Оглавление
- ГЛАВА 1. Ночной цветок
- ГЛАВА 2. Взгляд хищника
- ГЛАВА 3. Прикосновение
- ГЛАВА 4. В лапах хищника
- ГЛАВА 5
- ГЛАВА 6. Жертва на охоте
- ГЛАВА 7. Тайна ночного гостя
- ЭПИЛОГ
ГЛАВА 1. Ночной цветок
Я проснулась резко, словно чужой взгляд коснулся кожи сквозь сон. Это было не просто беспокойство — скорее уверенность, что я не одна в этой темноте, даже если разум пытался упрямо отрицать очевидное.
Звук, разбудивший меня, повторился — тихий, почти неуловимый, будто кто-то задел ногой гравий у дороги или провел рукой по ограде. Сердце дернулось, и я села, нащупывая халат, лежавший рядом, словно он мог стать щитом между мной и тем, что происходило за стенами. Ткань скользнула по плечам, и холод воздуха заставил вздрогнуть, но это только обострило ощущение реальности происходящего. Медленно поднявшись, подошла к окну, чувствуя, как внутри борются два желания — спрятаться и узнать.
Пальцы коснулись шторы, и на мгновение я замерла, будто сама себе давала последний шанс отступить и сделать вид, что ничего не происходит. Но любопытство оказалось сильнее страха, а может, просто опаснее. Я отодвинула ткань и выглянула наружу, сразу наткнувшись взглядом на него.
Он стоял напротив, у самой границы света, где тень уже почти съедала очертания, но не могла скрыть силуэт. Высокий, широкоплечий, неподвижный, как будто его вырезали из ночи и поставили там специально для меня. Лица разглядеть не получалось, темнота прятала черты, но это не мешало чувствовать его взгляд — тяжелый, прямой, неотрывный. Он смотрел прямо в мое окно, прямо на меня, и от этого становилось трудно дышать, словно воздух вдруг стал гуще.
Я не знала, сколько длился этот момент — секунду или целую вечность, — но не могла отвести глаз, будто он удерживал меня одним только присутствием. Внутри поднималась тревога, холодная и липкая, но рядом с ней появлялось что-то еще, странное и опасное. Это было ощущение, что меня заметили, выбрали, выделили из всего мира, и эта мысль пугала сильнее самого незнакомца.
— Кто вы… — прошептала я, не рассчитывая на ответ, и звук собственного голоса показался чужим в этой ночи.
В тот же миг фонари погасли, словно кто-то щелкнул выключателем над всей улицей. Темнота обрушилась мгновенно, поглотив фигуру, и я невольно отпрянула, чувствуя, как сердце ударяется о ребра слишком резко. Несколько секунд тянулись бесконечно, пока свет не вспыхнул снова, возвращая знакомые очертания улицы.
Там никого не было.
Пустая дорога, ровный свет фонарей, неподвижные тени от деревьев — и ни следа того, кто только что стоял под моими окнами. Я всматривалась в пространство, пытаясь зацепиться хоть за какую-то деталь, которая подтвердила бы, что мне не привиделось, но улица оставалась безупречно пустой, словно ничего и не происходило.
Губы сжались сами собой, и я сильнее запахнула халат, чувствуя, как по спине пробегает холод. Это было слишком реально, чтобы списать на сон, и слишком странно, чтобы объяснить логикой. Ноги сами понесли к двери, потому что мысль о том, что он мог подойти ближе, оказалась невыносимой.
Лестница встретила темнотой и глухими звуками ночного дома, и каждый шаг отзывался в груди глухим эхом. Я двигалась быстрее, чем хотела бы признать, прижимая ладонь к перилам, словно они могли удержать равновесие не только тела, но и мыслей. Внизу было прохладнее, воздух казался тяжелее, и от этого тревога только усиливалась, будто она спустилась вместе со мной.
Дверь была на месте, и это уже казалось маленьким облегчением, но его оказалось недостаточно. Я дернула ручку, проверяя, затем повернула ключ, прислушиваясь к четкому щелчку, который должен был успокоить. Металл под пальцами был холодным и реальным, в отличие от того взгляда, который все еще ощущался на коже.
Никто не мог войти.
Но это не значило, что никто не пытался.
Я прислонилась к двери, закрывая глаза на секунду, и выдохнула медленно, стараясь вернуть контроль над дыханием. Мысли упрямо возвращались к окну, к темному силуэту, к ощущению, что он видел меня слишком хорошо для чужака. И вместе с этим всплывало другое — не менее неприятное понимание, что в этом доме я на самом деле беззащитна.
Смешно, учитывая, как все вокруг называли мою жизнь удачей.
Помолвка с лордом Эдвардом Райтлендом считалась подарком судьбы, и я слишком хорошо помнила, как отец говорил об этом с тем самым выражением, которое появлялось у него только при выгодных сделках. Он не спрашивал моего мнения, не ждал согласия. Просто поставил перед фактом, как будто речь шла не о моей жизни, а о новой партии товаров. Родственники радовались, служанки перешептывались, а мне оставалось только улыбаться и кивать, потому что возражать было бессмысленно.
Эдвард был идеальным выбором — по меркам всех, кроме меня.
Высокий, безупречно одетый, с холодными голубыми глазами, в которых не отражалось ничего лишнего, он производил впечатление человека, привыкшего получать все, что хочет. В том числе и меня. В его взгляде не было ни тени сомнения или интереса, только спокойная уверенность в том, что я подхожу ему так же, как подходит дорогой аксессуар к тщательно продуманному образу.
Таунхаус, в котором я жила теперь, стал частью этого образа.
Он подарил его без лишних слов в честь помолвки, как будто это было само собой разумеющимся, и в тот момент я даже попыталась почувствовать благодарность. Просторные комнаты, дорогая мебель, мягкие ковры, зеркала в тяжелых рамах — все выглядело идеально, но не имело ко мне никакого отношения. Здесь не было ни одной вещи, выбранной мной, ни одного уголка, в котором хотелось бы задержаться дольше, чем необходимо.
Я жила в красивой клетке, и двери у нее были заперты не на ключ, а на чужие решения.
