Оглавление
- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАЧАЛО
- ГЛАВА ПЕРВАЯ. Как все быстро изменилось
- ГЛАВА ВТОРАЯ. Пришла беда — открывай ворота
- ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «Хоть передом, хоть задом, все не тем фасадом». Не угодишь, в общем
- ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Мне это все меньше и меньше нравится
- ГЛАВА ПЯТАЯ. Неприветливая столица
- ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЛАГОРАЗУМНИЦЫ
- ГЛАВА ШЕСТАЯ. Мечты сбываются
- ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Вот так встреча
- ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Вот так умение
- ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Долог день до вечера, коли делать нечего, у нас наоборот
- ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Большая радость
- ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Совпадение? Скорей судьба
- ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Не надо очаровываться, чтобы не разочаровываться
- ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Происшествия
- ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Опять неприятности
- ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. У сильного всегда бессильный виноват
- ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Не делай добра…
- ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Проверка на прочность
- ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Ярость и боль
- ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Наконец прояснилось
- ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Получится ли исправить содеянную глупость?
- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Ничего себе сюрприз
- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Узел затягивается
- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Плетущая нить
- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Раздели со мною жизнь
ЯНУК ЕЛЕНА
ДРАКОН В БЕДЕ ИЛИ СОГРЕЙ ОГНЕННОГО
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАЧАЛО
Пролог. Воспоминания о счастливом прошлом
Сжав сухую травинку в зубах, Пашка натянула на колени теплый сарафан из плотной небеленой ткани и поправила теплый вязаный платок на плечах. Сидя поверх груза на телеге*, продолжила безмятежно рассматривать бегущие по небу облака, которые складывались то в фигуры скачущих лошадок, то в седые головы великанов или пухленьких младенцев. Прохладный весенний ветерок шевелил светлые локоны мечтательницы, пока она наслаждалась первым намеком на тепло.
*Удлиненную телегу называли арбой, большую — фурой, а специальная для возки снопов с развалистым "кузовом" носила имя рыдван.
Глубокую фуру* немилосердно трясло на проселочной дороге, даром что под девушкой был толстый слой ароматного зеленого сена. Пашка ломала голову, почему отец с Борькой в этот раз не использовали мешки для зерна, а просто засыпали пшеницу внутрь фуры? Хотя ради ярмарки она готова была терпеть и большее неудобство, потому что ее наконец взяли с собой!!
Всего их семья везла на ярмарку десять возков зерна. Двумя телегами правили ее батюшка и брат Борис, остальных повозочных пришлось нанимать.
Снег почти сошел, а земля каждый день становилась все теплее и теплее. И как только на нее сможет сесть старик без портков и не почувствует холода, то землю тотчас начнут засевать. Потому Алексей Беркут, отец Паши, хранил зерно до весны, чтобы продать подороже, но, несмотря на хорошую прибыль, он зачем-то взял с дочери обещание не просить у него новые наряды, ссылаясь на то, что последние сарафаны ей купили только осенью.
Так и сказал: «Пашенька, ты у меня умница, послушная девочка. Так и быть, поедешь со мной!»
Смешной и наивный батюшка. Про себя Паша хихикнула:
«Он думает, похвалил и я еще больше послушной буду. Ха-ха, ничего подобного! Я послушная, потому что ты у меня очень хороший. Был бы глупым, пьющим, да злым, как у Верены, ни за что слушаться не стала. А так… я даже с этим гадом, Борюсиком, почти не ругаюсь, потому что расстраивать тебя не хочу!
Алексей Беркут, не выпуская из рук вожжей, молча обернулся к дочери. Она ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и вернулся к дороге. Было слышно как Борька хмыкнул со своего возка, едущего за ними, но говорить ничего не стал.
Так тихо и неторопливо, иногда останавливаясь на перекус, за три дня они докатили до городского предместья Муравка, городка, где проходила Большая ярмарка.
Еще в ночи, до рассвета третьего дня, на подъездах к ярмарке Паша увидела на одной из соседних телег Иванушку Речного. Она торопливо вынула из своей светлой косы попавшие туда травинки, пригладила светлые локоны на висках, и аккуратно перевязала теплый шерстяной платок.
Дорога ведущая в городок расширялась в три ряда, Иван вел воз своего отца в соседнем ряду. Паша вздохнула: «Ох, какой же красивый парень! Темные волосы, белое лицо, серые как серебро глаза… Три часа могу на него смотреть не отрываясь, и никак не насмотрюсь. Он не просто высокий, ладный, красивый, а еще умный и благородный!». Но тут же Паша сама себя остановила: «У него большая и очень богатая семья. Мне о таком парне и мечтать не стоит... Но посмотреть то можно!»
Пока Пашка пялилась на Иванушку, телеги остановились, Алексей Беркут отошел по делам, а к ее возку подошел брат Борька.
— Хватит глазами Ваньку облизывать! Не про тебя он. — С насмешкой проводив взглядом объект наблюдения сестры, отозвался Бориска-редиска.
Паша приподняла одну бровь, как Акулинка научила, чтобы, значит, продемонстрировать презрение. Сработало. Брат в ответ посмотрел на нее с гневом. Это он любит. В смысле злиться на сестричку. Акулинка говорит, что наверно простить Пашке не может, что мама при родах умерла, когда ее Пашу младшую рожала.
Паша грустно вздохнула. Так Борька почти на двадцать лет ее старше, неужто и до сих пор без мамы жить не может? Это Пашка ее никогда не видела, с одним батюшкой выросла. А вот брату повезло, он и с мамой, и с папой с детства был.
Девушка печально вздохнула думая о своем сиротстве, а раздраженный Борька все продолжал бубнить:
— Безмозглая же ты, Пашка… Пигалица еще, а на парней заглядывается!
Паша с силой закрыла рот и сжала кулаки, чтобы прямо тут не устроить скандал! Борька с презрением на сестру посмотрел, отвернулся и сплюнул.
Потом папа спрашивает, почему Паша не любит Борьку. Потому и не любит!! Как его любить, недоумка! И вообще… Она не понимает, как у ее умного и доброго папы мог родиться такой придурок?! Ему от папы достался только цвет волос.
Папа у Паши высокий и стройный, темноволосый, темноглазый. Красивый в общем! А Борька он вроде тоже высокий, но как короб квадратный, темноволосый как отец, и зеленоглазый как Паша.
Когда она была помладше, так и спросила отца: «А мама получается была светлой, как я? Папа Паше кивнул, но говорить ничего не стал. Наверно ему до сих пор больно вспоминать маму. Пашка грустно вздохнула, и перестала обращать на Борьку внимание. Пусть беситься!
Но тут Пашка громко хмыкнула. Баба Нина, бабушка лучшей Пашиной подруги Акулины, как-то рассказывала, когда работала кухаркой в княжеском доме в столице, видела настоящих демонов. Вот наверно настоящего Борьку они и украли, а нам своего подсунули, как про леших рассказывают. Но на леших Пашка не грешила, с таким вредным характером и лешего не найти, как есть Борька — демонюка!
Вон, словно страж остался рядом, наверно боится, что Пашка к Ваньке убежит. Дурачок. Паше Иванушка может и нравится, но бегать за ним она точно не будет. С ума пока не сошла.
Тут к возку вернулся Алексей Беркут и все острые как клинок выражения, зародившиеся в душе Паши после обидных слов брата, исчезли. Она не собиралась при батюшке с этим злыднем собачиться. Потому что стыдно. Пусть думает, что Паша его ворчания боится. Дурак! Паша просто не хочет отца расстроить!
Беркут, мысленно пребывая где-то в другом месте, рассеяно сказал:
— Пашенька, я в трактире номер снял. Ты иди умойся и жди нас с Борисом. Скоро завтрак принесут. Мы пока тут с зерном разберемся. Сейчас за тобой трактирная служанка придет...
Паша шла к трактиру за служанкой и размышляла: «Не понимаю, а отчего мы так бедно живем?! У Акулькиного отца и одного возка зерна на продажу нет, и земли столько нет, и на ярмарку он ничего кроме шкур раз в год не возит. Не считая того, что отец, Алексей Беркут, в зимний сезон еще и в кузне работает, инструменты кует. Но Акулине платья яркие красивые и ботиночки с серебряными пряжками отец покупает. А Паше нет. И слово с нее вчера взял, что даже просить не будет. Зато батюшка номера в богатом трактире снял, чтобы после дороги умыться и отдохнуть, как настоящий боярин. Странно это все…
Паша пожала плечами.
Она вошла в номер и мимоходом выглянула в окно, ища взглядом папу и брата. Несмотря на темноту, еще не рассвело, их зерно уже купили, потому что к возкам подошли какие-то люди и принялись вилами сгребать сверху сено и лопатами грузить зерно из телеги в мешки. Потом они ловко по двое подхватили за ручки и вытащили из телег огромные кованые сундуки, которые с трудом понесли их к своим пустым телегам, а мешки с зерном опять погрузили на возки Пашиного отца.
И что это значит? Что за сундуки? Паша до этого никогда их не видела! Что в них? Зерно? Тогда почему и мешки не забрали?!
Потом эти мужчины поклонились ее папе и ушли.
Алексей Беркут в ответ только легко кивнул. Хотя те, кто нес сундуки, были одеты как царевы воины, и выглядели куда богаче крестьянского семейства Алексея Беркута. Паша сложила руки на груди, пытаясь разгадать загадку, наблюдая за родными дальше.
Борька что-то насмешливо сказал их отцу, но Алексей Беркут только измерил того задумчивым взглядом. Борька сразу потупился и поклонился отцу словно чужой, и отошел поболтать к другим возницам.
Отец отвернулся от Борьки и резко посмотрел на окна трактира, так, словно знал, где стоит дочь. Пашка еле успела убраться от окна, прижавшись к стене. Сердце громыхало, словно она совершила что-то нехорошее или увидела, что не должна.
И все же что это все значило?!
Паша быстро умылась, и принялась переплетать косы, чтобы гулять по ярмарке в приличном виде, а не лахудрой беспутной.
Уже совсем рассвело, когда в трактир вернулись папа и брат. К этому времени девушка успела умыться, переодеться и собраться.
— Ну что, идем? — радостно спросила она, предвкушая интересную прогулку.
— Дай хоть дух перевести, егоза! Умыться, поесть… — с улыбкой отозвался папа. Брат, судя по лукавому взгляду, хотел сказать что-то едкое, но взглянув на отца, промолчал. Вот и отлично!
Пашка на радостях запрыгала на месте:
— Пап... Только недолго! Я так замучилась в дороге, очень-очень хочу на ярмарку!
— Храпеть в возке, пока мы правили, она замучилась… — проворчал Бориска в углу, расстегивая пуговицы на рубашке, чтобы умыться над тазом. Папа холодно на него посмотрел. Паша все поняла без слов: отец строгим взглядом, хоть и молча, передал, что негоже мужчине ныть об усталости. Ее батюшка уж точно никогда не ноет, как бы не устал.
Паша вдруг задумалась. У них в деревне такие как Борька давно женаты, а он все в холостяках ходит. Ее языком цепляет. Ну как его назвать? Переросль?! Но в деревне на Борьку люди боятся даже взгляд поднять. Отца уважают и слушают все, даже староста, (на что старый и мудрый, говорят, что он дракон), но и тот отцу кланяется. А Борьку все боятся и избегают. И не говорят почему.
Паше очень хотелось показать братцу язык, но она не стала, чтобы не накалять обстановку. И тем самым задерживать прогулку по ярмарке.
Недовольного Бориску папа оставил у возков продавать зерно, а сам повел дочь за покупками. И что странно, покупал он Пашке все, что она желала: любые сладости, игрушки, незамысловатые ярмарочные украшения. Но не одежду. Хотя новые башмаки он все же купил. Но такие простые и некрасивые, словно специально самые неказистые выбирал. Паша с немым укором на него посмотрела. Он уже потратил столько серебряных монет на всякие мелочи, что можно было купить ей модные башмаки с позолоченными пряжками. Но…
Паша печально вздохнула и промолчала. Сама же обещала ничего из нарядов не просить. А ей так хотелось красивое платье, тем более где-то здесь ходит Иванушка! Нарядиться бы и встретить его! Паша сладко вздохнула. Он бы наверно ахнул от удивления… Пашка еще раз вздохнула, но на этот раз печально.
Хотя чего это она… его красивым платьем не удивишь. Их девки в Жемчужницах на праздники как пойдут петь гулять, да все наряженные, просто королевны-красавишны! Не то что Паша во всегдашнем сером некрашеном сарафане и таком же выгоревшем на солнце платке да страшных башмаках. Тут никакая толстая коса, зеленые глаза и белое лицо не спасает.
Да и о ней пошла плохая слава после последнего праздника. Она опустила голову и тяжело вздохнула. Ну что тут скажешь!..
В общем, этой зимой, убрав урожай в закрома, как положено весело и всей деревней они праздновали Время Темноты…
Паша обожала это время! На улице мороз и ветер, в очаге поет огонь, в доме вкусно пахнет копченным мясом, жареными грибами, пирогами с яблоками и медом. Девки собираются вместе танцуют и поют, парни гуляют и тоже то поют, то силу свою молодецкую показывают, кругом было весело и радостно!
На этот год на праздники они всей деревней собрались у старосты. Старик живет один в огромном доме, вот наши и задумали прийти к нему, чтобы развеселить.
Как всегда мужчины со старостой и моим отцом что-то серьезно обсуждали, женщины расставляли принесенные с собой угощения, парни собравшись в кружок во что-то играли то и дело поглядывая на девчат. Девушки как положено хихикали и скромно отводили глаза от парней, а они, Паша с Акулиной и Велимирой, как запоют!!
Ох и пели они, старались! Женщины забыли про свои дела, парни бросили играть, девушки хихикать, даже мужчины в углу замолкли, слушая как девушки поют:
«Зеленая роща во всю ночь шумела,
А я, молоденька, всю ночку не спала,
Всю ночку не спала, сидела и пряла…»
Вокруг стало совсем тихо, все слушали как девушки соловушками выводят:
Одна из старушек, кажется Людкина бабушка Дуся, с умилением прошептала:
— Эх, красиво поют! Ай да девушки, звонкоголосицы!
— Да-да, какие голоса… колокольчики! — добавляли другие.
А девчонки и рады стараться:
«...Как приехал в гости на вороном коне,
На вороном коне, в белом милый друг...»
Паша с подругами закончили петь. На миг в доме старосты повисла тишина. Они даже оробели, неужто не понравилось?! И тут все громко и радостно зашумели выражая свое восхищение. Паша смутилась и даже покраснела от обрушившихся на нее похвал. Что им только не сказали: что все заслушались, что последний раз так только чья-то бабка пела, что теперь их женихи поделить не смогут…
Пашка и девчонки были такими счастливыми! Когда все сели за столы, по традиции староста первым поднял чарку с медовухой и гордо сказал:
— Желаю, чтобы в наших местах всегда были слышны радостные и сердечные голоса девушек!
Его поддержали другие мужчины:
— Да! Да! Если наши девушки поют как соловушки, а сытые и здоровые дети весело играют около спокойных матерей, значит на нашей земле мир и радость. Значит и мы, мужчины, не зря на свете живем!
Даже всегда сдержанный Алексей Беркут улыбался, пригубляя медовуху.
Все наелись до отвала. Ох уж эти деревенские постарались с угощением. Пашин батюшка тоже принес сюда из погреба два вкуснейших окорока, которые для праздника коптил, а Борька принес кадушку с солеными грибами. Пироги, мясо, икра, грибы и прочие угощения, все были как на подбор!
Паша от стола еле отодвинулась!
Начались танцы.
Вышел гармонист, которого пригласили из соседнего села, (наш, Жемчужнический, только неприличные частушки распевать умеет, ему на подобных сходках петь не дают), завел веселую мелодию, многие разбились на парочки и пустились в пляс. Но тут как по волшебству рядом со Пашей появился Борька, которого она с начала праздника не видела. И всех кавалеров, которые шли к ней, как ветром сдуло.
Паша с укором посмотрела на брата, а он ухмыльнулся в ответ, словно рыба-кит сверкая острыми зубищами, окончательно испортив сестре настроение.
Мало ей было несостоявшихся танцев, так, когда девушка в расстроенных чувствах отошла от брата к стене, где никого из деревенских не было, чтобы спокойно дуться на Бориску-редиску, рядом вдруг случилось нечто!! Часть стены стала вдруг прозрачной и из этого отверстия на Пашу уставилась красивая темноволосая девушка. Вся в парче и жемчугах, с кокошником-короной на голове в голубом атласном наряде. Королевишна! За ней виднелся огромный зал полный картин, ковров и сотен горящих свечей, где все блестело так, что и не понять, где пол, а где зеркала.
Эта девушка пол минуты внимательно изучала Пашу. Потом кому-то кивнула, повернулась к Паше и с насмешкой произнесла:
— Так это ты у нас та самая аподиктическая невеста?
— Что?! Кто ты и о чем говоришь?! — Растеряно отозвалась Паша, в ужасе отступая от стены. — Что за «аподиктическая невеста»? И вообще… как ты сюда попала?
Девица с той стороны зеркала-стены спесиво поморщилась и насмешливо отозвалась:
— Фу, деревенщина… Н-да… это ж как дракону не повезло! Или повезло, а?! — И гадко расхохоталась.
Паша холодно отозвалась:
— Деревенщина или нет, но это ты сюда влезла. Что тебе надо, невежа?
Пашенька внешне и бровью не повела, но на самом деле была так напугана, оскорблена, то внезапно получилось громко, резко и... скандально.
Все вдруг замолчали и с недоумением повернулись к Паше, даже здоровый рыжий кот, под столом усердно вылизывавший свою заднюю лапку.
— ПАРАСКЕВА, что случилось?! — спокойным тоном, но полным именем назвал Пашу отец. Это значило крайнюю степень недовольства. Пашка пожала плечами, не зная, что на это ответить. Алексей Беркут как-то быстро засобирался вместе с детьми домой, недовольным кивком указав своей семье на выход.
Что она такого сделала?! Паша была возмущена!
Борька, который тут же оказался рядом, усмехаясь, склонился к сестре и сказал:
— Пошли Параська домой, с тебя сегодня праздника точно хватит.
Паша терпеть не могла, когда он ее Параськой называет! Борюська — козлюська!
Было до слез обидно из-за произошедшего, а тут еще этот злыдень!.. Но девушка только и кивнула Борьке, сдерживая дыхание, чтобы как маленькая при всех не зареветь от огорчения и оставить себе хоть крошечку того достоинства, которому ее учил папа.
Втроем они вышли из хором старосты, и пошли в свой небольшой домик, где у каждого была своя комната, двери из которых выходили в светлицу, комнату где они ели, встречали гостей, и просто собирались вместе.
Первым по тропинке между сугробами шел Борис. Он сейчас отчего-то злорадствовал и своего подлого злорадства не скрывал. И в кого он такой недоумок уродился?! Паша смахнула слезу и поторопилась догнать папу.
Когда вернулись домой, батюшка взял стул, развернул его к Паше, сел, и сухо приказал:
— Рассказывай!
Оставшись у входа, девушка медленно стянула с головы теплый пуховый платок, и печально посмотрела на отца:
— А что рассказывать, сами все видели…
— Что именно мы видели? — спокойно уточнил отец, не сводя с дочери пристального взгляда.
— То огромное зеркало, что появилось в стене, красивую девушку в атласе и жемчугах, которая из него смотрела… — устало пробубнила Паша, отворачиваясь. Ей хотелось уйти в свою комнату, плюхнуться в кровать и зарыться в одеяло. Плакать она не собиралась, но и обсуждать что случилось, Паша сейчас совсем не хотела.
— Ну, если ты этого еще не поняла, то ее видела только ты, остальные видели как ты орешь и кидаешься на стену, — словесно укусил сестру Бориска.
Параскева посмотрела на папу в поисках защиты, но тот даже не посмотрел на брата. Неужели Борис не шутит?!
— Серьезно? — едва выдавила девушка, затаив дыхание. — Так и было со стороны?
Папа только кивнул. Борис злорадно усмехнулся. Паша шумно выдохнула, закрывая ладонями лицо и пытаясь оценить ужас происшедшего. Ужас какой! На всю деревню опозорилась!
— Что та девушка тебе сказала? — так же спокойно спросил Пашин отец.
— Что я чья-то там аподиктическая невеста… Даже не представляю, что это такое! — с болью в голосе отмахнулась Паша, не обращая внимания как между собой напряженно переглянулись папа с Борисом.
Пашенька качала головой, не в состоянии успокоиться. Это был такой позор! Тем паче, что папа постоянно говорил девушке о достоинстве. Какое правильное достоинство должно быть у мужчины, а какое у женщины. Так вот она нарушила все правила этого самого достоинства: теперь все в Жемчужниках были уверены, что она перебрала медовухи, что для девушки неприемлемо. Или просто сошла с ума.
Паше было так стыдно!! Не передать!.. А еще ее волновало, что этот позор видел Ванечка. От этой мысли ей сразу стало горько-горько.
Уходя с праздника, она с отчаяньем посмотрела на парня, но по его спокойному задумчивому взгляду так и не поняла, как он к этому отнесся.
На следующий день она рассказала подругам о девушке из зеркала.
— Да! Там девушка появилась! Несла что-то непонятное! И меня оскорбляла! — горячилась Пашка, делясь с подругами своим горем.
Но если Акулина то верила Паше, то недоверчиво качала головой, да так и ушла к себе домой сомневаясь, то Велемира даже не пыталась понять, просто отвернулась от Паши, задрала нос и ушла. И дальше делала вид, что Пашу не видит и знать не знает. Так сильно боялась, что о ней плохо подумают, вдруг решат, что она пила вместе с Пашей.
Акулина день промаялась одна, но под вечер сама пришла в Пашке.
— Смотри сколько воска у папы выпросила! Праздники Темноты! Самое время гадать! — И Акулина похвасталась перед Пашей огромным куском плохо перетопленного воска.
Подруги растопили воск в ковше на печке, сбежали в Пашкину комнату и сели перед зеркалом гадать.
Но у Паши воск как упал в воду комком с крыльями, так комком с крыльями и остался, а у Акульки в парня превратился. Прям настоящий богатырь в силуэте виднелся.
— Ну вот, встретишь ты свою судьбу, Акулина. — Покачав головой, уверено заявила Паша. — А меня куль какой-то с крылышками ждет.
Девчонки захихикали. Акулька солидно откинув русую косу, довольно кивнула, и важно Пашке сказала:
— Куль не куль, а пока ты в девках останешься. Ну ты и младше, Паш, тебе только летом шестнадцать будет, а мне уже этой весной исполнится. Вот и выйду замуж первой. Как и положено!
Паша тяжело вздохнула. У Акульки иногда папа пьет. Трезвый он добрый, родителей слушается, детей и жену любит, балует, все для них старается сделать, но как выпьет, они только и успевают из дома в разные стороны разбежаться, как тараканы из-под тапка прямо. Вот она замуж и торопиться, чтобы подальше от отца. А Паше и дома хорошо, она никуда от батюшки и даже вредины-брата сбегать не собирается.
Праздничные дни Темноты продолжались. Детвора каталась с горок, строила снежные городки и стены, для битвы снежками. Да и взрослые, честно сложив добытое тяжелым летним трудом в амбары, в эти крепкие зимние морозы ходили в гости, жгли праздничные костры, пели и танцевали. А некоторые шли к друзьям и парились в банях, потом пировали, особенно это любили делать деревенские парни.
Через пару дней Паше пришлось идти за молоком к Людкиной бабушке Дусе.
Навстречу ей из бани вышли распаренные, розовощекие и довольные собой и жизнью парни, от которых на морозе парило не только водой, но и медовухой. Среди них был и Иванушка. Девушка, помня о недавнем позоре, тихо вздохнула и прибавила шаг, торопясь быстрее пройти мимо них.
Парни ее заметили и стали подшучивать:
— Эй, куда красавица побежала? От нас что ли?! А поговорить? Да с праздником поздравить? Паша, стой не спеши!
Лешка Косой, завидев ее, стал не по-доброму паясничать, изобразил лицом полного идиота, громко у друзей спросил:
— Так где тут у нас пьяница-невеста? Не та ли самая, что по дорожке от нас убегает?
Таким же придурковатым голоском ему вторил Максимка Крот:
— Так нет у нас пьяниц-невест, есть только психические! Вот и бежит, психическая ведь… — Парни вокруг них громко хмыкнули, кто-то заржал аки конь, и только Иванушка грустно посмотрел на Пашу, не поддержав товарищей в их поддевках. Но и не остановил их.
Паша понимала, что с толпой подвыпивших на праздниках парней лучше и не спорить, потому просто быстро молча шла вперед по тропке, мимо сугробов, изб и ворот, приближаясь к парням, будто ничего не услышала и это ее не касается, хотя девушку так и подмывало ляпнуть что-то грубое в ответ.
Лешка Косой водной рубашке, распаренный после бани, так и не накинув теплую одежку, прошел вразвалочку, остановился на узкой тропке между сугробами перекрыв Паше путь. И буквально наступая ей на носки сапог, продолжил глумиться:
— Так что, Пашка, ты, оказывается, медовуху сильно уважаешь? Или уже и до сивухи добралась?
— Не пьяному Лехе о об этом рассуждать, — тихо и с достоинством отозвалась Паша, гордо подняв голову и смотря ему прямо в глаза. — Отойди с дороги, я спешу.
С этим Лехой Косым пару недель назад столкновение случилось, вот он и мстит!
Как ни странно, началось все с тулупа. У Пашки есть длинный тулуп. Он очень теплый, толстый и тяжелый. День проходишь, потом спина горит-болит, сил нет!
Да, Пашин тулуп не смотрелся так красиво как Акулькин*, но зато на горке она каталась прямо на нем без санок. Да, многие берегли теплую одежду и нашивали на тулупы мешковину, чтобы носилось дольше. Вон Людке бабушкин тулуп по наследству перешел. А Пашка нет, она его не берегла. Плюхнулась на попу и понеслась с горки, только снег в лицо. Хохотали они с девчонками, катаясь с горки, пока Пашу на всем лету не швырнуло на торчащее под снегом дерево.
К девушке с ужасом на лице подскочили перепуганные Акулька с Людкой:
— Ты, подруга, как? Я думала, что на смерть убилась! — чуть не расплакалась Акулина, горка у них в Жемчужницах крутая да длинная, если влетишь на скорости в дерево — косточки не соберешь.
— Не дождетесь! — весело отозвалась Паша, встала отряхнулась и побежала наверх, чтобы скатиться снова. После удара у нее даже синяков не появилось, такой у нее толстый и теплый тулуп. И все в нем хорошо: падать на льду не страшно, и кататься с горки мягко, но стоит только упасть в сугроб, выбраться невозможно! Тяжелый очень, и Пашка в нем как медведь неповоротливая.
*Акулине папа сшил белый полушубок из шкурок кроликов. Чисто белый, пушистый, и такой ладный! А бабушка купила ей настоящий красный шелк и обшила его изнутри. Ходила теперь Акулина по деревне как королевишна.
Но когда в первый раз ее увидела Паша, то буквально разревелась. Алкулька подумала, что с зависти, что у нее такой красивый полушубок. Но Пашка плакала из-за другого: она этих кроликов с малышей смотрела, специально травы им корзинками набирала, чтобы прийти к Акулькиной бабушке Нине, и их покормить. Особенно, когда матки крольчат принесли, она отойти от них не могла: такие они были крошечные, милые теплые кусочки пуха. И тут… Они все на Акулине. У Паши руки как плети опустились, и слезы сами побежали. Так ей было жаль малышей!
— Ты что? Плачешь? — удивленно спросила подруга. Паша кивнула. Не в состоянии говорить.
— Да ладно! Ну купит папа тебе потом полушубок как у меня. Не плачь. Он у тебя щедрый и не пьет. И вообще, мне батюшка сказал, что такой тулуп, как у тебя, золотой стоит. Паша только молча покачала головой, а что тут скажешь?
Акулька утешала:
— Ну не плачь. Он просто красивый, беленький, на самом деле совсем не теплый, я уже совсем озябла, надо было поддевку надеть, да и вылезет шерсть очень скоро. Это же кролик!
От этих слов Паша закрыла ладонями лицо и заплакала еще сильнее, столько чудесных малышей убили, чтобы пару зим покрасоваться!
— Ну Паша, ну нельзя так! Зависть это плохо!
Паша кивнула. А смысл ей что-то говорить, Акулька счастлива, и рассказывать ей про кроликов, только расстраивать. Они небось их уже всех на праздниках съели, уже и смысла плакать нет, но как же жалко!
— Ну не плачь, Пашка, а хочешь я тебе его подарю? А папке скажу, что порвали и съели собаки?
Паша покачала головой. И даже возмутилась подобным предложением, ладонью вытирая набегающие слезы:
— Ищ чего удумала! Папа у тебя дурак что ли? Носи как надо. Не расстраивай отца, ради тебя старался.
