался с места — только пятки засверкали. А здоровяк прогудел:
— Заходи, гость дорогой, квасу с устатку выпей, коли Афанасий Иваныч подтвердит, что ты ему технику магическую починил, тогда и к машине своей допущу.
— Квасу охотно выпью, — отвечал царевич, занимая место за непопулярным столиком у самой стойки, — а вы пока расскажите, что с вашей музыкой случилось. Может, там ремонт дорогой, или деталей не найду…
— Да что случилось, — гулко вздохнул Степка-трактирщик, собственноручно наливая техномагу душистого хлебного кваса со смородиновым листом. — Уронили ее, ироды! Как пошли скакать с девками непотребными, каблуками брякать, так половицу проломили, столик с музыкой перекосился, а они еще пуще давай каблуками стучать и разбили все вдребезги! Стекляшки-то наш Фрол-кузнец обещал мне новые наплавить, а как там нутро починить — никто у нас не ведает.
— Что за ироды? — хмыкнул царевич, ожидая, что трактирщик разнесет в пух и прах местного старосту или его сыновей, а может, заезжих охотников, но Степашка покраснел, набычился и выдал:
— Царевичи наши! Василий да Артемий!
— Да неужто? — непритворно ахнул Иван. — Самые что ни на есть настоящие царевичи?
Нянька его была простой деревенской бабой, так что простецкий говор он усвоил раньше изысканной речи боярского сословия.
— Так от вас до столицы еще дня три ехать, что ж тут царские сыны позабыли?
— Да то-то и оно, что ехать три дни. А ежели ковер-самолет из сокровищницы взять, то часа за полтора долетишь! Ресторация у меня, сам видишь — с понятием. Строил в расчете на купцов-богатеев да бояр проезжих. Думал, буду деньгу зашибать. Купцы-то, они широко гуляют, но и платить за свою гульбу не жадничают. А эти… Прилетят, посуду перебьют, девок изомнут, золотой кинут — и были таковы! Мы, мол, тебе, смерд, и так честь великую оказываем тем, что в клоповнике твоем гуляем! А у меня никогда ни одного клопа не было! Бабка-травница научила, как беду избыть!
Иван сочувственно покачал головой:
— А что ж царь-батюшка детей не приструнит?
— Да царь и не знает, — вздохнул Степашка, — мне в столицу ехать да в ноги падать не с руки, царевичи, поди, еще в воротах заметят да велят в три шеи гнать. А только разорят они меня вот-вот! Еще и музыка эта!
Царевич хмыкнул. Братцы тут и впрямь, видно, куролесили, да только трактирщик ему эту душещипательную историю рассказал, чтобы цену заранее сбить.
— А ты, мил человек, напиши грамотку жалобную, — сказал он, — я в столицу еду, будет случай, передам в царский приказ. Анонимно.
— Ано…как?
— Без подписи. Жалобу пиши слезно и подробно, но не подписывайся. В приказе, может, и выкинут твою грамотку, а может, и нет. А если каждый напишет, то царь-батюшка, глядишь, и заметит, чем царевичи промышляют.
Почесал Степашка седой кудлатый затылок, да и отказался:
— Царевичи меня пожгут!
— Ну, как хочешь, — пожал плечами Иван, а тут и мальчишка прибежал с заявлением, что “дядька Афанасий подтвердил — самописец у него работает теперя”!
После этих слов трактирщик все же отвел Ивана в каморку, в которой среди коробушек с пряностями, солью и дорогим сахаром стоял круглый столик на одной ножке, а на нем то, что осталось от отличного магофона!
— М-да-а-а, — почесал в затылке Иван, — тут дня на три работы. Вообще все разбито! Кузнец-то у вас хороший? Правда сможет все вот это восстановить?
— Обещал, — вздохнул Степашка.
— Ну, зови кузнеца, хозяин, я пока разбирать все буду, — сказал Иван, открывая сумку с инструментом.
ГЛАВА 6
Возни с магофоном было много.
Кузнец нехотя пришел только через час, но, увидев, что Иван аккуратно разобрал заморскую технику на детали и сидит, протирает каждую мелочь, откладывая в сторону осколки и обломки, вдохновился. Видно, не часто среди крестьян встречались люди, понимающие в технике, да еще умеющие эту технику грамотно разбирать.
Попивая квас, принесенный трактирщиком, мужчины обсудили поломку, перебрали пострадавшие запчасти и наметили план работ.
Кое-что кузнец мог просто аккуратно сварить или спаять, но увы, магофон пострадал сильно, так что особо тонкие вещички пришлось изготавливать заново.
Самое сложное было, конечно, выплавить стеклянные детали. Тут кузнец честно признался, что у него, скорее всего, не получится такое же чистое и прозрачное стекло. В ответ царевич предложил собрать и переплавить осколки, добавив немного кварцевого песка, и пообещал поддержать труд кузнеца магией.
— Я бы и сам справился, но тигель нужен и наковальня, — признался он, — в дорогу такой инструмент с собой не потащишь.
— Тигель у меня есть, а кварцевый песок — это который?
— Белый такой, крупнозернистый.
— Белого песка нет, но если нанять мальчишек, чтобы камушков белых у реки набрали, а потом их в жерновах смолоть…
В итоге с магофоном они провозились три дня.
Степашка, ворча, кормил работника и укладывал спать в каморке возле кухни.
Ивану было все равно, где коротать ночи. Главное — под крышей. Он не торопился в столицу — работал, смотрел по сторонам, вечерами общался с гостями трактира, пока очередная деталь “доходила” в тигле или отмачивалась в каком-нибудь хитром алхимическом растворе.
Он слушал рассуждения мужиков о сенокосе, урожае и планах на озимые. Ловил болтовню баб у колодца — про лен, про детей и скотину. Иван вслушивался. Раз в два-три дня в деревеньку наведывался с островов рыбак. Целая артель жила летом на острове, вылавливая и заготавливая рыбу. Еще мужики резали там ивняк, сушили тростник, а под настроение обкашивали середину острова и ставили маленькие стожки сена, которым зимой набивали тощие тюфяки. Потом осенью возвращались в деревню и всю зиму рукодельничали, выплетая из тростника циновки, а из ивняка корзины на продажу. Подледным ловом занимались тоже, но зимой сети не ставили, так что рыбы ловилось куда меньше, едва самим на прокорм хватало. Впрочем, рыбаки не бедствовали, хотя поля не засевали. Вот только жаловались на сборщиков налогов, готовых есть, пить и кутить за счет деревни каждый раз, как приезжали за ежегодным сбором.
— А что ж вы не пожалуетесь? — удивлялся Иван.
— Кому? — вяло спрашивали в ответ рыбаки.
— Да хоть старшему над сборщиками!
— Так этот старший сам в соседней деревеньке гуляет, — махали рукой мужики, — и ладно что там, хоть у нас девок не портит!
— А в столицу написать?
— Написал тут один, — с оглядкой поведал самый старый рыбак. — Приехал старший налоговик, три дня пил-гулял и мужика того порол! А потом кинул его в избу и запретил подходить!
Иван мотнул головой, не веря, что такое происходит.
— И что тот мужик?
— Да что, думали, помрет, но к нему дочка малая через окно забралась, поила, раны мазью мазала, очухался. Вон сидит теперь, плетет, на реку носа не сует — сразу кости ныть начинают!
Иван катнул желваки, рассматривая тощего, как жердь, мужика весьма болезненного вида, сидящего на завалинке. Мелкие девчонки подтаскивали ему ивовые прутья и тростник, а он довольно ловко плел корзинки и циновки, но разве этаким рукоделием семью прокормишь?
Сделав зарубку в памяти, Иван перевел разговор на урожай ягод и бражку — незачем рыбакам запоминать, что приезжий мастер их про налоги да царскую власть спрашивал. Пусть думают лучше, что он выпить не дурак!
Передыхая за разговорами, Иван вновь и вновь возвращался к покореженному прибору.
Даже во сне детали магофона крутились перед ним, складываясь в замысловатую мозаику, потому что даже после ремонта и замены сломанных деталей машинка не работала! Иван и кузнец крутили ее и так и эдак, и казалось, что вот-вот все заработает, но… нет!
Только на четвертый день, когда царевич уже готов был сдаться и просто оплатить проживание в трактире, чтобы ехать дальше, ему приснилась вещая птица Сирин и пропела:
— Можешь ехать, Иван-н-н!