Повариха и горничная уходили вечером, оставляя дом пустым, и это одиночество сначала казалось облегчением, но очень быстро превратилось в глухое напряжение. Особенно по ночам, когда каждый звук становился громче, а тишина — тяжелее. Сегодняшняя ночь показала, насколько это ощущение может быть опасным, потому что в пустоте легко появляется кто-то лишний.
Эдвард приходил без предупреждения, и эти визиты всегда оставляли после себя странный осадок. Он вел себя уверенно, спокойно, будто имел полное право на все, что происходило в этих стенах, и я не могла с этим спорить, потому что формально это было правдой. Его прикосновения были холодными, точными, без лишней нежности, и я терпела их так же, как терпела все остальное — молча, без права выбора.
Сейчас, стоя у двери и слушая тишину, я впервые отчетливо подумала, что, возможно, опасность приходит не только изнутри этой жизни.
Мужчина под окнами исчез, но ощущение его взгляда осталось, словно тонкая нить, протянутая сквозь ночь. И от мысли, что он может вернуться, сердце снова сбилось с ритма — не только от страха, но и от странного, запретного ожидания, которое я не хотела признавать даже перед собой.
Дом ночью выглядел так, будто ждал, когда я оступлюсь. Свеча в руке дрожала едва заметно, но этого хватало, чтобы тени по стенам шевелились, как живые. Я медленно шла по коридору, проводя пальцами по холодной поверхности мебели, словно проверяла, не исчезнет ли она под прикосновением. За несколько недель этот таунхаус так и не стал своим, несмотря на всю его безупречную красоту и дорогую отделку. Днем он был просто чужим, а ночью превращался в декорацию к чему-то тревожному, где я играла главную роль без права уйти со сцены.
Глупо, конечно, драматизировать собственную жизнь, но иногда хотелось хотя бы внутренне позволить себе этот роскошный жест. Особенно когда выбора не было даже в мелочах, вроде цвета занавесок или узора на фарфоре. Жених решал все, и делал это с таким спокойствием, будто моя жизнь была удобным проектом, который он собирал по своему вкусу.
— Спасибо, что хоть дышать разрешили без согласования, — пробормотала я себе под нос, проходя мимо зеркала и задержав взгляд на отражении.
Оттуда на меня смотрела вполне приличная будущая леди Райтленд, только вот в глазах вместо счастья жила усталость и раздражение. Волосы растрепались, халат сидел небрежно, и весь этот образ идеально подходил к настроению — «невеста мечты», только слегка сломанная в процессе доставки.
Я усмехнулась, но улыбка вышла кривой, и сразу стало не до шуток.
Спустившись в гостиную, невольно замедлила шаг, потому что здесь тишина казалась особенно густой. Лакированные поверхности отражали свет свечи, мебель выглядела идеально расставленной, будто в доме никто не жил. Ни одной лишней вещи, ни одного намека на беспорядок, который мог бы выдать присутствие настоящей жизни.
И именно поэтому взгляд сразу зацепился за то, чего здесь быть не должно:
На низком столике, идеально чистом и пустом еще вечером, лежала алая лилия.
Я остановилась так резко, что пламя свечи качнулось, отбрасывая резкие тени на стены. Несколько секунд просто смотрела на цветок, не двигаясь, будто боялась, что он исчезнет, если подойти ближе. Лепестки были насыщенного, почти темного красного цвета, словно их только что сорвали, и от этого они казались слишком живыми для этого стерильного пространства.
— Прекрасно, — тихо выдохнула я, чувствуя, как внутри поднимается холод. — Просто прекрасно. Цветы среди ночи, без приглашения. Чего еще не хватает? Аплодисментов?
Голос прозвучал чуть громче, чем хотелось, и я тут же оглянулась, словно кто-то мог ответить. Конечно, никто не ответил. Но ощущение чужого присутствия только усилилось, стало почти осязаемым.
Медленно подошла к столику, не сводя взгляда с лилии, и протянула руку. Пальцы коснулись лепестков, мягких и прохладных, и от этого простого контакта по спине пробежала дрожь. Это было не воображение. Цветок был настоящим.
Значит, кто-то был здесь, пока я спала. Пока была беззащитна. Пока даже не знала, что за мной наблюдают не только с улицы.
Мысль вспыхнула резко, как искра, и сразу же обожгла. Я сжала лилию в пальцах, слишком сильно, так что лепестки смялись, оставляя на коже влажный след. Это было глупо и бессмысленно, но в тот момент хотелось хоть как-то разрушить доказательство его присутствия.
— Вы что, решили устроить себе прогулку по чужим домам? — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как голос дрожит от напряжения. — Может, сразу чай предложить? Или вы предпочитаете наблюдать молча?
Слова прозвучали дерзко, но внутри все сжималось от страха, и эта бравада была скорее попыткой удержать себя в руках. Ответа не последовало, и тишина вдруг стала давить сильнее, чем любой звук.
Я резко развернулась и почти бегом направилась к лестнице, потому что мысль оставаться здесь еще хотя бы минуту казалась невыносимой. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, а в голове крутилась одна и та же картина — темный силуэт у окна и этот цветок, оставленный как знак. Как напоминание.
Поднимаясь по ступеням, цеплялась за перила, чувствуя, как ладони становятся влажными. Дом, который и без того казался чужим, теперь превратился в ловушку, где кто-то мог появиться в любой момент. И самое неприятное — я не знала, как кто-то сюда вошел.
Добравшись до спальни, быстро закрыла дверь и повернула ключ, прислушиваясь к щелчку так, словно от него зависела жизнь. Замок казался надежным, но после сегодняшней ночи слово «надежность» перестало что-либо значить.
Я прислонилась к двери, пытаясь перевести дыхание, и только потом подняла взгляд….
И сразу поняла, что что-то не так.
Комната выглядела привычно, почти спокойно, но ощущение неправильности витало в воздухе, как тонкий запах, который невозможно уловить, но нельзя игнорировать. Свеча освещала пространство мягким светом, и тени ложились на стены так же, как всегда… почти.
Взгляд сам собой скользнул к кровати. А затем — чуть дальше. К столу у стены.
К вазе.
И в груди что-то оборвалось.