Акулина пожала плечами и тут весело призналась:
— Да знаю я, ты из-за кроликов плачешь, все лето таскалась за ними. Просто, если их сейчас не забить, потом по теплу помор какой пойдет и кроли все сами погибнут, а так польза от них вон какая! — с лукавой улыбкой призналась Акулька, покрутившись в своем великолепном полушубке. — Просто мне стыдно признаться. Ты их так любила, а мне этот полушубок очень уж по душе!
Паша сквозь слезы улыбнулась и кивнула.
И вот не так давно, еще в начале зимы, едва выпал первый глубокий снег, Лешка Косой, веселясь, толкнул Пашу в сугроб. Очень ему нравилось наблюдать как потом девушки из них, сугробов, выбираются.
Паша тоже еле выбралась, зато потом в гневе схватила из соседского забора дрын и побежала за Лехой. Два раза от души огрела по спине, прежде чем Лешка прибавил скорости и удрал. Она уже пошла на второй круг, чтобы догнать и повторить, и тут врезалась в… папу. Он подхватил Пашку на руки вместе с тяжелым тулупом и дрыном, поднял в воздух, рассмотрел со всех сторон и поставил на землю.
— Паш, ну когда ты начнешь вести себя как достойная девушка? — мирно, но печально спросил он.
— Сейчас я Лехе еще раз по спине дам… и тогда начну, — шмыгнув носом, храбро пообещала Паша, не сводя гневного взгляда с застывшего невдалеке врага. Леха замер на месте, корча рожи Паше. Девушка угрожающе приподняла дрын, чтобы пригрозить Косому за дразнилки.
Папа со вздохом протянул к дочери руку… Дрын пришлось отдать.
— Ты понимаешь, это некрасиво девушке бегать за парнями с дубинкой на перевес?
— А чем его тогда бить? Скуй мне тогда маленький лук и стрелы. Я буду стрелять! — Тут Паша представила, как стреляет тупыми стрелами в мягкое место Лехи Косого и как тот при каждом ее выстреле подпрыгивает, хватаясь руками за мягкое место! Это так ее развеселило, что Пашка не сдержалась и расхохоталась.
И только папа на миг возвел глаза, потом покачал головой, что значило, разговор закончен. И гуськом по узкой тропинке, потоптанной среди высокого снега, они пошли домой. Папа, Борька и Пашка. Соседский дрын пришлось оставить у забора.
Брат тогда развернулся и тихо на ухо сестре сказал:
— Паш, ты понимаешь, что Леха просто побоялся тебя ударить в ответ. Знает, что тогда от меня хорошо получит. Но... ты перед всеми парнями его побила. Унизила. И теперь он будет…
— Мстить… — перебила Борьку сестра, лениво пожимая плечами. — Да, я понимаю.
Но вот не думала тогда Паша, что Лехина месть настигнет ее так быстро и, что самое обидное, эту возможность отомстить она даст ему сама тем недоразумением на празднике.
Задумавшись, Паша вздрогнула, когда подняла глаза, и столкнулась взглядом с нависшим над ней Лехой. Его тонкие губы разъехались в злорадной улыбке:
— Не… они не пьяница. Они психическая! Болящая головой! Вон глаза непонятно где, словно меня и не слышит!
Паша на миг закатила глаза. Нет бы дрыном по голове недоумку дать, а вот нет! Паша такая вся терпеливая, милая, добрая, нежная! Стоит и его выслушивает! И ведь не ценит ее терпение, этот гад подколодный!
— Ты… — начала было Пашка.
Но тут Леха схватил ее ладонь, остервенело вжал в ее кожу свои ногти и вывернул так, что из глаз девушки брызнули слезы и Пашка едва не завопила от боли. Со стороны казалось, что он просто взял ее руку, но на самом деле он ее жестоко ломал.
Паша стиснула зубы, чтобы не кричать, и не радовать Косого, всячески пытаясь выдернуть у него свою руку. Но ничего не получилось. Как и отбиться глиняным кувшинчиком для молока, который занимал другую руку.
Все это произошло в миг, никто ничего не понял, а Паша даже не успела разбить об его голову пустой кувшин, как словно из-под земли появился Борька. Он мгновенно перехватил Лехину руку, нажал на нее так, что тот скривился и наконец выпустил Пашину ладонь.
Борька, как увидел Пашину посиневшую ладонь, все сразу понял:
— Ну, ты, щегол, сейчас у меня получишь!.. — в бешенстве стиснув зубы, свирепо надвигаясь на Косого начал он.
Пока Паша баюкала покалеченную руку, прижав ее к груди и сдерживала готовые брызнуть от боли горячие слезы, Борька перекинул Леху словно соломенный тюк, верх ногами, и теперь с озверением макая головой в снег, приговаривал:
— С малыми девками воевать мастак, а ну мне накостыляй, позорник!
Судя по всему парни за Лехиной спиной ничего не поняли, но за своего друга заступаться не спешили, знали его подленькую сущность, хотя в Жемчужницах парни за друг друга всегда горой. Но справедливость понимают.
Брат закончил воспитание тем, что швырнул Леху в сугроб головой вниз подальше от тропинки.
— Еще раз к ней подойдешь, все кости переломаю. Ни один лекарь не соберет!
Тут вмешался Иванушка:
— Борис… что Леха сделал?
Пашин брат только раздраженно отмахнулся, мол неважно, своё Леха уже получил, приобнял сестру за плечи и повел к бабушке Дусе за молоком.
Пока они шли Пашка молча поймала руку брата и прижалась к ней щекой, выражая свою благодарность. Чтобы не случилось, как бы они не ругались между собой, Борька всегда ее защищал. Но брат такое нежничание не любил, он сразу вырвал свою руку, и со смехом потер Пашин лоб шершавой ладонью, чтобы лоб покраснел и стал горячим.
— Ну и глупая ты, мелкая… какая ты еще глупая, Пашка!
— Чего это я глупая? — от души возмутилась Паша, да так, что слезы все это время пытавшиеся вылиться, мгновенно просохли. — Я ни к кому не не приставала… не оскорбляла! Борька, ты просто вредина!
— Ну иди за молоком… молошница, — со смешком отозвался брат, ну не мог он не поддеть младшую. Они дошли до нужного дома, Борька остался ждать у ворот, Пашка приоткрыла калитку и вошла.
Судя по едва слышным разговорам у Людкиной бабки гости.
— … Да, девке уже пятнадцать, а она платка своего еще не стирала. И на что ее отец рассчитывает? Кто такую неумеху за себя возьмет?
«О ком это они? Неужто опять обо мне?!» — устало подумала Паша, покачав головой.
И да, очень похоже что о ней. Сколько Паша помнила, с сызмальства готовила им еду Акулькина бабушка Нина, а стирала все в доме баб Нюра. Вот не думала девушка, что у бабок сплетниц поговорит больше не о чем, как о том, стирает ли она. Да, Пашка стирала, конечно, но только свои вещи. Хотела и папе постирать, так он не дал, сказал, тяжелые они для ребенка*.
*Ну а у баб Нюры ноги почти не ходят, упавшим бревном передавило, а верх крепкий, так в помощь ей папа нанял двух калек, чтобы воду и дрова носили. Солдатами они были, с войны вернулись один без руки, второй без глаза и с сильной хромотой. Им в поле работать тяжело, да и земли своей нет, вот и живут за счет того, что Пашин папа за работу платит, оба помогают баб Нюре, а та стирает всем, кому нужно. Они ей дрова рубят и воду носят. Да и по хозяйству что сделать надо или с ярмарки привезти, три калеки друг другу во всем помогают.
Кроме платы, Алексей Беркут дает им зерно и кует для них топоры и другие железки.
Живут те калеки хорошо, тот что без глаза, дядька Стефан, женился, вон трех парней с женой родили. Скоро помощниками отцу будут. Тот, что без руки, дядька Васька, так бобылем и живет, говорит, мне никто не нужен. Новые дома им всей деревней еще той зимой отстроили, тоже Пашин папа похлопотал перед старостой.
Пашка как-то давно спрашивала отца:
— Пап, ну им же тяжело! Может им просто денег дать?
Папа тогда сказал:
— Нет. Это лучше, чем на милостыню жить. Они трудятся как все, и зарабатывают ничем не хуже других. Самоуважение при них, честные люди ни от кого не зависят. И к ним у людей уважение.
Тут Паша вздохнула и прошла в сени ближе к двери. Голоса стали громче.
— Говорю тебе, балованная у них девка! Вон уже и бражку пьет.
— Не вздумай болтать такое на людях! — Оборвала ее Людкина бабушка, баба Дуся. — Возьмет не возьмет, не нам решать! Многие бы уже взяли, чтобы родней Алексею Беркуту стать, больно мужик толковый. Да и брат у нее не простой. Серьезный. По девкам не бегает, медовуху не пьет. Работящие все. Вот и девку всему научат. А пока они жалеют ее, пусть дитём побудет им на радость.
— Какого лешего «дитём»?! Это «дите» вон уже втихаря самогонку пьет! Этого ли они хотели от дочери?
Паше до тошноты надоело слушать о своем пьянстве. Она громко постучалась в дощатую дверь. Потом не дожидаясь появления бабушки Дуси, приоткрыла ее, поклонилась хозяйке и громко сказала:
— Баб Дуся! Здравствовать вам! Это я, Паша! За молоком пришла. Может у вас и сметана есть или сливки остались?
Людкина бабушка, выглянув из-за цветастой кухонной занавески и заметив Пашку, улыбнулась.
— Давай свой кувшинчик, Пашенька. Но ни сметаны, ни сливок, ни творога нет, праздники. Все разобрали хозяйки для пирогов. Сказать тебе, кто больше всех сливок у меня взял? В гости к ним сходишь, пироги сладкие поесть, — прищурившись, улыбнулась баб Дуся, которая постоянно подкармливала Людку, Акульку и Пашку кашей со сливками и медом.
— Я, баб Дусь, больше мясо люблю, жареное! И котлеты! А к пирогам равнодушна. Вот только, если пирожки со сладким повидлом, это да… — Паша облизнулась, потом улыбнулась Людкиной бабушке. — Но найти сладкие яблоки непросто, а с кислыми не люблю.
Тут из кухни вышла баба Зина, двоюродная бабка Лехи Косого. Теперь ясно откуда все разговоры пошли. Пашка ей, как положено перед стариками, поклонилась, а желать здоровья из вредности не стала.
— Ах, Пашенька, — залебезила баб Зина. — Ах, красавица! Невеста какая ладная выросла! А наш Лешенька на нее все засматривался, засматривался, да батька ему уже девицу сосватал из дальнего села, что за гребнем. Вот и не срослось!
Паша от облегчения аж выдохнула, не дай боги такую родню заиметь!
Тут подошла отходившая в погреб за молоком баба Дуся и вручила Паше кувшин полный холодного молока.
— Слава драконьим богам за все! — Сказала Паша, еще раз поклонилась и вышла. Услышав вслед:
— Ишь какая! Нос задрала и пошла… Ни слова добром не скажет!
Когда сестра вышла за ворота, Борька недовольно спросил:
— Чего так долго?
— Сплетни слушала, — раздраженно буркнула Паша и вручила брату кувшин с молоком.
Борька с удивлением на Пашу посмотрел, забрал кувшин, но разговор продолжать не стал. И они молча пошли домой.
Одно Паша только что осознала, что если бы деревенские не боялись ее отца и брата, то ее такие сплетницы, как Лехина бабка, травили бы ее на улице как бешеного пса. Получается ее только папа и спасает. Вот и в лицо ничего не говорят, только за спиной сплетничают. Это обидно! Потому что неправда! Паша не пьет и никогда даже медовухи не пробовала, ее просто от запаха мутит, но кому что докажешь…
Нервно стерла Паша набежавшую слезу, может она и в подметки папе и брату не годится, но всегда старалась научиться всему, чему есть возможность.
Она много раз просила папу найти ей того, кто ее грамоте обучит, но в их деревне таких кроме старосты нет, а он учеников не берет и никому с этим не помогает. Папа научил Пашу считать до ста, как и решать: сколько останется мешков, если половину продать, насыпать новые или сгноить остатки в протекающем сарае. На этом все. А Паша любопытная и любит узнавать все новое. И мечтает читать книги и путешествовать. Но пока не выходит.
Зато бабушку Акулины, баб Нину, еще прошлым летом она уговорила научить ее готовить. Начали они с каш: сколько частей воды или молока надо на часть крупы, если будем есть кашу сегодня, и сколько частей воды надо брать если есть кашу завтра.
В общем, после Пашкиной стряпни папа остался доволен и даже Борька ничего ядовитого не сказал, хотя нет, сказал, но не злое:
— Каша хороша, но я мясо люблю.
Пашка с папой переглянулись, но ничего ему не ответили.
Вообще они, конечно, странная семейка. Все в Жемчужницах знали, что когда-то давным-давно, когда Паша была еще маленькой, ее папа с братом и старостой смогли победить настоящего Огненного дракона. Пашка тогда все к отцу приставала и спрашивала:
— Пап, а как вы того огненного дракона победили?
Алексей Беркут всегда на вопросы дочери старался ответить. Вот и в тот раз он сидел на лавке у печи и об точильный камень правил недавно скованные наконечники для стрел. Не отрываясь от работы, ответил:
— Поймали и заковали специальными обсидиановыми наручниками, которые он снять не сможет. Значит, не сможет обернуться и людям навредить.
Паша присела рядом и, наблюдая за четкими действиями отца, продолжила расспрашивать:
— Пап, а откуда у вас такие наручники появились?
— Пришлось поездить по миру, поискать эти наручники… — Батюшка нахмурился, что-то в заточке у него не ладилось, а Пашка, задумчиво подперев голову ладонью, все рассуждала:
— Разве обсидиан не крошится как стекло? Они же могут разбиться. — Паша помнила, как недавно легко разбила на плоские стеклянные полосочки красивую темно-синюю обсидиановую миску.
— Мы нашли такие, которые не ломаются, — улыбнулся папа, и потрепал чистой рукой хвостики на голове Пашки, — специально для огненных драконов. Беги гуляй, егоза, а то Акулина заскучает.
Но у Паши вопросы еще не кончились:
— А мама тогда одна значит была, пока ты ездил и искал наручники против огненного дракона, да?
— С ней был Борис. — Сухо отозвался папа. На что Борис, до этого внимательно слушавший разговор, только криво усмехнулся.
— А почему он страшный и плохой, этот дракон? — спросила Паша, не собираясь никуда убегать: с батюшкой все равно говорить интересней, чем с Акулиной. Она потом все Акульке и расскажет. Тогда и Акулине будет интересно!
Батюшка выдохнул:
— Ну... есть кто по крови дракон, так они в общем нормальные люди, а огненный дракон превращаться в зверя может, летать. Но... — Отец задумчиво поднял на дочь взгляд, отложил точильный камень, наконечники, и встал: — Пашенька, прости, уже некогда говорить... Меня люди в кузне ждут, скоро в поле работать, а у них плуги поломаны. Потом я поеду в соседское село за инструментом. Вернусь поздно вечером. Так что мы с тобой потом поговорим.
И папа ушел, а Паша хотела спросить, а чем этот дракон людям вредит? Почему он опасен? Ну оборачивается, летает, и что? Почему их так ненавидят, что надо ловить и держать в наручниках?
Тогда вечером Паша отвлеклась, и надолго об этом забыла, и так и не расспросила папу о черных драконах. А зря.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Как все быстро изменилось
Праздники продолжались. Пашка с утра собралась и пошла в гости к давно звавшей ее Людке, которая с родителями жила отдельно от бабы Дуси. В их огромном доме было восемь больших комнат, и множество маленьких, так что в детстве все подруги Люды играли в нем в прятки, а потом их за шум и беспорядок ругали Людкины невестки, Дашка и Миланья. Потом в этом доме в прятки играли дети Даши и Милании, Людкины племянники, но это невесток уже не раздражало.
В общем, пока снег да морозы девушки на праздники Темноты собирались то у одной подруги, то у второй. Иногда папа Паши разрешал привести всех к ним, но у Паши девочкам не нравилось: ни занавесей красивых, ни скатертей, ни покрывал, и посмотреть девчонкам не на что. Скучно у Паши, если только глазки Борису состроить, но это уже Паше было совсем не интересно.
В общем, только они собрались пить чай с пирогами и настроились на веселую беседу, как в комнату влетела, не снимая шубы, маленькая племянница Людки, и в ужасе закричала:
— Летит! Страшный, черный, огненный… Летит к нам!..
— Люсь, да кто летит-то? — Опешила Акулина. — Скажи нормально! Не кричи!
Но маленькая Люся, распахнув в ужасе глаза, сорвав голос с перепугу, еле шепотом выдавила:
— Дракон летит! К нам! Дракон! Огненный!
Паша с подругами в шоке переглянулись и кинулись к выходу. На бегу накидывая на себя шубки и тулупчики, толком не надев платков и валенок, кто в чем девушки высыпались на на улицу, как горошины из стручка, желая увидеть настоящего дракона.
Высоко в небе и правда парил огромный дракон. Когда-то в детстве Паша просила брата рассказать, как выглядит настоящий огненный дракон. Так он сказал, как огромная ящерица. И вот теперь Пашка увидела его своими глазами. Конечно, ни о какой ящерице разговор не шел.
С земли дракон выглядел как детская игрушка из деревянных частей. Черный верх белое пузо. Снизу это выглядело так: треугольник головы соединялся длинной поперечной с полоской прямоугольника лап, дальше шел длинный прямоугольник, после которого прямоугольник задних лап казался шире передних, все заканчивалось длинным треугольником хвоста, в два раза длиннее треугольника головы. И над всем этим огромные черные крылья.
Удивленно рассмотрев чудо-чудное, Паша вдруг до дрожи испугалась. А вдруг он сюда мстить явился? Не тот ли это дракон, которого победили папа с братцем? А когда дракон снижаясь, стал кружить над домом Людмилы, Пашка побежала и спряталась в летнем закутке для сушки сена, у которого были три стены и крыша.
Торопливо завязала на себе платок и затихла у стены, дрожа от страха. Вдруг рядом с ней появился Борька, молча схватил Пашу за руку и быстро вытянул из сенника и торопливо увел домой.
— Я… а вдруг он прилетел мстить? — по дороге домой, задыхаясь от быстрого шага, спросила у брата Паша.
— Испугалась, — наконец усмехнулся до этого напряженно молчавший братец. — Это не тот дракон. Не бойся. Я тебя ему не отдам. Пусть только сунется, вмиг без головы оставлю!
Паша отмахнулась, да причем тут она!
— Да… страшный он! А папы в деревне нет. И старосту надо еще найти. А чем это хорошо, что это не тот дракон?
Борис, не выпуская локоть сестры из руки, внимательно огляделся вокруг, и быстро завел Пашу во двор.
— Это прилетел старый дракон, и магии у него нет. А тот от магии аж светился, — с некоторой задержкой ответил на заданный сестрой вопрос Борис.
— Потому магии нет, потому что старый? — тут же уточнила Паша, повторяя все за братом и тоже внимательно оглядываясь. Хотя не понимала на что тут смотреть, улица как улица. Снег. Избы. Сугробы.
Борис завел сестру на крыльцо и спокойно ответил:
— Потому что магии у него с рождения не было. Не у каждого огненного дракона она есть.
— А тот дракон, что вы победили где? Он молодой, так получается?
— Да, тот дракон был молодой и сильный. И магии у него много. Вот если он прилетит… Тут ничего не останется.
Паша поежилась от ужаса.
— Почему? Настолько страшный? И где сейчас он?
— Да, еще и обиженный, — с задумчивым вздохом отозвался Борька, поддержав Пашины опасения. — Но я не знаю, где он. Отец с со старостой куда-то его отправили. Без меня. Я с тобой возился.
Переговариваясь, они быстро вошли в дом. Борька закрыл ставни и снаружи и изнутри окон. И дверь на два засова.
— Все, Пашка, иди спать. Печь пока не топи. Ешь свою кашу холодной, чай не мясо!
Сейчас Пашу еда вообще не волновала:
— Так все дело в том, что обидели его собрата? Он потому сюда прилетел? За собрата заступиться?
Борька усмехнулся:
— Да ему плевать на собрата. А в чем дело мы не узнаем. В нашем царстве теперь разлад, и властей не видно. Всяк творит что хочет! Может этот дракон решил на дальние деревни дань наложить. А что? В стародавние времена так и было! Они дань так и собирали, а он вон какой огромный! Попробуй откажи!
Точно, жуткий, у Паши от его вида до сих пор руки дрожали. Но насчет давних времен она была не согласна:
— Так сейчас перемешались люди и драконы. Он что, и своих платить дань заставит?!
Борис криво усмехнулся:
— Ему плевать, свои-чужие! А золото драконы любят очень. Прямо ничего больше не надо. Золотые сундуки в подвале... и им больше ничего не нужно. Им село сжечь ради золотой мзды, как тебе на палец подуть. На то он и огненный дракон! — устало добавил брат, доставая из кладовой оружие.
Паша промолчала, наблюдая за сборами брата.
Как говорит папа: не знаешь, что сказать — молчи. Знаешь, — помалкивай, умное правило папы.
Но от того, что брат достал оружие, Паше стало еще страшнее. И молчания Пашки надолго не хватило:
— Так они очень злые, да? — Ну то, что когда летают страшные до жути, это точно!
Борька раздраженно отмахнулся:
— Паш, спрашивай папу, хорошо? Мне уже надоело отвечать. — И ушел, захватив меч и щит, и бросив Пашку в закрытом доме одну.
Устал отвечать, значится. Пашка грустно вздохнула и села на лавку перед столом.
Вот так Паша впервые увидела огненного дракона.
Шло время. Началась весна с ее суетой и подготовкой к полевым работам. Пашин папа из дома почти пропал. Приходил к ночи уставший, даже говорить сил не было. Паша кормила его, и грела воду в умывальне, чтобы он помылся. Борька уже пять дней вообще незнамо где пропадал. «Пап, а где Борька? По делам уехал.» Во и весь ответ.
Борис появился через неделю. Папы опять дома не было. Протирая глаза, это было ранее утро, Паша выбежала из горницы. Брат вошел тяжелым шагом в дом, скинул заплечную суму на лавку в сенях и принялся разуваться.
Пашка выскочила навстречу:
— Борь, ты где был? Я тебя искала! А папу как не спросишь, так ты по делам куда-то отправился. Ничего толком не сказал!
Борька усмехнулся.
— На охоте я был. Смотри кого тебе принес!.. — Он склонился к суме на лавке.
Я затаила дыхание в ожидании подарка. И... запрыгала от радости! Брат вытянул из сумы маленького песика, рыжего с белыми пятнами. Лохматый и с испуганными глазками, щеночек пытался то всех облаять, то всех облизать.
— Какой… какой… чудный! — с выдохом сказала Паша, у нее от восхищения даже нужных слов не нашлось.
Борька улыбнулся, вновь насмешкой с потер ей лоб ладонью, что значило, что у него отличное настроение, и ушел в умывальню за домом.
Пашка осталась с песиком. Накормила его кашей, достала из погреба мясо и дала малышу. Как раз вернулся Борька.
— Не перекармливай пса, чай не дракон. Плохо ему будет, он же маленький. Он еще одно молоко у матери пил, куда ему столько мяса!
Паша прижала песика к себе. Он и вправду пах молоком. Малыш совсем. Она поцеловала его в мокрый нос. Умильный какой!
— Какой он хороший! Борь, а ты есть будешь?
Борька, покачав голой, усмехнулся, нет не будет. Махнул рукой и ушел к себе в покои, спать.
Я погладила рыжего поскуливавшего от радости милаху и тихо сказала:
— Будешь Бумкой. Согласен?
Бумка согласился, лизнув Паше руку. Ну и хорошо, значит ему понравилось. Паша как раз хотела к Акульке сбегать. А то скоро начнут пахать и сеять, тогда девчонкам не до прогулок будет.
Правда когда совсем потеплеет, начнется земляника и тогда Паша с подругами будет ходить за ягодами с раннего утра и до ночи, а пока можно и просто так в гости сбегать, тем более надо показать Бумку, пусть тоже порадуется. У Акулины есть Полкан, но это старый пес, он все время спит. Да и пес не ее, а ее деда. Дед помер, они пса к себе и забрали, а куда облезлого почти без шерсти старика девать?
Папа Акульки не стал собаку в лес на погибель уводить. Так и сказал: «Мы что на кусок хлеба обеднеем? Пусть живет сколько дано, не мы жизнь дали, не нам забирать!*»
*Ох, если бы он так и о кроликах говорил, но это его работа, он шкуры забитых животных обрабатывает, скорняк он! Очень тяжелая работа, из сарая, где он работает, постоянно ужасно воняет! Вот и Акуля говорит, что ее папа иногда не выдерживает. Потому и пьет.
Размышляя об этом, Паша нашла Акулину у колодца, наверно ее папа опять приказал натаскать воды. Она ахнула:
— А что это у тебя такое?! — затаив дыхание от восторга, спросила она, пощекотав щенка за ухом, и он забавно попробовал повторить ее жест, почесаться там же лапкой, но не достал, и с недоумением уставился на Акульку. Не спуская малыша с рук, Пашенька мягко его погладила по головке:
— Это мой Бумка! Боря принес! Смотри, я учу его давать лапу! — Паша свободной рукой взяла щенка за лапку и потянула немного вперед. Акулька рассмеялась, и тоже потянула Бимку за другую лапу. И так неловкий малыш конечно плюхнулся носом Паше в ладонь.
Это было еще смешнее, девчонки расхохотались.
Бумка не обиделся, а когда девушка отпустила его на землю, стал бегать за ними, с смешным ворчанием изображая, что пытаться укусить.
Веселясь и играя с Бумкой, Паша с Акулькой натаскали воды для ее папы, и убежали играть к реке. Но уже без маленького Бумки. Он устал, залез в сенях под лавку, вытянул лапы и тут же уснул.
День за днем хлопот прибавлялось.
Полезла изумрудная трава и зацвели первые деревья. Кто-то выгонял скотину на пастбище, кто-то засаживал грядки репой и морковкой. Паша готовила и убиралась дома. Папа и брат хотя уже и распахали и засеяли землю, все равно днем и ночью пропадали в поле.
Пашка долго не решалась печь пироги без бабы Нины, но вот начала и вроде все получилось. К ней как раз прибежала Акулина с кузовком для земляники.
Подросший Бумка, с утра лежал у печи и на Акульку почти не реагировал, ну только если ухо чуть приподнял.
— Паш, а Паш? Пошли с нами за земляникой? — начала подруга, поглядывая, что это делает Паша.
Пашка отказалась.
— Да рано еще за земляникой! — рассудительно начала она. — Только цвела на этой неделе. Да и папа так рано в лес не отпустит, а то голодный медведь заберет и лешему отдаст!
— А ты чего это делаешь? — с удивлением оглядывая грязную кухню, спросила Акулина.
— Пока пеку пироги, а потом буду убирать, — устало сообщила Паша.
Подруга прошлась по кухне и вдруг расхохоталась:
— Ха-ха, а мои братья все надо мной смеются: «Пекла Акулина пироги, все ворота в тесте!». Но это про меня, — Рассмеялась Акулька, указывая на грязные тазы, жаровни и ушат, у Паши на этот момент вся посуда была в тесте. — А про тебя не так складно будет: «Пекла Праскавея пироги, да всю посуду тестом изгваздала».
— Это точно! — устало улыбнулась Паша и тут же пояснила:
— Сперва я замесила тесто. Все как твоя бабушка учила. Но пока начинку делала: мясо жарила, да крупу приваривала, капусту тушила, сухие яблоки замачивала, у меня тесто из таза чуть не убежало. Я его в таз побольше переложила. Потом из таза в таз, оттуда в кадушку перекладывала, перекладывала, пока оно всю большую кадушку не заняло. Пирогов зато у меня столько, что всех в деревне угостить хватит. Большущие! Я их и с мясом сделала, и с горохом, и с яблоками. Все что было дома, все в пироги отправила! — радостно поделилась Паша с подругой.
Акулька, которая при такой умелой бабушке и домовитой маме хорошо пекла с самого детства, так смеялась над Пашиными пирогами, что слезы вытирать пришлось.
— Ну, давай я тебе хоть помыть все помогу… — сказала она, то и дело поглядывая на посуду и тихо ухахатываясь. Пашка не обиделась, она безумно устала и была благодарна любой помощи.
Двенадцать больших пирогов испечь — это вам не козел боднул. Когда девушки закончили с кухней, собираясь позже на речке домыть все остальное, налили себе чаю из самовара и сели пить чай с пирогами.
— Я не думала, что в первый раз у тебя все получится, пироги-то вкушные вышли, не переживай! — прочавкала Акулька куском пирога с капустой. — Ну неказистые, бывает. Но это неважно, потом руку набьешь, будут красивые, гладкие! Главное, очень вкушно! Да, и бабушке бы моей понравились! Точно говорю, понравились!