Царевич дернулся во сне и свалился с топчана. Потряс головой и, сонно потирая глаза, пошел в каморку, в которой стоял магофон. Вот что ускользало от его внимания! Одна маленькая пружинка стояла не так! Поменяв положение детали, техномаг щелкнул ногтем по панели управления, замелькали болотные огоньки, выдавая тест системы, и вскоре из динамика полилась бодрая плясовая — громко, на весь трактир, в четыре часа утра…
Крик стоял до небес! Степашка кричал от радости, пытаясь обнять магофон, гости кричали от страха. Мычали коровы, кудахтали куры, сердитые бабы орали визгливо на всех. Вскоре магофон стих, и все постепенно успокоились.
Деньгами трактирщик заплатить, конечно, не мог — но его восторг вылился в целый мешок провианта. Кузнец, довольный успешным ремонтом, вручил Ивану подкову — “на счастье”, и уже в шесть утра царевич “по холодку” поехал дальше.
Ехал не спеша, раздумывая над тем, что прогресс потихоньку проникает и в Тридевятое — и самописец уже есть, и магофон. А в столице наверняка и того больше! Может, ему при дворце ремонтную мастерскую открыть? И в герб добавить скрещенные тестер и отвертку?
Посмеиваясь над собой, царевич ехал до жары, а потом остановился пообедать под развесистой ветлой на берегу не то широкого ручья, не то мелкой речушки. Припасов у него было довольно, так что Иван, не чинясь, раскинул кусок полотна с обережной вышивкой по краю прямо на траве. Скатерка та особая была — всегда чистая, и все, что в нее завернешь, не портится. А коли поставишь отраву — опрокинется или цвет поменяет. В общем, нужная вещичка в обиходе царевича, пусть и выглядела она скромно, а стоила — ого-го сколько. Выпросил ее Иван у обережницы одной за починку ее пялец.
Девицы с обережного факультета все почти знатными рукодельницами были, вот и ломались у них то прялки, то пяла, то веретена заговоренные — не выдерживали силы, которую магички в свои работы вкладывали. А чинить их инструменты или новые делать — сложно. И древесину нужно брать особую, и металл непростой, и заклинания знать, и фазы луны подбирать…
В общем, мороки много, и мастера, кто по этому делу — дорого берут. Царевич в ту пору своего кадавра собирал и всякий инструмент себе покупал и сам делал, вот и девице помог. А она скатеркой отдарилась.
На серый кусок полотна с красным вышитым краем выложил Иван простую деревенскую снедь — лепешки дорожные, начиненные зеленью да творогом, сало копченое в посоленной тряпице, головку чеснока да кашники — пироги, кашей начиненные. Еще флягу с морсом достал и мешочек с солью.
Златоград княжество тихое, нечисть там давно или повыведена вся, или в ТАЗу служит, но выпускников приучали о себе заботиться и хлеб, соль да чеснок всюду с собой возить!
Устроившись поудобнее, так, чтобы опираться на ветлу, Иван отдал должное припасу, любуясь солнечными бликами на воде, потом скинул сапоги, вытянул ноги и задремал, прикрыв глаза широким рукавом дорожной рубахи.
ГЛАВА 7
Проснулся Иван от холодных капель, упавших ему на босые ноги. Подобрал конечности, не желая выплывать из сна, но капли упали снова. Тогда он нехотя поднялся и открыл глаза. Перед ним стояла девица. Тоненькая, миленькая, босая, с немного растрепанной русой косой.
Всем бы хороша, кабы не капала с рукавов, косы и подола речная вода.
— Здравствуй, красная девица, — улыбнулся царевич своей самой обаятельной улыбкой, а сам быстро ловил приметы.
Красивая, юная, бледная, в глазах зелень мелькает, но вид абсолютно человеческий… не русалка — водяница. Крещеная девушка, утопившаяся от несчастной любви или родителями проклятая.
Обычно они не опасны, наказывают только рыбаков, которые ставят сети во время нереста или перегораживают всю протоку, губя рыбу, да мельников, не следящих за мельничными запрудами.
Даже странно, что водяница вышла из воды в такую жару. Они предпочитают лунные ночи или приятную вечернюю прохладу.
— И тебе поздорову, путник, — хрустальным голоском сказала девушка, склонив голову к плечу. — Белый Сов весточку посылает, спрашивает, добрался ли ты до столицы?
— Как видишь, еще не добрался, — ответил царевич, поджимая под себя ноги по восточной традиции. — В пути задержался. Можешь Сову весточку передать?
— А что мне за это будет? — водяница бледно улыбнулась.
Иван понятливо кивнул и потянулся к дорожному мешку.
Ловко вынул из кармана красивый гребешок, расписанный рунами прочности. Деревянный, но способный выдерживать влагу. До зимы точно хватит, а там водяница в спячку впадет и только весной будет о прическе думать.
Девушка схватила подарочек, радостно крутанулась на месте:
— Говори свою весточку!
— Еду в столицу, как с повидаюсь с семьей, Сова навещу!
Молча кивнув, водяница убежала к речке, а царевич засобирался в путь — солнце уже склонилось к горизонту, и стоило двигаться быстрее, чтобы отыскать ночлег.
Через полчаса после встречи с водяницей кадавр бодро зашагал по пыльной дороге, а Иван-царевич вынул из сумы карту Тридевятого и начал выбирать деревеньку для остановки. До столицы два с половиной дня пути, но хотелось бы ночевать под крышей и во дворец явиться в приличном виде.
Оказалось, что поблизости населенных пунктов хватает — река многих кормит. “Глинки”, “Малинки”, “Пестринки” — однообразные названия, не лишенные сельской прелести, ласкали слух. Прикинув по карте расстояние между деревушками, царевич решил, что три-четыре деревни он успеет проехать до темноты и остановится как раз в “Малинках”. Если название соответствует содержанию, то, может, пирогов с малиной поест или хотя бы душистой ягоды с молоком — как в детстве.
В “Глинках” ожидаемо занимались производством посуды. В каждом дворе торчала труба уличной печи для обжига или корыто, в котором девки и ребятишки старательно топтались на осклизлых комках глины. Иван даже залюбовался расписными крынками, висящими на заборах — и с цветами, и с конями, и с птицами… Золотом блеснули перышки Жар-птицы на особенно тонком кувшине с удобным глубоким носиком.
Повинуясь внезапному наитию, Иван направил кадавра к высокому плетню:
— Поздорову, хозяин с хозяюшкой! — крикнул он, заглядывая во двор.
Навстречу окрику заполошно выскочила девка, ойкнула и унеслась куда-то за овин. Потом вышла крепенькая баба — не старая, наливная, в заляпанном красками переднике поверх простой, но чистой одежды.
— Поздорову, путник! — ответила она, с некоторым удивлением поглядывая на Ивана.
Его кадавр, в отличие от низкорослых деревенских кляч, был высок, да и царевича Бог ростом не обидел, потому над забором возвышался он прилично.
— Хозяюшка, можно водицы испить? Или кваску? — спросил царевич, аккуратно оглядывая двор. Не зря же его Жар-птица сюда приманила? Что-то тут есть, нужное ему!
Хозяйка обтерла передником руки и вынула нарядную белую крынку из ведра с водой. Шипящий смородиновый квас — духовитый, холодный — полился в горло. Иван вдоволь напился, вернул крынку и похвалил:
— Славный квас, давно такого не пивал! Прими, хозяюшка, с благодарностью!
Медячок отправился в ладонь хозяйки, а царевич поинтересовался:
— Нет ли у вас в деревеньке маготехники какой поломанной? Я починить могу за стол и ночлег!
Женщина взглянула на техномага недоверчиво:
— Неужели маг настоящий?
— Самый настоящий и есть! — царевич дотронулся до значка, и тот ответил красивым переливом.
— Ну заходи, что ли, покажу, — недоверчиво вздохнула баба.
Иван спешился и прошел через калитку, ведя кадавра в поводу.
К огромному удивлению техномага, в “Глинках” имелся свой кадавр! Старенький осел в потертой серой шкуре стоял в опрятном сарае довольно давно. Уши и хвост успели запылиться, да и в пустых яслях слой пыли был виден.
— Вот это раритет! — выдохнул Иван, присмотревшись к ослику. — Никак еще из первых кадавров? Откуда он у вас взялся? Расскажете? Я пока гляну, что с ним.