В ней стояли лилии! Целый букет, такой же алый, как тот цветок внизу. Только теперь их было много, и они заполняли пространство вокруг себя тяжелым, почти сладким ароматом. Лепестки казались влажными, свежими, будто их только что поставили в воду.
Я не помнила этого букета. Его здесь не было!
Это знание пришло мгновенно, без сомнений, и от этого стало по-настоящему страшно. Пальцы сами собой сжались сильнее, и я только сейчас заметила, что все еще держу смятую лилию, принесенную из гостиной.
Значит, он не просто был в доме!
Он был здесь. В этой комнате. Рядом с кроватью, пока я спала.
Я медленно сделала шаг вперед, не отрывая взгляда от букета, и почувствовала, как внутри поднимается паника, холодная и липкая. Представление возникло само собой, слишком яркое, чтобы его игнорировать: темная фигура стоит у моей постели, смотрит, наблюдает, запоминает каждую деталь. Как я дышу. Как лежу. Как не знаю, что он рядом.
— Это уже слишком… — выдохнула я, но голос прозвучал почти беззвучно, будто даже слова боялись нарушить эту странную реальность.
Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всем доме. Я обернулась к двери, проверяя ее взглядом, словно ожидала увидеть там кого-то еще, но она оставалась закрытой, неподвижной, как и несколько секунд назад.
И все же, ощущение не исчезало. Он мог быть здесь. Мог уйти. Мог вернуться.
Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке смятый цветок, и вдруг поймала себя на странной мысли. Страх был, безусловно, сильным, но под ним скрывалось что-то еще, более тихое и гораздо более опасное.
Интерес.
Кто он такой, чтобы позволить себе это?
Кто он такой, чтобы войти в мой дом, пройти по этим коридорам, остановиться у моей кровати… и уйти, не оставив ничего, кроме цветов и ощущения, что он знает обо мне больше, чем следует?
Губы сами собой сжались в тонкую линию, и я медленно подошла к вазе, не отводя взгляда от алых лепестков.
— Если это попытка впечатлить, — тихо сказала я, чувствуя, как голос постепенно становится тверже, — То у вас очень странные методы.
Ответа, конечно, не последовало. Но в глубине души я уже знала, что это не конец.
Это только начало.
ГЛАВА 2. Взгляд хищника
— Постарайтесь сегодня не выглядеть слишком… провинциально, Николь, — произнес Эдвард лениво, даже не глядя в мою сторону, будто делал замечание предмету интерьера, а не живому человеку.
Слова легли ровно, холодно и точно, как всегда, но внутри что-то неприятно сжалось, и улыбка, которую пришлось изобразить, получилась чуть жестче, чем следовало. Карета мягко покачивалась на мостовой, за окнами скользили огни вечернего города, и в этом уютном, почти камерном пространстве его фраза прозвучала особенно отчетливо. Я повернула голову, встречаясь взглядом с его отражением в темном стекле, и на секунду захотелось ответить чем-нибудь едким. Но разум быстро напомнил, чем заканчиваются подобные порывы.
— Разумеется, — сказала я спокойно, слегка поправляя перчатку, чтобы скрыть напряжение в пальцах. — Постараюсь не испортить вам вечер.
Он едва заметно усмехнулся, уголком губ, как человек, который услышал ожидаемую реплику и остался доволен. В его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения, и это раздражало сильнее, чем открытая критика. Ему нравилось, когда я держалась ровно, красиво, без лишних эмоций, словно хорошо обученная актриса в роли идеальной невесты.
Впрочем, сегодня образ был выверен до мелочей.
Платье, которое он мне «подарил», как выразился Эдвард, сидело безупречно, хотя выбирать его мне не позволили. Глубокий темно-изумрудный цвет подчеркивал кожу и волосы, корсет мягко обхватывал тонкую талию, а ткань струилась вниз тяжелыми складками, создавая именно тот силуэт, который считался безупречным в высшем свете. Украшения подобрали в том же духе — тонкая золотая цепочка с изумрудом, серьги, которые ловили свет при каждом движении, и браслет, слишком дорогой, чтобы быть просто украшением.
Я выглядела великолепно. И абсолютно не принадлежала себе.
— Вы сегодня выглядите достойно, — добавил он спустя пару секунд, наконец переводя взгляд на меня, и это, видимо, должно было считаться комплиментом. — Это важно. Сегодня будет много нужных людей.
Слова прозвучали как оценка удачной покупки, и я кивнула, удерживая на лице ту самую мягкую, светскую улыбку, которой меня уже успели научить. Внутри же поднялась тихая, почти веселая ирония, от которой стало чуть легче дышать. Если уж быть аксессуаром, то хотя бы дорогим и эффектным, иначе весь этот спектакль теряет смысл.
Карета замедлилась, и шум улицы стал громче, наполняя пространство живым гулом голосов и колес. Я чуть подалась вперед, чтобы взглянуть в окно, и сердце невольно ускорило ритм при виде освещенного здания театра. Огромное, сияющее огнями, оно выглядело как отдельный мир, в который сейчас предстояло войти.
— Соберитесь, — тихо произнес Эдвард, уже без насмешки, и на этот раз его взгляд стал внимательнее. — Вы представляете не только себя.
Фраза была простой, но в ней чувствовался скрытый нажим, и я коротко кивнула, давая понять, что прекрасно это понимаю. Он протянул руку, помогая выйти из кареты, и прикосновение было точным, уверенным, без лишней теплоты.
Как всегда.
Лестница перед театром была залита светом, и на мгновение пришлось прищуриться, прежде чем сделать первый шаг. Вокруг шумел высший свет — шелест платьев, приглушенные разговоры, легкий смех, звон бокалов. Мужчины в безупречных костюмах, женщины в нарядах, каждый из которых стоил целое состояние, и все это вместе создавало ощущение тщательно выстроенной сцены, где каждый играл свою роль.
Эдвард двигался уверенно, не спеша, словно знал, что внимание уже приковано к нему. Я шла рядом, позволяя вести себя, как и полагалось, и чувствовала на себе взгляды — оценивающие, любопытные, иногда откровенно завистливые. Это было почти физическое ощущение, как легкое прикосновение к коже, от которого невозможно отстраниться.