Паша даже возмутилась такому предположению:
— Нет уж, спасибо! Во-первых, у меня все припасы кончились. Во-вторых, больше на такое не… — ни за что! А бабушке Нине моих пирогов обязательно отнеси, пусть мне потом скажет, что я не так сделала.
После чая девушки потащили на речку Жемчужницу мыть большие тазы и жаровни. Бумка побежал с ними.
Пока Паша терла песком жаровню, а Акулька отскребала от теста ушат, песик с лаем бегал вокруг, гоняясь за бабочкой, наверно первой в этом году. Отвлекаясь от работы, девушки то и дело смеялись с его неловких попыток ее поймать. Когда большую часть помыли, Акулька взяла половину чистой посуды и пошла в дом Беркутов. А Паша вслед устало пообещала, что сейчас пойдет за ней, но едва закончила мыть последний котел, поняла, что давно не видит и не слышит Бумку.
Сложив посуду горкой на берегу, она кинулась через залитую вечерним солнцем поляну раскинувшуюся вдоль реки, туда где-то возле леса послышался голос щенка.
— Бумка, Бумочка! Иди малыш ко мне, мяса дам… — Бежала Паша по тропке за малышом, вдали то и дело из-за кустов виднелся рыжий хвостик щенка.
— Бумка! — Но песик несся как ненормальный куда-то в неизвестную даль.
Ей было не по себе, хотелось оставить все как есть и вернуться домой, ведь этой части леса Паша не знала! Но щенок еще совсем маленький, его здесь точно съедят!
И Паша бежала за глупым щенком. Бежала долго, больше часа, так что в лесу начало темнеть.
— Бумочка… — ты где? Бум? — охрипла от криков и задохнулась от долгого бега Паша. Но пес не останавливался, несся себе вперед одной известной ему дорогой. Потом раздался какой-то странный звук… словно медведь ломает кусты,
Ко всему уже совсем стемнело. И в лесу стало безумно страшно!
Теперь Паша шла медленнее и осторожнее, хотя все внутри требовало развернуться и бежать назад. Где-то рядом щенок залился испуганным лаем. Девушка забыв о страхе, кинулась к нему.
Передо ней открылось жуткое зрелище. На поляне находился огромный полностью черный дракон. Огромный настолько, что с земли не было видно его морды. Его лапы были скованы между собой гигантскими темно-фиолетовыми кандалами и прикованы к земле огромными цепями. Однако жуткий Черный Дракон не лежал, а топтался на месте то и дело поднимая то одну, то другую лапы-столбы.
И тут... словно она находилась в кошмаре... дракон приподнял гигантскую лапу и… наступил на маленького Бумку.
Паша от ужаса застыла, буквально оглохнув, так и застыв на месте... не веря своим глазам. Готовый крик ужаса застыл в горле. Она запнулась, словно забыла как ходить и дышать! Бумка… ну как? Как так?! Бумочка...
Дракон, раздавив щенка, подкинул его когтистой лапой и схватил в рот. Двигая огромными зубами. Сожрал щенка. Бедный малыш. Не помогла…
Ноги не держали, вместо того, чтобы убегать отсюда впереди своего крика, Паша от шока без сил сползла на землю.
В голове все смешалось. Откуда-то появились папа с братом. Отец схватил дочь на руки и понес. Пашка была как не в себе. Только и жаловалась:
— Пап, я его не спасла. Он сожрал Бумку… сожрал. Дракон... Сожрал бедного Бумку.
— Хорошо, что до тебя не добрался, — сурово отозвался папа, на миг крепче прижав Пашу к себе. — Почему в лес пошла без спроса?!
Она только покачала головой. В голове все спуталось. Паша не помнила зачем пошла в лес. За кем бежала… Почему там оказалась?!
Папа понял, что со ней происходит и больше не ругал. Он донес Пашу до лошадей, который были недалеко привязаны. Передал ее на руки Борьке и приказал отвезти домой.
Брат как всегда был готов на «добрые слова» и «поддержку»:
— Вот достанется тебе позже, как немного придешь в себя, мелочь ты безмозглая! Чего ночью в лес поперлась, а?
Но Паша не злилась. Не было сил. Это просто чудо, что они так быстро ее нашли. Жаль, не пришли чуть раньше. Тогда и Бумка наверно выжил...
— Борь… я тебя с папой так люблю… — прошептала Паша, вытирая слезы. — Как бы я без вас жила, не представляю.
— А мне иногда тебя прибить хочется! — с раздражением признался брат. — Ну это придумать надо, ночью в лес убежать! Вообще головы нет?
— Наверно нет. — Согласилась Паша, и закрыла глаза, молча глотая слезы. Бумку так жалко, так жалко! Слезы текли сами.
Борис вздохнул и отозвался:
— Не реви. Все уже позади. Тебе этот дракон что-то сказал? Напугал?
— Сказал? — Удивилась Паша, кулаком вытирая слезы, и только начиная понимать, что эти драконы же вроде от людей почти не отличаются, кроме силы, конечно. И только огненные умеют летать и говорить в первозданном виде.
Батюшка и брат победили огненного дракона. А не его ли Паша сейчас встретила? Она открыла глаза и осторожно ответила:
— Он не говорил со мной. А ты этого дракона давно знаешь?
— Ты думаешь я с каждым огненным драконом лично знаком? — совсем невесело усмехнулся Борис. Пашка ему не поверила. Юлит братик.
— А папа почему там остался? — спросила она.
— Вот приедет, и у него все спроси, а меня не тронь, — с раздражением отозвался Борька. — Тут напашешься как вол, а потом вместо отдыха бегай до ночи по лесу за безмозглыми девчонками! Слазь, приехали! Мне еще коня везти к старосте в конюшню и чистить его, благодаря тебе, пигалица.
Я спрыгнула, тихо сказала: «прости» и вошла в дом. Там сидела Акулька.
— Ну наконец, нашлась. А то я думала, сгинула ты в том лесу, — разревелась, вцепившись в Пашку обеими руками, подруга. — Я же вернулась, а тебя нет. Посуда сложена в стопочку, а вас с Бумкой и след пропал! Тут твои с поля вернулись. Я им хотела чай налить и покормить, ну думаю, а пока ты вернешься, но они как узнали, что ты в лес ушла, бегом побежали… В общем, что с пирогами будем делать, вам столько не съесть!
— Бумку зверь сожрал, — начала я с самого горького, кусая губу, чтобы вновь не разреветься. — Только кровь нашла.
Про дракона говорить не стала, недавно тут один залетал, всю деревню перепугал. Паша и то дома пряталась. А сказать Акульке, что на дальних болотах, куда девчонок за ягодами не пускают, дракон прикован, это всю деревню на ноги поднять.
— Ладно мойся и отдыхай, напужалась небось… — наконец выпустила из крепких объятий Пашу подруга.
Пашка устало кивнула.
— Ужасно напугалась. Ужасно! — И опять слезы. Бумка мой бедный…
Акулька суетилась по кухне:
— Я два пирога с мясом вам оставлю. Остальные по соседским домам разнесу. Пусть люди порадуются. А вашу посуду я принесла, всю сложила. И на кухне все прибрала, мы то печь остывать оставили, вот я и ее почистила. Все равно тебя ждала, не сидеть же просто так. А твои сейчас где?
— Повели коней на конюшню к старосте. Их после то помыть, напоить и покормить надо… — виновато отозвалась Паша.
Акулина понимающе кивнула. И потащилась на ночь глядя пироги по селу раздавать. Подруга у Паши хорошая. И все хорошие. Только Бумке со Пашей не повезло, не спасла она малыша. Паша ушла к себе в горницу и так и уснула со слезами, и не слышала, как вернулись папа с Борисом.
ГЛАВА ВТОРАЯ. Пришла беда — открывай ворота
Паша
Утром следующего дня вся моя семья собралась у самовара. Я достала из печи до сих пор теплые пироги и положила на стол.
Папа и Борька никуда не ушли, это в самый сезон полевых работ! Значит, будет серьезный разговор. Ну со мной конечно, с кем еще. И пса угробила и сама чуть там не осталась.
Я печально вздохнула, наливая чай. Ну кому понравится, что его ругают, даже если ты поняла свою вину, все уразумела и больше никогда так не сделаешь, даже если вокруг все просить будут и пять горстей монет дадут?!
— Ну не переживай ты так из-за собаки. Собака это помощник. Зачем глупый помощник тебе нужен? И сам не спасся и тебя втянул, — вдруг пожалел меня Борька.
— Он маленький, что он там понимал… — с горечью отозвалась я, качая головой. — Это я его не уберегла.
Папа который до этого молчал, придвинул к себе большую чашку с чаем и тихо сказал:
— Думаю, нам пора отсюда уезжать.
Мы с Борькой, словно год тренировались, в шоке уставились на папу. Я с непониманием, а Борька с радостью.
Но отец не торопился причины объяснять. Только строго сказал:
— Все пояснения потом. Начинаем складывать вещи. Выезжаем через три дня. Я пока найду управляющего, который продаст нашу землю, дом и кузню.
Управляющего? Я поразилась про себя. Какой управляющий может быть у крестьян. Пусть и таких серьезных как папа.
— Людям странно будет, мы уедем, а весь домашний скарб оставим. Так не делается. Вот и берем все, что есть. — Это он приказал Борису и мне. Я пожала плечами, у меня все нужное в один мешок поместится. Ну... это я так думала, пока собираться не начала. Оказалось, что только мои теплые вещи заняли два мешка, еще и мешки так набила, что они не завязывались, а я до обуви еще не дошла.
Еще были простыни, да наволочки домотканые с подушками да одеялами, еще и посуду всю собрать.
К третьему дню мы только и управились. Вроде и дом пустой был, папа не любил все эти домашние мелочи вроде сундуков, ковров, скатертей, покрывал и прочего добра, а в возок еле влезло, и так большую половину утвари соседям вроде как на память раздали.
Когда мы, наконец собравшись, выезжали из дома, вокруг ворот на улице собрался народ, некоторые из людей плакали: баба Нюра, дед Макар, да баба Дуся, калеки, что с папиной оплаты жили. Кто подрабатывал у папы в кузне, и те, кому он просто так зерном помогал: бабы солдатки, да вдовы с детьми.
Плакала и Акулька. Плакала и я. Мы кинулись с ней обниматься. Даже подумать не могла, что когда-то уеду из родных Жемчужниц, небольшой деревеньки в шестьдесят домов.
Папа мягко оторвал меня от лучшей подруги, ловко подкинув, помог сесть в возок, а потом обратился к соседям:
— Соседи дорогие! Столько лет мы жили с вами с любви и согласии. Честно жили! Последний кусок хлеба делили, как и радости и горести. Праздники вместе встречали, урожай собирали, в последний путь провожали... А вот пришла пора и нам расстаться. — Папа красиво поклонился в пояс. Люди поклонились в ответ.
— А что же случилось, что вы решили уехать? — Спросил при всех староста. Как я поняла именно на старосту оставили нашу землю, дома и кузницу, чтобы честный старик сам распределил, кто что будет арендовать. Ну и денежки папе слать. Значит, это он так, для красоты спросил.
— Так я человек служивый. Позвали — надо идти! — сказал папа, ничего по сути не сказав.
По рядам соседей побежали шепотки, что они де так и думали, что папа не просто крестьянин, а военный командир.
Про себя фыркнула. Такое ощущение, что о нем все всё знают, кроме меня. Ладно, папа, подожди! Я тебя еще расспрошу!
Брат, сидевший на козлах, которому явно надоело прощание, и который радовался нашему отъезду также сильно, как я из-за него расстраивалась, поднял кнут, щелкая им об землю, и, подгоняя старушку кобылку, приказал:
— Ягодка, ну пошла, милая, а то мы так и до завтра не уедем!
Люди расступились, и мы поехали. Папа на возок так и не сел. Шел рядом.
Я закрыла ладонями лицо, скрывая слезы. Это было страшно и больно. Больно бросать таких близких и знакомых, а страшно от неизвестности… что будет дальше?
Мы ехали где-то час. Я уже перестала плакать, думала, как лучше расспросить отца куда и почему мы едем, он так ничего еще и не сказал, как вдруг нам навстречу вышел высокий темноволосый молодой человек в красивом синем костюме с пышными кружевными манжетами и кружевами у шеи, чем слегка смахивающий на нашего голосистого петуха Василь Петровича, которого я подарила Акулине на память.
Брат притормозил Ягодку. Соскочил с козлов и вышел вперед вместе с папой. И тут у них в руках вдруг оказались длинные мечи, которые они выставили перед незнакомцем, тормозя его, и оглядывая разряженного парня тяжелым взглядом.
Ничего себе, я в шоке сжалась. Папа так никогда себя не вел!
— Стой! Не смей подходить ближе! — Сухо рявкнул Борис, направляя на незнакомца меч. Да, сейчас мой братик на себя не похож, точно воин прошедший не один смертельный бой, а не простой деревенский парень.
Папа молча все повторил за братом, перегородив мечом путь незнакомцу.
И мечи то у них какие… резные, красивые. Не простые, точно не те, что ковал папа в кузне.
Да что происходит?! В испуге уставившись на родителя, я замерла, обхватив себя руками.
Молодой разодетый парень вдруг весело спросил:
— А чего это вы так на меня накинулись? Просто поговорить хотел!
Я перевела взгляд с отца и брата на незнакомого парня. Красивый, разодетый, фигурой ладный. А вот не понравился мне и все!
Папа как-то сказал, ты Пашенька, вроде такая маленькая, а натуру сразу видишь. Я думала папа шутил, но вот сейчас даже прицепиться не за что, все кроме удивительного наряда в незнакомце хорошо, я мне он неприятен.
— С кем я имею дело? — нахально спросил незнакомец. — Неужели передо мной сам распрекрасный князь Алексей Беркут? А молодой дракон рядом... он кто?
Чего-чего? Молодой кто? Дракон? Папа конечно не старый, но он точно имел в виду Бориса. Борька дракон. Тут до меня дошло... Князь. Алексей. Беркут. Князь?!
ПАПА КНЯЗЬ?! ЧТО-О?!
Борька грубо рявкнул:
— Ты, петух драный, иди отсюда! Поверь, мне плевать, что тебя царь простил и разрешил жить, где хочешь. Я не царь, и мне ты не нравишься. Огненным драконам у нас не место!
Папа жестом остановил взъярившегося Бориса. И почти повторил слова брата:
— Что тебе надо, дракон?
— Какой у тебя суровый дракончик… Слуга, видимо? Волнуется-то как, мальчик, — высмеял Бориса незнакомец. — И не здесь я живу, малыш, не здесь. Только прослышал я, что у вас драконья невеста объявилась. Хотел посмотреть. Длинную жизнь прожил, а не одну из них не видел. А ведь говорят, что их когда-то много было, — сказал дракон, поглядывая на меня с кокетливой улыбкой. — Вот и хотел хоть одним глазом посмотреть на эту красавицу! — а сам смотрит на меня. Аподиктическая это драконья невеста оказывается... Вон оно что!
Папа не успел ему ответить. Я уже спрыгнула с возка, спокойно подошла к батюшке и брату, и сухо ответила, смотря незнакомцу прямо в глаза:
— Смотри, раз не видел. Вот только эта невеста эта не про тебя, дракон. Даже не пробуй. Гнилой ты внутри. Трусливый. Наверно потому и невест не видел, бегали они от тебя. — Меня от души разозлило как он спесиво с Борькой говорил. Только я могу Борьку злыднем назвать, больше никто!
— Ох и острый у тебя язычок, девица. Я бы на месте твоего отца его укоротил, дабы много не болтала, — прищурившись, с угрозой отозвался незнакомец.
Отец вместо ответа молча приставил меч к горлу дракона.
— Ты нам мешаешь. Или убирайся, или я тебя на голову окорочу, — сухо пообещал незнакомцу батюшка.
Однако, нового знакомца это не смутило:
— Не смеши, Беркут, сам дракон и знаешь, что твоя зубочистка мне не навредит.
— Зато норов подправит, — с усмешкой добавил Борька, еще ближе придвинув меч к незнакомцу. — Иди отсюда, пока отпускаем. А то в наших лесах места много…
— Да-да, наслышан о том, как вы с тем молодым драконом поступили. Только он был совсем мальчик, а я старше вас вместе взятых. Кстати, князь, почему ты до сих пор не женат и детей не имеешь, а? Неужели не нашел ни одну по себе?
Я дернулась от его слов как от удара, а дракон заметив мою реакцию мерзко загоготал, разбежался и прямо на бегу обратился в огромного дракона и взлетел.
Теперь я поняла, что это тот самый, что в село прилетал. Видимо о нас что-то вынюхивал.
Отчего-то я поняла, что не соврал проклятый дракон. Папа мне не папа. Тогда и брат… и брат не брат. Вот так вот, комарики.
Я молча развернулась и ушла на свое место на возке.
— Поехали… — папа тихо приказал Борису. И словно ничего и не случилось мы тронулись в путь.
Я закрыла лицо ладонями. Мне хотелось кричать от ужаса, от шока, от лжи... Получается, что все, что я знала, было ложью. Так кто я на самом деле? Почему «папа» стал моим папой? И кто определил, что должно быть так, а не эдак?
— Эй, мелкая… не грусти. Папа… В смысле Алексей все потом пояснит. Ты понимаешь? — вдруг решил поддержать меня «брат».
Я в шоке посмотрела на Бориса. Ничего я не понимаю! НИЧЕГО! У меня даже сил на его слова ответить не было. Что за ужас происходит?! Как это все понять и принять? Почему молчит «отец»?
Князь вздохнул, покачал головой и устало добавил:
— Паш, мы поговорим позже. Не переживай, ничего страшного не случилось. Ты моя дочь. Ничего не поменялось, поэтому не стоит волноваться.
— А ты князь… — совсем не радостно отозвалась я. — Тогда... что ты делал в деревне?!
Алексей Беркут кивнул, спрятал меч в ножнах, и тихо сказал:
— Да, я князь. А в деревне я прятал тебя, чтобы раньше времени никто не узнал кто ты. И где ты.
И кто я? Эта непонятная невеста? Или кто? От кого он меня прятал? И ПОЧЕМУ?!
У меня на языке было столько горечи, упреков, обиды… я не хотела молчать, мне хотелось кричать и обвинять! Но я закрыла глаза. И рот. И заставила себя молчать, прикусив губу.
Никто не знает, чего это молчание мне стоило. Но я воспитывалась папой. Он говорил, не делай того, о чем потом пожалеешь. Самой очень стыдно будет.
Вот я и молчала.
Папа, то есть князь, смотрел на меня с сочувствием. Борька молча вздыхал. Мне же было только хуже от их сочувствующих взглядов. До тошноты мерзко!
Дальше мы ехали молча. Если молчание можно назвать могильным, то таким оно и было. Наверно смерть легче, чем такие новости. Словно кто-то гадкий скомкал и порвал мою жизнь как цветок. Распотрошив на лепестки.
Ночью мы так и ехали без остановки. Драконья выносливость. Князь шагал возле возка, Борис правил, а я то впадала в сонную марь*, то просыпалась в кошмарную явь*.
Марь* — сухой туман, мгла, дымка, сон. Явь* — реальный мир людей.
Утром мы свернули с большой дороги на лесную тропу и папа сказал:
— Ну вроде он никого не привел.
«Он» это дракон, механически подумала я.
— Эй, как ты там, мелкая? — спросил Борис, обернувшись ко мне.
— Какая твоя фамилия, Борис? — спокойно спросила я. Горечь не ушла, но стала не такой острой. Он хмыкнул, но все же ответил:
— Моя? Ярый. Фамилия такая.
— Ясно. А моя фамилия какая? — уточнила я.
— Настоящую я потом тебе скажу, — нахмурившись, пояснил князь, — а пока для всех ты Параскева Беркут, моя дочь.
— Ты не женат, откуда дочь? Обесчестить себя хочешь? — холодно спросила я. Папа, то есть князь с удивлением на меня посмотрел. А чего он дивится? Побочные дети ни женщине, ни мужчине чести не делают.
Однако он не ответил. Просто пошел дальше. И вновь мы ехали молча.
Итак… Два чужих человека, Алексей Беркут и Борис Ярый зачем-то изображали моих отца и брата, пряча меня от кого? Драконов. Почему? Изображали долго-долго, мне уже почти шестнадцать лет.
Сколько себя помню, а помню я себя с самого маленького возраста, мы жили в деревне. У меня была нянька, бабушка Полина. Я ее помню. Когда я рассказывала ей как в младенчестве меня жестоко подрал кот Жур, оставив в крови, она охнула:
— Да тебе же деточка от роду всего годик был!
Но я помню, что потом кота отдали в соседнее село, чтобы не смог вернуться. И я ездила с папой отдавать того злого кота.
Мы мужичку, что его взял, еще и приплатили, чтобы его точно забрал. Очень серый Жур был злой, и не подходи, хуже пса подерет. А если с мясом к нему идти, это я на себе как и раз и проверила, то мясо съест и все равно кинется кусать и царапать. А вот мышей не ловил, хотя его для этого на ярмарке и покупали.
Ох, как Жур меня тогда обидел. Я ведь даже к нему не прикоснулась, погладить хотела, а он не давался, но поесть любил. Съел мясо и кинулся на меня, все руки в кровь подрал. Не знаю, кто кота по жизни так обидел, что он всех бил и царапал, но я точно помню, хотела с ним подружиться. Папа тогда его в мешок аккуратно посадил, перевязал мне раны, взял ревущую на руки, сел с нами на коня и поехал. Я все это помнила. И бабе Поле рассказала.
И это факт, что князь Алексей Беркут всегда мне был настоящим папой. И другой семьи не завел. Возился со мной когда болела, таскал на руках когда уставала. Единственное, что могу припомнить из недовольства им, что не покупал мне ярких платьев. Но теперь то я понимаю, он же прятал меня, зачем внимание привлекать? Да и Борис никогда чужим не был, вредным был, да, но если что страшное снилось или я замерзала, то по ночам я сразу шлепала в комнату к Борису, он немного ворчал, что придумываю, но забирал меня к себе и грел или обнимал и обещал защитить от всего, если я чего пугалась. Понимая и принимая это, я стала потихоньку успокаиваться. Но что же держало Бориса рядом со мной и князем все эти годы?
Вон как обрадовался, что время его ссылки в Жемчужниках закончилось. Почему тогда раньше не ушел?
Мы ехали дальше и дальше. В молчании прошел еще один день и одна ночь. Мы опять нигде нормально не ночевали, даже перекусить не останавливались. Все на ходу. Раскрыли куль с пирогами от бабы Нины, разломали, на ходу поели, и все это время ехали не останавливаясь. Убегаем что ли?
Борис всю ночь вел Ягодку под уздцы, пока князь кемарил, присев на козлы.
Ночь сменилась еще одним днем. Борис раздал по куску хлеба и фляжку с водой и вновь сел править возком. Я отказалась от еды, лежа в покачивающемся возке, уставившись в хмурое небо, пыталась сложить все воедино.
Но в голове стоял такой разброд, что я не могла все сопоставить.
Приподнялась в возке и села. Неужели все, добрались?! Впереди виднелся большой белый каменный дом в три этажа. Вокруг него много маленьких. А перед домом то ли сад, то ли еще что похожее. Красивая картинка получилась. Княжий дом.
Князь подтвердил:
— Ну вот и приехали. Паш, смотри, твой новый дом.
Я молча кивнула, потом обратилась к Борису.
— А ты тоже здесь где-то рядом живешь? — сухо спросила я.
— Нет, я теперь барон морской. Барон Ярый… как звучит, а? Ух, как звучит!! — усмехнулся Борис. — Мне еще скакать и скакать до своего дома.
Я молча его слушала. Вот оно как. Видимо отработал свое и уезжает. В свой дом. А мне куда деваться? Какая из меня дочь князя? Была бы я по младше наверно обрадовалась, но теперь… радоваться то нечему. У князя наверно и родня есть. Нужна ли им еще одна родственница?
Наконец мы добрались до поместья, миновали красивые кованые ворота и попали в круглый чистый двор, который вел на крыльцо большого дома.
Заметив нас во двор ринулись люди. Кто ахал, узнав князя, кто просто радовался, а кто и смотрел на хозяина исподлобья.
Мы с Борисом стали словно невидимыми, что меня радовало, а Борис, едва прикрыв кулаком рот, отчаянно зевал, иногда с грустью поглядывал в сторону ворот. Ему видимо очень хотелось поскорее покинуть поместье князя и отправится в свой дом. Но что-то все же держало, раз не уходил.
На крыльцо вышла статная темноволосая дама в легком белом платье с нежной розовой вышивкой по лифу. Красивая, темноглазая. Увидев князя она оживилась, всплеснув руками:
— Братик… неужто ты?! Я же и ждать не ждала! — Девушка, или скорее женщина, сбежала с лестницы и обняла князя.
— Наташенька, прохладно еще куда ты без накидки? — Удивился князь. Как всегда внимательный к близким. А его сестру зовут Наталья. Понятно.
Княгиня бегло посмотрела на нас с Борисом, решила что мы не стоим ее внимания, и вернулась к брату.
— Лешенька, где ж ты пропадал, сокол мой? Я же и написать не могла, и спросить не у кого? Вот и думай, жив ты или сгинул где! Столько ночей не спала, все глаза проглядела, тебя выискивая.
Какие у них чудные отношения. Я бы от шока умерла, если бы мне нечто подобное Борька сказал. Так. Не Борька… Борис Ярый, который мне не брат. Точнее барон Борис Ярый. Поэтому ничего подобного и быть не могло. А тут родные брат и сестра. Вот и любят друг друга как в нормальной семье положено. Наверное. Я же не была в нормальной семье. Что я могу о них знать?!
— Не женился, братик?
Князь покачал головой. Сестрица вроде с облегчением вздохнула. Ох, и тут свои корысти.
— Наташ, мы устали, три дня на ногах. Позволь отдохнуть, потом поговорим обо всем. Моим спутникам выдели комнаты, накорми напои, баньку устрой и спать уложи, хозяюшка. Свое я сам все найду. — Сказал он и прошел прямо в дом. Несколько молодых женщин, стоящих за Натальей, с любезными улыбками расступились, пропуская князя в дом. Мы с Борисом молча прошли за ним следом, чувствуя их любопытные взгляды на себе.
Я искупалась наспех в тазу, пожевала что-то печеное и завалилась в нормальную постель. Толком не ознакомившись, как выглядит комната, где мне постелили.
С утра началось веселье.
В моей комнате появилась девчонка двенадцати лет, с рыжими косичками и яркими веснушками на носу и весело спросила:
— А ты кто и откуда? Почему прибыла с князем?
Я поднялась с постели, осмотрела небольшую, но светлую комнатку, и в ответ спросила:
— А ты кто такая? И с чего расспрашиваешь?
Девчонка пожала плечами.
— Да так… маменька интересовалась, вот я и пошла тебя расспрашивать.
— К князю за ответами пусть твоя маменька и идет, — довольно раздраженно отозвалась я. — Беги отсюда, не люблю когда меня с утра будят и допрашивают!
Девчонка фыркнула, пробормотала что-то нелестное в мой адрес и выскользнула за дверь.
Я оделась в свое чистое платье, один из мешков с одеждой из телеги принесли сюда, и медленно шагая по коридорным коврам и разглядывая очень богатый дом князя, наконец нашла и тихо вошла в его кабинет, указанный старой служанкой. Все же он задолжал мне объяснения, однако папа, то есть князь, сейчас был в гневе и отвечать не спешил.
Он с утра уже успел обойти часть своих владений, что-то ему там очень не понравилось и он вернулся в дом злой как… Не, волки такими злыми не бывают. Очень-очень злой в общем. Таким за все время только один раз видела. Когда соседскую девчонку Катюшу семи лет чужаки-бродяги едва не увели, он догнал их, отобрал Катюшу и, подгоняя кнутом, пригнал связанных басурман в Жемчужницы, чтобы их за похищение ребенка казнили. Вот и сейчас он готов был убивать.
Я кивнула князю и тихо присела в углу на какую-то лавку у окна, зная, что в такие минуты лучше к нему с вопросами не лезть. Нет, батюшка никогда не кричал на меня, но его взгляд в такие моменты… Не люблю, когда он такой злой.
В комнате по приказу князя появилась его сестра. Сонная, в каких-то тонких желтых накидках поверх ночной рубашки, она поминутно зевала и была явно недовольна тем, что ее так рано разбудили.
Князь, который сидел за небольшим оббитым тонкой кожей столом, поднял на сестру тяжелый взгляд.
— Наташа, душа моя… чем ты занималась все эти годы?! Как можно было все так запустить?! Разоренная земля, оборванные крестьяне, и в чем только душа держится! Разваленные сараи, заброшенные сады! Ты что тут творила все это время?! Как можно было это все допустить?! — требовательно поинтересовался князь.
Сестрица еще раз зевнула, тут заметила меня и раздраженно махнула рукой:
— ПОШЛА ОТСЮДА!
Я остолбенела. Так со мной никто и никогда не разговаривал. Потом сестрица повернулась к князю и высказала:
— Чего она здесь делает? А?