Баба вздохнула, оперлась о перегородку и принялась рассказывать:
— Мужик у нас тут жил… Странненький. По молодости ездил много, в городе жил. Вернулся, мельником стал.
Иван кивнул — мельников и кузнецов во многих деревнях за колдунов почитали. Нередко так оно и было: технику просто так запустить и в добром состоянии поддерживать — это почти магия.
— Женился, сыновей родил. А как помирать стал, так наследство распределил… Старшему мельницу оставил, среднему осла, а меньшому — кота. Вся деревня над дурачком смеялась.
Иван кивнул, изображая заинтересованность, а сам аккуратно подобрался под брюхо невысокого ослика и открыл люк доступа. М-да-а-а-а, разбирать придется почти целиком! Все заросло пылью, масло высохло, но энергокристалл вроде цел.
Между тем хозяйка продолжила свой рассказ:
— Но кот оказался фамильяром, а младший — колдуном. Забрал кота, ушел в Златогорье, не видали его больше.
Царевич открыл свой дорожный саквояж и вынул отвертку — боковую панель придется снимать. Хорошо, что сарай сухой и чистый — будет где разложить детали.
— Старший на мельнице остался, она там, между Глинками и Чистяковым стоит. До сих пор работает. А муж мой осла забрал. Он гончар хороший был, без тягловой силы тяжело бы пришлось. Ослик у нас и глину возил, воду, горшки на ярмарку. Даже месить помогал!
— Давно стоит-то? — уточнил Иван, разглядывая черные от копоти внутренности кадавра. Похоже, все же тут какой-то блок сгорел!
— Да как муж умер, — баба размашисто перекрестилась. — В одну ночь замер и не шевелился боле.
— Холстина нужна, потертая, но чистая, такая, которую не жалко, — сказал Иван, — и масло минеральное… Каменное…
Женщина наморщила лоб:
— У мужа что-то было такое в шкапчике, принесу. Еще чего?
— Тряпья ненужного на обтирку, огненной воды бутыль, купорос, если есть…
— Огненного зелья не держу, но в лавке возьму, купорос там, поди, тоже есть… Тряпья… пришлю. Заработал бы только. Тяжело самой-то возить да месить. Соседские кувшины расписываю, а как Тимошенька, уж не делает никто.
— Заработает! — уверил хозяйку Иван. — Холстину-то сразу неси. Буду детали доставать.
***
К вечеру в сарае на холстинке красовалось все нутро работяги-ослика. Кое-что уже плескалось в ведре с “огненной водой”, вымачивая многолетние слои масла и пыли, кое-что еще торчало в пустом железном корпусе.
Сам Иван, отмыв руки у колодца песком да щелоком, сидел за столом в просторной кухне гончара и хлебал пустые летние щи.
Дом не трактир — ледник маленький, погреб к лету пустеет, до щедрых осенних каш еще долго. Но две хозяйки выкручивались как могли — в крапивные щи покрошили вареных яиц, забелили жареной мучкой и перьями лука и чеснока. Под сухой ржаной хлеб, да после жаркого дня хорошо зашло.
Квасу уже не предлагали — жара спала, так что на столе стояло молоко, охлажденное в ключевой воде, а рядом лепешки с ягодой — толченая земляника с ложкой духовитого меда — и хорошо, и сладко, и сытно.
Иван наелся от пуза, похвалил хозяек да ушел спать на сеновал. Смотрел на крупные летние звезды в оконце и думал — почему же Жар-птица сюда поманила? Не для того же, чтобы он осла починил? Или все же для этого? Как бы узнать?
Усталость вскоре взяла свое, царевич уснул и во сне увидел знакомый двор ТАЗа. Под высоким старым дубом на половичках и ковриках сидели студенты, а с широкой удобной ветки Ученый Кот читал им очередную лекцию:
— Любой путь для чего-то нужен, — фамильяр поднял лапу, привлекая внимание студентов. — Иногда человек идет, стонет, жалуется и не замечает, что у него, например, крепнут ноги! Зато в нужный ему момент эти окрепшие ноги его не подведут!
Иван поерзал во сне и хмыкнул — ремонт ослика укрепляет его ноги? Но мысль уплыла, подхваченная следующей — ослик для этой семьи золотая жила. Девчонка вошла в возраст невесты, но по местным меркам не красавица — тоща, бледна, вечно пальцы красками перепачканы. Глазищи вот хороши — прозрачно-голубые, как летнее небо.
Будет на подворье работающий без устали кадавр — будут и женихи. Еще и выбирать придется, кто больше глянется. Не будет кадавра — две одинокие женщины без земельного надела быстро обнищают. Тогда дочь вдовицы могут вообще замуж не взять — будет доживать вековухой, что по деревенским меркам страшнее смерти.
Только надо ли ей замуж? Иван мельком видел блюда, горшки и крынки, что сохли на длинном столе под навесом, и что-то в простеньких цветочных узорах показалось ему знакомым. Только что?
Кот Ученый внезапно спрыгнул с ветки и фыркнул прямо в лицо царевича. Иван вздрогнул и проснулся.
Спустился к колодцу, чтобы умыться, и не удержался — подошел к навесу. Весомые керамические блюда, макитры, горшки, крынки — все было покрыто яркими, но гармоничными узорами. Цветочные букеты, сытые коровы на лугах, домики под соломенными и черепичными крышами и даже натюрморты с ковригами хлеба, туесками ягод и россыпью грибов. Удивительно красивые работы!
Это, конечно, не порцелановые вазоны Златогорья, не хватало этой посуде вычурности и позолоты. Но такие картинки Ивану нравились даже больше. Только вот больно знакомыми казались. А почему?
Покрутил техномаг одну тарелочку в руках, подергал туда-сюда, обратил внимание на повторяющиеся элементы в каемке, да и охнул! Не просто узор по краю вился — благопожелание!
У него на скатерке-самобранке такие же круги вышиты! Там их, конечно, ведьма вышивала, обученная и понимающая, а тут, похоже, ведьма-интуит. Никто ничему не учил, но сама потихоньку освоила тонкую науку благословения. Да еще, поди, краски сама замешивает, добавляя в состав слюну или кровь — а значит, делится с покупателями посуды своей радостью. Такая ведьма должна быть счастливой и довольной. А коли в девках останется… Царевич зажмурился аж, представив на миг деревню, полную бобылей и бобылок! Вымрет деревенька, и все потому, что ослик сломался!
Ох, налейте молочка Коту Ученому да тем ведающим, что сюда Ивана привели. Мало техномагов в Тридевятом. Скорее всего, вообще один. Вот зачем он тут, в “Глинках”, нужен!
Уверившись, что в данный момент он необходим именно тут, Иван вылил на себя еще пару ведер воды и довольный отправился в сарай — пока хозяйки печь затопят, скотину обиходят и завтрак соберут, есть время детали проверить и понять, что все же с осликом случилось. Просто так кадавры такой надежности не ломаются!
ГЛАВА 8
С осликом Иван справился к исходу третьего дня. Ехать куда-либо было уже поздно, так что, объяснив хозяйке немного изменившиеся принципы управления и подпитки, царевич пошел в баню. Долго там парился, нахлестывая себя веником, обливался водой, запаренной на семи травах, пил душистый смородиновый квас, восстанавливая потраченную ману. Малый рабочий кадавр был не только серьезно запущен — ему требовалась подзарядка, и царевич, помня о том, что несчастная ведьма способна целую деревню со свету сжить, выложился на пределе возможностей, возвращая жене и дочери гончара такого нужного в хозяйстве бессловесного помощника.
После бани он нехотя похлебал ягодного киселя с оладушками и завалился спать.
А ночью к нему опять прилетела Жар-птица и похвалила человеческим голосом. Потом погладила крылом по щеке и сказала:
— Дальше поезжай, Иван, дальше. Да не торопись, под ноги смотри!
Проснулся царевич полным сил. Простился с хозяйками, вывел из стойла своего Сивку и неспешным шагом поехал в сторону столицы. Ехал аккуратно, внимательно глядя по сторонам. Коли уж птичка сказочная во сне явилась — что-то будет.
До самого полудня царевич ехал без происшествий. Любовался полями да рощами, а как солнце высоко встало и дорога опустела, Сивка-Бурка притормозил.