— Леди Райтленд, — произнес кто-то с улыбкой, и я автоматически ответила такой же, хотя титул все еще звучал непривычно.
— Пока еще нет, — мягко поправила я, но в голосе прозвучала легкая шутка, чтобы смягчить формальность, и собеседник довольно кивнул.
Эдвард едва заметно коснулся моей спины, направляя вперед, и этот жест был одновременно собственническим и демонстративным. Он показывал меня, как показывают редкую вещь, и я двигалась вместе с ним, сохраняя нужную осанку, нужный взгляд, нужное выражение лица.
Идеальный аксессуар. Идеальная будущая жена. Идеальная клетка, только с позолотой и шампанским.
Внутри театра было еще ярче, еще шумнее, еще насыщеннее деталями. Высокие потолки, позолота, зеркала, отражающие бесконечное движение, и воздух, наполненный ароматами духов и дорогого вина. Слуги с подносами скользили между гостями, предлагая бокалы, и я машинально взяла один, чтобы занять руки.
— Не пейте слишком много, — тихо сказал Эдвард, наклоняясь чуть ближе, и его дыхание коснулось виска. — Вам нужно быть безупречной.
— Разумеется, — ответила я с легкой улыбкой, делая едва заметный глоток, хотя больше хотелось осушить бокал одним движением.
Он отвлекся на кого-то из знакомых, и на несколько секунд я осталась рядом, но как будто отдельно, наблюдая за этим миром со стороны. Смех, разговоры, шелест тканей — все сливалось в единый фон, и я вдруг почувствовала себя призраком среди живых, красивым и идеально одетым, но все же лишним.
И именно в этот момент это случилось!
Сначала это было просто ощущение. Чужое внимание, слишком концентрированное, чтобы его игнорировать. Оно коснулось спины, скользнуло по плечам, остановилось где-то на уровне сердца, и от этого внутри все резко напряглось. Я медленно повернула голову, не сразу понимая, кого именно ищу взглядом.
И нашла.
Он стоял чуть в стороне, среди других гостей, но выделялся так, будто вокруг него было больше воздуха. Высокий, темноволосый, сдержанный в движениях, он не пытался привлекать внимание, и все же притягивал его неизбежно. Серые глаза смотрели прямо на меня, без тени смущения или случайности, и от этого взгляда стало невозможно дышать спокойно.
Я знала, кто он.
Роберт Вулфгард.
Имя, которое звучало в доме Эдварда с холодным раздражением. Имя, которое всегда сопровождалось словом «враг». Я слышала его достаточно раз, чтобы запомнить. Но реальность оказалась… другой.
Опаснее.
Его взгляд был голодным.
Не вульгарным, не грубым, а именно голодным, как будто он видел не только внешний образ, но и что-то под ним. Это было неожиданно, непривычно и… выбивало из равновесия сильнее, чем хотелось бы признать.
Ни один мужчина никогда не смотрел на меня так.
Даже Эдвард…
Особенно Эдвард.
Я не сразу поняла, что перестала двигаться. Что пальцы сжали ножку бокала чуть сильнее, чем следовало, и что дыхание стало поверхностным. Время будто замедлилось, оставляя только этот взгляд и ощущение, что между нами протянулась тонкая, почти невидимая нить.
Он не улыбался. Не делал ни одного лишнего движения. Просто смотрел…
И этого оказалось достаточно.
Сердце ударило сильнее, затем еще раз, и я поймала себя на том, что не могу отвести глаз, даже если бы захотела. Внутри поднималось что-то странное, опасное, почти запретное, и от этого становилось не по себе. И в то же время — невозможно отвернуться.
— Вулфгард, — донесся до меня чей-то голос, и это слово прозвучало как щелчок, разрывающий напряжение.
К нему подошел мужчина, что-то сказал, и Роберт на секунду отвел взгляд, словно этот короткий контакт не значил ничего особенного. Он кивнул, ответил тихо, почти не меняя выражения лица, и через мгновение уже двигался в сторону, уходя вместе с собеседником.
Связь оборвалась.
Я осталась стоять на месте, с бокалом в руке и ощущением, что только что произошло что-то важное, хотя никто вокруг этого не заметил. Шум зала вернулся, звуки снова стали обычными, но внутри все еще гудело от напряжения, которое не успело исчезнуть. Сердце билось слишком быстро.
Театральный звонок прозвучал так резко, будто кто-то решил разрезать натянутую струну прямо у меня внутри.
Разговоры стихли не сразу, но в них появилась торопливость, шелест платьев усилился, и поток гостей двинулся к залу. Эдвард мягко, но настойчиво коснулся моей руки, направляя вперед, и этот жест был одновременно заботливым и контролирующим, как все, что он делал. Я послушно последовала за ним, чувствуя, как в груди все еще гулко отзывается недавний взгляд, который никак не хотел отпускать.
— Держитесь рядом, — тихо произнес он, наклоняясь чуть ближе, и в голосе мелькнуло раздражение, словно я уже успела сделать что-то не так. — Сегодня слишком много людей, которые любят наблюдать.
— Тогда им повезло, — ответила я мягко, не меняя выражения лица, и позволила ему провести себя к ложам, ловя на себе чужие взгляды.
Мы поднялись по широкой лестнице, свернули в коридор с приглушенным светом и наконец оказались в нашей ложе. Она была просторной, отделанной бархатом и золотом, с идеальным видом на сцену, где уже готовились к началу. Эдвард помог устроиться, занял место рядом, и на секунду показалось, что все возвращается в привычные рамки — красивые, четкие, предсказуемые.
Оркестр заиграл первые ноты, и занавес медленно поднялся.
Я попыталась сосредоточиться на сцене, на музыке, на голосах, которые наполняли зал, но мысли упрямо возвращались назад. К тому взгляду. К серым глазам, которые смотрели слишком прямо, слишком откровенно, будто между нами не было ни расстояния, ни людей, ни правил.
Это было нелепо. И невозможно игнорировать.
Я сделала медленный вдох, стараясь вернуть контроль, но вместо этого почувствовала, как по коже разливается тепло, неожиданное и совершенно неуместное. Пальцы чуть сильнее сжали край кресла, и я заставила себя перевести взгляд на сцену, где разворачивалась трагедия, которая должна была трогать.