— Я задал тебе вопрос, Наталья. Не пытайся перевести разговор на другую тему… — Потом тихо прибавил, посмотрев на меня:
— Паш, выйди на пару минут, пожалуйста.
Вот оно как… Ну, я так и думала... Чувствовала, что так и будет!
Я сглотнула, кивнула и вышла. И ведь что-то подобное ждала. Едва услышала, что я никто, а он князь, и никакой он мне не отец...
Но увидеть и почувствовать это на самом деле разные вещи! В глазах запекло, в носу защипало, ну до чего же горько!
Стиснув губы, чтобы не зареветь, по тому же коридору я вернулась в комнату, где спала. Упала на кровать не зная что делать… Надо обдумать, что делать дальше. Уйти? И долго я буду идти? Ни дороги, не знаю, ни деревень вокруг. Даже одной монеты с собой нет. Да и вещи на себе не утащу. А идти в только в летнем платье глупо. И что же делать?
Полежав так полчаса, от нечего делать вышла из комнаты, спустилась по лестнице, и вышла во двор. Надо бы с Борисом поговорить. Может он что путное скажет. Барон Ярый. Да… Комок в груди нарастал, корябая изнутри, словно колючки терна. Живешь себе и не тужишь, а тут раз... и все рухнуло. Папа не папа, и брат не брат, и я не я, и жизнь не моя…
Бориса во дворе не было, зато там вокруг клумб с розами прогуливались под бумажными зонтиками две разодетые в шелк и кисею барыни возраста сестры князя. Рыжая и блондинка, обе с красивыми прическами. Не меняя шага, они с любопытством меня рассматривали. Я вежливо им поклонилась и вернулась в дом, тем более старая служанка, что ранее показала мне, где кабинет князя, поймала меня по пороге:
— Девушка, девушка, стой!.. Совсем запыхалась за тобой бегать… Княже зовет всех на завтрак. Я тебя бегаю по дому, ищу.
Я кивнула старушке и послушно направилась в столовую, двигаясь за старенькой проводницей.
Дом красивый у князя. Стекла в высоких окнах прозрачные, ровные. Здесь и занавеси шелковые, картины на стенах, ковры мягкие красивые под ногами, и наверно скатерти вышитые на столах. Все есть, что в доме быть должно, а у нас в деревенском доме не было.
Отчего-то это добавляло грусти, будто то, что было у меня в деревне, было пустым, неважным и ненастоящим. Для князя наверно так и было, но ведь не для меня…
Я подняла голову и вошла в столовую. С достоинством, которое так требовал князь. Там уже за длинным накрытым белой скатертью столом сидел сам Алексей Беркут, рядом в кружевном утреннем платье его сестра, чуть дальше сидел Борис Ярый в тоже одежде что в деревне носил, и разодетая молодая черноволосая женщина. Все кроме князя сделали вид, что меня не увидели. Хозяин указал мне на место рядом с Борисом. Я кивнула и тихо присела рядом.
Повисла тишина. Судя по взглядам, которые кидали друг на друга князь с сестрой, они сильно поругались, и теперь были очень недовольны друг другом. Борис не выспался, но от приглашения князя отказаться не смог и теперь сидел зевал, с тоской поглядывая на голубое небо за окнами.
Очень скоро к нам присоединились те две женщины, что только что гуляли во дворе.
— Итак приступим… — начал князь, и, и традиционно поклонившись хозяину, все приступили к завтраку.
Честно? У нас в деревне на похоронах веселее.
Я пожала плечами и придвинула к себе тарелку с кашей. Князю все равно что есть, ну и ладно, хорошо сваренная каша это вкусно. Но так явно считали не все, дамы за столом кривились, но опасаясь злить князя ели простую кашу.
Бегло осмотрев стол, ни меда, ни сливок к каше не нашла. Ну вот, я тоже не люблю просто кашу…
— Я забыл приказать подать к каше дать мед и сливки. — Вроде бы ко всем и конкретно никому виноватым голосом обратился князь. — Сейчас принесут!
Я скрыла улыбку, ну хоть это князь помнит… Это сразу как-то сняло повисшее напряжение и улучшило мне настроение.
Дамы пытались разговорить князя, особенно старалась черноволосая, но он отделывался кивками, и короткими фразами, которые не давали возможность продолжить беседу, сосредоточено думая о чем-то своем. Под конец завтрака даже черноволосая, та, что больше всех пыталась пообщаться с князем замолчала, уныло уткнувшись в свою почти не тронутую тарелку.
Когда князь поднялся, он жестом позвал нас с Борисом со собой.
— Идите за мной.
Мы побрели за князем. Борис хмурый и злой, так как еще по деревне помню, что голодный он невыносим, а каши он терпеть не может.
Я же шла с опаской, уже боюсь любых новостей, вдруг опять такое узнаю, что хоть ляг и умри!
Мы вошли в кабинет, в котором я была утром. И сели в кресла перед столом князя.
Князь приподнялся на цыпочки и достал с самой верхней полки шкатулку. Нажал каким-то мудреным способом и вынул оттуда свиток:
— Борис. Это твои документы на титул и землю и морские владения. Бери! Ты их заслужил и честно отработал. — Он протянул свиток брату… то есть, барону Борису Ярому.
— Спасибо! Я рад что всегда могу на тебя положиться. А это еще от меня. Тебе на новой земле надо хозяйство поднимать, а одним титулом его не поднимешь! — Он сунул в руку Борису солидный бархатный кошель, точно не с серебром, судя по широким выпирающим краям, монеты были золотые.
Борис довольный дарами поклонился отцу, князю в смысле.
— Если хочешь отдохни у меня. Хотя знаю, тебе не терпится попасть в свои новые владения, — понимающе улыбнулся князь, благодаря Бориса. — Как бы мне не хотелось с тобой прощаться… ты же сразу уедешь, правильно?
Борис только кивнул, подтверждая слова князя:
— Да, чуть ближе к вечеру я поеду к себе, княже. Спасибо за все, и за золото тоже… Еще увидимся. — Он покачал кошелем, поклонился князю, подмигнул мне, и вышел.
— Я жду обещанных ответов, — вежливо напомнила я, почему-то отъезд Бориса меня не то что не обрадовал, а даже весьма расстроил. Комок боли появившийся утром в горле начал расти и душить, словно я и телом не могла вместить последние изменения в моей жизни.
— Вот я и думаю, с чего начать… — начал было князь, усевшись в зеленое кресло обитое плотным шелком, и задумчиво сложил руки на груди.
— С момента моего рождения… — подсказала я.
— Ладно. Родилась ты у моего друга. Лучшего друга, которому я был полностью предан. Твою маму я почти не знал, но твоего отца уважал и любил.
— Почему родной отец отдал меня на воспитание? И где моя мама? Как так получилось, что я оказалась с вами в Жемчужницах? — Мне хотелось сказать грубее, но воспитание не позволило.
— Когда ты родилась, твоя мама, вроде совершенно здоровая женщина, внезапно умерла. В их браке было все как положено: один дракон и один человек. Папа твой человек. А женщины драконы в родах не умирают.
Я поразилась, моя мама дракон?! Как это? И едва сдерживая злое волнение, задала резонный вопрос:
— И?.. Что с ней случилось? Почему она умерла, если она дракон. И кто тогда я? Почему меня отдали чужим людям?
Князь нахмурился:
— Я говорил тебе, что подгонять собеседника некрасиво.
— Да, князь. Я терпеливо слушаю, — сухо отозвалась я, стараясь сдержать себя и не закричать от гнева. Он с укором посмотрел на меня, но выговаривать не стал:
— Странная смерть матери… Это как раз больше всего волновало твоего отца. Ты... просто человек, и родилась с меткой невесты огненного дракона. А у твоего отца на тот момент было крайне шаткое положение. Мы с ним решили немного переждать, и никому не сообщили, что ты, в отличие от матери, выжила.
Я кивнула. Пока такое пояснение сойдет, хотя принять сложно. Князь тяжело вздохнул:
— Я, как ты знаешь, ради этого отбыл в глухую деревню, чтобы ты выросла в тиши и покое, среди нормальных людей. Твой отец попросил Бориса следить за тобой во всех смыслах, чтобы тебя никто не обидел, не украл, чтобы ты росла нормальным и счастливым ребенком.
Как мило, все вокруг жертвовали собой ради меня. Но отчего-то меня это не утешало.
— От кого именно меня прятали?
— От многого... От тех, кто отравил твою мать. Потом отца. И от огненных драконов, конечно. Они зачастую похищают своих невест в детстве, чтобы... вырастить под себя. Как ты понимаешь, ничего хорошего это невесте не несет.
Я упрямо покачала головой:
— Нет, я ничего не понимаю. Я не понимаю, какую опасность несут эти огненные драконы. И чем это мне лично грозит. И кто те, кто убил моих родителей? Почему они не наказаны, а мы должны были скрываться? Или эти самые драконы убили моих родителей?
Князь отвечал довольно избирательно, от этого мне становилось еще тяжелее:
— Еще немного и ничем огненные драконы тебе грозить тебе не будут. Потому что драконы благодаря метке, что сзади на твоей шее, должны принять твое решение как свое. По закону эти драконы не могут приказывать или управлять совершеннолетней невестой. А тебе летом уже шестнадцать. Да этого возраста, ты под моей защитой, и все будет как решу я. А я их к тебе не подпущу!
— Так кто убил моих родителей? — упрямо повторила я, возвращая князя к важной для меня теме.
— Пока ничего не могу тебе сказать, кроме того, что они погибли от одних и тех же рук.
— Получается я полная сирота.
— Ты моя дочь! ...по документам тоже.
Я усмехнулась. Ну-ну… И кто об этом знает? Князь при мне ни слова об этом никому не сказал. Но я продолжила расспрашивать:
— Ясно. Так чем еще лично мне опасны эти драконы? Кроме того, что они оборачиваются и летают?
— Так задумано природой, что им нужны невесты, чтобы родился ребенок, а не зверенок. Но так как огненные драконы только считают себя истинными, а остальных драконов подделкой, потому считают, что обязаны продолжать свой сверх ценный род всеми возможными методами. Потому они могут утащить аподиктическую невесту еще ребенком, и... заставить рожать. Или наоборот… — Князь тяжело вздохнул, наверно боится меня испугать, — Или сразу уничтожить ее, чтобы соперники не смогли получить наследника.
Пока картинка не складывалась:
— А зачем им наследники? Они же долго живут и золото свое больше всего любят.
Князь пожал плечами и вновь сложил руки в замок.
— Не знаю. У огненного зачастую рождается такой же огненный дракон. То есть, он будет летать, жечь огнем, и пользоваться магией как отец. И если этот дракон все же вырастит нормального наследника, это будет огромная подмога и огненный получит небывалую власть.
— Тот дракон, которого мы встретили, когда ехали сюда, он огненный?
— Да, он старый огненный дракон. И ему сильно повезло, родился без магии. Летает, обращается, но магии нет. И невесту до сих пор не нашел.
— А вы с Борисом нормальные драконы? Не огненные?
Князь только кивнул.
У меня была еще уйма вопросов, но князя позвали.
— Послание для князя! — Во двор явились разодетые как красивые куклы царские гонцы, при всем народе вручив Алексею Беркуту послание от царя.
Ничего себе, мы только приехали, еще отоспаться и отдохнуть не успели, а они тут как тут. Кто же так быстро царю о нем сообщил?
Князь прочел послание и загрустил. Заметив мой вопросительный взгляд, пояснил:
— Все, Паш, я все понимаю, обещал пояснить, но... прости. Попозже я отвечу на твои вопросы. А пока мне надо ехать к царю. Вызывает прямо срочно. Верно что-то случилось...
Честно? Мне было его жалко. Ну реально три дня в пути. Толком не спали и не ели, а ему опять куда-то ехать. А царь как без него столько лет обходился?! Как-то все у них тут глупо и неправильно.
Я грустно кивнула:
— Я понимаю. Ничего страшного, я подожду. Мне очень жаль, что тебе не то что отдохнуть, но и просто выспаться не дали.
— На том свете высплюсь, — устало отозвался князь. — Я сегодня же отдам распоряжения, чтобы тебе нашли учителя и личную служанку. Еще… надо заказать тебе побольше одежды.
— Зачем? — Устало поинтересовалась я, слегка поднимая печальный взгляд на князя. Тут бы от радости плясать. А меня отчего-то это все не радовало. Вообще. Это как висящему над пропастью выбить из-под ног толстую надежную ветку, а потом протянуть в помощь тонкие прутики, которые вроде есть, а толку никакого.
— Как зачем? — Удивился князь. — Ты же все наряды яркие красивые просила. И учителя просила, хотела научиться читать и писать.
— Читать и писать научиться, это я с удовольствием. А платья и сарафаны здесь мне не нужны. Там я перед подругами покрасоваться хотела, а здесь мне все чужие и неважно, кто и что подумает.
— Ну ладно, — князь скрыл улыбку, — хоть на учителя согласна. А насчет сарафанов… прости. Нельзя тебе было привлекать внимание. Ты и так у нас красавица-раскрасавица! Еще бы наряды яркие, и все, утащили бы как невесту, даже Борис бы отбить не сумел.
— Как аподиктическую невесту, ты имеешь в виду? — приподняв бровь уточнила я. Вон и словно странное даже вспомнила.
— И как аподиктическую тоже, — словно эхо отозвался князь, вчитываясь в свиток. Точный знак, пора идти.
Я поднялась и поклонилась до земли:
— Спасибо вам, князь, за все. Я, конечно, мало что понимаю и землю под ногами не чувствую, но пусть не до конца, но осознаю, что это большие жертвы с вашей стороны. Спасибо. — И убежала из его кабинета. А у самой слезы из глаз.
Нет, все ложь! Сейчас я не чувствовала себя благодарной. Нет, я чувствовала себя брошенной, никому ненужной. Вся моя жизнь сплошь вранье, да еще какое!
Просто отец учил меня всегда поступать правильно. Вот и сейчас я сделала так как надо. На самом деле мне хотелось кричать от несправедливости и его в этом обвинять!! Потому и убежала, чтобы не сорваться. И не показать своей слабости. Ха, уроки достоинства от князя.
Князь довольно быстро собрался, красиво оделся и уехал, за ним последовал отряд охраны из поместья.
Только наблюдая как он уезжает, я окончательно осознала, что осталась совсем одна. Борис еще до обеда отбыл, едва получил свитки от князя.
— Бывай… княжна, — усмехнулся он, и конечно сказал это с издевкой. Это все, что я от него услышала. Да уж, прямо таки княжна.
Едва Алексей Беркут отбыл, его сестра тут же прислала мне в комнату свою личную служанку, молодую девушку в нарядном сарафане. Та, не слова ни говоря, жестом указала мне куда идти. Меня из красивой богато обставленной комнаты для гостей переселили в небольшую комнатку в самом краю дома, в части дома которую называли «флигелек». В этой чисто побеленной комнатушке, где кроме кровати едва поместился небольшой стол, и не было места даже для второго стула, было целых два окна, так как она была самая крайняя справа, дальше от дома уже шли конюшни и прочие постройки. Но меня все устраивало.
Служанка окинула эту комнатку брезгливым взглядом, развернулась и ушла.
Старая служанка сегодняшняя проводница, что шла вслед за нами, осталась на пару минут, только чтобы сказать:
— Отныне ты ешь с прислугой на кухне. В княжеских покоях не появляешься. Учитель будет приходить сюда. Портниха заглянет к тебе, когда сможет. Пока у нее полно заказов. В общем, живи тихо и веди себя прилично!
Я кивнула. Хотя старая прислужница этого и не видела, так как унеслась из этой комнатушки словно из заразного дома.
С этого момента я стала учиться жить одна.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «Хоть передом, хоть задом, все не тем фасадом». Не угодишь, в общем.
Паша
Чтобы не лежать уставившись в потолок, я как-то пошла на богатую княжескую кухню, и предложила помощь:
— Может вам помочь что почистить или замесить?
Кухарка, довольно молодая дородная женщина, с раздражением отозвалась:
— Ты иди, девка, у нас тут своих девать некуда! Не до тебя! Иди отсюда! Да скорее уходи, чтобы хозяйка не узнала!
— Ну может что перебрать надо? Почистить? Крупу, репу, морковь? Я все это умею… — попробовала я еще раз.
— Иди, говорю!
Вот и весь разговор.
Предложила помочь с уборкой, дом большой, дел полно, а мне все лучше, чем день деньской сидеть без дела. Старая служанка, (наконец узнала, что ее зовут Агата), что присматривала за мной, ответила:
— Так тебе запретили в господские покои ходить! Как ты там убирать собралась?
— Может мне в прачки пойти? Там помощь нужна?
Старушка недовольно покачала головой:
— Не нужна! Нигде не нужна. У нас все налажено, наоборот рук много, а платить нечем.
Серьезно? Вот не думала, что такой рачительный и трудолюбивый князь мог допустить такое. Наверно, просто не успел навести порядок.
В один из таких пустых дней, как раз после обеда, в нарушении всех приличий одетая я в тоске лежала на покрытой постели.
Да, папа бы не позволил мне просто так валяться. Но здесь мне никуда ходить нельзя, в тот же лес за ягодами нельзя, в поле нельзя. Ничего делать нельзя. Осталось валяться на кровати, уставившись в потолок, и изучать появившиеся в побелке трещины и полоски.
Не знаю специально или нет, но кухаркины помощницы под моим окном то и дело заливали забитую птицу кипятком, чтобы быстрее ощипать. Из-за этого в мою комнату ветром заносило ужасный запах мокрых перьев, и я торопилась на это время уйти во двор или хотя бы в коридор. Но в этот раз то ли птицы к обеду было мало, то ли ветер отогнал пар в другую сторону, в мою комнату ничего не попало, и я осталась лежать на кровати как лежала.
— Ты слышала, как князь с сестрой по возвращению ругались? — сказала судя по голосу совсем молоденькая служанка.
— Это когда он ругался за то, что она обобрала до нитки крестьян, а она клялась, что все делает как он приказал. И никогда ни у кого лишнего ничего не брала? Слышала, конечно, кто же не слышал, — отозвалась вторая девушка с более низким голосом.
Я тогда ничего не слышала, так как расстроенная ушла. Потому и прислушалась.
— Княгинюшка-то расплакалась от слов брата. А я так и не поняла, княже все же узнал, что крестьян обирает ее подруженька, та что дочку нажила от нашего старосты или нет?
— Ты сама-то это видела, что болтаешь?! — Оборвала ее товарка.
Но молодую служанку это не смутило. Она тут же осадила подругу:
— А вот я и не болтаю! Да видела я все! Приезжала эта кикимора, Таиська, к Бобровым, Листьевым, Семеновым. Да еще много к кому из наших посадских! Обобрала их как липку, все зерно у них забрала. Сказала, что по приказу княгини. Потом на рынок все свезла. Вернулась с полными сундуками. Что там не знаю, наш лакей еле занес их. Тяжелые!! А Бобровым и прочим людям как теперь жить, хоть всем семейством да в омут с головой! Хорошо князь вовремя вернулся, кинулись они к нему в ноги, он зерна и золота им дал, и сказал больше никому ничего без его личного приказа не платить!
Тут подала голос третья служанка:
— Да не только Таисия-прощелыга людей обирала! Под видом помощи княгине прошлым летом по княжеским людям ездила та, что милочкой всех кличет как ее там… Раиска. Да, белобрысая грымза, которая на крысу смахивает!
— Да, точно Райка тогда и каталась, все яйца да масло сливками забрала и на рынок свезла. Вернулась в нарядах, что царицы носят! — фыркнула молоденькая служанка. И задумчиво добавила: — Да, из них только рыжая Пелагея вроде как никого не обдирала.
— Да откуда ты знаешь?! Да все они одним миром мазаны… — отмахнулась другая. — И кто скажет? Сами не видели, а что там на самом деле было?
— Получается что княгиня на самом деле ничего не знает? Или подруг покрывает?
— Да кто же их поймет! — Подвела итог самая молодая.
Действительно, кто? Я пожала плечами. Таисия, Раиса, Пелагея… Вот как зовут трех подруг сестры князя. Но меня это не касается. А то, что подруги сестры князя тут как хозяйки себя ведут, я тоже заметила.
Князя не было в поместье уже три недели. За это время ко мне стал каждый день приходить учитель. Я, как тонущая за куст, схватилась за возможность учиться, правда он, Аполлон Филиппыч, особо не сильно рвался меня учить.
Вообще все началось забавно. Входит с мою комнатенку молодой человек с тонким носом и темными кудрями на висках как у девицы, заплетенными на затылке в короткую тощую косу, одетый в потертый серый бархатный камзол не очень свежего вида и замызганные сапоги, смотрит на меня пристально и важно говорит:
— Меня зовут Аполлон. Теперь я твой учитель.
Я в первый момент обрадовалась, ну наконец-то я смогу читать и писать!
— Я Параскева! — И поклонилась как девице положено.
Он сморщил нос и спесиво заявил:
— Вижу что ты, Параскева, девушка полностью лишенная утонченности!
Я только и сумела выдохнуть. С чего он это взял? И чем измерил, лишена я утонченности или нет? Я тоже хочу так уметь!
Но вслух только спросила:
— Что вы имели в виду?
— Что мои ученицы обычно приходили в восторг от моего имени.
Я ошарашено уставилась на него, не понимая, что можно ответить на такое. Но папа учил был всегда вежливой, даже если хочется взять дрын и спросить, а ты не ошалел ли часом, дружочек?!
Я потерла пальцем лоб и все же вежливо сказала:
— Да. Простите, пожалуйста. У вас очень красивое имя. — Угу, я помню, странных людей обижать нельзя. Их надо жалеть. Да-да, я помню. И дрын… да, нельзя. В общем, я вежливо ему улыбнулась. — Простите, Аполлон. Вас именно по этой причине для меня и наняли: я правильному поведения не обучена. Потому прошу меня простить. И всему научить.
— Для тебя, девка, я Аполлон Филиппович! — резко оборвал меня он. Вот оно как… Я не стала его обижать, а он как раз не прочь меня обидеть.
Учитель открыл рот, собираясь продолжить, но я не дала:
— И так, Аполлон Филлипыч, с чего начнете меня учить? Вы понимаете, что потом вашу работу проверит сам князь?
Аполлон Филиппыч поджал губы, потом сказал:
— Филиппович я! Не «Филиппыч»! И вообще… сейчас служанка принесет бумагу и перья. И мы приступим!
Я скрыла усмешку и послушно кивнула.
Так и начали с самого начала, учитель приказал:
— Девушка, повторяй за мной: Азъ, буки, веде, глаголь, добро, есте, живите зело, земля, и, иже, како, люди... — бегло произносил он, не заботясь запомнила ли я. Ну я же просто неграмотная, а не тупая. Я быстро запомнила все сорок три буквы на слух и научилась узнавать их в книге.
В общем, несмотря на странное начало, сбылась моя мечта, я начала учиться читать. Когда учитель уходил, я часами складывала буквы в слоги, потом в слова. Буквально за неделю научившись читать не частями, а словами. Было сложно, но меня так захватило это дело, что я забывала про обед и ужин. Только сидела и буквы складывала. А так как всем в доме было плевать поела я или нет, мне на кухне никто ничего не оставлял и я часто ходила очень голодная. Ну что сказать, сама виновата.
Все это мелочи, меня это радовало, что доселе незнакомые значки приобрели смысл. В отличие от Аполлона Филиппыча, он относился к обучению все равнодушнее и равнодушнее, чем дольше не было князя, тем хуже и реже шло мое обучение, зато то и дело слышались такие речи:
— Ты девка для черной работы предназначенная, в тебе не изящества нет, ни утонченности, не то что Таисия Павловна или Раиса Семеновна. Черная кровь, и зачем тебе учить грамоту? Да еще писать учиться ? Чтобы что? Коровам хвосты крутить?
Я уже поняла, что сам Аполлон Филиппович не столь умен, как думает о себе. Поэтому на его болтовню не обращала внимание. Наверно это плохо, но мне этот тип надоел, хуже пареной репы!
Теперь я ждала момента, когда князь вернется и заменит мне его на другого учителя.
Но князя уже два месяца как нет. Скоро лето кончится, а он так и не вернулся. И весточки не прислал. Я волновалась. Но узнать, что с ним, было не у кого.
Писала я очень плохо, но когда просила мне помочь, да показать, учитель только презрительно фыркал:
— А зачем тебе? Будешь княжеским гусям послания отправлять? Мол, гуси дорогие, идите домой и подпись, Параська! — И громко и визгливо смеялся над своей шуткой.
Я сухо на него посмотрела. Князь, еще будучи просто моим папой, говорил, что взрослый умеет держать себя в руках, в отличие от ребенка. Вот я и учусь держать себя в руках, и мне это не нравится! Дома бы уже с дрыном этому прохвосту пояснила, что так ни над кем шутить нельзя. Шутка должна быть смешной и никого не обижать. Но теперь я просто молча наблюдала.
Время шло. Стало холодать. Едва я выходила из своей комнаты, ко мне начинала цепляться та рыжая девчонка, Марутка, что заглядывала ко мне в первый раз. Дочь той самой Таисии, брюнетки, как я поняла из разговоров, что нажила эту девчонку от старосты вне брака.
Вот уж точно кикимора, как ее точно назвали служанки.
У нас в Жемчужницах жил дед Макар. Старый мельник. Его все обходили стороной. Я не понимала почему, когда он искал помощника, в семьях, где были молодые парни, их родные не пускали ему помогать. Позже Акулина шепотом, на ухо, под смертельной клятвой никому не говорить, рассказала, что кто-то прознал, что когда Макар жил в городе, у него была ЛЮБОВНИЦА! Вот теперь все боятся, что он парней наших научит так делать, а это стыд и позор и изгнание из деревни от всех нормальных людей. Вот никто и не хочет с ним связываться. А когда Макар был помоложе и сватался к девкам и бабам, ему все в ужасе отказывали.
Да и мы с подружками его избегали. Едва он появлялся на дороге, так мы с девчонками оббегали избы и шли дорогой вдоль леса. Так сильно он нас пугал. А тут такое посреди дня твориться… и все молчат! Наверно я чего-то в дворянской жизни не понимаю!
В общем, кикиморина дочь, Марутка, подошла ко мне и с такой неприятной издевкой спросила:
— Так ты и есть князева полюбовница? Потому он один без жены вернулся?
ЧТО?!
У меня наверно глаза на лоб полезли от такого хамства, так что я задохнулась от шока и первый миг ответить ей никак не смогла. А потом я вспылила и как дала этой мелкой паскуднице пощечину. Со всего размаху, да так, что та упала.
— Да как ты смеешь князя порочить! — взорвалась от гнева я. Не помню, чтобы я когда так дико злилась и кричала, вела себя хуже волка наверное. — Князь порядочный мужчина. Как ты вообще посмела подумать такое?!
На мой крик и рев испуганной девчонки сбежались все окрестные служанки, лакеи, княгиня и ее подруги. Кроме Раисы, уехавшей утром на прогулку, здесь были все.
— Мама, прикажи высечь ее! Она меня избила! — вопила девчонка, специально валясь на полу.
Вперед выдвинулась разгневанная черноволосая Таисия:
— Да как ты посмела! Дрянь! Шелупонь подзаборная! — Визгливо орала она. — Ты кто такая? Кто позволил тебе здесь так себя вести! Слуги, схватить ее!
— Стой… — тихо приказала сестра князя. Потом повернулась ко мне и спросила:
— Почему ты ее ударила?
— Она сказала, что у князя любовница!.. И это любовница я... — сурово ответила я, глядя княгине прямо в глаза. К концу мой голос сорвался, словно я охрипла и я последние слова сказала шепотом.
Рыжая Пелагея с княгиней переглянулись, потом разом с прищуром посмотрели на Таисию. Казалось между ними произошел какой-то безмолвный разговор.
Черноволосая Таисия фыркнула, поджала губы, резко развернулась и ушла. Меня удивило, что она даже не попыталась помочь дочери встать, даже руку не протянула. Не поинтересовалась сколько костей я ей сломала. Забыла на полу, словно никому ненужную игрушку.
Княгиня молча махнула слугам расходиться, потом тоже пристально посмотрела на меня и ушла.
Через полчаса ко мне в комнату пришла старая служанка в черном платке, Агата, лично которой меня поручили, потому что бумагу для занятий, постельное белье и прочее, я получала через нее.
— Девка, иди, княгинюшка зовет.
Я молча кивнула, вышла из своей комнаты и пошла в личный кабинет княгини.
Едва я вошла, то оказалась в темноте плотные шторы закрывали окна, полностью лишая комнату солнечного света. Странное высокое кресло стояло посередине комнаты или лучше сказать зала, около него на пуфике сидела рыжая Пелагея. Княгиня отошла к полкам с огромными книгами. Потом вернулась и села в странное кресло.
— Итак… что именно тебе сказала Марута? — суровым тоном начала княгиня, с непонятной злостью оглядывая меня.