— Что там? — Иван свесился с седла и замер. В серой пыли лежало перо. Тонкое, изящно изогнутое и словно выкованное из золота с алыми проблесками красной меди. — Ого… — царевич молча изучал улику. Выходит, Жар-птица не просто так во сне ему явилась? — Как ты думаешь, Сивка, брать или не брать?
Кадавр не был снабжен мощным интеллектуальным блоком, но иногда Иван использовал его как своеобразную монетку — да или нет?
Конь мотнул головой, не то отгоняя слепня, не то ловя баланс, и царевич спрыгнул в серую пыль. Поднял перо и убрал в футляр к тестеру.
— Вот так. Пусть полежит, будет время — изучим! А теперь в столицу!
Почему-то Иван четко понял — больше тянуть не стоит, нужно ехать вперед и побыстрее!
К вечеру на горизонте показались островерхие крыши, золотые маковки церквей и дворцовые башенки.
Царевич оценил свой потрепанный вид, запылившегося кадавра и общую усталость организма, да и свернул к ближайшей деревеньке. Даже если постоялого двора не найдет — заночует у реки или у бабки какой. Выспится, вымоется и уж тогда въедет в Златоград, как положено царскому сыну.
У околицы его встретил мальчишка-нищий. Он сидел у ворот и ныл противно-звонким голосом:
— Копеечку! По-ода-а-а-ай-те-е-е копе-е-ечку!
Иван остановился в изумлении. Сколько он ехал по Златогорью, нищих не видал. Были какие-то потрепанные путники, богомольцы, просто бредущие куда-то бедно одетые люди, но чтобы вот так, прямо просить? Да еще у столичных ворот?
Однако, пока в мыслях зрело удивление, рука сама нырнула в кошель и кинула в щербатую деревянную чашку пятачок.
Мальчишка поднял белесые незрячие глаза и вдруг совсем другим голосом — взрослым, усталым — сказал:
— А, царевич, щедрый ты и добрый, смотри, как бы на твоей доброте не прокатились те, кому и копейки нищему жалко!
А через миг мальчишеский звонкий голос затянул:
— Ой, спасибо, добрый человек, век помнить буду!
Иван и сам не понял, как пришпорил Сивку и въехал в город.
Столица за минувшие годы сильно изменилась. Окраины будто просели. Темные от недавнего дождя крыши облезли, заборы покосились, зато впереди, на “Боярской горке”, дома сверкали благородным осиновым серебром, а кое-где и червонным золотом дубовых крыш.
Иван хмурился.
Столица его детства выглядела иначе, но… может ли он предъявить отцу и братьям какие-то претензии? Он жил в другом государстве, получал содержание, проблем и забот Тридевятого знать не знал и ведать не ведал.
Ладно, дело к вечеру, пора постоялый двор сыскать…
Посмотрев по сторонам, царевич заметил вывеску с большим котлом, принюхался — пахло пряностями и мясом, ворота выглядели крепкими и новыми, так что Иван подъехал ближе и решительно въехал в распахнутые ворота.
Навстречу выкатился кругленький, словно сдобный хлебец, хозяин. В чистой белой рубашке, в смешных кожаных туфлях с загнутыми носками. Он кланялся, радовался новому гостю и многословно извинялся за то, что еда еще не готова, зато расписывал, какой будет плов и сколько из того котла насыплют гостю.
Иван в ответ только усмехнулся — видел он велеречивых восточных купцов в Златогорье. Случалось покупать у них редкие ингредиенты для маготехники, да то же минеральное масло или шелковые ленты для шлейфов… В общем, знал царевич, как унимать цветистое восточное красноречие.
— Уважаемый, мне нужна купальня с горячей водой и мылом. Чистая постель. И ужин. Вода горячая, постель чистая, ужин сытный. Без гурий, пери и прочих красавиц. Плачу серебряный, если все будет быстро.
Хозяин замолчал, недовольно зыркнул, повернулся к дому и заорал пискляво:
— Марджана, Марджана! Где тебя шайтаны носят, дочь упрямой ослицы! Иди сюда! У нас гость!
Со второго жилья выглянуло недовольное девичье личико:
— Что вы так кричите, отец? Я все слышала! Сейчас все будет, уже постель заправляю! — девушка тряхнула длинными косами и скрылась. Хозяин трактира погрозил ей кулаком, но молча — похоже, дочь была его единственной работницей.
— Уважаемый, куда я могу поставить коня? — спрятал усмешку Иван.
— Э-э-э, вон там конюшня и мальчишка при ней! Ступай, ступай, скоро плов кушать будем!
Пока царевич обихаживал Сивку, ему действительно приготовили купальню с чуть теплой водой, бруском мыла и потертым полотенцем. Иван не привередничал — помылся, сам прополоскал в тазу дорожную одежду и белье — благо лето, все сохнет быстро. Потом он, завернувшись в простыню, сидел на веранде с хозяином, ел плов и слушал столичные новости.
Узнав, что гость прибыл аж из Златогорья, толстячок вывалил на Ивана все, что знал: и про заточение царицы, и про гулянки старших царевичей, и про то, что царь-батюшка зело задумчив стал и мечтателен и отчего-то сыновей приструнить не может.
— А про меньшого царевича что у вас болтают? — осведомился Иван, запивая противный вкус зеленым чаем. Ой, зря он попросил хозяина новостями поделиться. Кисло от них стало!
— Меньшой? А он жив разве? Слыхал, погиб младший царевич, оттого и царицу в монастырь сослали.
Иван постарался разжать стиснутые зубы. Вот, значит, как. Стоило младшему нелюбимому сыну уехать на учебу, как его мертвым объявили? Зачем? Трон ему и так не светил, да и не нужен. Не собирался Иван братьям или отцу мешать, хотел в Тридевятое маготехнику принести, и только. Труд людям облегчить, радости добавить…
Только ведь писала ему матушка! Нечасто, но писала! Про цветы свои в садочке рассказывала, про полезные травы, что выращивать научилась да микстуры из них варить людям на потребу. Выходит, и это ложь? Или…
Глянул царевич на девицу, что чай разливала, и спросил:
— Марджана, скажи мне… что мать может сделать для своего ребенка?
— Все, — просто ответила девушка.
— Даже солгать?
— Даже преподнести ложь как правду, — кивнула смуглянка.
— Спасибо! — Иван одним глотком допил чай и отправился спать.
Всю ночь ему снился не царский дворец, а тесная, увешанная травами келья. И мать — не в царском уборе, а в простом сером платке и сером платье, сидящая над толстой книгой. Так матушка в монастыре? И травы… выходит, в письмах правда была… Только не та…
ГЛАВА 9
Утром Иван-царевич с трудом открыл глаза.
Спустился вниз, долго умывался у колодца ледяной водой, пытаясь вымыть из головы бурлящие мысли. Взглянул на сверток с нарядным кафтаном, приготовленным для въезда во дворец, и… убрал его обратно в суму. Облачился в свое дорожное платье, сел на Сивку и, не завтракая, поехал ко дворцу, пугая прохожих мрачным лицом.
Стражники у царских ворот стояли незнакомые.
По царевичу только взглядом мазнули:
— Кто таков?
— Иван-царевич! — сказал техномаг и, понимая, что ему не поверят, вынул из сумы грамоту. Вот ведь. Еще смеялся над матушкой, когда она ему в ТАЗ его документы почтовым соколом прислала! А теперь “спасибо” мысленно сказал и себе, дураку, мысленно же подзатыльник отвесил.
Стражник вызвал старшого из будочки, а тот уже опытным глазом посмотрел и на бумагу с царскими гербами, и печать магическую, и чернила особые — с жемчужной пылью.
— Царевич, не ждали! Что ж весточку загодя не послали? — поклонился старшой.
— Вышло так, — отмахнулся Иван. — Найди, мил человек, гонца, пусть батюшку уведомят, а мне бы отдохнуть с дороги. Как терем мой, стоит еще?
Старшой замялся, и Ивана пронзило осознанием. Его терем, построенный, как положено царевичу, к его трехлетию… заняли? Чего ж он ждал, это царский дворец, тут всегда палат не хватает.
— Прощенья просим за дурную весть, — собрался все же стрелец, — сгорел теремок ваш. Вот как вы уехать изволили, так на другой день и сгорел. До угольев. Кто говорит, мамка светец упустила, кто шепчет — царевичи старшие игрались. Неведомо то.
Иван невольно сглотнул.