Но не трогала. Потому что внутри происходило что-то другое. Что-то гораздо более опасное.
Через несколько минут напряжение стало почти физическим, и я, сама не понимая, зачем это делаю, позволила взгляду скользнуть в сторону. В сторону лож напротив.
И нашла его.
Он сидел там, чуть в тени, но это не мешало видеть его ясно. Роберт Вулфгард не пытался скрыться, не отворачивался, не делал вид, что занят спектаклем. Он смотрел. На меня. Прямо. Словно ожидал, что я посмотрю.
Дыхание сбилось, и на секунду показалось, что воздух в зале стал слишком тяжелым. Сердце ударило резко, и я машинально отвела взгляд, но это не помогло, потому что ощущение осталось, как будто его глаза продолжали касаться кожи даже без зрительного контакта.
— Вам не нравится постановка? — тихо спросил Эдвард, не отрывая взгляда от сцены, но в голосе появилась настороженность.
— Нет, все прекрасно, — ответила я сразу, слишком быстро, и это, конечно, выдало внутреннее напряжение сильнее любых слов. Пришлось сделать вид, что поправляю платье, чтобы скрыть неловкость, и добавить чуть спокойнее: — Просто немного душно.
Он бросил на меня короткий взгляд, оценивающий, как всегда, и едва заметно кивнул, будто сделал для себя какой-то вывод.
— Не задерживайтесь, — сказал он, и в этих словах было больше приказа, чем заботы.
Я поднялась, стараясь не смотреть в сторону ложи напротив, и вышла в коридор, чувствуя, как внутри постепенно отпускает напряжение. Здесь было тише, прохладнее, воздух казался легче, и я позволила себе остановиться на секунду, опираясь ладонью о стену.
— Ну, поздравляю, — тихо пробормотала я, закрывая глаза на мгновение. — Ты официально сходишь с ума из-за одного взгляда. Очень достойное достижение.
Попытка пошутить самой для себя немного помогла, но сердце все еще билось слишком быстро, и дыхание не сразу выровнялось. Я оттолкнулась от стены и направилась в сторону дамской комнаты, надеясь, что холодная вода и зеркало вернут хоть какую-то ясность.
Коридор был почти пуст, только редкие гости проходили мимо, занятые своими разговорами, и никто не обращал на меня внимания. Это было странно приятно — исчезнуть на несколько минут из роли, которую приходилось играть без перерыва.
Я почти дошла до поворота, когда это случилось. Кто-то оказался слишком близко. Настолько, что пришлось резко остановиться, чтобы не врезаться, и в ту же секунду знакомое напряжение вернулось, накрывая с головой. Я подняла взгляд — и встретилась с ним.
Роберт Вулфгард стоял прямо передо мной. Слишком близко. Слишком неожиданно. Серые глаза смотрели спокойно, без тени смущения, и от этого внутри все сжалось, как перед падением. Он не сказал ни слова, просто протянул руку, и в следующее мгновение я оказалась прижата к холодной поверхности стены за массивной колонной, скрытой от посторонних глаз.
Все произошло быстро, но без суеты. Уверенно. Как будто он делал это не в первый раз.
— Вы… — начала я, но голос предательски сбился, и пришлось сделать усилие, чтобы продолжить уже ровнее. — Вы забыли, что мы находимся в общественном месте?
Он склонил голову чуть набок, изучая лицо, и в этом взгляде было слишком много внимания, чтобы оставаться равнодушной. Расстояние между нами было неприлично маленьким, и я чувствовала его дыхание, спокойное и ровное, будто происходящее не выходило за рамки нормы.
— Напротив, — тихо произнес он, и голос оказался низким, ровным, без лишних интонаций. — Именно поэтому мы здесь. К сожалению, ранее я не имел удовольствия с вами разговаривать… но думаю, вы и без того прекрасно знаете, кто я. Так ведь?
Слова прозвучали странно, но еще страннее было то, как тело отреагировало на них. Вместо того чтобы оттолкнуть его или сделать шаг в сторону, я замерла, будто невидимая нить удерживала на месте.
— Мне не о чем с вами говорить, — сказала я резче, чем собиралась, и попыталась отстраниться, но это движение оказалось слишком слабым, почти символическим.
Он не удерживал силой. И все же не позволял уйти.
— Вы уверены? — спросил Роберт спокойно, и в этих двух словах было больше давления, чем в любом повышенном тоне.
Я подняла подбородок, стараясь вернуть себе хоть каплю контроля, и встретилась с ним взглядом.
— Абсолютно, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, смешанное с чем-то более сложным. — Ваше общество меня не интересует.
Уголок его губ едва заметно дернулся, и это было почти улыбкой, только без тепла.
— Это поправимо, — произнес он тихо, и пальцы его руки скользнули по колонне рядом с моим плечом, не касаясь, но обозначая границу, которую я не могла пересечь. — У меня есть тема, которая вас заинтересует. Более того, я уверен, что она заставит вас изменить мнение.
Слова прозвучали слишком уверенно, и от этого по спине пробежал холод.
— Ошибаетесь, — отрезала я, хотя голос уже не звучал так твердо, как хотелось бы. — Даже не пытайтесь.
Он наклонился чуть ближе, и расстояние между нами сократилось до опасного, почти неприличного. Я почувствовала, как дыхание снова сбивается, и сжала пальцы, чтобы не выдать это движение.
— Попытаюсь, — сказал он спокойно, почти мягко, но в этих словах не было ни тени сомнения. — Потому что у меня есть кое-что, что касается вас лично. И, поверьте, вам не понравится, если это станет достоянием общества.
На секунду все вокруг словно исчезло. Коридор, шум театра, люди — все отступило, оставив только его голос и смысл сказанного. В груди что-то резко сжалось, и я посмотрела на него внимательнее, пытаясь понять, блефует он или говорит правду. И почему-то сразу поняла — не блефует.
— Вы… — начала я, но слова застряли, потому что вариантов оказалось слишком много, и ни один не был хорошим.
Он чуть отстранился, давая возможность вдохнуть, но взгляд остался таким же пристальным.