— Мерзость она мне сказала, вот что… — превозмогая отвращение и не менее сильное возмущение я с усилием почти шепотом добавила, опуская голову: — Не я ли являюсь любовницей князя.
Я была напряжена, больше всего боясь подлого вопроса, и он прозвучал:
— А ты на самом деле была его любовницей, милочка? — Погнано-ласковым голоском поинтересовалась Раиса, которую из-за темноты я не заметила в углу на лавке. На удивление княгиня мгновенно прервала эту мерзкую особу.
— Хватит! — тихо, но уверено сказала Наталья, даже не повернувшись в сторону подруги. — И ты за это ее ударила?
— Да. Как посмела она сквернить такими сплетнями честь князя! Да он… Он никогда… Такое даже слышать стыдно! — С гневом глядя на подругу княгини, я просто задохнулась от возмущения.
— Понятно, — словно мурлыкая отозвалась княгиня, и, прищурившись, спросила: — И как сильно ты любишь князя?
Глядя ей в глаза, не секунды не сомневаясь, я уверено сказала:
— До смерти люблю.
Княгиня с презрением на меня посмотрела. В ее глазах читалось сильное разочарование и даже гнев. Ну и пусть!
Я могу плакать о том, что у меня нет родителей. Что вся моя жизнь неправда. Но то, что для меня в глубине души есть понимание: князь... как был моим отцом, так им и остался. У меня другого отца и брата не будет! Даже если для всех вокруг это не так.
Поэтому я с вызовом посмотрела на княгиню, думай что хочешь. Это неважно!
— Так… мне все понятно. Больше руки не распускай, не то отправлю на конюшню батогами вразумлять. Девчонка Марутка маленькая еще, не понимает чего несет. Не смей ее трогать!
Я молча поклонилась и ушла, слушая как вслед мне гаденько рассмеялась Раиса.
В двенадцать то лет маленькая? Я подивилась. Княгиня не понимает что говорит?!
Людка рассказывала, что в деревнях на окраине леса, девушек из нищих семей в таком возрасте замуж отдавали. И они полностью на себя дом брали.
Ну а у нас в деревне это позором считалось, соседи бы застыдили, что «совсем что ли нищие, так рано замуж отдавать!». Но мы считались деревней зажиточной, могли себе позволить детей не продавать.
Время шло. Осень на дворе. Князь как сквозь землю провалился. Я места себе не находила. Даже набралась смелости, остановила княгиню в коридоре и спросила:
— Княгиня, простите, а нет ли весточки от князя?
Она вновь с презрением на меня посмотрела
— Нет, — словно монетку нищему брезгливо кинула она, и ушла к себе.
Отчего-то княгиня меня терпеть не может. Даже смотреть на меня ей неприятно.
Вообще-то княгиню здесь все любили, в отличие от ее подруг. Которые вели себя здесь как хозяйки, распоряжаясь княжеским добром как своим. Но я пришлась не ко двору.
В нарушение правил, я нашла себе отдушину. Ночью пробиралась в гостиную, где в высоком шкафу хранили книги. И выбирала себе, чего бы почитать. Видимо это богатство предназначалось для тех, кто гостил в доме князя. Ну а пока гостей не было, книги брала я. Уносила к себе и целыми днями и ночами читала, благо свечи мне брать разрешили, и их никто не считал и я могла жечь их сколько угодно.
Но днем недовольство мною нарастало, все больше и больше.
Сегодня опять меня две служанки буквально потащили к княгине. Как я поняла на очередное судилище:
— Что ты себе опять позволяешь, дрянь?! — Сквозь стиснутые зубы рычала Таисия. — Зачем избила мою девочку? Изверг ты, нелюдь проклятая! Чтобы тебя так бандиты избили!
Я в шоке перевела взгляд на девчонку, лежащую у ног княгини. Марутка избитая до синевы, отекшая, распухшая, едва живая, с не закрывающимся ртом, скрючившись, валялась на сером пушистом ковре в кабинете княгини.
Все присутствующие в этом зале в немом осуждении смотрели на меня, заставляя нервничать от такого внимания.
Я сглотнула, подняла голову, и терпеливо сказала:
— Я никого не била. Вообще никого. Даже не видела Марутку уже неделю. Хотя до этого она постоянно таскалась по коридору за моей дверью.
— Да что ты врешь, тварь! — заорала-завыла диким голосом мать Марутки. Словно нанятая на похоронах кликунья. — Всем известно как ты ее ненавидела! И нигде она не таскалась! Она была хорошей послушной дочерью!
— Она еще жива вроде, — уточнила я, вновь разглядывая девчонку, вдруг я не заметила смертельных ран. Потом подняла взгляд на подругу княгини: — Зачем говорить так , словно Марутка скончалась. И ее спросить можно, кто ее так избил. А потом наказать обидчиков. Но это была не я, у меня бы и сил не хватило так избить. Это больше на мужчин похоже…
Да я видела такое, когда молодую воровку на базаре избили. Вот она синевой была очень похожа на Марутку сейчас, но там били здоровые мужики и били ногами.
Я обвила любопытным взглядом молчащую княгиню и ее подруг, которые вдруг задумались.
— Я уже говорила и повторюсь вновь, — я говорила медленно, попыталась придать голосу твердости, чтобы не пищать от волнения. Так как внутри от несправедливости все тряслось. — Я не видела девочку уже неделю. Спросите кто ее избил у нее самой.
Княгиня махнула рукой и меня отпустили, а потом я от служанок на кухне узнала, что Марутка замыслила полностью обнести соседскую яблоню и продать яблоки, а братья Волоховские, хозяева этой яблони, ее за это избили, так как в прошлом году ей все же удалось тишком собрать у них все яблоки и быстро продать.
Честно, даже мне эту никому не нужную девчонку мне было жаль, она не виновата, что родилась у такой матери. Да и за яблоки так избивать это дикость, будь у нее нормальный отец они бы не посмели такое сделать. Но и хозяева яблони не виноваты, что Марутку никто не воспитывал и не говорил, что воровать подло, у матери ведь получилось обобрать многих крестьян, чем она, Марутка, хуже?
Пусть так, но куда смотрит княгиня? Слепая что ли?
Княгиня как раз раздраженно махнула рукой, меня отпуская.
Выдохнув с облегчением: на это раз пронесло, потому что в доме как-то случается, то виновата ясное дело только я, вернулась к себе и преступила к чтению. За эту неделю меня уже три раза тащили к княгине. То, меня обвинили, что я испортила сушившееся белье, хотя все видели, что это дворовая собака Леська там рылась и что-то копала, обрызгав белье жидкой грязью. То, у кур пропали все яйца, а виноватой назначили меня, вот только куда бы я их дела? За двор то я не выхожу. Теперь я, оказывается, избила Марутку.
Мне сегодня попалась прекрасная книга с картинками-картами, на которых я с удовольствием отыскивала острова и континенты, которые описывались тут же в книге. Там рассказывалось, кто на огромном острове живут демоны, раса подлая, но на людей внешне сильно похожая, а с нашим царством соседствуют эльфийское и оркское с описаниям их обычаев и картинками, как они выглядят. Я зачиталась и позабыла обо всем.
Занятия у меня совсем заглохли. Аполлон «Изысканный», решил, что князь вообще не приедет и теперь приходил на занятия раз в две недели, садился у стола и что-то читал. С письмом мы так и не продвинулись. Но его это не волновало, а у меня самой ничего не получалось.
Ну, хоть читать научилась и теперь книги помогали не сойти с ума, так как меня в поместье князя буквально травили кто как мог.
В очередной раз на занятия Аполлон пришел с большой книгой и длинной деревянной указкой. Видимо для солидности, так как нам она была без надобности: картинок мы не рассматривали, а книги я уже бегло читала сама. Просто хотел этой деталью произвести подобающее образованному человеку впечатление на местных дам.
Не здороваясь, он сказал:
— Итак, читать я тебя выучил. Теперь будешь по ночам стишата господам декларировать… — И пошло засмеялся, марая меня сальным взглядом.
— Что такое «стишата»? — уточнила я, не до конца понимая непристойность, которую он только что произнес.
— Стишата… Стихи, ты дикарка из деревни, — с отвращением в голосе отозвался он, поджав губы. — Хотя… — Он внимательно осмотрел меня с головы до ног. — Подойди ближе, девушка!
Я ничего не понимая подошла. Он положил руку мне на бедро.
— А ты ничего? Подарок хочешь?
Я оторопела от подобного безобразия, потом как дала ему затрещину! Выхватила его же указку и направила ее ему в глаз:
— Слушай ты, Плошка-Аполлошка, я сейчас эту указку тебе в глаз загоню, чтобы не смотрел на то, что не положено! И вел себя как нормальный учитель! И руками чужого не трогал! Понял? — Ох, Борька, Борька, как же я недостаточно ценила тебя! Все же хорошо иметь такого брата, который не только защитит, но и пример как вести себя с подобными подлецами покажет!
Полошка-Аполлошка подскочил как ужаленный, вылетел из моей комнаты, крича на ходу:
— Подлюка сельская! Дрянь подзаборная! Да как ты… Да ты… — Поток ругани не впечатлял, даже на приличные оскорбления ума не хватило.
Устало пожала плечами. Осталась я без занятий. Небольшая потеря. А вот выражение «дрянь подзаборную», (что эта за дрянь и с чего она им всем так мешает?!) я уже слышала от Таисии.
Дальше больше. И хотя я ожидала, что конфликт с учителем получит продолжение, но никто словно об этом не узнал: учитель из дома исчез, а я продолжила таскать по ночам книги из библиотеки в гостиной и день и ночь читать.
Время шло. Похолодало. Собрали последний урожай. Люди радовались и праздновали. То и дело из посада* доносились ритуальные песни. Скоро начнут петь свадебные, а князя все не было. Мне было страшно за папу, что с ним могло произойти?! От ужаса и тоски спасали только книги.
*Дома и поселения за оградой княжеского поместья, образующих деревни на княжеских землях.
Уже раза три ночью столкнулась с подругой княгини, рыжей Пелагеей, которая по ночам как и я бродила в гостиной в поисках хорошей книги.
— Так зачем тебе книги? — спросила она, подозрительно на меня уставившись.
Я приподняла принесенную книгу:
— Читать. А что мне еще делать? Я предлагала помощь по дому, но меня везде выставили вон.
— Ты поаккуратнее тут, не шастай по дому ночами, а точно выставят вон! — сказала она резко развернулась так, что ее рыжая коса подскочила и ударила ее по спине, и ушла из гостиной.
Я сначала не поняла о чем она, пока не услышала разговор Раисы с княжной, когда они вечером прогуливались вокруг дома.
— Так зачем ты ее кормишь? Да еще в доме поселила! Платья ей заказала! А сколько дорогой писчей бумаги на нее извели! Да и учитель жаловался, что не обучаемая она. Дикая. Дерется, кусается.
Ничего себе! Может зря его на самом деле не укусила?! Но представив это, от отвращения поморщилась, брезгливо, фу-у-у!
Да и платьями такая история вышла. Портниха ко мне лично так и не пришла. Но кто-то из слуг ей передал мои старые платья и именно по ним она сшила пять добротных чисто-белых нарядов.
В общем, еще весной, когда мне принесли обновы, я в них влезла с трудом, потому сложила в сундук и больше не доставала. Ну что тут скажешь. Ходить как голая в платье в обтяжку я не стану. Да и белый цвет ну куда он пригоден в доме? В общем, пока похожу в старых платьях. Это не беда. Лишь бы князь живым вернулся!
Дальше больше.
Через неделю меня вдруг позвала старая служанка князя Агата.
— Иди, у княгини тебя все ждут. Зовут тебя там… — Старушка как-то странно вела себя: отводила взгляда, когда все же смотрела на меня морщилась, словно это приносило ей боль.
Что опять случилось? Я поспешила за ней.
В большом зале уже сидели княгиня и три ее подруги: Таисия, Раиса и Пелагея. И все строго посмотрели на меня.
Поднялась Раиса, которая перед этим что-то гневно говорила своим подругам:
— Так вот… Княгиня, я прошу защиты для бедной вдовы от бессовестного и наглого воровства!
Слушая ее, все еще не понимала зачем я здесь. Ну, ограбили Раису, так я при чем?
— Быстрее… — тихо поторопила ее княгиня, так и не взглянув в мою сторону.
— Я хочу сказать, что думаю, что мою брошь тоже украла эта девка! — И Раиса гневно указала на меня.
— Как и перстень моего мужа! — тыкая в мою сторону пальцем, заявила Таисия.
ЧЕГО?! Я задохнулась от возмущения.
— Я знаю, что ночами она бродит по дому, заходит в господские комнаты, ворует еду, свечи и книги из библиотеки! — Раиса в гневном порыве, рьяно обличая пороки, вновь указала на меня пальцем, сделав виноватой вообще во всем.
Княгиня гневно выслушала свою подругу, потом повернулась ко мне:
— Признаешь ли ты свою вину?
Если честно. То я потерялась. Ну что делать когда тебя обвиняют в таком? Я не знаю! Кричать, что я понятие ее имею, о чем они говорят. И все же попыталась честно оправдаться:
— Свечи я прошу у слуг, они их сами мне приносят. Еду я никогда без спроса не беру, ем на кухне. Книги как прочту, я возвращаю… — растеряно пролепетала я. Только потом догадавшись, что своим признание подтвердила обвинения Раисы. И тут же поспешно добавила:
— Я не воровала ничего! Только брала книги! Пелагея, вы же видели, я брала только книги и дальше гостиной не ходила!
— А ты думаешь воры по другому говорят?! — скривилась Раиса. — Вон и перстень Таисии, кроме моей брошки, пропал!
— Тебе запретили ходить по дому! — Пресекла мои оправдания Таисия. — Зачем ты лазаешь здесь по ночам? Воровать ночью легче?
Пелагея сурово добавила, оборвав меня:
— Ничего я не видела. Только то, что ночью ты бродишь по господским комнатам!
Все дамы во главе с княгиней смотрели на меня с полным осуждением.
— Вот-вот, все нашли в ее столе лежал… — В кабинет княгини торопливо забежала молодая служанка княгини, Тася, что любит наряжаться в яркие сарафаны, и протянула хозяйке огромный золотой перстень, якобы найденный у меня.
— Вот и доказательства! Перстень моего почившего супруга, — с явным злорадством сообщила Таисия, гордо оглядывая подруг.
Судя по ее радости, ее это рук дело. Да и Марутка, еще вся лиловая от синяков, с какого-то перепуга вчера около моей двери вертелась.
Раиса, с презрением глядя на меня, возмутилась:
— Вот бессовестная! Ее приняли как добрую гостью, а она воровать у нас вздумала!
Таисия тут же добавила:
— Да еще перстень мужской моего мужа умершего утащила! Вот вернется князь, я все ему о тебе расскажу, дрянь ты такая! Пусть полюбуется кого в дом притащил! Воровку, скандалистку, драчунью, хамку! Уже весь дом измучила, особенно нашу княгинюшку! — Она повернулась и сочувственно погладила по руке Наталью.
Чего?! Я в шоке открыла рот, собираясь возмутиться, но тут Таисия повернулась ко мне и высокомерно спросила:
— Зачем тебе понадобился мужской перстень?
Я пожала плечами.
— Это вы с дочерью мне его подкинули, мне откуда знать зачем он нужен, если я его в глаза не видела!
— Да как ты смеешь клеветать на меня, ты дрянь подлая, змеюка подколодная! Не зря от тебя Аполлон Филлипыч сбежал! Всех здесь обидела и оскорбила, воровка. Я тоже обо всем князю расскажу! Он еще узнает, кого привечал в доме! Вот увидишь, и про учителя все расскажу, как ты его оскорбляла!
Я повернулась и сурово ответила:
— Я посмотрю куда ваш Аполлон от князя сбежит, когда я скажу, как он меня трогал.
Судя по лицу княгини... я только что подписала себе смертный приговор. Почему? Она думает, что я использую доброго князя? Или что нагло им лгу про учителя?!
Через пару минут мне было уже не до раздумывания над причинами такого взгляда. Поднялась княгиня и сурово сказала:
— На конюшни ее! Двадцать батогов*! А если вздумает повторить... отправлю в околоток к надзирателю! Пусть ведет к судье эту воровку и каторжанку!
*Батоги — это палки или толстые прутья толщиной в палец с обрезанными концами, использовались для телесного наказания.
Ко мне подбежали две дородные служанки.
— Я ничего не крала! Ни брошь, ни перстень даже не видела! Вы потом пожалеете об этом! — только и сказала я, когда они потащили меня на конюшню.
Таисия и Раиса дружно засмеялись. Пелагея только молча смотрела как меня уводят. Княгиня, разгневанная донельзя, и вовсе с отвращением отвернулась.
Я шла и думала про себя, ну папа! Ну где ты, когда так нужен!
Меня словно мешок втащили в конюшню и кинули на лавку. Я была в таком шоке, что первые удары даже не почувствовала.
Когда от боли стало совсем невмоготу пришла Агата, старушка, что ухаживала за мной и сказала конюху, здоровому детине косая сажень в плечах, который в поместье заодно был палачом:
— Не усердствуй. Князь вернется, разберется, можешь пострадать.
Конюх посмотрел на меня, сплюнул и проворчал.
— Вы уж решите там сами, а то одна кричит: научи ее, чтобы на всю жизнь запомнила как воровать, другая кричит — не усердствуй!
Старушка тут же поинтересовалась:
— А кто именно тебе сказал научить?
— Чернявая эта… Таисия. Сказала, что так княгиня требует.
Агата только кивнула и ушла.
Конюх ударил еще семь раз, чтобы вышло двадцать ударов, и хоть бил теперь слабо, все болело так сильно, что к концу я потеряла сознание. Пришла в себя уже в своей комнате. Лежу на животе, рядом прямо на кровати сидит Агата и что-то остужает, дуя на ложку.
— Очнулась? Конюх сказал, что ты крепкая девушка. Ни пикнула.
Да, уж! Похвалил. Спасибо!! Всю жизнь мечтала получить такую похвалу!
Я отвернулась от Агаты. Мне было мерзко. Не передать. И стыдно и обидно.
Тут Агата мне выдала:
— Ох, бедная ты моя. Не усмотрела я за тобой. Захворала, неделю сюда не заходила. И тут эта змея и ее подколодок все устроили!
— Подколодок? Это кто…— просто так спросила я, думая на Марутку.
— Учитель твой. Спелась эта блудница с ним. Вот они и устроили. Они постоянно что-то такое устроить хотели. Но я тебя охраняла. А тут как на грех…
Бабулька горестно покачала головой, механически затягивая завязку цветастого шерстяного платка на голове.
— Алешка сказал следить, чтобы тебя не обижали, а я… что ему теперь скажу?!
Так она о себе волнуется.
Мне сейчас было так плохо, что мало волновало что, кому и как потом скажет князь.
— И княгинюшка разозлилась, сама себе напридумала. А я говорила тебе, девка, не ходи в господские покои! Не ходи! Эх… Кого теперь винить!
Меня сейчас меньше всего волновала княгиня. И ее злость. Надо уходить отсюда и побыстрее, пока зима не пришла. Не по пути мне с семейством князя. А ходи или не ходи, они бы все равно не воровство так другое на меня повесили. И все же… я повернулась к старушке и спросила:
— Вы хоть что-то о папе знаете? Что с ним? Где он? Писал хоть раз?
— Папе… Князь темноволосый, темноглазый, а ты светлая как летний день… — издалека начала Агата. Я с раздражением отмахнулась, и спину пронзила острая боль.
— Не трудитесь. Он уже сообщил, что не родной мне. Как раз в день, когда сюда приехали! Вот счастье то узнать, что ты никто своему единственному отцу. До сих пор радуюсь! — С горечью отозвалась я, предательские слезы брызнули сами, хотя я так старалась не перед кем ни плакать!
Бабка какое-то время просидела молча, словно раздумывая. Потом прошептала:
— Да… ну и дела… кто бы думал! А она то себя накрутила…
Мне было совершенно плевать кто и как себя крутил. Надо думать, куда взять нужные с собой вещи, и как бы отсюда побыстрее уйти. Чтобы глаза мои этих всех княжеских родственников не видели!
И где взять хоть немного монет. Ну как идти без ничего?!
— Слушай, девушка. Я отвар сварила. Вот как остынет, ты его весь выпей. Боль сразу пройдет. Не сомневайся! Сразу ходить, вставать, лежать начнешь. Крови на спине не очень много. Больших шрамов не будет. Постепенно и синяки все пройдут. Но ты пока отсюда не выходи, там гости к княгине пожаловали. Торговые люди, серьезные, не до тебя пока. Не показывайся им.
— Где отвар? — спросила я, не слушая ее.
— Вот и молодец! — отозвалась Агата, протягивая мне чашу с отваром, что только что остужала. — Через час станет легче. Вот еще такая трава, как в отваре. Завтра в кипяток кинешь, как остынет, выпьешь. Опухоль пройдет. И боль отступит.
— Спасибо, Агата, — спокойно отозвалась я. Но теперь я никого слушать не буду. Сама разберусь куда мне ходить. И что делать.
Агата ушла. Как раз стемнело.
Едва мне от отвара полегчало, я через черный ход вышла во двор, прошла к возкам в расчете на то, что те вещи, что мы везли сюда, толком никто не разобрал. Так и вышло. Поклажу князя забрали. Борис свое сам забрал. А мои наполовину пустые мешки так и валялись в возке. Я это знала, так как уже сюда ходила за своей одеждой.
На этот раз меня от запаха конюшни мутило так, что казалось, что я сейчас упаду. Вернулась вся сегодняшняя боль, и злость, и обида за клевету и несправедливость.
Здоровый черноволосый конюх вышел мне навстречу.
— Отошла уже? Быстро ты! Это все отвар Агаты. Когда-то и мне так помог. Ты прости, если что, я старался не зверствовать…
Я хотела пройти мимо. Нет никакого желания с ним разговаривать.
Но тут мне в голову пришла одна мысль.
Я остановилась, повернулась к конюху и сказала:
— Когда вернется князь передайте ему, что я ждала сколько могла. Пусть не обижается. У меня не было выбора.
Озадаченный конюх остался стоять у входа. Я прошла к возку. Понимая, что мне мешок взять это проблема. Мало того что больно двигаться, так еще и все здесь провоняло конюшней, хоть вой от омерзения.
Прошлый раз я вещи отсюда вешала проветрить на неделю. А теперь столько времени у меня нет. Но что же делать, сама виновата. Надо было раньше все отсюда забрать. И думать об этом заранее.
Я забрала теплую шаль, чулки, платки и все теплое белье из мешка, выкинула все из другого, в него сунула всю обувь. Но тащить это все в дом не стала. Уже два мешка. Как бы уменьшить поклажу…
Я планировала забрать еще те белые платья, пошитые вроде как для меня. Они из очень добротной ткани. Ну хоть продать… Тяжело вздохнула возвращаясь в дом, тут меня окликнул какой-то незнакомец, из тех гостей княгини, о которых говорила Агата.
Я остановилась, не зная что делать. А он прищурившись, втянул носом воздух.
— Девушка… вы в доме работаете?
— Нет. — Я остановилась и повернулась к нему. Передо мной с улыбкой на лице стоял высокий худой мужчина в годах, симпатичный внешне, с гладко бритым лицом и седыми волосами, он был в тонкой белой рубашке и приличном сером шерстном кафтане с золотыми пуговицами. — А зачем интересуетесь?
— Мы посланцы от огненного дракона. Он ищет себе невесту. Нам сообщили, что у Алексея Беркута в доме есть подходящая девушка.
Тут я усмехнулась, за первым смешком пошел другой, и я негромко и совсем невесело рассмеялась. Ну это же очень смешно, убегали-убегали, прятали-прятали, а они раз… и прибежали прямо на порог.
— Да, вы первая, кто на нас так реагирует, — тоже улыбаясь отозвался незнакомец. Я всмотрелась в него. Вроде человек, не дракон. Хотя мне и тридцатилетние кажутся уже старыми, так хочется их на вы называть.
— Простите за смех, это я о своем. Так что вы хотели спросить?
— Невесту для дракона ищем… Знаете такую?
Я пожала плечами. Думая о том, а вдруг это мой шанс сбежать отсюда? Потом вспомнила огненного дракона, что мы с князем и Борькой встретили по дороге сюда… Из огня да в полымя. Нет уже, хватит!
— Я о драконах мало что знаю, об их невестах тем более. Потому простите, ничем помочь не смогу. — Я было развернулась чтобы уйти. Но он меня остановил:
— Может вам что-то нужно? Вид у вас озабоченный. Словно вы что задумали, но что-то мешает. Так мы, кроме поиска невесты по заказу огненного дракона, занимаемся денежной помощью, ну конечно не бесплатно. Деньги например людям занимаем под небольшую надбавку.
Деньги занимают. Как вовремя. Неужели так бывает?
Я остановилась и повернулась к мужчине:
— Да? И какую же?
— Ну вот дадим вам, например, пять монет золотых, а вы нам через год вернете нам шесть.
— А если не смогу отдать? — поинтересовалась я.
— Тогда через год дадите семь, — ответил мужчина.
— И в чем ваша выгода? — напрямую спросила я. — Не думаю, что две монеты приличная прибыль.
— Дружба с клиентами, конечно, — заверил меня пожилой мужчина. — Когда вам что-то понадобиться, разыскать кого-то или найти что-то, вы обратитесь ко мне, зная, что я честен и порядочен.
— Как далеко вперед вы продумываете свои дела, — с уважением отозвалась я, понимая, что он в чем-то лукавит. Но в чем именно... я так и не поняла.
Потому уточнила:
— И как через год вы меня найдете? Я и сама не знаю куда попаду?
— А это уже наша тайна. Так сколько вам золотых надо? Сто? Двести монет?
— Пять монет мне хватит.
— Что? — ростовщик серьезно удивился. Я спокойно пояснила:
— Я не собираюсь вас обворовывать. Да, мне в данный момент нужны деньги, но ровно столько сколько я смогу вам легко отдать.
Мне показалось, что незнакомец сейчас озадачено потрет лоб. Потом улыбнулся и вежливо сказал:
— Хорошо, договорились. Сейчас я составлю договор. Как вас зовут, девушка?
— Паша Беркут.
Дядечка в удивлении поднял брови:
— Вы родственница князя?
— Нет, — устало отозвалась я. — Не родственница. Просто пока живу здесь. Мужчина понимающе кивнул. Очень часто крестьяне брали фамилию хозяина тех земель, где жили, потому такое совпадение никого не смущало. И меня не должно.
Мужчина из-за широкого пояса достал небольшую деревянную шкатулку, из нее вынул небольшой розовый конверт с рукописью внутри.
Потом достал острый нож, уколол палец, и в рукописи своей кровью нарисовал цифру пять.
— Вот, я вписал в договор ваши пять монет. Прочтите, и оставьте каплю своей крови внизу.
Что-то мне кажется, что именно из-за крови все это и затевалось.
— Я в такой темноте не увижу. Позвольте прочесть договор внутри дома.
Странный мужчина улыбнулся, словно его это полностью устраивало и протянул мне документ. Я забрала его, легко поклонилась, и вернулась в дом.
Когда вошла к себе в комнату там уже стояла горящая свеча, видимо Агата заходила. Медленно и внимательно прочла записку.
«Девице П. Беркут даны пять золотых монет. Она обещается вернуть через двенадцать месяцев шесть монет и в случае необходимости обращаться к господину Акиму Нисову за консультациями и помощью. Что магически заверяется кровью П. Беркут».
Все как он сказал. Через год должна отдать шесть монет. Так в чем его корысть?
Да есть ли у меня выбор? Мне надо отсюда уйти и хотя бы на первое время очень нужны деньги. Никогда не была практичной, никогда не думала наперед. Да и видимо не научилась думать, раз влезаю в еще одну авантюру!
Было страшно. Выдохнув я поставила внизу на своем полном имени большой отпечаток кровью, благо для этого не нужно резать пальцы, достаточно тронуть бинты, что наложила мне на шею и спину Агата.
Я вышла во двор, там меня ждал этот странный человек. Я протянула ему листок с договором, а он мне мешочек с золотыми.
— Пересчитай… — сказал он.
— Я вам верю, — отозвалась я. А смысл сомневаться, у меня что, есть выбор? Потом пошутила:
— Ну, а если обманете, никогда больше к вам не обращусь! Такой уговор вроде?
Он улыбнулся. Я поклонилась и ушла, прижав к себе кошелек. Мне еще вещи собирать и идти куда глаза глядят.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Мне это все меньше и меньше нравится
Паша
Вышла из княжеского дома затемно. Даже немного поспала, но к утру спина так разболелась, что лежать уже не получалось, вот я и встала до первых петухов. Темно, сумрачно и уже довольно холодно.
Теплые сапоги натянула на себя, что купили мне на последней Большой ярмарке, захватила и комнатные туфли, потому что они тонкие, легкие и красивые. Платки, чулки, белье теплое — все натянула на себя. Взяла с собой теплую ночную рубашку, все новые белые платья и теплый платок. Ну и кошелек с пятью золотыми. Потом выкинула все мешки, неудобно нести, сложила все в большой льняной платок и понесла большим узлом. Потом повесила его на руку и вышла из княжеского дома.