Ой вовремя царица-матушка подсуетилась и сына любимого на чужбину услала. Ой вовремя!
— Так что ж, мне и голову преклонить негде? — спросил он в пространство.
Младшие стрельцы замялись, а вот старшой вдруг ухмыльнулся:
— А вы, ваше высочество, того, в терем царицы-матушки поезжайте. Пустой он стоит. Как матушка наша на богомолье-то уехала.
— Пустой? — изумился царевич вслух, мысленно же поминая царя-батюшку недобрым словом. На богомолье, значит? В северный монастырь? На сколько ж лет? Он в ТАЗу десяток отучился, а судя по всему, после его отъезда матушка во дворце не задержалась.
— Так матушка ваша на прощание платочком помахала, да и сказала, что, мол, никто в ее тереме жить не будет, окромя сыночка любимого, Ванюшеньки! — тут стрелец слегка зарумянился, но слова царицы передал верно.
А Иван с запозданием припомнил, что матушка когда-то у ведьмы училась. Недолго, правда — замуж ее выдали, курс завершить не дали, но, видно, царица-матушка не все позабыла, а может, и сама училась по книгам.
— И что, — прищурился царевич, — так никто в царицын терем и не попал?
— Ни, что вы, ваше высочество! Даже рядом ходить боятся! За десять-то лет сколько уж молодух да девиц пытались этот терем занять! Ни одна даже на крыльцо подняться не сумела!
Иван кивнул одобрительно, хотя внутри что-то сжалось. Судя по короткой реплике, царь-батюшка монахом не жил.
— Однова старшие царевичи хотели теремок тот пожечь, палки горящие притащили, поленницу маслом облили… Да без толку все. От огня дым повалил, их окошки дочерна закоптил, а теремку хоть бы хны, даже краска не потускнела! — понизив голос, рассказал старшой.
Царевич кивнул, сунул стрельцу рубль:
— За мое здоровье с друзьями выпьешь. Где там боярин постельный? Царевич вернулся, а его не встречают?
Посланный старшим стрелец уже бежал изо всей мочи к воротам, а за ним поспешал боярин. Молодой совсем. В долгополой шубе, с посохом в руках, а бороденка-то едва пробивается. Младше Ивана, но вид пытается грозный сделать:
— Это кто тут меньшим царевичем представляется? — голос под конец “петуха” дал, оттого боярин и смутился.
— Я, боярин, и есть царевич Иван, — лениво сказал техномаг, слегка трогая коня пятками. — А ну, проводи меня к терему матушки! Да слуг пришли — порядок навести, баню истопить, обед подать… Утомился я с дороги!
Боярин рот открыл от изумления, а царевич спокойно поехал себе туда, где на его памяти стоял материнский терем, соединенный с главным зданием длинными галерейками. Пришлось постельничьему вослед бежать, путаясь в полах шубы. Он, конечно, пытался стрельцам кричать, чтобы задержали проходимца, да только у стрельцов свой командир, а старшой им велел не вмешиваться.
— Можа, и к лучшему, что меньшой царевич сейчас появился, — сказал он, вытирая усы, — больше порядку станет.
Младшие стрельцы недоверчиво таращили глаза, а старший пояснил свою мысль:
— Пока царевичи между собой разбираться станут, простой народ послободнее вздохнет!
Между тем царевич все ехал и ехал.
Царский дворец строился просторно. Каждый теремок окружал пусть маленький, а садочек. Самые важные терема с главным соединялись переходами, а те, что попроще, — обходились без галерей, но тропинки все равно натаптывались. Как же новости из большого терема не узнать?
Чтобы не заплутать в сетке этих тропинок, Иван выбрал главную дорогу, посыпанную щебнем, и ехал неспешно, ориентируясь на знакомую алую маковку. Уж почему царица велела крышу своего терема в алый цвет покрасить, никто не ведал, а вот заметна эта крыша издалека была, и многие по ней царские хоромы находили.
Свернув, где надобно, царевич подъехал к густому переплетению шиповника. Щелкнул пальцами, хмыкнул.
Видно, не только на терем желающие находились — сад и тот отжать собирались. Потому велела матушка по периметру шиповник посадить и сама его зачаровала. Иголки в палец размером, но тонкие — даже руку не просунуть, не то что вырубить. И судя по закопченной траве, уже и жечь пытались, и помои лить, и посильнее что-то. Кто-то догадливый кислотой плеснул, а шиповник только сильнее расцвел — не зря матушка чаровала!
Обогнув зелено-розовую стену колючих кустов, царевич подобрался в воротцам. Ажурные, кованые, увитые металлическими розами, они выглядели очень просто: казалось, толкни — отворятся. Да только техномаг видел тонкую вязь кровного заклятия на железе, поэтому спешился, вынул из седельной сумки магощуп и легонько прикоснулся к воротцам. Мелькнули искры, и створки распахнулись.
Боярин, путающийся в шубе, застыл, открыв рот, а сопровождавший царевича стрелец хмыкнул и утер усы.
— Как видите, я это я, — хмыкнул Иван, спешиваясь. — Извольте, любезнейший, побыстрее слуг прислать, баню истопить и кафтан отыскать приличный. Хочу с батюшкой повидаться!
С этими словами царевич вошел в ворота царицына терема, и… ворота за ним захлопнулись.
ГЛАВА 10
Новость о возвращении Ивана облетела царский дворец со скоростью лесного пожара. В скором времени у ворот царицыного терема собралась толпа любопытных. Дворня и бояре поглядывали на кованую калитку и гадали — правда то али нет? Неужто Иван возвратился? Ой, что будет, что будет!
Между тем Иван, еще поднимаясь на крыльцо, заметил, что прямо на земле валяются какие-то лохмотья. Словно, убегая, кто-то уронил второпях не то платок, не то шаль заморского шитья. Однако широкие дубовые ступени под его ногой даже не скрипнули. Дверь легко распахнулась навстречу — даже без замка, и внутри пахло не затхлостью и не пылью, а… как при матушке было. Теплом, травами, медовыми пряниками и чуть-чуть старыми книгами.
Царевич в удивлении постоял в просторных сенях и решил для начала посмотреть матушкины комнаты. Шагнул вперед, и тут ему в ноги бросилась словно бы стая голодных котов!
— Хозяин пришел! Хозяин! — они мурчали и щебетали, терлись о его ноги и даже слегка покусывали.
Опешив, Иван постоял немного, пока не понял, что резерв-то его тает, как снег на солнце!
— А ну прекратить! — гаркнул он, вспомнив Полкана — преподавателя по военному делу.
Шарики-клубки раскатились и превратились в старичков, облаченных в ситцевые рубахи.
— Кто такие?
— Так домовые мы! — ответил тот, что был постарше. — Матушка-царица наказала терем хранить до возвращения сына, мы и хранили!
— Только вот уж десять лет мы тут одни! — плаксиво заявил старичок помоложе. — Молока никто не нальет, силой не поделится!
— Силу и сами взяли, — хмыкнул Иван, — а молока налью, коли расскажете, что тут без меня да без матушки было.
— Ой, много было… — запричитал плаксивый, но старший его остановил:
— Все расскажем, царевич, не утаим, да и ты не зевай, дом обойди, хозяйским взором огляди… Да не пускай сюда никого! Худо будет! Больно много желающих этот терем к рукам прибрать.
Иван от этих слов поежился, но спросил:
— Да как же я тут жить буду? Что есть и пить? Как мыться? Одежду стирать да шить?
— Все спроворим, — успокоил царевича домовой, — вели только припас у калитки оставить, а мы уж не подведем. Видишь, сколько нас? Сладимся!
— Ладно, я и сам неприхотлив, — поразмыслив, решил Иван, — если что занадобится — в город выйду и куплю. А подработка для техномага всегда найдется.
— Вот и верно говоришь, царевич! Ступай, осмотри дом, да садик не забудь. А мы пока баньку стопим! Вот, внучку мою в провожатые возьми! — с этими словами вытолкнул старичок из толпы тихую шишимору в голубом платочке, да велел ей хозяину все показать.
И пошел Иван по смутно знакомым палатам. Шишимора шустренько впереди него катилась, да все объясняла и показывала:
— Вот девичья — тут чернавки сидели, пряли да пели, коли по делам их не посылали. Вот палата боярская — тут боярыни рукодельничали. Не любила матушка-царица безделья, каждой велела прялку али пяльцы с собой брать. Вот тут всегда книга лежала, и боярыня, а то и боярышня какая, вслух читали. Так и разговоров пустых меньше, и делом все заняты!