— Думаю, нам стоит поговорить в более спокойной обстановке, — продолжил он ровно, словно предлагал обычную встречу, а не шантажировал меня в темном коридоре. — Без лишних ушей и глаз. Вам будет полезно выслушать.
Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается смесь страха и злости, и попыталась вернуть голосу прежнюю уверенность.
— Я никуда с вами не пойду, — сказала я тихо, но четко, удерживая его взгляд. — И если это ваша идея знакомства, то она провалилась.
Он снова чуть улыбнулся, и на этот раз в этом было что-то почти… довольное.
— Мы еще вернемся к этому разговору, — произнес он, отступая на шаг, но не разрывая зрительного контакта. — У вас не останется другого выбора.
И от этих слов стало по-настоящему холодно.
Роберт смотрел так, будто уже знал, каким будет мой ответ, и это раздражало сильнее любых угроз. Я поймала себя на желании возразить просто из принципа, доказать, что у меня есть выбор, но слова застряли где-то на уровне горла, потому что внутри уже поселилось неприятное ощущение — он прав. Это было не логическое понимание, а интуитивное, липкое, от которого хотелось отмахнуться и не получалось.
— Через три дня, — Роберт произнес спокойно, словно речь шла о чем-то обыденном, и слегка склонил голову, будто проверял, слушаю ли я. — Вечером. В восемь. Мой дом на улице Вересковых 9, дом с черными воротами. Вы не ошибетесь.
Слова легли ровно, без нажима, но в них была такая уверенность, что возражение показалось почти бессмысленным. Я моргнула, пытаясь собраться, и открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил, не давая вставить ни слова.
— Не опаздывайте, — добавил он чуть тише, и голос стал жестче, словно под гладкой поверхностью показалась сталь. — Это в ваших интересах.
Фраза прозвучала как окончательный аккорд, и в ней не было угрозы в привычном смысле, только факт, который не подлежал обсуждению. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу сквозь ткань перчатки, и заставила себя встретить его взгляд, хотя это требовало усилия.
— Вы слишком уверены в себе, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все равно проскользнула нервная нота. — И в том, что я буду играть по вашим правилам.
Он слегка приподнял бровь, и в этом движении было что-то почти насмешливое, но не грубое, а скорее… предвкушающее.
— Я уверен только в одном, — ответил он спокойно, и расстояние между нами наконец стало чуть больше, позволяя сделать полноценный вдох. — Вы придете.
Эта уверенность ударила сильнее, чем любые слова до этого, и внутри что-то дернулось, будто его фраза задела правильную струну. Я уже собиралась ответить резко, поставить точку, но он не дал мне этой возможности.
Просто отступил.
Движение было плавным, почти ленивым, но в нем чувствовалась та же точность, что и в каждом его слове. Он еще секунду смотрел, словно запоминая, фиксируя что-то важное, а затем развернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Как будто знал, что этого не нужно.
Я осталась стоять у колонны, не сразу понимая, что все закончилось. Шум театра постепенно вернулся, кто-то прошел мимо, бросив мимолетный взгляд, но я не отреагировала, потому что внутри все еще звенело от напряжения.
Руки слегка дрожали, и я медленно опустила их, только сейчас замечая, как сильно сжимала пальцы. Воздух казался плотнее, чем раньше, и пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть себе ощущение реальности.
— Прекрасно, — тихо пробормотала я, проводя ладонью по виску, где все еще пульсировало. — Просто идеально. Чего не хватает? Аплодисментов и финального поклона?
Попытка пошутить получилась слабой, но помогла хоть немного вернуть контроль. Я оттолкнулась от стены и сделала шаг, потом еще один, словно проверяя, что ноги действительно слушаются. Тело постепенно выходило из этого странного оцепенения, но внутри оставалось что-то новое, непривычное.
Не только страх.
Я остановилась на секунду, прислушиваясь к себе, и неожиданно поймала это ощущение. Оно было тихим, почти незаметным, но настойчивым, как тонкая искра под кожей.
Интерес. Глупый. Нелепый. Опасный.
Что он знает? Откуда? И почему говорит так, будто уверен, что я приду, даже если буду ненавидеть саму идею?
Я резко выдохнула, будто могла вытолкнуть эти мысли вместе с воздухом, и покачала головой.
— Не придешь, — сказала я себе вполголоса, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. — Ни за что не придешь. У тебя есть остатки здравого смысла, и ты ими воспользуешься.
Но даже пока произносила это, где-то глубоко внутри уже зарождалось сомнение. Потому что если он говорил правду, если не блефовал…
Я сжала губы и направилась дальше по коридору, стараясь вернуть на лицо привычное выражение, прежде чем вернуться в ложу. Нужно было снова стать той самой Николь — спокойной, безупречной, удобной. Только теперь под этой маской скрывалось нечто новое. Тонкое, острое, почти болезненное.
И, что хуже всего, опасно трепещущее ожидание, которое никак не удавалось заглушить.
ГЛАВА 3. Прикосновение
Вода давно остыла, но я продолжала тереть кожу так, будто могла стереть с нее сегодняшний вечер.
Пена осела тонким слоем, обнажив бледные руки, и пальцы двигались механически, без особого смысла, словно это было единственное действие, которое не требовало решений. Ванная комната была наполнена мягким светом, теплым паром и тишиной, которая обычно успокаивала, но сегодня только подчеркивала внутреннюю пустоту. Я сидела в воде уже слишком долго, но выбираться не хотелось, потому что там, за дверью, снова начиналась та самая жизнь, в которой у меня не было права голоса.
Эдвард ушел недавно.
Как всегда, без лишних слов, с тем спокойным выражением лица, которое будто говорило: «все идет по плану». Он пришел так же, как и всегда, не спрашивая, не предупреждая, просто открыв дверь своим ключом, словно это было естественным продолжением его власти. В его присутствии дом менялся, становился еще более чужим, и даже воздух казался холоднее, чем обычно.
Каждый раз после его визитов оставалось одинаковое ощущение.
Пустоты.
Не боли, не отвращения, не чего-то яркого, за что можно было бы зацепиться, а именно пустоты, будто изнутри аккуратно вынули что-то важное и забыли вернуть. Я проводила ладонью по плечу, по руке, по шее, словно проверяла, осталась ли там хоть какая-то чувствительность, и не находила ничего, кроме усталости.