— Так… — разговаривая сама с собой чтобы было не так страшно, я перечисляла что еще взяла с собой, уходя от поместья князя Беркута все дальше.
— Траву, что дала Агата... Я взяла! Блинчики с капустой и мясом, что она принесла на ужин. Мне кусок в горло не лез после пережитого. Что еще?! Небольшой котелок, тот что в лес брала, когда за ягодами еще с подругами ходила. В него и нежданные грибы набрать можно, и горячий чай сделать, чтобы с пирогами попить на поляне после сбора ягод. Что еще… воду в фляжке. И котел и флягу мой батюшка, то есть князь, сам ковал…
Вспомнила папу, опять грусть навалилась… Где он? Что с ним? Может надо к Борьке идти? Хоть он знает, где папа? Так я не знаю, где живет Борька!
Надо идти в столицу, там про князя расспрашивать, там устраиваться и работу искать! Дорогу я точно не знала, но внимательно изучила карту, тут почти как до Жемчужниц, только в другую сторону и идти придется через лес.
До леса я скоро дошла, там и дорога широкая. Хожалая, уезженная, не заплутаешь!
Шла по лесу я без остановки аж до обеда. Но не столько устала, как измучила избитая спина, она от боли просто горела! Я прислонилась горящей спиной к прохладному дереву, а потом сползла вниз, чтобы отдохнуть и дух перевести, да так и уснула.
Очнулась уже в темноте. В панике поднялась, оглядываясь. Ну что я за бедовая душа! Ну никогда ничего правильно сделать не могу! В темноте страшно идти, теперь все казалось что из-за особо высокого куста вот-вот выскочит леший, или судя по шуму в ветвях где-то рядом летит в своей ступе баба-яга.
Тут сквозь лесные шорохи я ясно услышала громкий звук, который приближался.
Я в ужасе сжалась, спряталась за стволом большого дерева, прислушиваясь. Кто-то шел по дороге. Страшно то как!
Звук шагов затих. Неужто услышал мое дыхание?! Жуть какая! Сердце от ужаса бежало как заяц по лесу.
После все затихло. Я постояла послушала. Вроде тихо. Осенний сонный лес… Наверно голодный медведь бродит. Надо скорее отсюда уходить!
Не успела я перевести дух, развернуться и уйти, как меня кто-то схватил, как котенка за загривок, и оттащил от дороги в темные лесные дебри.
Перепугавшись, я так и застыла в ужасе, рассматривая перед собой высокого лохматого огромного босого дядьку, на котором была только рваная белая (но, это явно в далеком прошлом) рубашка и нечто темное, чем-то отдаленно напоминающие мужские штаны.
Кто он и что ему надо?! Я оцепенела, съежившись в комочек, тщетно силилась сдержать бушующий внутри меня кипящий ужас. Несмотря на то, что он схватил меня за избитую спину, от испуга я даже боли не почувствовала.
— Ты кто? — Вдруг хрипло спросил он, не отпуская моей руки.
— Крестьянка... иду в город за папкой, домашние послали, — скрывая дрожь в голосе в панике сообщила я, надеясь, что неизвестный поймет, если что меня быстро найдут. Однако странный тип подтянул меня ближе, закрыл глаза и носом с шумом втянул воздух у моей шеи.
Я в шоке отпрянула.
Но первый ступор прошел, я в гневе оттолкнула нахала, и с возмущением сказала:
— Ты чего делаешь?! Ненормальный что ли? Как можно ночью в лесу так пугать!
Но тип так и стоял на месте, закрыв глаза, и кажется даже не дыша. Ну, точно болезный на голову! Кто еще по ночам в лесу бегает и людей хватает!
Смогу ли я от него сбежать? Я попробовала сглотнуть ком в горле, и отступила назад, а что делать дальше? Убегать? Так поймает же, леший его побери!
Надо понять что этому странному знакомцу надо. Я вежливо поинтересовалась:
— Э-эээ… Любезнейший… Как звать вас, господин хороший?
«Любезнейший» как только глаза распахнул — уставился на меня, словно впервые увидел. Его странно светящиеся глаза странно смотрелись на его заросшем, как у лешего, лице. Это странный незнакомец уставился на меня что называется во все глаза. Я поежилась, немного отодвинулась, и с опаской вновь спросила:
— Так как вас зовут, господин?
— Александр. — Он так и остался пялиться на меня мутным взглядом, словно мои слова до него не доходили.
— Александр… ээ-э… вы не могли бы мне сказать, что вам от меня нужно? — нервно поинтересовалась я, оглядевшись по темным кустам, может все же рискнуть и убежать?
Александр посмотрел на меня прищурившись, поморщился, и вполне вежливо тихо ответил:
— Хотел попросить еды и воды, два дня ничего не ел и не пил.
— Страсть какая… — охнула я, посочувствовав, но не удержалась и язвительно добавила: — А у дороги, где вы меня схватили, у вас на перекус запрет? Любите есть только в глубоком лесу? Или только после похищения девушек у вас аппетит появляется?
На мою поддевку он как-то очень грустно усмехнулся. Я поежилась. Не понимаю, что ему от меня надо и как себя с ним вести. Может это новый вид нечисти, что ест по лесам девушек темными ночами?!
— Я боялся напугать, думал, станешь кричать, вот и унес, чтобы кто не услышал. Тут просто каждые три часа проходит отряд стражи. Они уже гонялись за мной, — неестественно тихим голосом признался он.
— Как предусмотрительно с вашей стороны, Александр! — Язвительно отозвалась я. Точно, надо было мне изо всех сил кричать! Значит с ним что-то нечисто раз стражи боится. А я от испуга сперва замерла, что не только кричать пошевелиться и дышать от ужаса не могла! Вот ему и повезло. — Ладно, идем к моим котомкам, там у меня есть еда и вода.
Тут «внимательна я» наконец обратила внимание как дрожат руки у Александра и пошутила:
— Судя по всему, не два дня ничего не ел, а полные две недели.
— Ты откуда знаешь? — Прямо таки оторопел он.
Я уставилась на него в ответ, не зная, что ответить. Вот же подарочек на голову свалился.
Две недели, две недели… ничего себе!
— Дракон? — прямо спросила я. Он молча кивнул. Ну тогда понятно отчего он еще стоит на ногах. Тут «пошутил» Александр:
— Тебя обратно тоже нести?
— Нет уж, спасибо, я сама! И это… руки держите при себе, Александр, — строго отозвалась я, уверено куда-то топая. Но уже запуталась куда идти, и этот заросший тип с насмешкой развернул меня и указал направление.
Вот никогда в лесу направление не путала, а тут так разозлил, что остатки мыслей из головы выветрились!
Я с достоинством кивнула, и направилась к своим вещам. Когда мы почти дошли до дороги, а главное до моих узлов, вдруг позади меня раздался шум. Я с опаской обернулась… — Александр раскинув руки лежал на земле.
В шоке прижала руки к груди! Первый помысел был бежать отсюда со всех ног, пока он в себя не пришел! Я уже было к своим узлам подбежала, но отчего-то вспомнила наставления отца.
Папа говорил, что убегаешь от проблемы по плечу, получишь проблему неподъемную. А как понять, этот жуткий заросший тип в остатках одежды без сознания лежащий в кустах, — это еще подъемная проблема или уже неподъемная? Но я выдохнула и покачала головой. А вдруг просто надо помочь и все? Всяко на свете бывает, ну не повезло дракону… Но он бегает от стражей, зачем мне этот каторжник?
Этот жуткий тип застонал, мотая головой из стороны в сторону, глухо застонал, но в себя не пришел. На его лице застыла гримаса боли.
Каторжник говоришь… Они и меня в преступницы по милости подруг княгини записали… Мне стало его жаль.
Я подошла ближе, присмотрелась… Да он спит! Вот же… умник!
— Леший тебя побери, незнакомец! — проворчала я, доставая котелок и огниво. Но занявшись делом, на удивление, даже приободрилось. Собрала немного дров, развела костер рядом с лежащим незнакомцем.
Вот же, «лень моя, любимая» для себя костер разводить я и не думала. Хотя надо бы лекарство заварить, да просто чаю попить. С блинчиками. Как жаль, что их всего четыре…
Костер получился что надо: небольшой, но сильный. До незнакомца хорошо доходило тепло, и мне хватило жара, чтобы быстро закипятить воду и закинуть в котелок траву бабки Агаты.
Пока трава заваривалась и остывала, я присела около незнакомца и попробовала его разбудить.
— Александр!.. Александр! Просыпайтесь, пока лекарство пить!.. — Он словно не слышал. Задумавшись, я положила ладошку на его заросший подбородок.
— Александр! Если сейчас не встанете, я уйду! И вы останетесь без лекарства!
Да, и оставить ему его не в чем, наверно все блинчики ему оставлю, а лекарство выпью сама, тем более что спина болела сильнее, чем раньше… Размышляя, я вновь взглянула на незнакомца. Который открыл глаза и молча смотрел на меня. И только заметила, что лежит моя рука на его лице. Неловко получилось!
— Наконец, — улыбнулась я, поспешно пряча руку. — Думала не добужусь!
Незнакомец приподнялся и хрипло спросил:
— Ты кто?!
— Дед Пихто!! — Искренне возмутилась я. — Ничего себе! Напал на меня, напугал, еды выпросил, а теперь «кто ты»? Болезный совсем?
— Не помню такого, — отозвался он и растеряно повторил: — Ничего не помню.
— Зато я хорошо помню! — оборвала его я. — Сейчас выпьешь лекарство. Я пока рядом посижу.
И что делать? Отдала ему обезболивающий отвар, хотя спина горела от боли.
На рассвете мне наконец удалось напоить болезного обезболивающим отваром, и даже еще осталось. Пока я размышляла, выпить остатки мне или оставить ему на потом, ну я хоть в обморок не падаю, странный незнакомец скосил глаза к чему-то прислушиваясь.
— Слышишь? Телеги едут.
— Не слышу, но если приедут, попрошу их подвезти до столицы. А тебе куда надо? — устало вытирая руки носовым платком, отозвалась я.
— Туда же… — отозвался он и вновь потерял сознание.
Я в отчаянии опустила руки, ну за что мне это?!
— Да что за горе луковое! И долго он так собирается падать в обморок?! — Я покачала головой и принялась собираться.
Телеги действительно появились около нас совсем не скоро. Я успела все собрать, перелить отвар в фляжку, укрыть Александра теплым платком. Если подумать, то пешком идти было бы быстрее, но бросить в холодном лесу этого бессознательного... у меня не хватило ни сил, ни совести.
Я помахала возницам, умоляя взглядом остановиться!
— Постойте, помогите, пожалуйста! Нам надо в столицу, а на... мужа напали разбойники, избили его…
Как же я не люблю врать! Не сказать, что я часто этим занималась, очень редко и только чтобы помочь подруге, защитить ее от ее же папаши, но… не люблю. А как тут пояснить, что тащу с собой чужого ободранного покалеченного мужчину?
Глупость, да, даже стыдно кому рассказать, но и бросить его вот так в лесу не могу.
— Ох, беда, беда… — тормозя старенькую лошадку, сочувственно покачал головой старик возница с густой седой бородой. — А молодой-то какой! Мальчик почти! Ох-ох…
Молодой? Я внимательно посмотрела на Александра. Ну да. Ночью он мне и вовсе дядькой в возрасте показался. Да и сейчас за кустами торчащих спутанных волос особо не поймешь… да и мне какая разница!
— Вы подвезете нас до города? У меня одна монета осталась…
Старик задумался, а потом махнул рукой:
— Ну что, залезайте ко мне в телегу. Подвезу вас до города, мне как раз на рынок надо, морковь в этом году хорошая уродилась, красивая, да и капуста-то какая! Богатая капуста! Вот на продажу и везу.
Старик что-то говорил, про великолепную капусту, которую они уже и засолили, и соседям раздали, да и на базар отвезти хватило.
Я кивнула вознице, и принялась аккуратно будить бедного обморочного соню.
— Александр… добрые люди согласились помочь нам до столицы добраться… Вставай… Пошли. — Я кое-как подняла сонного и реально сильно болезного Александра, кое-как уложила его на телегу к старику, закутала теплым платком, закинула свои вещи следом, потом села рядом сама.
— Да, хороший год, все уродилось как в старину… — продолжал радоваться старик возница. — Ну милая, Яблочко мое, пошла! Нам еще три дня ехать!
Я перевела дух, хоть немного повезло, не надо идти пешком. Но едва мы тронулись, Александр, не приходя в нормальное состояние, вцепился в меня и горячо шепча: «согрей меня!», прижался ко мне и, просунув руки под полы моей теплой кофты, согревая свои околевшие руки моим теплом.
Сначала я попыталась отпрянуть от этого недоразумения, потом оттолкнуть, но ничего не помогло. Я в шоке огляделась, но никто кроме старика возница на нас не смотрел. А он смотрел с сочувствием. Но едва мне удалось немного сдвинуться, как опять звучало измученное: «согрей меня» и этот сонный тип тут же нагло вжимал меня в свое тело, радостно делясь моим теплом.
Что оставалось делать мне? Поднять скандал и оттолкнуть этого бессознательного типа я не могла. Потому я могла только прижаться ближе и обнять его, согревая.
Вставало солнце, но из-за тяжелых низких туч день обещал быть пасмурным. Но теперь я хоть рассмотрела Александра близко. Глубокие трещины и засохшая кровь на губах, серая кожа, торчащие кости скул, и подбородка. Ему действительно сильно досталось...
Я дала ему выпить остатки отвара из фляжки, нашла его холодную шею и приложила руки согревая. Так как он был то ли в бреду, то ли в забытье, я почти не чувствовала смущения, только жалость и желание помочь.
Ладно, пока надо добраться до столицы. А там видно будет, может вдвоем и не так страшно получится, ведь мое положение не намного лучше его.
Старик возница вновь посмотрел на нас с сочувствием:
— Как же вас угораздило попасть к злодеям в руки? Но говорят теперь такое часто бывает, вот при прошлом батюшке царе Федоре, отце нашего царевича Ладомира, даже помыслить подобное было невозможно! Чтобы злодеи посреди дня людей грабили! А теперь кругом тьма какая-то творится!
— Да. Мы такое и подумать не могли… — в тон старику ответила я.
Возница покачал головой, но больше разговорами мучить не стал, и я под тихий стон «согрей меня», обняла нежданного попутчика и сама уснула.
Ехали мы медленно, но почти без остановок.
Так за три дня мы наконец добрались до столичного тракта. И почти на закате въехали во Владейград. Оглядевшись, я мягко тронула за плечо своего странного спутника. Он дернулся и открыл мутные глаза. Александр Голубоглазый, назвала я его про себя. Он не ответил. Его серое истощенное заросшее волосами лицо стало еще серее, почти мертвенным в свете неярких городских фонарей, а глаза просто закатились.
Да что с ним делать?!
— Александр? Проснись... — неуверенно позвала я его, слегка потрепав его за руку. — Ты в порядке? Встать сможешь? Постарайся! — По настоящему испугавшись я склонилась к нему. — Мы почти приехали.
Я обхватила его лицо ладонями, больше всего на свете желая, чтобы он выздоровел. Через пару минут я поняла, что он больше не в обмороке, а просто уснул. Его дыхание стало легче и ровнее, а щеки даже немного порозовели. Ну и ладно, пусть спит.
Оставив спутника спокойно лежать в телеге, сама с любопытством вертела головой, ведь я впервые попала в такой большой город. Ни жуткая усталость, ни боль в спине не мешали мне с любопытством рассматривать ровные чистые улицы выложенные темным камнем.
Столица нашего царства, Владейград, казалось состояла из одних каменных и деревянных домов такого большого размера, что хоть по три деревни в них собирай. Я приподнялась и села, чтобы лучше рассмотреть детали.
Вечернее оживление на улицах удивляло. Вроде осень, непогода, но вокруг ходило столько народа!
Шум от телег и карет, разговоры людей, запах дыма от труб. Все здесь жило и двигалось.
Я с любопытством рассматривала красиво одетых в меха людей, проносившихся в открытых экипажах, на высоких и тощих эльфов в странных для такой холодной погоды тонких блестящих одеждах, что проходили мимо дорог по узким тротуарам, на стайки закутанных в шерстные платки детей, и хорошо понимала, что я здесь совсем потерялась и даже не знаю с чего начать.
Я и не рассчитывала, что будет легко, однако, до конца не понимала насколько сложно, на самом деле, будет здесь устроиться.
Через полчаса возница остановил телегу у трактира «Мясной пирог». Я с трудом потянулась, шея во всю ныла, спина горела, ноги дрожали, дни в пути были реальным испытанием.
— Здесь, молодка, хорошо кормят и недорого. Я тут всегда останавливаюсь. Как все продам, тоже приду сюда. А вы поешьте, а то всю дорогу голодные.
— Спасибо вам большое! — поблагодарила я, сунув дедушке золотой. Собрала в узел все, что по пути доставала, и принялась будить Александра.
— Просыпайся. В трактире доспишь… — Он реально очнулся, осмотрелся. Потом перевел непонимающий взгляд на меня. Я поторопилась пояснить, тихо прошептав:
— Ты только дойди до трактира, не упади! Я ведь тебя поймать не смогу, громадный ты очень! Пошли…
Кое-как помогла ему слезть с телеги, стянула следом свой узел с одеждой, благодарно кивнула вознице и потащилась к двери. Судя по тому, как шел Александр, ему стало намного лучше.
— Э… молодые, подождите. Я вас познакомлю со своим знакомым, — пообещал старик возничий. Видимо решил, что за золотой должен еще помочь.
Я благодарно улыбнулась и кивнула. Александр казалось спал на ногах, его ничего не волновало.
Мы прошли внутрь небольшого трактира. Пахнуло теплом и вкусными, до боли в желудке, ароматами жареного мяса.
В этом трактире был простенький весь из некрашеного дерева обеденный зал, сбоку узкая темная лестница на второй этаж и там видимо номера. Все, как в других трактирах, где мы останавливались с отц… князем. Наш возничий снял свою меховую шапку, оголив лохматую седую голову, и быстро оглядел зал в поисках знакомого лица.
За стойкой показался немолодой, лысый, полный мужчина с густыми бровями и серыми почти бесцветными глазами. Едва его увидел наш провожатый, он радостно всплеснул руками.
Лысый трактирщик взаимной радости не выразил, только вежливо кивнул и спросил:
— Фаддей, ты уже с рынка? Пообедать хотел?
Наш возница покачал лохматой головой, сжимая в руках смятую меховую шапку.
— Нет еще, только еду. Тут дело одно… Прохор, я тебе гостей привез. На них разбойники в лесу напали. Еле выжили. Парень совсем плох. Помоги им.
— Хорошо, — спокойно отозвался лысый Прохор, внимательно разглядывая заросшую голову и порванную одежду Александра. — Помогу, чем смогу.
Наш возница еще раз поклонился и ушел. Прохор повернулся к нам и сказал:
— На пострадавших вы не похожи, скорее на бродяг. Но раз Фаддей попросил… золотой с вас за сутки, это с едой три раза и помывкой.
Вдруг подал голос Александр, сиплым и едва слышным голосом добавив:
— Бумагу, чернила и посыльного... еще.
Прохор невозмутимо кивнул:
— За письменные принадлежности еще пять серебрянок. А с посыльным расплачивайтесь сами.
Как же все здесь дорого! Но я только улыбнулась и кивнула. Не в том мы состоянии, чтобы выбирать.
— Хорошо, — торопливо ответила я. Помогать, так помогать! — Тогда добавьте еще сносную мужскую одежду и обувь. На улице вот-вот пойдет снег, а Александр в рваной рубашке и без обуви.
Прохор кивнул.
— С вас за все два золотых, сейчас вам в номер принесут еды, а воду и прочее для купания — когда скажете.
Я достала монеты и дрожащими руками выложила их перед трактирщиком.
Александр, слегка покачиваясь от слабости, стоял рядом, вновь прикрыв глаза. Видимо, ему опять плохо, а у меня уже и травы бабки Агаты больше нет. Прохор молча забрал монеты, спрятал в пояс и громко крикнул:
— Марфуша, отведи гостей в крайний номер.
Из подсобки появилась совсем молоденькая светловолосая девушка. Она молча кивнула Прохору и жестом показала нам идти к лестнице. Больше всего опасаясь, что Александр упадет, ведь я его не смогу поймать, обняла его за пояс, поражаясь, какой он на самом деле тощий, ребра как у скелета торчат, и медленно и осторожно повела наверх.
ГЛАВА ПЯТАЯ. Неприветливая столица
Паша
Номер был обычный: одно оконце, побеленный камень стен, деревянный некрашеный пол, небольшая кровать, в одном углу сундук для одежды, слегка протертый оббитый серым ватным одеялом диванчик и у дальней стены тонкая деревянная загородка для купальной бочки и горшка. Пока я осматривалась, усиленно придерживая качающегося Александра, Марфуша прошла к стене и зажгла подсвечник с тремя свечами, так как за окном совсем стемнело. Оглядевшись, я попросила девушку:
— Марфуша, принесите два постельных набора для кроватей. И ужин в нашу комнату, сил нет спускаться в зал.
Молчаливая девушка кивнула и вышла.
Я кое-как сгрузила Александра на кровать без постели, где он тут же уснул, а сама положила свой узел на диванчик, плюхнулась туда же и наконец перевела дыхание, чувствуя, как медленно отступает напряжение. Ну хоть на какое-то время я нашла пристанище и пару дней не буду волноваться, где мне спать и что есть. К сожалению, осталось всего две монеты. Плохо, что так быстро потратила, но сколько бы их ни было, они все равно закончатся, если не найти работу.
В комнату тихо вошла Марфуша, которая принесла две стопки постельного белья.
Я взяла их, поблагодарила кивком и пока сложила обе стопки на сундук.
Марфуша вышла, дверь хлопнула. Александр, вроде мирно спящий, вдруг громко застонал.
Я испугалась: вдруг кто услышит, решат, что я его тут убиваю. Подскочила к кровати и взяла спящего за руку. Но он, под свое любимое: «Согрей меня!», уволок меня на кровать, и вновь его руки оказались в районе моих подмышек, в самом теплом месте под кофтой.
Не скажу, что мне нравилось греть его жутко ледяные руки, я и сама довольно сильно замерзла в пути, но номер располагался над большой печью в обеденном зале, здесь было довольно тепло. Я натянула на болезного одеяло, надеясь, что этого хватит ему, чтобы согреться, собираясь встать, но Александр не дал. Застонал сильнее и прижал меня крепче. «Согрей меня», шептал он.
Но меня это совсем не устраивало: я хотела хорошо поесть, искупаться и лечь спать без того, чтобы греть чьи-то замерзшие руки.
Во время пути у меня как-то получалось убаюкать своего странного спутника. Я клала ладони ему на плечи, там, где были прорехи в рубашке, и, пытаясь согреть, жалея его. После такого Александр засыпал, и на несколько часов ему словно становилось легче. Не знаю, возможно, я это себе придумала, но и в этот раз попробовала сделать так, Только сейчас я положила ладони ему на шею. И просто очень пожелала ему выздороветь.
И вновь все получилось. Александр перестал просить его согреть и спокойно уснул. Я вытащила его руки из-под своей кофты, они на самом деле выглядели ужасно, словно руки мертвеца — серые, ледяные, неестественные. Я взяла их в свои ладони и дохнула на них, согревая и желая скорее их вылечить.
Через пару минут его руки наконец согрелись и стали выглядеть нормально, но как раз к этому времени на подносе принесли ужин.
Я укутала своего нежданного попутчика в одеяло, и отправилась есть.
Поставила поднос на диван рядом с собой, и энергично накинулась на ужин, с аппетитом слопав всю свою порцию: кашу с куском жареного мяса и пирожки с капустой к чаю.
Тут же помощники трактирщика в ушатах доставили горячую воду. Я спокойно искупалась, переоделась в чистую рубашку и юбку, и только потом пошла будить Александра.
Но он так крепко спал, что я его не добудилась. Он просыпаться не желал. Ладно, завтра поест и искупается.
Я постелила себе на диванчике и НАКОНЕЦ легла спать.
Уснула, едва прикоснулась головой к подушке.
Но спать долго не пришлось: «Любезный попутчик» опять устроил мне испытание под названием «согрей меня». Ночью кто-то меня трогал за руку. Я резко очнулась, окончательно испугалась, и только чуть позже вспомнила, где нахожусь, и что это все значит.
— Что ты тут делаешь? — в шоке хрипло со сна спросила я.
— Согрей меня… — едва слышно прошептал он, видимо, пока я спала, Александр проснулся, подобрался к диванчику, устроился рядом на полу и попытался прикоснуться ко мне, чтобы согреться.
И словами не сказать, как он меня замучил!
Сама вот-вот сознание потеряю! Так хотела выспаться, а тут он со своим «согрей меня»!
Я застонала, закатив глаза. Но делать было нечего: придется захватить свою постель и перебраться на кровать, ну а что? Я же не буду этого га… Александра на полу держать?
Жутко злясь, на себя в том числе, я поднялась с уютного диванчика и направилась к кровати. Это все мой батюшка со своим: «Раз начала помогать, то доводи до конца!» А еще Борька тогда насмешливо добавлял: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж».
За что мне это?!
Недовольно поджав губы, я легла на кровать, укрыла Александра его одеялом, забрала его руки в свои и стала согревать, горячо желая, чтобы он скорее пришел в себя и, наконец, исцелился и нормально уснул!
Согревая его, сама незаметно уснула. До утра мы проспали спокойно.
Утром я проснулась еще затемно. В номер постучались. Потом, приоткрыв дверь, аккуратно заглянула Марфа.
— Одежда и обувь для господина… — прошептала она, кивнув на стопку одежды в своих руках.
— Заноси… — нервно отозвалась я, тихо поднимаясь с кровати, чтобы не разбудить спящего. Стало жутко неловко. Подумают, что… ох…
Но все равно я не забыла о насущном и тут же добавила:
— И завтрак для меня тоже неси. И самовар. С чаем и пирожками.
Марфа кивнула, сложила стопку одежды на диванчик и вышла. Едва я умылась, она принесла на завтрак кашу и два жареных яйца, а двое молодых слуг, что вчера принесли в номер горячую воду, притащили растопленный самовар и посуду к чаю, пирожки, вишневое варенье в глиняной миске и густой мед в кувшинчике.
— Марфа… — тихо позвала я служанку, что расставляла тарелки на столе, после того как местные работники вышли.
— Скажи, у вас в трактире работы нет?
Она грустно покачала головой.
— С работой здесь совсем плохо. Берут всех только в те трактиры, где трактирщик постояльцам служанку и продать может. Я сестру не смогла сюда пристроить, а ведь как просила Прохора… Он же знает, что мы с Лелькой не лентяйки, что готовы работать день и ночь. Но отказался. Говорит, что прибыли мало, и еще одного работника он взять не может.
Я кивнула.
Жаль, конечно. Больно здесь хорошо. Чисто, тихо и порядок кругом. Но что поделать… Марфа закончила расставлять тарелки и чашки для завтрака, сложила все вчерашнее на поднос, а перед дверью остановилась, напомнив:
— Прохор сказал, что вы просили бумагу для писем. За ней надо спуститься к нему. Там и чернила, и посыльного найти можно.
— Спасибо, Марфа, — почти шепотом отозвалась я, не желая будить Александра.
Девушка кивнула и тихо вышла.
Я присела на диван, откинула голову назад, думая, что мне теперь делать. Если в доме князя мне казалось, что стоит мне сбежать от странной сестры князя и добраться до столицы, как я смогу преодолеть все трудности, то теперь мне было просто страшно.
Чему меня научила жизнь за последнее время, так это тому, что нельзя пренебрегать возможностью поесть. Я села за стол, съела завтрак, медленно наблюдая за рассветом, выпила чай, хотя, если честно, кусок в горло не лез. Но такая роскошь, как есть по желанию, для меня теперь недоступна.
Потом спустилась вниз. Трактирщик Прохор стоял за стойкой так, словно здесь и ночевал.
— Драконье благословенье на вас, господин трактирщик. Я за бумагой и чернилами. — Я протянула тему золотой и попросила: — Договоритесь с посыльным о доставке, пожалуйста. Я должна уйти, а Александру пока сложно передвигаться, пусть посыльный зайдет и заберет письма.
— Я передам, — пообещал Прохор. — Но тебе надо оплатить еще день. А то сейчас сбежишь, а мне куда твоего немощного потом девать?
Звучало логично.
— Да, конечно… — суетливо отозвалась я, протянув трактирщику последнюю монету. — Пусть еще день будет оплачен. И я не сбегу, просто иду искать работу. И да... как он встанет, принесите ему горячей воды и завтрак.