Царевич оглядел просторную палату с расписными стенами, с косящатыми окошечками — и будто в детство окунулся: зашуршали в его воображении алтабасные юбки, зазвенели жемчужные подвесы, голос звонкий читал вслух сказку о Бове-королевиче и его подвигах.
— А тут горенка, в ней матушка-царица по утрам сидела, книги магические да травные изучала. Или в садике цветами занималась.
Иван оглядел уютную светлую горницу и обнаружил в ней подставку для книг, кресло удобное, подставку для письма с чернильным прибором да запасом бумаги, а за занавесочкой — стол с реактивами, горелкой, травами да припасами в банках да шкатулках. Ой, непроста была матушка-царица!
Между тем шишимора тянула царевича дальше — опочивальня с высокой, убранной кружевными подзорами кроватью, малая молитвенная комната, рухольня, пиршественный зал и…
— А тут царица-матушка велела для вас, царевич, комнаты приготовить. Раньше-то тут еще один зал был, да Василиса-то наша Микулишна не любительница была пиры устраивать. Вот и приказала сыночку единственному, Иванушке, покои устроить…
Царевич споткнулся:
— Единственному?
Шишимора покраснела:
— Ой, батюшка гневаться будет! Проболталася!
— Говори! — строго сказал Иван, останавливаясь у порога незнакомой двери.
— Так Василисушка Микулишна у царя-батюшки вторая жена! — потупившись, выдала шишиморка, теребя голубой платочек. — Первая-то Елена-царевна была. Всем хороша, красавица, да больно уж капризна да ломлива. Вот как Артемия-царевича носила, вздумалось ей в саду погулять по холодку… Там в прудик и упала. Родила царевича до срока, да и сама от горячки убралась. Государь наш погоревал годик, да к Василисе Микулишне сватов заслал…
Иван застыл, как громом пораженный.
Он всегда считал, что братья ему родные, оттого и удивлялся, что матушку они словно бы недолюбливают, не ластятся, не заботятся… А оно вон как оказалось…
Сглотнув невольно образовавшийся в горле комок, Иван выдавил:
— Ну веди, показывай, что для меня матушка приготовила!
Шишимора дверку толкнула, и пахнуло из-за нее… маслом минеральным, которым кадавров смазывали! Железом каленым! Да еще люфтом для пайки и дегтем!
Первая горница была, конечно, приемная — тут и стены расписные, и ковры на полу заморские, и стульчики, бархатом обитые, и лавки, мягко коврами да войлоками устланные. Хоть сейчас гостей-друзей приводи да вели стол нести.
Следом шла комната другая — поменьше, поуютнее. На полках — книги, тут же стол письменный да сундук железный и с замком — будто ценное что-то хранить.
Дальше уж спальня с кроватью, а за ней лестница вниз! Странно, во дворце на первом этаже только кухня да девичья, ну рухольни еще. Покои царские да боярские всегда на верхнем жилье устраивают, а тут… надо же!
Царевич тихонько спустился по лесенке на первый этаж и застыл. Вместо еще одной девичьей или рухольни его ждала… мастерская! Иван ее три раза обежал, не мог поверить, что все это — ему. А шишимора докладывала:
— Эту-то комнату отдельным пристроем вывели. Фундамент каменный, на полтора кирпича, печь с тиглем, хоть кузню делай, на отдельных столбушках, и труба внешняя, чтобы стены не палить. Тута вот выход на галерейку, а с нее прямо в сад! Там каменная площадка с печью и колодезь.
У Ивана слезы на глазах навернулись — он ведь как раз думал, как ему во дворце мастерскую устроить, а тут надо же — все есть! Даже кое-какие инструменты и материалы прикуплены!
— Царевич, царевич! — догнал их малютка-домовой в красной рубашке с белыми горошками. — Батька сказать велел — там у ворот люди собрались, шумят шибко, ты бы вышел к ним!
Иван вздохнул, окинул взглядом мастерскую и нехотя пошел к двери. Надо сначала с дворней разобраться, а потом уж за железо браться.
ГЛАВА 11
Стоило Ивану показаться на крыльце, как шум затих. У воротец стояли сенные девки с ведрами да тряпками в руках, пара отроков с корзинами и ларцами и тот самый постельничий боярчонок, которого кто-то из старших послал улаживать дела с внезапно объявившимся царевичем.
— Здрав буди, царевич! — первым поклонился боярин. — Вот пригнал к тебе работников, а войти они не могут.
Иван оглядел “работников” и встретил парочку хитрованских прищуров парней да глупо вытаращенные глаза девок. Кажется, слуг ему подобрали особо — чтобы все выглядывали да докладывали. Нет уж. Сивку он и сам обиходит, а за теремом домовые приглядят. Незачем из матушкиного терема змеиное кубло устраивать!
Подойдя к воротцам, царевич приоткрыл одну створку:
— Вот сюда ставьте еду, одежду, постельное. Ведра и тряпки тоже. И прочь ступайте!
— Да как же прочь? — открыл рот боярыч.
— Да вот так, — улыбнулся ему в ответ царевич. — Я техномаг, мне ваши девки без надобности. Тряпки сами плясать будут. Молока-то принесли? И хлеба свежего? Ну так чего встали?! Несите!
Слуги тоже застыли, увидев, как короба и ведра поднялись и сами полетели на крыльцо. Половину любопытных как ветром сдуло! А Иван взял под уздцы своего коня и скрылся от взглядов за густой зарослью шиповника. Сивка-Бурка являл собой модифицированную модель кадавра, мог заряжать кристаллы, даже просто на солнце постояв, но все же некоторое количество биомассы было необходимо, так что Иван привел его в сад и выбрал заросшую травой полянку:
— Подровнять на ладонь от земли, — скомандовал он. — Излишки брикетировать и складировать… — тут он закрутил головой и увидел у ног зеленоволосого мужичка с колосьями в плетеной соломенной шляпе. — Подскажи, добрый мужичок, куда коню навоз сложить?
Зеленоволосый подпрыгнул и уставился на царевича:
— Неужто правду бают, что сын Василисы Премудрой воротился?
— Как видишь, — Иван сел на траву и провел рукой по сочной зелени. — Коли ты тут садовый хозяин, скажи мне, куда за конем прибрать. Да где еще траву подкоротить надобно. Он сделает.
— Неживой коняка? — зеленоволосый рассматривал Сивку с подозрением.
— Техномагический кадавр, — ответил Иван.
— Тогда пусть эту полянку догрызает, а потом следующую. А навоз можно вон туда сложить, в ящик у конюшни.
— Так тут и конюшня есть? — изумился Иван. Вообще, насколько он помнил, царские конюшни располагались у ворот, и если царь-батюшка или царевичи куда-то собирались, конюхи подавали карету или лошадей к высокому крыльцу, а после поездки уводили обратно.
— Царица-матушка за своими лошадушками сама смотрела, — поморщился старичок. — Вона там, за кустиками конюшенная.
Иван сначала сам сходил и убедился, что действительно за кустами стоит добротная кирпичная конюшня.Терем по большей части деревянный — только основание каменное да та пристройка, что матушка ему для мастерской выделила, а конюшня зачем такая?
Царевич заглянул внутрь и хмыкнул. Что же за коники у матушки были, коли запоры, ясли и ведра в этой конюшне все железные? А на стенах висят цепи пудовые? Ох, непроста его матушка, непроста!
“Отчего же уехала “на богомолье”, не сопротивляясь?” — подумал Иван. И тут же догадался — почему. У батюшки-царя руки длинные. Достал бы царевича и в ТАЗу. Да вот хотя бы содержание перестал присылать да сукно царское на мантии. Был царевич — стал простой студиозус, да еще не особо талантами отмеченный.
Вздохнул Иван и за метлу взялся — надо ближайшее стойло для Сивки почистить!
Тут же ему под ноги серый клубок катнулся и зашипел:
— Кто это в моей конюшне хозяйничает?
— И тебе поздорову, дядько конюший, — уже ничему не удивляясь, сказал Иван, — царевич я. Хочу стойло для своего коня почистить.
— Коня? — в сером клубке загорелись желтые пронзительные глазки. — Вот прям коня?