Перед глазами неожиданно всплыл другой образ — серые глаза, слишком внимательные, слишком живые, и от этого внутри что-то болезненно дернулось.
Роберт Вулфгард.
Имя, которое словно прилипло к мыслям, и от которого не получалось избавиться даже усилием воли. Его взгляд, его голос, его уверенность… все это было настолько не похоже на привычную холодную предсказуемость Эдварда, что вызывало почти физическую реакцию.
Я резко опустила руку в воду, разбивая отражение, и поморщилась.
— Прекрати, — сказала себе тихо, качнув головой. — Это не в ту сторону мысли. Совсем не в ту.
Но даже этот внутренний приказ прозвучал не слишком убедительно.
…В доме что-то щелкнуло!
Звук был тихим, почти неразличимым, но в этой тишине он прозвучал слишком отчетливо, чтобы его игнорировать. Я замерла, не сразу понимая, откуда он донесся, и на секунду показалось, что это просто игра воображения, усиленная усталостью.
Звук повторился. На этот раз чуть громче. И уже точно не воображение.
Тело среагировало быстрее мыслей. Я резко поднялась, вода плеснулась через край, и холод воздуха коснулся кожи, заставляя вздрогнуть. Сердце ударило чаще, и в голове мгновенно вспыхнула одна мысль — в доме кто-то есть.
— Прекрасно, — выдохнула я, торопливо выбираясь из ванны и хватая халат. — Просто прекрасно. Ночь, одиночество, подозрительные звуки… классический набор для хорошего решения.
Пальцы не сразу справились с завязками, ткань скользила по влажной коже, и это раздражало сильнее, чем хотелось признать. Я быстро обернулась полотенцем, затем натянула халат, не заботясь о том, как он сидит, и оглянулась, пытаясь понять, откуда именно донесся звук.
Тишина снова стала густой. Слишком густой.
Я схватила подсвечник, стоявший у зеркала, и зажгла его дрожащими пальцами, стараясь дышать ровнее. Пламя качнулось, освещая пространство, и на секунду показалось, что тени на стенах шевельнулись чуть быстрее, чем должны были.
Коридор встретил привычной темнотой, только теперь она казалась плотнее, почти вязкой, и каждый звук отдавался в груди слишком громко. Я двигалась медленно, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу, стараясь не упустить ни одной детали. Лестница скрипнула под ногой, и я замерла, вслушиваясь.
Ничего. Только собственное дыхание и тихое потрескивание свечи.
Спустившись вниз, обошла холл, затем заглянула в столовую, в кабинет, проверила дверь — она была заперта, как и раньше. Никаких следов взлома, никаких признаков чужого присутствия.
— Отлично, — тихо сказала я, проводя ладонью по виску. — Значит, я либо схожу с ума, либо кто-то научился исчезать лучше, чем прилично в этом обществе.
Я сделала еще несколько шагов, направляясь в гостиную, и на секунду даже позволила себе расслабиться. Может, это действительно была случайность. Скрип, ветер, что угодно.
Но стоило переступить порог, как все внутри снова сжалось.
На диванчике лежали лилии. Алые. Целый букет.
Я остановилась, не сразу веря в то, что вижу, и медленно подняла свечу чуть выше, чтобы убедиться, что это не игра света. Лепестки были такими же насыщенными, как и раньше, почти темными, и от них исходил тот же тяжелый аромат, который невозможно было спутать ни с чем.
Их не было здесь раньше. Я была уверена. Вечером гостиная была пустой, без единой лишней детали, и этот букет просто не мог появиться сам.
Значит…
Значит, ОН снова был здесь. Пока я была в ванной. Пока даже не слышала, как он вошел.
Пальцы сжались сильнее, и я невольно сделала шаг назад, не отрывая взгляда от лилий. Сердце билось слишком быстро, дыхание стало поверхностным, и внутри поднималась знакомая смесь страха и чего-то еще, что уже невозможно было игнорировать. Это чувство было неправильным, опасным, но в нем проскальзывало нечто живое, от чего по коже пробегали искры, и именно это пугало сильнее всего. Я медленно провела взглядом по комнате, словно надеялась поймать хотя бы намек на чужое присутствие, но гостиная выглядела такой же аккуратной и пустой, как и всегда, если не считать проклятых лилий, лежащих слишком демонстративно.
Пальцы чуть ослабили хватку на подсвечнике, и я заставила себя сделать шаг вперед, затем еще один, словно проверяя, не рассыпется ли этот странный момент, если приблизиться. Внутри росло напряжение, но вместе с ним — странное упрямство, почти вызов, который не давал просто сбежать обратно в спальню и закрыться на все замки. Взгляд невольно скользнул к окну, где темное стекло отражало слабый огонь свечи и мою фигуру, слишком хрупкую и растерянную для всей этой ситуации.
Я подошла к окну, вглядываясь в улицу, где фонарь отбрасывал тусклый свет на мостовую, и попыталась найти там хоть какое-то движение. Ничего. Пусто. Слишком пусто, чтобы поверить, что всего несколько минут назад здесь происходило что-то реальное.
И именно в этот момент свеча погасла!
Пламя исчезло резко, будто его задушили невидимой рукой, и комната мгновенно погрузилась в темноту. Я вздрогнула, не успев даже осознать, что происходит, а через долю секунды погас и фонарь за окном, оставляя меня в полной, густой темноте, в которой невозможно было различить даже собственные руки.
Дыхание сбилось.
— Это уже… — начала я, но договорить не успела.
Сильные руки внезапно сомкнулись вокруг меня сзади, прижимая к твердому телу, и ладонь закрыла рот, не давая закричат! Сердце дернулось так резко, что на мгновение показалось, будто оно остановилось, а затем ударило с удвоенной силой, разливая по телу горячую волну.
Я дернулась, попыталась вырваться, но хватка была уверенной, не грубой, но абсолютно контролирующей, и это пугало сильнее, чем любая сила. Его тело прижималось к спине, теплое, живое, и от этого контраста с холодом комнаты по коже пробежала дрожь.