Трактирщик равнодушно кивнул, что понял, забрал золотой и принялся что-то писать в своей большой книге. Закончив с делами, я поднялась в номер, собрала вещи. Вдруг меня с новой работы не отпустят их забрать, так что собрала все в узел. При этом мне показалось, что я что-то уронила на пол, но я поглядела и ничего не нашла. Наверное, показалось.
Потом я подошла к кровати, где лежал Александр. Ему хоть и стало лучше, болезнь явно отступала, но слабость все еще цепко держала его. Руки, утратившие жуткий мертвенно-серый оттенок, пока оставались бледными, будто лишенными жизни.
— Послушай… — начала я, чуть громче, чем планировала, сбивчиво и смущенно.
Мой странный знакомый открыл глаза. Взгляд его был мутным, растерянным, будто он не понимал, где находится и кто перед ним.
— Вот-вот принесут горячую воду. Если хочешь искупаться, то постарайся подняться сейчас. На столе бумага и чернила — позже зайдет посыльный, отправит твои письма куда нужно. Завтрак подадут, когда скажешь. Я оплатила еще сутки, так что после еды можешь спать хоть до самого вечера.
Александр едва кивнул. Хорошо, значит, понял. Я приподнялась, взялась за узел с вещами — и вдруг вспомнила.
— Ах, да… На диване лежит твоя одежда. Не шелк, не бархат, конечно, но куда лучше тех лохмотьев. Так что вымойся, переоденься, поешь, напиши письма, я доставку и все остальное оплатила… И больше не болей! А мне пора.
Собрав всю волю, я бодро шагнула за дверь, вышла на улицу и пошла, куда глаза глядят.
Трактиры, лавки, шум реки, многолюдные переулки — Владейград жил своей жизнью, будто здесь и не было ни голода, ни болезней, ни проблем.
Я шла быстро, почти бежала. Мне так хотелось вернуться в теплый номер и отложить все на завтра. Но это слишком малодушно. Холодный ветер трепал полы платья, морозил кожу рук и щек. Пробирался под юбки.
Жаль, что денег у того ростовщика мало взяла. Надо было взять больше золота, хотя потом как отдавать? Но это бы здорово помогло сейчас спокойно разобраться с проблемами и найти работу.
Надеюсь Александр уже успел помыться, поесть и написать свои письма… Интересно кому собрался писать свои письма? Зачем? А может надо было остаться ним и дождаться помощи? А если это все глупые надежды? И ему никто не поможет? Как он будет тогда?
Да стражников он боялся, захочет ли кто помочь такому человеку?! Сомневаюсь. А мне в любом случае надо искать работу. Если устроюсь нормально, то зайду и узнаю как он. Возможно, придется еще как-то ему помочь...
Я глубоко вдохнула, ощущая запах горячего хлеба из ближайшей пекарни. Хорошо, что утром позавтракала. А то бы идти и нюхать такое было бы невыносимо.
И вообще… пора перестать метаться, и с этого момента начать думать только о себе. Если Александр выздоравливает, а он выздоравливает, — значит, моя роль в этой истории закончена.
Помогла как могла. Все!
Размышляя об этом, как-то незаметно вышла на просторную площадь с отключенным фонтаном. Здесь рядами стояли лавки с пряниками, медом, и яблоками, около товаров толпились торговцы, выкрикивая цены. Плохо одетые дети с криками носились между проезжающими экипажами, а какая-то старуха гневно воздевая клюку кричала проклятия им вслед. Здесь было сразу три трактира.
Вошла в первый попавшийся, даже не прочитав название. За мной закрылась дверь и навстречу выскочил толстый дядька с всклокоченными волосами.
— Чего дорогая гостья желает? — немного нервно, но довольно любезно спросил он.
— На работу устроиться…
Дядьку будто подменили, он тут же злобно зашипел:
— Пошла отсюда! Для этого есть черный ход, нечего тут среди господ шастать! Работу ей… Пошла вон отсюда, холопка!
Я спокойно развернулась и вышла, хотя внутри трясло. Сжала зубы и кулаки. Неужели так сложно ответить просто нет, без хамства и грубости.
Зашла в следующий трактир. На входе меня встретил толстый мужик с рыжей бородой в красивом мундире. Вместо ответа получила:
— Таких как ты, дурочек с деревни в день десяток на пяток приходит, куда вас девать?! Не примет тебя хозяин.
— А куда бы вы посоветовали мне пойти, я город плохо знаю.
Мужчина равнодушно пожал плечами:
— Ищи, девка, себе приличное заведение, а не то наплачешься… Глупостей наделаешь, и жизни не будет.
Я вышла. И прошла дальше, заглянув еще в три трактира и один гостиный двор, где рядами стояли кареты и сильно пахло лошадьми. Но и там мне отказали, я шла дальше, и мне везде отказывали, где грубо, а где и вежливо. Часы на площади пробили полдень, а я так ничего и не нашла.
Я остановилась, вдруг осознав, что не знаю, куда идти дальше. В животе предательски заурчало. Похоже, завтрак утром не сильно помог. Опять хотелось есть.
Потерянная, я стояла посреди улицы и понятия не имела, что делать. Город, казавшийся утром таким приветливым и полным возможностей, теперь давил своими стенами и равнодушными лицами.
Решила попытать счастья в переулках, где трактиры выглядели попроще.
В одном из переулков заметила небольшую харчевню с покосившейся вывеской. Запах еды, доносившийся оттуда, был не таким изысканным, как на площади, но вполне аппетитным. Сделав глубокий вдох, толкнула дверь и вошла.
Внутри было сумрачно и шумно. Неприятно пахло чем-то кислым. За деревянными столами сидели бородатые мужики в простых одеждах, громко разговаривали и ели. За стойкой стояла полная женщина с добрым лицом и ловко разливала медовуху. Может, хоть здесь повезет!
Подойдя к стойке, я робко спросила:
— Не нужна ли вам работница, уважаемая госпожа? — Женщина окинула меня взглядом с головы до ног, но в ее глазах не было ни злобы, ни презрения.
— А что умеешь делать? — спокойно спросила она. И тут я поняла, что это мой шанс.
— Я умею готовить, убирать, стирать, держать комнаты в чистоте.
Женщина с раздражение отмахнулась:
— Не, поваров у меня полно и так. Служанок тоже. Ты молодая… А развлекать гостей готова?
— Как развлекать? — с недоумением уточнила я.
— Как в номерах развлекают? Так и развлекать за пару серебрянок, — криво усмехнулась она.
Я отпрянула.
— Нет. Не готова.
Кошмар. Я словно попала из мира нормальных людей в мир непонятно кого, где в лицо тебе могут предложить ТАКОЕ. Развернулась на негнущихся ногах и вышла. Свернула в узкий проход между домами, где пахло сыростью и гниющими овощами, и побрела дальше.
Тут в проходе появился пьяный полураздетый мужик, который довольно огляделся и направился в мою сторону. Он приближался, его глаза были мутными от выпитого, рот расплылся в похотливой ухмылке.
Я судорожно оглядывалась в поисках хоть какой-то возможности сбежать, но узкий проход оказался тупиком, ловушкой, западней.
Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках.
Мужик приближался, никого не стесняясь, развязывал штаны на ходу... На меня дыхнуло смрадом похлеще запаха мокрых перьев.
Собрав всю свою волю в кулак, едва он подошел ко мне, я закричала, надеясь привлечь внимание. Крик получился хриплым и испуганным, но, кажется, сработал. Пьяница замер на мгновение, словно очнувшись от пьяного дурмана.
Ну уж нет!
Я воспользовалась заминкой и оттолкнула его что было силы. Он пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на землю, изрыгая ругательства. Не теряя ни секунды, я бросилась бежать по переулку назад, не разбирая дороги. За спиной слышалось его злобное ворчание и угрозы, но я не останавливалась.
Выбежав из прохода, я в ужасе бежала, бежала, и очутилась на небольшом перекрестке улиц, где торговали овощами и фруктами. Рынок?
Опустив голову, я пробиралась сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания. Чувство страха и унижения переполняло меня. Куда я попала? Неужели это и есть настоящая жизнь? Столько грязи, равнодушие, грубости… и я здесь никому не нужна.
Добравшись до выхода с площади, я прислонилась к шершавой стене углового дома, пытаясь отдышаться и унять дрожь в коленях.
Слезы подступали к горлу, но я не давала себе плакать. Нельзя показывать свою слабость. Нужно быть сильной.
Постепенно дыхание выровнялось, страх немного отступил, уступив место отчаянию.
Я оказалась одна в чужом городе, без денег, без родных и знакомых, без малейшего представления о том, что делать дальше.
Даже тот трактир, где ночевала, я теперь не найду.
Вдруг я почувствовала легкое прикосновение к плечу. Вздрогнув, обернулась и увидела перед собой знакомого старика возчика с добрым лицом и лучистыми глазами.
Дед Фаддей держал в руках небольшой мешок с капустой и смотрел на меня с сочувствием.
— Паша, что-то случилось? Ты вся дрожишь. Или кто тебя обидел? — тихо спросил дед Фаддей. — Аль с мужем что? Он у тебя совсем плохой был, не жилец вообще.
Я какой-то миг припоминала о чем это он. Потом ответила:
— Муж… жив. Просто город незнакомый, а я заблудилась… — с дрожью в голосе отозвалась я. Потом честно прибавила: — Работу я ищу. Но никому не нужна ни помощница, ни работница, ни повар... А денег нет. — В общем, я все ему рассказала, как ходила сегодня по столице работу искала.
Добрый дед Фаддей покачал головой.
— Ох… Ну и дела! Да и как помочь… не знаю. Если только пойдешь на главный рынок, и там что себе поищешь, хотя бы поденною работой разживешься. Хотя нет! Рынок… дело, конечно, нехитрое, — протянул он задумчиво, — но там тоже всякие люди бывают. Обидеть могут. Муж болен, а ты хоть и замужняя женщина, но молодая, нежная, красивая, не каждая торговка захочет, чтобы ты рядом стояла, своим товаром ее товар заслоняла.
Я тяжело вздохнула. Вот никогда бы о такой причине не подумала.
— Ладно, спасибо вам и на этом, — я попыталась выдавить улыбку. — Пойду я искать работу дальше. Не буду вам мешать.
— Постой, Паш! — тут дед Фаддей вдруг оживился. — Знаешь что? У меня тут знакомая одна есть, тетя Марго, Маргаритка. Она травница, лекарка. Живет недалеко от рынка. Может, ей помощница нужна? Травы собирать, сушить, фасовать… Работа, конечно, не сахар, но зато на свежем воздухе, да и дело полезное, все для людей. Сходи к ней, скажи, что от деда Фаддея. Может, возьмет.
— Спасибо! Сейчас же туда пойду!
Сердце екнуло от надежды. Я крепче сжала несчастный узел и, поблагодарив деда Фаддея еще раз, поспешила в указанном направлении. Слова старика вселяли робкую уверенность: может быть хоть на этот раз получится? Вдруг получится выбраться из отчаянного положения и найти хоть какой-то заработок.
Я добежала до Вишневой улочки, пересчитывая на ходу все повороты. И нашла нужный дом из светлого камня. У калитки висела красивая кованая табличка с надписью: "Травница Маргарита".
Выдохнув, я постучала.
Дверь отворила женщина средних лет с сурово нахмуренными бровями и строгим лицом.
— Здравствуйте, — тихо произнесла я. — Меня к вам дед Фаддей послал. Сказал узнать, может вам помощница нужна?
Женщина внимательно оглядела меня с головы до ног и задумчиво протянула:
— Фаддей?.. Да, знаю я Фаддея. Но мне никто в помощниках не нужен. Тут бы себя прокормить.
У меня внутри все рухнуло вниз. Я ведь так надеялась… Я почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Слова застревали, а в глазах начинало предательски щипать. Собрав всю волю в кулак, я выдавила из себя:
— А может вы знаете куда можно пойти, чтобы найти работу? Я только прибыла в столицу из деревни. Деньги кончились, а как жить не знаю.
Травница тут же сухо отозвалась:
— Работу? Работы не знаю. Дела у торгового люда все хуже, жить в городе все дороже, и за работу все держатся руками и ногами.
— Ясно… — убитом голосом отозвалась я. Осталось вернуться в ту таверну, (у деда Фадея спросить, как к ней пройти) переночевать, а завтра идти жить на улице и голодать. Так недалеко от «развлечения в таверне за пару серебрянок» дойти. Я уже развернулась, как мне в спину травница тем же ледяным тоном сказала:
— Но есть вариант для тебя… поступить учиться. Там для крестьянок полный пансион. Если приемная комиссия примет.
— Учиться? — неуверенно протянула я, оборачиваясь к Маргарите. Мне показалось, что я ослышалась.
Травница насмешливо отозвалась:
— Не хочешь идти в благоразумницы? Тогда можешь поломойкой в трактире. Тоже занятие. Вот только сегодня последний день осени, значит и последний день приема. С первого дня зимы начинается учеба в институте благоразумниц, так его в народе зовут. Но тебе выбирать нечего.
Ушам своим не поверила, неужели так можно?!
Я сразу загорелась, и радостно выпалила:
— Нет, я очень-очень туда поступить хочу!
— Ну тогда беги. Может успеешь! В общем, от главной площади направо и так до конца. Там институт. Не перепутаешь!
Не веря своему счастью, я пулей вылетела из лавки травницы. Институт? Учиться? Да это же мои самые заветные мечты!
Я неслась по дороге не чувствуя ног! Лишь бы не опоздать. Сердце колотилось как бешеное. "Направо от главной площади, до конца…"
Наконец, в конце улицы показались высокие массивные кованые ворота с гербом, летящим сапсаном. За ними благородное белое здание, строгие стены, высокие окна, за которыми, наверное, проходят уроки.
Набравшись смелости, я толкнула ворота и вошла во двор.
Во дворе царила суета. Девушки в странных белых одеждах и с белыми покрывалами на головах с озабоченными лицами бегали туда-сюда с книгами и сумками.
У входа в главное здание стояла строгая седая женщина в темно-синем накинутом на плечи плаще, под ним виднелся такой же по цвету сарафан и белая рубашке с синей вышивкой в тон. На голове такое же белое покрывало, как и у девушек вокруг. Она стоя что-то записывала в небольшую книгу.
Это, наверное, та самая «приемная комиссия».
Сделав глубокий вдох, сжав кулаки, я уверенно направилась к этой женщине, надеясь, что еще не опоздала. Внутри все дрожало от страха и волнения, но я старалась внешне это не показывать.
— Добрый день… я хотела бы здесь учиться... — отчего-то заикаясь начала я. Потом еще тише добавила: — Очень хотела бы.
Женщина подняла на меня глаза. Оценивающим взглядом она измерила меня с головы до ног, словно оценивая мою пригодность и, наконец, абсолютно равнодушно спросила:
— Читать-писать умеешь?
— Читаю хорошо, пишу плохо, — ответила я с надеждой в голосе, не отрывая от нее внимательного взгляда, ведь от ее решения зависела моя жизнь.
— Ладно. Матрона Ивановна, тогда это последняя! — вдруг громко сказала она, обращаясь к молодой темноволосой женщине в таком же темно-синем плаще, сарафане и похожей рубашке. — Проверь ее на магию, заодно посмотри как она читает, и крикни Полинку. Пусть отведет ее на склад. Покажет спальню, трапезную и купальню. Все, мои дорогие ученые дамы, прием учениц в этом году окончен, поздравляю!
Вторая дама, молодая, которую назвали Матроной Ивановной, поклонилась:
— Хорошо, Варвара Аркадьевна. Все сделаю. Девушка, идите за мной! Я покажу вам, где теперь вы будете жить и учиться, — тихим голосом пояснила она.
Сердце снова забилось быстрее, хотя куда еще быстрее! Я на миг замерла еще не осознавая, что случилось. Неужели? Меня взяли?! Радость и облегчение захлестнули меня с головой. Я поступила учиться! Это просто чудо какое-то!!
В тот момент я чувствовала себя такой счастливой, уверенной в том, что теперь мое будущее наконец устроилось!
Какая же я была наивная!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЛАГОРАЗУМНИЦЫ
ГЛАВА ШЕСТАЯ. Мечты сбываются
Паша
Матрона Ивановна, поджав губы, недовольно посмотрела на меня. Я растеряно улыбнулась не понимая, чем я ей так не понравилась.
— Девушка, иди за мной! — сухо приказала она, и, вновь поджав губы, гордо подняла голову и, величаво словно корова на дойку, направилась к маленькому серому зданию с краю от большого здания.
Я послушно пошла за своей проводницей, опасаясь начать разговор, разглядывая институт внутри великолепного кованого институтского забора.
В общем, я поняла что здесь три входа с высокими воротами, расположенных «т-образно». В главный и самый короткий вошла я. Он соединялся с длинной дорогой, вдоль которой располагались разные постройки. Слева на самом большом отдалении, рядом со вторыми воротами, стояло огромное красное четырехэтажное здание, перед которым крутились одинаково одетые юноши.
— Как вас зовут? — вдруг спросила учительница, не сбавляя шага. Да, расстояния тут огромные.
— Прасковья… Параскева… По-разному. — немного подавленная величием зданий и своего чудесного поступления нервно отозвалась я, стараясь не отставать от Матроны Ивановны.
— Так вот, Прасковья. Вон то красное здание — это мужской военный институт. К этому зданию ни специально ходить, ни просто подходить не стоит. Это плохо скажется на вашей репутации. И на будущее, все красные пристройки как и само здание института, это мужская часть. Белое здание и все пристройки белого цвета это владения Института Благоразумных Образованных Девиц под патронажем царской семья. Я надеюсь, что вы знаете, что обучение девушек, как и выплаты на бумагу и прочие необходимые вещи ведутся из личных средств царского семейства Сапсан?
Послушно кивнула, на самом деле ничего я не знаю, даже как правильно называется этот институт.
— Вы сказали выплаты? — очень смело для себя произнесла я, хотя сейчас боялась что-то сказать не так, вдруг они резко передумают меня тут обучать. Но все же не смогла смолчать, когда речь идет о таком важном и животрепещущем для меня вопросе. — А на что выплаты?
Учительница, не оборачиваясь отозвалась:
— Да, выплаты. На все нужды учениц из казны выплачивается по семь золотых монет в месяц.
В месяц? Семь золотых?! Неужели так бывает! У меня дыхание перехватило от радости! Да я будучи у себя в Жемчужницах не понимала, что на самом деле простой золотой — это так мало, но даже семь монет в месяц в моей ситуации это просто праздник!
Матрона Ивановна поняла меня неправильно:
— Да, этого мало, и едва хватит на писчую бумагу и прочие принадлежности, но и это надо ценить. Вас на первом году обучения более ста учениц, половина из которых не платит ни серебрянки. А здесь вам выдадут форму, книги, будут бесплатно учить, кормить и поить. Так что надо радоваться и малому.
— Матрона Ивановна, я, честное слово, — радуюсь, — растеряно улыбнулась я. — Я очень хочу учиться. Всегда хотела! А тут не только учат, но еще и платят. Как же мне не радоваться!
Матрона Ивановна, возведя глаза под небеса, издала непонятный вздох, который больше напоминал о грусти, но ничего больше говорить не стала. Наконец мы дошли до небольшого белого здания, на котором прямо над белым входом была выложена красивым черным камнем хищно раскрывшая клюв и выпустившая когти птица, царский герб семьи Сапсан.
Шагая за учительницей, потянув тяжелую дверь на себя, я оказалась в аккуратном помещении, где стояли шкафы с книгами, к стенам были прибиты полки с свитками, на окнах стояли горшки с какими-то цветами. У дальней стены стоял столы, за одним из которых которым сидела женщина в строгой синей форме, как у Матроны Ивановны и Варвары Аркадьевны.
Моя проводница сухим тоном пояснила:
— Это здание библиотеки и склада. Мы должны записать вас здесь, Прасковья. Так как библиотекарь должна заранее приготовить комплект книг на каждую благоразумницу первого года обучения.
Я кивнула. Матрона Ивановна, вежливо указав на свободный стол, предложила мне сесть и продолжила пояснять:
— Потом я отмечу вас в ведомости. И после мы пройдем на склад. Он расположен с другого входа, там вы получите форму: накидку и плат. Под накидкой обычно носят свою одежду. Но если у вас нужда в одежде, то мы можем в счет выплат предоставить вам…
— Нет-нет, у меня есть с собой вся необходимая одежда. — Я приподняла и продемонстрировала свой узел с вещами.
— Я так и подумала, — спокойно отозвалась Матрона Ивановна. — Тогда давайте я вас запишу… Итак, как вас зовут, полностью имя фамилия. Откуда родом. И год, когда вы родились.
Под сильным впечатлением от всего происходящего, я решила, что раз меня будут учить и кормить на средства царя, то фамилию я буду называть царскую. Глупость, конечно, полная, но что-то после сегодняшнего поиска работы у меня появилась обида на князя, который бросил меня как щенка в водоворот, а сам пропал.
Так что я даже решила сменить фамилию. Да и кого на самом деле волнует, как зовут крестьянскую девушку, приемыша из деревни. Тем более что многие крестьяне живущие на землях царя носят его фамилию.
— Я Прасковья Сапсан. Родилась и выросла в деревне Жемчужницы, шестнадцать лет назад. Мне как раз летом шестнадцать исполнилось.
Матрона Ивановна задала мне еще несколько подобных вопросов, записывая все белым пером в большую книгу в толстой кожаной обложке. Наконец она закончила, отложила перо и протянула мне книгу со стола.
— Прочтите название учебника.
Ох, это легко! Я оживилась и прочитала:
— «Травничество. Руководство для первого года обучения».
— Хорошо. Читаете бегло. Пишете тоже хорошо?
Я грустно покачала головой:
— Нет. Почти не умею.
Матрона Ивановна спокойно отреагировала:
— Понятно. У вас, Прасковья, в отличие от девушек, которые умеют писать, будет дополнительный предмет «Письмо». И позвольте дать совет, чем быстрее его освоите, тем легче вам будет учиться, здесь в институте есть все, кроме времени. Его сильно не хватает, а за счет сна долго не протянуть.
Я по наивности отмахнулась. Что значит времени не хватает? Я что безрукая и безголовая? Все сделаю как надо!
Если бы я знала, как она была права!
— Магия есть? — продолжила деловым тоном расспрос учительница, делая пометку в большой книге записей.
Я в шоке от такого вопроса, молча покачала головой. Нет конечно, и никогда не было!
Матрона Ивановна довольно кивнула, поднялась и сказала:
— Пока идите к библиотекарю, Прасковья Сапсан. Сюда сейчас придет Полина. Она покажет вам все остальное.
Пожилая женщина библиотекарь в очередном темно-синем сарафане вздохнула и указала на дверь слева:
— Я тебя уже записала, девушка, завтра придешь за своими книгами. А склад там. И Полинка скорее всего уже там тебя ждет.
Я вышла и обошла белое здание. Снаружи за это время стало холодно и туманно, по-зимнему рано стемнело.
Заметила массивную дубовую дверь, украшенную гербом с изображением охотящегося сапсана, я вошла.
Там за небольшим столом сидела и что-то читала темноволосая и немного смуглая девушка в белой одежде и с белой накидкой на голове, платом, как назвала это покрывало Матрона Ивановна.
Не поднимая глаз от книги, девушка сказала:
— Госпожа Строгость сказала тебя детально просветить. Слушай и запоминай, я повторять не буду. Здесь можно учиться четыре года. А можно меньше. Самое малое время — год. После получаешь справку об окончании курса, и тебя примут в любой военный лазарет мыть полы и убирать за ранеными. Самая грязная и неблагодарная работа. — Проговаривая это она встала, быстро переложила с полки на стол ровную стопку белой одежды, такой же как была на ней, и, пока я благодарно кивала, Полина продолжила меня просвещать:
— Если отучишься два года, то будешь сестрой милосердия в том же лазарете или госпитале. Можешь и в клинике какой работать. Работа там куда чище, но и сложнее.
Полина перевела дыхание, пальцами быстро пересчитала все вещи в стопке на столе, и вручила их мне в руки, затем продолжила:
— Три года отучишься — будешь руководить другими сестрами. Помогать докторам при операциях. Но до этого надо дожить… Если и четыре года выдержишь… то будешь сама принимать пациентов и лечить не тяжелых больных. Тебе будет открыто почти все. Но это в идеале. На деле, если поступаешь без оплаты, то потом на благо Царя и Отечества должна отработать десять лет без выбора места, в общем, куда пошлют там и будешь служить.
— Я поняла. А кто такая «госпожа Строгость»?
— А… это наша Матрона Ивановна, — ухмыльнулась Полина, задумчиво почесав лоб двумя пальцами. — Так… что же с тобой делать дальше? А! Пошли, все покажу!
Она вышла из-за стола и пошла, все поясняя по дороге, я торопливо шагала за ней.
— В общем, на первый курс традиционно набирают две группы. Первая группа: девушки из богатых семей, которые оплатили учебу. Здесь их готовят в учителя для царских учебных заведений, или, если все плохо сложится, то просто в гувернантки. Они сразу приобретают вес на рынке невест, и бояре, да богатые купцы и мелкие служилые дворяне стараются засунуть сюда своих наследниц, чтобы позже выдать их в богатые родовитые дома. Вторую группу: бесплатниц, девушек набирают из простых, чтобы было кому грязь за первыми убирать. Так что если хочешь тут учиться, то послушно и много работай, и все.
Я торопливо семенила за Полиной, которая пошла по дороге к небольшим зданиям у крайних ворот со стороны женского института.
— А ты Полина из какой группы?
— А ты как думаешь? — криво ухмыльнулась девушка. — На мое счастье я уже третий год тут буду учиться. На третий год обучения стирки нет, да и убирают обе группы одинаково.
— И как тебе? Тяжело пришлось?— поинтересовалась я.
Полина кивнула.
— Да. Особенно первый год было очень тяжело! На самом деле надо стиснуть зубы и первый год упрямо пережить. Сплошь дрессировка и мучения. Потом легче и легче.
Я печально кивнула. Тут Полина подняла палец, остановилась, (я чуть не врезалась в нее), и воскликнула:
— Да, главное, вспомнила! С парнями с соседнего института не общаться! Вообще!! В город на первом году учебы ходить категорически запрещено! На второй год можно только по серьезному поводу и запиской с перечислением причин, по которым идешь в город, подать такую записку нужно лично главной воспитательнице, Варваре Аркадьевне. На третьем курсе можно выходить в город имея просто записку от учителя, для стражей у ворот. На четвертом курсе можно ходить как захочешь, только предупредить наших классных дам, что будешь отсутствовать. Вроде все рассказала…
Уже не чувствуя себя такой счастливой, как прежде, я вновь молча кивнула.
— Я тебе здесь все покажу и отведу в спальню. Кстати, в первый год обучения вы спите две группы в одном зале. Все сто с лишним человек.
Я мысленно застонала. Всю жизнь спала в своей спальне, без посторонних. Даже не представляю, как это спать в такой толпе?!
Под впечатлением об услышанном, мы быстро прошли к аккуратному домику, около которого стояли бочки с водой:
— Вот этот бревенчатый домик ваша купальня. Будут туда водить группами. — Я вновь кивнула, механически прижав к груди вещи полученные от Полины. — А вон то здание почти у ворот — это ваша лаборатория, за ней длинная прачечная, там за ней дворик с веревками. Дальше домики учениц старших курсов, туда переводят после первого года, тех кто выдержит. Поняла?
Я послушно все разглядела, потом кивнула. Полина оживилась и затараторила еще быстрее:
— В общем, я все показала. Пошли, теперь тебя в спальню отведу. Сегодня вас кормить не будут, учеба начинается завтра. Завтра в столовую вас отведет классная дама. Хорошо, что у вас Матрона Ивановна. Повезло!
Переполненная впечатлениями бесконечного дня, жутко уставшая и голодная, я молча пошла за Полиной к главному корпусу.
По дороге задав девушке еще один вопрос:
— А почему про магию спрашивают? Это как-то влияет на учебу? Есть отдельные предметы для тех, кто владеет магией?
Полина посмотрела на меня с таким удивлением, но покачав головой, ответила:
— Ты как с дикого хутора пожаловала!
— Оттуда и пожаловала, — устало согласилась я.
Полина покачала головой и направилась по дорожке назад, к самому большому белому зданию.
— Насчет магии… Если у тебя обнаружат магию, пиши пропало! Ты будешь без семьи и детей трудиться на государя пожизненно, потому у женщин «почти никогда не бывает магии». А зачем себе будущее портить? Да и особо уважения к ним никто не проявляет, хотя они трудятся для блага остальных. Вот и скрывают, чтобы не наживать себе лишние неприятности! Хорошо, что тебя приняла госпожа Строгость, другие бы к зеркалам потащили. А она специально не проверяет, чтобы неприятностей у тебя не было, если вдруг что!
— А что за зеркала? — Продолжила я «удивлять» Полину.
Поджав губы девушка отозвалась:
— Три зеркала на четвертом этаже показывают магию. Ты проходишь мимо них. Если хоть в одном отражаешься, значит магия есть. Если не отражаешься, значит нет. Проверить то просто, зато потом не откупишься… Так что не советую проверять, пусть это останется тайной. — Она многозначительно замолчала.