— Кадавра-коня, — сказал Иван.
— Что ест, что пьет, часто ли надо шкуру чесать да косы заплетать? — затараторил клубок.
— Пьет воду ключевую, ест сено сухое да пшено белояровое, чистить каждый день надобно, можно и два раза, косы плети сколько хочешь!
— Ах-х! — клубок закрутился на месте, и ближайшее стойло очистилось от пыли и копоти. В железном ведре заплескалась вода, в яслях появилось сено, перебранное, кажется, по листочку.
Иван улыбнулся и пообещал привести коня, как только тот попасется в саду. Клубок зафыркал, но загремел гребенками и щетками, готовясь к приему Сивки-Бурки на постой.
Царевич вышел из конюшни и потер живот — есть уже хотелось нестерпимо. Да и запахи в воздухе плыли густые да сытные.
— Царевич, царевич, — в оконце махала рукавом шишимора, — стол накрыт, обедать пора!
Довольно усмехнувшись, Иван пошел в терем. Его встретила шишимора постарше — показала на рукомойник, протянула полотенце и с поклоном проводила к столу. Помня наказы матушки да лекции “Домашние духи и взаимодействие с ними”, Иван первым делом поставил в подпечье горшочек молока, решив, что на такую ораву блюдца будет мало, и накрыл его изрядным ломтем хлеба.
Потом сел за стол и огляделся.
Новоявленному царевичу еды прислали скромно.
Пообедал, однако, Иван с удовольствием. Только проверил на всякий случай тестером на яды и разные добавки. Тут, правда, пока он вилочкой в блюда тыкал, явился старший домовой и заверил, что все проверено — лишнего в еду не положили. Пока.
ГЛАВА 12
После обеда Иван прилег подремать — все ж дорога дальняя его притомила, и увидел во сне матушку.
Сидела Василиса Микулишна в той же келейке, увешанной травами, да улыбалась ему нежно. Проснулся Иван с ощущением, что все хорошо будет, пусть и не сразу. Умылся, кафтан свой парадный достал — ему такой кафтан раз в год шили да присылали в ТАЗ на случай встречи с батюшкой. В этом году впервые пригодился!
Принарядился царевич, шапку достал, золотом шитую, сапоги сафьяновые да сорочку с жемчужными пуговками. Глянул на себя мельком в зеркало да на крыльцо вышел.
К этому часу любопытные поразбежались, а все одно на царском дворе народу изрядно толчется, так что заметили его сразу.
— Эй, — Иван окликнул маячившего поблизости боярича, — сведи меня к государю! Хочу с батюшкой поздороваться!
Суетно кланяясь и подметая траву длинной шубой, посыльный помчался вперед. Иван шел за ним не торопясь, приглядываясь к знакомому с детских лет двору.
Тут многое изменилось.
Терема царевичей стали больше, ярче, богаче. У Василия терем вверх потянулся — маковка уже на одном уровне с царским теремом почти. Да и окошки узкие, высокие, двери вот низкие — чтобы каждый, кто войдет, низко кланялся.
У Артемия терем тянулся вширь. Много каких-то клетушек, амбаров, переходов. Словно нора барсучья.
Сам царский терем вроде как прежде стоит, да только на задворках новые теремки появились — яркие, как игрушечки, и одинаковые. Только царицын терем наособицу стоит — в стороне от торных троп, не высок, не низок, не далек, не близок, только шиповник ароматом пьянит да иглами вершковыми грозится.
— Эй, боярин, — Иван окликнул провожатого, — что за теремки там стоят?
Боярич сначала обрадовался, что боярином повеличали, потом побурел:
— Боярыни там живут… царские!
— И все боярыни или холопки тоже есть? — озадачился Иван.
— Разные там боярыни… Есть и из холопок, — признался боярич.
— А теремки всем одинаковые, чтобы волосья друг дружке не рвали? — догадался царевич. — Ох, батюшка, удивил! Не думал я, что ты на старости лет шахом персидским заделался! — буркнул Иван себе под нос.
Впрочем, царевич понимал, что в нем говорит ревность о матери. Царь есть царь, все его дела постельные на виду. И лучше уж теремки на задворках строить, чем третью царицу при живой второй заводить.
Между тем провожатый довел его до царского терема и повел дальше — на галерейку. А там… Иван не сразу и признал братьев. Василий еще больше вверх вытянулся, а все равно сапоги на каблуках надел, да шапку с верхом муаровым до самой притолоки. Артемий же и в жаркий день в меховой кунтуш кутался и оттого еще шире казался.
Увидали братья Ивана — прищурились. Видать, уж донесли им, что младший царевич во дворце объявился. Да только сказать ничего не успели — провожатый за дверь юркнул, и тут же створки распахнулись:
— Ивана-царевича государь видеть желает!
Иван миновал братьев и очутился в царской горнице.
Тут, как и прежде, плясало солнце в разноцветных стеклышках, сияло золотом шитье на боярских шубах. Резные посохи, обложенные золотом, пускали солнечные зайчики на полированный каменный пол. В самой глубине палаты на троне сидел царь Берендей.
Иван отца десять лет только на парсунах видывал, потому всмотрелся, пытаясь разглядеть в крепком седобородом мужчине родителя. Тот тоже смотрел пристально в ответ. Смотрели они друг на друга и… находили общее. Василиса-то Микулишна светленькая была. Кожа белая, глаза голубые, косы русые… Конечно, матушка-царица косы под убрус али под фату шелковую прятала, да и дома распустехой не ходила, но любил маленький Иван ее косами играть, вот и запомнил, что светлые они, как чесаный лен.
Царь же Берендей в юности, видно, был черноволос да кудряв. Глаза имел карие, кожу смуглую — потемневшую в походах да битвах юности. Сейчас седина густо посеребрила кудри, кожа побледнела, а глаза утонули в сеточке морщин, и все равно царь был крепок и умен.
Увидел в младшем сыне то, что не каждый бы разглядел — и сходство с собой, и стать, и удаль, а пуще того — ниточку той силы, что Ивану от матери перепала.
— Рад видеть тебя, сын, — гулко произнес царь, и слова его эхом разнеслись по палате. Кое-кто из бояр даже выдохнул.
Все же не каждый верил, что царевич вернулся настоящий. А с другой стороны — за десять лет никто в царицын терем попасть не сумел, а этот молодец, по слухам, зашел, вышел и велел себе еду нести да рухлядь.
Царю-то батюшке первым делом донесли, как только Иван на воротах появился. Терем-то младшего царевича пожгли и не восстановили! Пепелище старшие братья поделили — один новую башенку там поставил, второй склад али поварню — не поймешь.
Нахмурился Берендей, как донесли до него весть о появлении младшего сына. Да и царевич не блещет добротой! А ну как сцепятся? Экая силища разом! Вот и притихли бояре да в посохи свои вцепились. А сами смотрят да слушают — что-то будет?
— И я рад встрече, отец! — сказал Иван, скользнув взглядом по стоящим чуть ниже трона креслам.
И трон у батюшки одиночный — для царицы места нет, и пониже только два кресла стоят — для старших царевичей.
— Слышал, ты царицын терем занял? — с ноткой недоверия спросил сына Берендей.
— Так и есть! — просто ответил Иван, не желая никому объяснять, отчего перед ним распахнулись кованые ворота. Кому надо — сами знают, а остальным — незачем.
— Навещу тебя на вечерней заре! Вели морсу ягодного припасти! — строгим тоном сказал царь, а Иван услышал иное. Поговорить наедине надобно. Без ушей лишних. А где это лучше сделать, как не в тереме, в котором ни одной души человеческой, окромя самого Ивана?
— Велю, государь! — поклонился сын.
Вот и поговорили.
ГЛАВА 13
Вышел Иван из палат царских, а братья его — тут как тут.
Один нос задрал, второй голову опустил, как баран на новые ворота. Уж неизвестно, что они собирались младшенькому сказать, да только их спешно позвали в палаты царские.
Пришлось старшим царевичам уйти, а Иван хмыкнул тихонько, да и пошел к себе в терем. Некогда с братцами разбираться. Пока. Ему еще мастерскую устроить надо да разузнать, где в городе можно прикупить разных мелочей нужных.
На закате шишимора знакомая подергала Ивана за рукав:
— Царевич, царевич, царь-батюшка у ворот стоит, дожидается!