Халат все еще был чуть влажным, ткань липла к коже, и это делало каждое прикосновение слишком отчетливым, слишком настоящим. Его пальцы скользнули по моему боку, медленно, почти лениво, будто он не торопился, будто наслаждался этим моментом так же, как я пыталась понять, что происходит.
И вдруг поняла, что перестала сопротивляться.
Это осознание ударило сильнее, чем сама ситуация, и я замерла, слушая, как сердце бьется где-то в горле. Его дыхание коснулось шеи, теплое, спокойное, и в этом было что-то пугающе уверенное, словно он точно знал, как я отреагирую.
Пальцы прошлись выше, к плечу, затем вниз по руке, и от этого движения внутри что-то болезненно сжалось, а затем разлилось странным теплом, которого я не ожидала. Это было совсем не похоже на те прикосновения, к которым я привыкла, и именно это сбивало с толку сильнее всего.
Я знала, как должно быть.
Но это было иначе.
Когда его губы коснулись моей шеи, я вздрогнула, резко вдохнув, и звук получился слишком тихим, почти беспомощным. Прикосновение было медленным, изучающим, и от него по коже разошлась волна, от которой хотелось отстраниться… и не хотелось одновременно.
— Нет… — попыталась сказать я, но ладонь все еще закрывала рот, и слово растворилось, не успев обрести форму.
Он не говорил ни слова. И это молчание было странно тяжелым, насыщенным, будто в нем скрывалось больше, чем в любых словах. Его губы снова коснулись шеи, чуть ниже, и я невольно откинула голову назад, сама не понимая, зачем это делаю.
И в этот момент из груди вырвался стон. Тихий, короткий, но слишком явный, чтобы его игнорировать.
Я застыла, пораженная самой собой, и внутри что-то резко перевернулось, потому что это было… не от страха. Совсем не от страха. Его руки чуть сильнее сжались, словно он почувствовал эту реакцию, и от этого стало еще хуже — и еще опаснее.
Пальцы скользнули по талии, по линии, где халат чуть распахнулся, и от этого движения дыхание сбилось окончательно. В голове мелькнула мысль, что это неправильно, что нужно вырываться, кричать, делать хоть что-то, но тело не слушалось, словно попало в ловушку не силы, а ощущений.
Я никогда не чувствовала ничего подобного. Ни разу. Даже близко. И это осознание обожгло сильнее, чем его прикосновения.
Его губы задержались у самой линии шеи, а затем он провел по коже кончиком языка, медленно, почти лениво, и от этого движения внутри что-то сорвалось окончательно. Тело дернулось, пальцы сжались в кулаки, и я снова выдохнула, на этот раз уже не пытаясь это скрыть.
И в ту же секунду он отпустил. Резко. Словно все это было достаточно.
Руки исчезли, тепло отступило, и я осталась стоять в темноте, пытаясь понять, что только что произошло. Несколько секунд не могла даже пошевелиться, потому что тело все еще помнило каждое прикосновение, каждое движение, и от этого становилось странно пусто.
Шаги не прозвучали. Дверь не скрипнула. Просто… никого не стало.
Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как по коже пробегают остатки этого странного тепла, и пыталась собрать мысли, которые рассыпались, как стекло. Это не могло быть реальным. Или могло? Пальцы невольно коснулись шеи, там, где он только что был, и кожа показалась слишком чувствительной, будто все еще хранила след.
И именно в этот момент за окном снова вспыхнул свет! Фонарь загорелся, отбрасывая тусклый свет в комнату, и я моргнула, пытаясь привыкнуть к нему. Тени вернулись на свои места, мебель снова стала привычной, и гостиная выглядела так, словно ничего не произошло.
Никого. Я была одна. Слишком одна для того, что только что случилось.
Я медленно обернулась, оглядывая комнату, пытаясь найти хоть малейший след чужого присутствия, но не находила ничего, кроме тех самых лилий, которые лежали на диване, как единственное доказательство, что это не сон.
Или наоборот — единственное доказательство, что я окончательно теряю рассудок.
— Отлично, — тихо сказала я, проводя рукой по волосам, которые все еще были чуть влажными. — Просто прекрасно. Теперь у нас есть призрак с изысканным вкусом и весьма… своеобразными методами общения.
Голос прозвучал хрипло, и я сама это услышала. И, что хуже всего, не смогла понять, что именно пугало сильнее:
То, что это могло быть реально?
…Или то, что мне это понравилось?
ГЛАВА 4. В лапах хищника
Прошло три дня с того вечера в театре, и каждый из них тянулся так, будто время решило испытать мое терпение на прочность. Мысль о назначенной встрече с Робертом Вулфгардом не давала покоя, возвращалась в самые неподходящие моменты и раздражала тем, что от нее невозможно было избавиться простым усилием воли. Я пыталась убедить себя, что не приду, что найду способ решить все иначе, но с каждым часом это звучало все менее убедительно, пока не превратилось в формальность, за которой скрывалось неизбежное решение.
Сегодня все было организовано почти безупречно, и это, пожалуй, настораживало сильнее всего. Служанку и повариху я отпустила раньше обычного, сославшись на головную боль и желание провести вечер в одиночестве, и они, к счастью, не стали задавать лишних вопросов. В их глазах мелькнуло сочувствие, привычное и безопасное, и на секунду даже захотелось поверить в эту простую версию вечера, где я действительно остаюсь дома и ложусь спать пораньше.
Но вместо этого я переоделась в более скромное платье, накинула плащ и вышла из дома, стараясь не думать о том, как именно это выглядит со стороны. Каждый шаг казался чуть громче, чем должен был, а тени на улице — длиннее и подозрительнее, будто сами улицы знали, куда именно я направляюсь. Я поймала экипаж почти сразу, назвала адрес, стараясь не выдать волнения, и всю дорогу смотрела в окно, не замечая ни домов, ни прохожих.
Когда экипаж остановился, сердце уже билось так, что казалось, его слышно снаружи. Я расплатилась, вышла, чувствуя, как прохладный вечерний воздух касается лица, и подняла взгляд на высокие черные ворота, за которыми скрывался дом Роберта Вулфгарда. Они выглядели так, будто за ними не дом,