Еле оторвался Иван от своей задумки — лука-самострела. Но делать нечего — обтер руки тряпицей, лицо под рукомойником ополоснул и пошел встречать родителя.
Царь Берендей и впрямь у ворот стоял. Да не в царском наряде, а в простой рубахе да портах, словно только из бани вышел или в баню собрался. А может, вид сделал да сюда сбежал.
Иван молча отворил калитку, давая разрешение на вход, и царь… отец вошел. Оглянулся, откашлялся, сказал:
— В терем не пойду… Не хочу воспоминания добрые портить. Давай в саду посидим!
Царевич молча пошел по тропинке, ведущей в садик. Он как Сивку-Бурку туда отправил траву “косить”, так и не заглядывал.
А между тем кадавр добросовестно расчистил лужайку, которую ему указал полевичок, и уже подстригал вторую, шумно фыркая за кустами. На краю очищенного от травы пространства обнаружилась кованая скамейка, а напротив — яблоня. Невысокая, раскидистая, вся увешанная зелеными еще яблочками.
Сели отец с сыном на лавку и молчали долго, глядя на яблоньку. Потом царь заговорил:
— Вот что, сын, коли мать тебе этот терем оставила — живи. Содержание тебе положу прежнее, слыхал, диплом ты получил, можешь чем хочешь заниматься. Только в дела мои царские — не лезь!
Иван склонил голову, раздумывая — рассказать ли отцу о том, что в дороге видел да слышал, и… промолчал.
— Дозволишь ли, батюшка, в городе мастерскую открыть? Я техномаг, диковинки магические создавать да чинить умею. В пути немало такого встречал, да только поломанного, чинить некому.
— Коли любо тебе это дело — дозволяю! Но все — сам! В казне все на год вперед посчитано, лишних денег нет.
Иван только кивнул спокойно.
В себе он был уверен. С голоду при царском дворе не пропадет, одежды на первое время хватит, а там видно будет. Хотелось ему матушку первым делом навестить, да понял царевич, что не все тут так просто. Он ведь не знал даже, в какой монастырь Василиса Микулишна отбыла “на богомолье”, и у отца спрашивать не хотелось. Видно, не одна черная кошка между царем и царицей пробежала, раз Берендей даже в терем ее зайти не желает.
— А яблоню сию береги, — царь кивнул на деревце, — не простые на ней яблоки, молодильные. Как созреют — не откажи отцу в корзинке.
Иван с интересом взглянул на деревце. Вот бы никогда не подумал. Как это молодильные? Надо бы феномен изучить.
— Не откажу, — кивнул царевич, — не держу на тебя зла, отец. Спасибо, что сам поговорить пришел…
— Ты мой сын, — тяжело уронил Берендей, — кто бы чего ни болтал — не верь. Желающих нас поссорить много будет. Тем более…
Иван вскинулся, но Берендей махнул рукой:
— Неважно все. Пойду я. Устраивайся.
И ушел.
Царевич посидел еще на скамейке, разглядывая яблоньку, и пошел ужинать. На сей раз ему кушанья прислали побогаче — осетрину паровую, уху тройную с икрой судачьей печеной, да кашу с изюмом и медом из зерна сарацинского. Запивать принесли узвар яблочный да вино заморское.
Вино Иван покрутил да убрал в шкафчик.
Сам он почти никогда не пил — алкоголь сбивал чувствительность к магии, да и с техникой потом дня три сложно было работать — мелкие детали так и норовили “убежать” под стол. Зато знал, какой валютой может стать вино — сам иногда за бутылку “царского” получал на складе чуть больше или чуть лучше качеством, чем “положено”.
После ужина Иван наконец отправился в баню — помылся, попарился, да и улегся спать в надежде увидеть во сне матушку. И увидел.
Сидела Василиса Микулишна на пригорочке в своем сером платье да венок плела. Присмотрелся Иван к матери — словно и не было десяти лет разлуки. Свежа, хороша, коса русая в руку толщиной до пояса свешивается. Руки с тонкими пальцами аккуратно сплетают травы, алые губы шепчут наговор…
— Матушка! — не сдержался Иван.
Василиса подняла голову, улыбнулась:
— Как ты вырос, сынок!
— Матушка, где вы? Я приеду!
— Не надо, — покачала головой Василиса, — у тебя сейчас другой путь.
— Скажите хоть, куда письмо написать можно? — почти простонал Иван.
— На Красную горку, — словно издали отозвалась мать, и сон растаял.
ГЛАВА 14
Проснулся Иван хмурым.
Письма от царицы к нему из Тридевятого приходили. С печатью царской. Либо матушка печать с собой забрала, либо… помогал ей тут кто-то. Пересылал письма сыну в ТАЗ царской почтой. Только кто? Одни вопросы, ответов нет!
Все еще хмурясь, царевич умылся и вышел на крыльцо, чтобы забрать завтрак. За ночь у ворот появился сундук, на котором и стоял плетеный поднос с едой. И то верно — чего людей беспокоить — оставили еду, как приношение лесному духу, и ушли.
Поднос Иван сам в дом занес и на стол поставил. Да только и глотка сделать не успел — фыркнув, прямо на столе появилась шишимора:
— Не тронь! Траву подмешали…
Иван убрал руки и вынул тестер. Вот ведь! Один раз решил без проверки обойтись — и чуть не попал.
— Слабительное, рвотное, сонное… Это кто ж меня так любит? — озадаченно спросил он.
Тут явился старший домовой, а за ним шли другие, таща по воздуху горшок с кашей, крынку молока да краюху хлеба.
— Откуда? — изумился Иван.
— Царица-матушка позаботилась, — ворчливо ответил домовой. — На кухне в туесах зачарованных и крупа, и мука, и много чего есть. Молоко вот пришлось прямо у коровы брать, яиц нет, масла…
— Список составь, дедушка, все куплю, — решил Иван, с удовольствием завтракая кашей.
За едой он обдумывал все, что произошло за сутки в столице, и решил — надо в город выходить. Место под мастерскую искать. Только не царевичем идти, а техномагом. Если стрелец на воротах не врал, в городе считают, что младший царевич погиб, пусть так и считают!
После завтрака Иван натянул свой дорожный костюм — уже вычищенный, с пришитыми пуговками и петельками, взял кошель и отправился в город. Стражники на воротах проводили его внимательными взглядами, но ничего не сказали.
Возле дворца царевич ничего искать не стал — тут всюду высились боярские терема, жмущиеся друг к другу из-за малого количества свободного места.
Чуть ниже широко раскинулись купеческие подворья.
Тут тоже искать было нечего — целое подворье для его дел велико, а отдельный домишко никто не продаст, так что двинулся Иван дальше.
За купеческими улицами раскинулись торговые да ремесленные ряды. Вот тут царевич и стал приглядываться, где ему местечко искать.
Обошел все, посмотрел, разговоры послушал, да и решил поближе к кузнецам встать. Кузнецов в Тридевятом испокон веков за колдунов считали, значит, техномаг поблизости никого не удивит. Тут и железо раздобыть можно, и уголь, и поташ, и деталь необходимую заказать. Тем более с другой стороны от кузнецов ювелирная гильдия улочку выстроила. Вроде те же кузнецы, а по более тонкой работе — золото да серебро лить, камни драгоценные шлифовать, а порой изготавливать инструменты для тонкой работы. Как ни крути — расположение выгодное.
Побродил Иван по кузнечному ряду и нашел маленькую кузню, в которой неловко возился подросток. Горн едва тлел, а парень, швыркая носом, пытался нагреть в огне заготовку для подковы:
— Поздорову тебе, мастер! — окликнул его Иван.
Утерев нос рукавом, парнишка развернулся к двери, и царевич мысленно присвистнул. Понятно, почему к этой кузне никто не подходит, хотя у других народ толпится — один глаз у парня голубой, светлый и прозрачный, второй темно-карий, почти черный! Смотрящий-в-оба-мира — так называли подобных людей в ТАЗу. Мало их было, настоящих Смотрящих. Учить их приходилось долго, да и потом невежественный народ от них шарахался, опасаясь не то недоброго взгляда, не то предсказания.
— Не мастер я, подмастерье только! — баском бухнул подросток. — Заболел отец, лежит. Чего надобно?
— Техномаг я, — Иван небрежно щелкнул по значку на лацкане, — ищу кузню внайм, чтобы магическую технику чинить да новую собирать, коли случится.
Подросток мотнул