Я устало пожала плечами, а мне что, у меня магии нет.
Мы вошли в главное здание.
Вестибюль был небольшой, но богато украшенный шпалерами и мягкой мебелью, оббитой набивным шелком. Под ногами блестел дубовый паркет. Посредине стояло какое-то странное блестящее круглое, как шар, металлическое устройство.
Посередине вестибюля расположилась великолепная лестница из белого мрамора. По бокам от нее темнели два прохода, мы пошли в левый. Там оказался длинный хорошо освещенный коридор со светлыми дубовыми панелями орнаментами на потолке. У высокого окна, которое заканчивало коридор виднелись красные занавески, что сразу придавало этого месту какое-то неподдельное благородство.
Да, здесь очень красиво! Сразу понятно, царский институт. Осмотревшись, я повернулась к Полине и устало спросила:
— А много там их, этих магических зеркал?
Полина нервно посмотрела на металлический шар и торопливо ответила:
— Три. Одно показывает способность к целительству, второе к боевой магии, а третье ментальные возможности. Отражение должно ожить, чтобы стало понятно какое направление обучения выбрать. Но у нас в институте из этих направлений есть только целительское. Или лекарское, как его называют в народе. Боевой магии и ментальной здесь нет. А где есть, никто не говорит, это тайна.
— Ничего себе! — отозвалась я, отчего-то мне сразу захотелось проверить свои способности. Полина на это сразу отреагировала:
— Не вздумай показать кому-то, что ты магичишь. Это пока ты не столкнулась с работой в лазарете, со всеми рабочими проблемами, тебе это кажется интересным. Немного поработаешь, и даже мысли подобные о пробуждении магии от себя прогонять будешь! Там без магии всю душу высасывают, а уж со способностями и костей не оставят! — уверено глядя мне в глаза, заявила Полина. — Были у нас тут такие дурочки, да тех уже на свете нет. Отправили их с воинами. Никто молодых девчонок не пожалел, ни одна не вернулась. Перегорели и сгинули.
— Это как? — Я даже затормозила, чтобы выяснить причины.
— Магически перегорели, тем и себя сожгли. Только одной семнадцать исполнилось, остальным и того меньше... А уж как ее мать тут плакала… — Полина с горечью покачала головой. — В общем, не буди лихо пока тихо! Второй жизни в запасе не будет!
— Да нет у меня магии, просто расспрашиваю, чтобы знать, — открестилась я. Мы за разговорами незаметно миновали длинный коридор, с плотно закрытыми дверями, и вошли в одно из помещение в конце.
— Ну вот и хорошо! И не надо! — заявила Полина. — А мы как раз пришли в вашу спальню. До гудка еще много времени, вас будут инструктировать еще. Ну бывай, новенькая.
— Гудка? — не поняла я. Полина, видимо уже куда-то торопилась, так что с легким раздражением пояснила:
— Устройство круглое металлическое у входа видела? Оно дает гудок во время подъема, завтрака, начало или конец урока, ну и ко сну три гудка. В общем, все. Я пошла. Удачи тебе, Параскева.
— Ясно. Спасибо за помощь! — поблагодарила я, провожая Полину взглядом.
Она подмигнула и быстро ушла.
Я осталась стоять со своим узлом, осматривая помещение.
В огромной комнате, куда я вошла, в отличие от коридора, царил полумрак. Ни одной зажженной свечи или просто лучинки здесь не было, хотя и висели настенники (свечи с отражателями типа бра), а под лепным потолком висело приличных размеров паникадило.
На учительском столе у входа в спальню стоял серебряный шандал (большой подсвечник). Длинные ряды невысоких аккуратных металлических кроватей, с уложенными на них стопками постельного белья, тумбочки и ряды стульев у кроватей ждали новых благоразумниц. У боковой стены располагалась огромная многоярусная натопленная печь, вся от верха до низа украшенная изразцами. А вот девушек здесь не было, видимо куда-то увели.
Н-да… сто с лишим учениц. И как тут жить?
Я потерла лоб и подошла к ближайшей к двери кровати. Займу ее. Я выложила все свои вещи в тумбочку, и расстелила свою постель. Закончив, из темноты вышла во двор, здесь хоть у входа фонари горели.
По дороге между институтами бродили курсанты мужского института. Девушек и учительниц видно не было.
— О, молодая крепкая крестьяночка, преподашь мне урок по теловедению сегодня вечером? Уверен, что у тебя предостаточно опыта, — насмешливо раздалось мне в спину. Я медленно обернулась.
Урода было видно плохо, фонарей здесь было крайне мало, ничего кроме черных волос я толком не увидела. Хотелось схватить дрын и научить его «теловедению» сию минуту.
Но меня выгонят из института, а на это я не согласна. Так что измерив урода ледяным взглядом, я тихо прошипела:
— Бабушку свою попроси, пусть научит, заодно пусть научит как с незнакомыми людьми нужно разговаривать.
— Ты… — рявкнул он, поднимая кулаки. — Грязная…
Я дослушивать не стала, развернулась и ушла в здание института. Вдруг не сдержусь, а потом опять работу искать и с мечтой об учебе придется распрощаться. Нет уж, спасибо. Это не для меня!
Чуть позже под руководством Матрены Ивановны в спальне появились остальные девушки. Они быстро разбрелись по спальне выбирая кровати. Я села на свою и слилась с группой.
Учительница вышла, девушки довольно быстро и мирно разделили кровати, пока я перекладывала вещи в тумбочке, убирая летнюю одежду к дальней стенке, когда ко мне подошла одна из девиц.
— Думаешь, ты самая умная, нищенка? Это какую наглость надо иметь! Заявилась сюда, в институт для благородных, дрянь! Здесь тебя, побирушка, быстро поставят на место и выставят за дверь! — раздраженно пообещала высокая темноволосая девица в желтом шелковом сарафане.
Ну вот! Думала хоть здесь все спокойно будет!
Я обернулась, внимательно рассмотрела высокомерную девицу, многообещающе улыбнулась высокомерной дурочке и, глядя ей в глаза, в нужных местах делая паузы и понижая голос, проникновенно сказала:
— У диких племен нищенских побирушек есть традиция, снимать кожу с лица с тех, кто им угрожает. Прямо живую! Они сдирают кожу медленно, с чувством и удовольствием! Сдирают листами, полосками, да и просто клочьями! Вот и представьте весь ужас! Главное, побирушки ничего не боятся! Их просто накажут, ну или выгонят, а вот бедным, несчастным, лишенным кожи потом и к людям-то на улицу не выйти, ведь на них, ущербных, пальцем показывать будут, а злые мальчики камнями в них кидать…
Не знаю, чего это меня так понесло, но ругаться здесь нельзя, а пропустить подобное безобразие я не могла. Очень я устала, и измучилась.
Девица, слушая мой рассказ, все сильнее злилась, сжимая кулаки, потом резко крикнула:
— Эй, местные мамки-няньки, эта чернавка угрожает мне кожу содрать! Выпорите ее! Быстро! Да так, чтобы глаза на меня поднять боялась!
На крики в спальню из коридора заглянула Матрона Ивановна. И устало посмотрела на нас сказала и тихо предупредила.
— Почему такой шум? Всех, кто ведет себя неподобающе — секут по субботам. Если я запишу ваши имена — наказания вам не избежать!
Девица в желтом шелке довольно кивнула.
— Вот и отлично! Выпори эту крестьянку, девушка! Быстро, я сказала! — грозно рявкнула она Матроне Ивановне, с ненавистью глядя на меня.
Скрывая гнев за улыбкой, я удивленно пожала плечами. Главное, сдержаться и до рукоприкладства не довести, иначе меня отсюда выгонят.
Тут, откуда не возьмись, рядом оказалась высокая и тоненькая как тростинка девушка с толстой косой, красивыми карими глазами и аккуратными темными завитками на висках. Она насмешливо обратилась к шелковой нахалке в желтом:
— Во-первых, к учителям надо обращаться на вы! Я понимаю у тебя, Анька, при вашей бедности и учителей-то нормальных не было, даром что племянница графа. И зря строишь из себя графиню, вести себя сперва научись прилично, «тили-тесто-дворянка без места»! Во-вторых, тебе здесь никто не угрожал. Эта девушка рассказывала о том, что прочла в книге о диких племенах! А ты решила она о тебе? — потом словно только поняла, задумчиво добавила: — А что? Похоже!
После таких слов у девицы в красивом шелковым платье началась истерика, она топала ногой, указывала на тоненькую девушку и орала:
— И ее высеките! Ее высеките!! Где все? Люди! Избейте холопок!
Тоненькая девушка рядом со мной насмешливо покачала головой:
— Ну вот, я же говорю! Очень уж впечатлительная ты, Аня! Ох, люди добрые, и как ей такой теперь жить?
— Да, как есть горемыка… — «сочувственно» добавила я.
— Тихо, девушки… — слушая нас, спокойно приказала Матрона Ивановна. — На первый раз я вас прощаю, так как вы пока здесь не учитесь, но завтра вы официально уже ученицы института, и наши уважаемые благоразумницы. Так что если подобное повторится — наказание получат все. Даже разбираться не стану, кто прав, кто виноват. Вам ясно?
Мы втроем кивнули.
Аня, фыркнула, резко развернулась и ушла в другой конец зала, к кровати у печи. Тоненькая девушка повернулась ко мне с улыбкой:
— Меня зовут Ольга Фадеева, я соседка этой «графиньки», мы с ней живем в одном посаде.
Я присела на край своей кровати.
— А меня Паша. «Повезло» тебе, Оленька, с соседями, — с сарказмом отозвалась я, от души улыбнувшись девушке. Я так сильно все это время скучала по Акульке, и очень порадовалась, что рядом появилась неравнодушная заступница.
Ольга отмахнулась:
— Ой, да. Эти «графья» Жадовские еще та семейка, сил на них нет! Ни в саду ничего не оставить, ни во дворе. Все стянут и снесут на рынок. Ее братья, как и отец, только этим и промышляют. Их простые мужики с посада уже раз пять били, ее отцу ноги ломали за воровство. Но ничего с ними не сделать, ее дядя, граф Жадовский, судье пальчиком погрозит и их, несмотря на воровство, отпускают. А графу что? Лучше бы денег им на пропитание дал, но он жуть какой скупой, а несчастные соседи страдают.
Я с горечью покачала головой, уже на своей спине почувствовала подобное «судейство». И вообще с ворами рядом жить это же ужас! Ходи да оглядывайся!
Оля хотела еще что-то сказать, но в спальню вновь вошла Матрона Ивановна.
— Девушки, руки помыть и подготовиться ко сну можно в крайней комнате по коридору слева. Чай попить и почитать книгу перед сном можно в крайней комнате справа. Гудок отбоя вы должны услышать уже лежа в кровати. Я проверю. Если кто не выполнит это требование, то по субботам у нас принято розгами наказывать особо невоспитанных и упрямых, — сухо закончила она.
Оля довольно кивнула:
— Ой все. Я спать! Весь день в пути. Невмоготу как измучилась!
Я с ней была очень согласна:
— Я тебя понимаю. И, Оленька, спасибо, что заступилась. Я даже не надеялась на помощь!
Оля улыбнулась:
— Ну это да. Все видят подлость, да стоять и молчать будут, моя хата с краю. Я на такое смотреть не могу. Нервничать начинаю, рука сама к дубинке тянется, — сквозь грусть пошутила Оленька.
Я понимала, что она шутит, но так же понимала, что это только начало.
— Она ведь своему дядьке пожалуется, — грустно сказала я.
Оля, переодеваясь в простое платье, устало кивнула.
— Знаю. Он тут опекуном института записан. Но ничего, на одну силу завсегда вторая найдется. Дадут и ему по шапке, а мы на это посмотрим. Ну... я надеюсь на это, — с легкой грустью добавила она.
Я улыбнулась. Было бы здорово, если бы всем, кто покрывает подлецов, по шапке давали. Но это из разряда сказок. Раньше верила в справедливость, а теперь нет. Батоги на конюшне всю «веру» сломали, а меня «научили» как ничто не смогло.
Оля махнула рукой и легла на кровать рядом. Махнула ей в ответ.
На душе стало тепло, я была очень рада такой соседке. Вдвоем выживать легче!
Прошло два месяца:
Александр
Я опять видел этот сон…
Каждое ее прикосновение сначала греет, потом обжигает, заставляет жадно желать еще больше. Горячая кровь бежит по венам, согревая и снимания боль. Я очнулся и застонал. Мне нравились эти сны так... что просыпаться не хотелось. А главное, я знаю, кого именно в нем вижу, хотя и лица толком не помню. Проклятие…
Надо вставать!
Опять лег спать в раздумьях, и проснулся с мыслью об этой девушке. Куда же она делась? Единственное, что я нашел после нее, это смешная расписка на шесть монет.
Я вгляделся в магически зачарованный листок, где поверх имени стоял кровавый отпечаток пальца. Он закрывал все, так что понять что там написано было не возможно.
Что за имя там стоит в этой записке?! П. Беркут? Это кто? Пелагея, Пестимея, Полина, Прасковья? Тот, кто брал эту расписку, об имени не беспокоился, все равно кровь приведет к хозяину расписки. Зато меня это чрезвычайно интересовало.
Но вдруг этот листок не ее? Кто-то в номере потерял до нее? Тогда последняя нить теряется.
— Сашенька, к тебе доктор пожаловал. — За дверями раздался голос бабушки. — Ты готов принять его? И тут же кому-то за дверью добавила:
— Князь только проснулся. Но сейчас сможет встретить вас.
Я видеть никого не хочу. Но все же этот доктор, старый друг родителей, который еще меня у матушки в родах принимал, и который знает мою тайну. Его же тут же вызвала бабушка, когда приехала по записке за мной в тот трактир. Так что пришлось встать и натянуть халат поверх шелковой рубашки.
— Входите, Евгений Борисович.
Маленький толстенький пожилой мужчина с круглым лицом, в бордовом бархатном костюме на заморский лад, поклонился на входе.
— Саша, я смотрю у вас уже румянец во всю щеку. Дела идут на поправку! А того доктора, кто вас спас, так и не вспомнили? — Я устало покачал головой.
— Нет. Я больше в забытье был. Кого та девушка приводила ко мне... не помню. Почти ничего не помню. Очнулся более-менее, чтобы быть состоянии написать записку, уже в трактире. Туда никого не приглашали, я спрашивал. Девушка купила мне одежду, заплатила курьеру и за бумагу. Оплатила два дня. И все.
— Даже при вашей великой и чудесной регенерации, князь, само бы не прошло. Вам помог сильный маг, очень сильный. Он вас от смерти спас. Вы ужасно рисковали отгрызая себе конечности. Просто ужасно!
Бабушка, которая только что вошла с подносом, она не подпускала к моей еде даже доверенных слуг, с горечью покачала головой. Потом поставила передо мной чашку с лекарством.
— Я понимаю. Но иначе бы я не сбежал, — сухо отозвался я.
— Да, а ту девушку нашли? Все же мне хотелось бы мне узнать того доктора, что вас спас. И позвать к себе. Такого специалиста я видел только раз в жизни! Это великий дар.
Я от раздражения чуть не закатил глаза, опять он начал свою песню про великого врача! Кажется он это понял, и тут же стал прощаться:
— Хорошо, вы меня очень порадовали за эти два месяца, князь. Я рад, что моя помощь больше не нужна. Но в любом случае, если что узнаете, сообщите мне!
Я кивнул. Потом выпил чай. И с гневом отодвинул чашку. Как мне надоели эти травы.
— Ба, больше мне эти отвары не давай. Мне уже до дрожи они опротивели.
— Как скажешь, соколик.
— Ба! — Я с упреком на нее посмотрел. — Не начинай! Я не младенец со мной сюсюкаться не нужно!
— Как скажешь, Сашенька, солнышко мое.
Я закатил глаза и упал на подушку. Еще неделю болезни... и я тут все к лешему разнесу! Все достало.
— Сашенька, — бабушка собралась добавить еще что ласковое, но мой напряженный взгляд сразу привел ее в деловое настроение. — Ты просил найти тебе книги с описанием магических расписок. Вот нашла. Смотри! — Ба ловко перехватила у прислуги и протянула мне большую книгу. — Там как их делать, как заговаривать бумагу... Но без умельца, который может искать по крови ими бессмысленно заниматься. Больше о подобных расписках там ничего подходящего нет.
Я молча достал листок с таинственной подписью «П. Беркут» и, проткнув кончик пальца ножом, капнул кровью на старый кровавый след. Кровь мгновенно впиталась, покрыв собой и подпись и старый след.
— Что ты делаешь? — удивилась бабушка, наблюдая за мной.
— Хочу, чтобы он явился, чтобы расспросить, кто и когда ее им дал.
Бабушка удивленно уставилась на меня.
— Думаешь получится?
— А что помешает? Я добавил магический приказ. Если не хотят, чтобы все их расписки потеряли силу — прибудут как милые! — наложив сверху на расписку артефакт приказа, отозвался я.
Через неделю во двор моего городского поместья въехали возки с теми стряпчими, которые взяли эту расписку у девушки.
Я с ухмылкой наблюдал за суетой, поднявшейся у ворот.
Бабушка, все еще не до конца осознавшая происходящее, нервно отдавала приказы прислуге. Люди, как муравьи, метались, пытаясь найти место в доме и конюшне нежданным гостям. А я, с нетерпением ждал встречи, предвкушая занимательный разговор.
Первым в комнату, шаркая ногами, вошел высокий сухощавый мужчина. За ним, как привязанные, тянулись двое молодых стряпчих, лица которых выражали крайнюю степень растерянности и испуга.
— Что все это значит? Как вы, молодой человек, посмели трогать чужие расписки! Как такое вам вообще в голову пришло! — прохрипел законник, оглядывая роскошную обстановку комнаты. — Зачем вы вызвали нас сюда?
— Вы обращаетесь к князю, в его доме и поместье! Ведите себя соответственно нормам приличия! И помните, кто перед вами! — злобно прошипела гостю бабушка, которая терпеть не могла фамильярность.
— Простите, господа, сразу не разобрался, — сквозь зубы отозвался гость. Но все же поклонился нам.
Я проигнорировал его извинения, и продолжил говорить по интересующей меня теме:
— Вы мне понадобились, потому и вызвал. Хочу узнать об одной расписке, — спокойно ответил я, указывая на лежащий на столе листок. — О расписке, которую вы, господин, заверили лично, раз по вам ударил магический приказ. Прошу не унижать ни меня, ни себя ложью, в любой момент я заставлю вас все рассказать, так что не теряйте время и рассказывайте честно все, что знаете.
В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Лицо законника побледнело. Он с трудом сглотнул и, покосившись на своих коллег, попытался сохранить видимость невозмутимости.
— Хорошо, князь. Это не совсем расписка, — недовольно пробормотал он. — Я исполнил приказ огненного дракона, нашел ему аподиктическую невесту. Ну… не мог же я увезти силой девушку из дальнего поместья князя Беркута. Вечером я с ней говорил, а утром ее там уже не было. Да и потом разыскать ее не удалось.
Мы с бабушкой в шоке переглянулись. Все становится все интересней и интересней.
— Неужели? — усмехнулся я. — Боюсь, эта расписка особенная. Я полагаю, вы вспомните все о девушке, в мельчайших деталях. Как выглядела, кем она была в поместье, что случилось, что она оттуда ушла. Я уверен, вы все это выяснили.
— Я мало что узнал, — совсем сдался законник, вымученно вздохнув. — Что она невеста драконова показал артефакт. Саму девушку звали Параскева. Светлая, коса до пояса, глаза зеленые. Молодая совсем. В поместье Беркута она была… что-то вроде бедной родственницы. Жила в доме князя. Кто-то полагал, что дальняя родня, кто говорил, что она любовница князева. Кто вообще сказал, что воровка и воспитывали ее за это батогами на конюшне. По разному говорили…
Законник вздохнул, вытер вспотевший лоб, потом продолжил:
— Но узнать о ней больше я не смог. Сестра князя принимала нас по-княжески, поселила в доме как дорогих гостей, хорошо кормила, поила, долго вела беседы, расспрашивала как мир вокруг живет! Мы отбыли из поместья только на четвертый день. А когда прибыли к себе, наш наниматель, огненный дракон, сказал, что без девушки на руки денег не даст. А я что? Похищать ее должен? Я мог только показать где она, пусть сам бы и договаривался. А он нет. Ничего не дам без нее. Я и плюнул. Надо, пусть сам ищет. Мы нашли и отметили. А дальше как хочет. Да и на поместье князя Беркута он сам нас навел. Сказал, что она там. Но когда мы туда прибыли, князя в поместье не оказалось. Там всем занималась его сестра, княжна Наталья.
Я молча слушал его, не перебивая.
— Как зовут вашего нанимателя?
— Толком не знаю. Все называют его драконом с Киримской пещеры.
— Этот тот, что без магии родился? — уточнила бабушка. — И огня у него нет.
Я о таком драконе никогда и не слышал. Даже не знал, что дракон может без магии родиться.
Законник, нервно вытирая лоб, бабушке кивнул.
— Да, потому царь ему вольную дал, вроде как он безобиден.
Нашу беседу вдруг прервала бабушка:
— Это все неважно. Что вы думаете, о той девице? Именно ваше мнение, кто она? — сухо спросила она.
— Простая крестьянка. Зачем любовнице князя из конюшни мешки таскать? А я ее так и застал, когда она вечером из конюшни мешки переносила. И имя подходит. Его крестьяне половина носят фамилии Беркут. У них так испокон ведется.
Беседа продолжалась. Бабушка позвала гостей за стол, но ничего нового я так и не узнал, кроме того, что девушку зовут Параскева.
Когда гости уехали, бабушка зашла ко мне перед сном:
— Сашенька. Ну вот ты выяснил, что эта девушка тебе не ровня, а простая крестьянка. Какой смысл дальше ее искать? Боги дадут, еще свидитесь. И невеста аподиктическая тебе пока не нужна, зачем тебе сейчас дети? Тебе надо учиться, вливаться в общество, устраивать свое место. Быть просто князем, ничего не делая, это невозможная роскошь в наше время. Тебе придется думать, куда пойдешь и что будешь делать дальше.
Я повернулся к ней:
— Ничего кроме того, что дракону для появления детей нужна эта самая дидактическая невеста, не знаю, просвети меня на этот счет, пожалуйста.
— Ну от простой жены у огненного дракона детей не бывает, или, не дай драконьи боги, родится ушербка-ящерка с душой человека и тогда дракона сразу казнят. А эта невеста нужна лишь, чтобы дети родились нормальные. И все. Ни связи особой, ничего с ней нет. Все что болтают, что это навсегда и прочее… все просто болтовня. Я пока тебя искала, столько книг об драконах перечитала. Уж поверь мне, — бабушка тяжело вздохнула, видно вспомнила, сколько всего из-за меня перенесла, когда я пропал.
— А чего этих невест огненные драконы так ищут?
— Потому что любому мужчине свой род нужно продолжать, Сашенька. Нельзя допустить, чтобы кровь угасла. Ты последний из рода князей Лиговских. К тебе тоже придет время, когда без аподиктической невесты — никак. Это долг, Сашенька. Долг перед предками, перед древним родом, перед всем драконьим народом.
Параскева… драконья невеста. Ну почему она так запала мне в душу? Я ведь когда узнал, кто она, сначала подумал, что все, что я чувствую, — именно следствие древней магии рода, зов крови, требующей продолжения рода.
— А если… если я полюблю другую? Не аподиктическую. Что тогда? — устало спросил я.
Бабушка посмотрела на меня с грустью.
— Любить, Сашенька, тебе никто не запрещает. Но жениться придется на аподиктической невесте. Дождешься пока такая родится у дворян-бояр, и женишься на ровне, а пока пусть это тебя не волнует, какие твои годы! — бабушка вздохнула и ушла.
Я остался лежать, раздумывая, что делать дальше.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Вот так встреча
Паша
Мне хотелось плакать. Это какое-то к лешему болото!
С утра подъем, что называется до петухов, до рассвета. Потом завтрак, всегда склизкая кашка без ничего. Даже без соли. Восемь часов занятий с коротким перерывом на столь же скудный обед, а потом практическая работа. Оказывается длинное каменное здание в два этажа с балконом, что стоит рядом за забором института, это военный лазарет. И все бинты, простыни, рубашки, вещи раненых везут стирать нам.
Как и сказала Полинка, бесплатно набрали тех, кто будет делать всю грязную работу, так как первая группа была собрана из девушек из дворянских, купеческих, боярских семей с достатком, ведь учеба здесь очень дорогая.
Их кормили так же, спали мы в одном зале, воспитательницы были у нас одни и те же, но они после тяжелых занятий девушки из первой группы шли выполнять задания на завтра, а мы шли стирать, чистить, гладить, отбеливать. А мне еще и уроки письма добавили.
С каждым днем я чувствовала, как силы покидают меня. Руки отекли и покраснели, и как от ожога горели от постоянного контакта с щелоком, кожа потрескалась и кровоточила. Вода часто была ледяная, стирать приходилось в огромных баках, до дна которых даже я, не самая маленькая, с трудом доставала. Вещи раненых были пропитаны кровью, гноем, запахом лекарств и смерти. Но хуже всего было то, что с моей стороны все делалось на износ.
Уроки письма стали еще одной пыткой. Вечером, после стирки, когда глаза слипались, тело ломило от усталости, а руки просто горели от боли, я садилась за стол и начинала выводить буквы. Перо скрипело по бумаге, чернила расплывались, пальцы не гнулись и не слушались. Я начинала ненавидела каждую закорючку, которую надо было выписать и которые я с таким трудом выводила.
Те, кто умел писать шли делать уроки, а мы, не освоившие письмо, после всего еще учились два часа.
Когда первая группа благоразумниц, выполнив все домашние задания, спокойно засыпала, те, кто учился писать, умоляли воспитателей дать нам хотя бы ночью возможность выучить уроки. Так как за невыполненные задания по субботам секли розгами, а если это повторялось, то выгоняли.
Если дежурила госпожа Строгость, Матрона Ивановна, мы спокойно все выполняли ночью. Если дежурила Королевишна, Инесса Степановна, то мы со слезами шли спать. Девушки не выдерживали, и уходили из института. Восемь часов занятий, скудное питание и сон в окружении почти ста человек не выдерживали и те, кто платил. Так что учениц с каждой неделей становилась все меньше и меньше.
«Графиня Анна», от нечего делать, то и дело цепляла меня после уроков, но я была так измучена и истощена, и мне было так плевать, что она там еще задумала, что я в сердцах шипела в ее сторону: «Уйди, безмозглая, иначе прибью к лешему!» и качаясь от усталости шла по своим делам дальше.
Мне из института идти некуда. Не тратя силы на ропот и жалость к себе, я старательно училась опухшими покрасневшими руками хорошо писать, аккуратно делала все задания, и старалась не высовываться.
— Паша, не торопитесь, пишите красиво! Скорость придет сама. Учитесь писать аккуратно, — упрямо повторяла Варвара Аркадьевна, которая вела у нас этикет, а у меня еще и письмо.
С подругами мне очень повезло! Оленька была родом из богатой купеческой семьи и могла спокойно спать, но она стоически оставалась по ночам со мной, помогая выполнить домашние задания. Да просто посидеть ночью рядом, было с ее стороны настоящим подвигом.
Рыженькая Глаша была мещанкой, ее отец имел лавки в столице, торговал коврами, часами и мудреными шкатулками. Но поступила она бесплатно, так что попала со мной в одну группу. Она любила вышивать и рисовать, а еще была темноволосая и смуглая Светлаша. Острая на язык пышечка, которая никому не давала спуску. Училась в нашей с Глашей группе бесплатниц, но судя по количеству сундуков и одежды, была из не простой семьи.
Учиться было тяжело. При самом хорошем раскладе на сон оставалось не больше четырех часов. Сны стали короткими и тревожными, наполненными кошмарами о том, что меня с позором выгоняют из института.
Потому что моей единственной радостью в этом постоянном напряженном ужасе стали… уроки! Завтра первым стоит мой любимый, «История родного царства государства и окружающих стран», который начался только в марте месяце и пока мне очень нравился. Еще мне нравились уроки этикета у Варвары Аркадьевны и уроки танцев у Инессы Степановны. Хотя сама Инесса Степановна, насмешливому по прозвищу «Королевишна» мне не нравилась из-за необъяснимой ненависти к бедным благоразумницам.
Еще у нас были: зельеделание, рукоделие, и благородное письмо. На нем нас учили вести грамотную, благородную переписку. Обещали, что летом добавят курс: «Добрая хозяйка поместья», который тоже будет делится по двум группам. Бесплатниц ко всему остальному будут учить лекарскому делу, а девушек из первой группы будут обучать воспитывать детей. Но пока и того, что было, мне за глаза хватало.
— Доброго дня, милые девушки, — утром начала как всегда наша любимая Августина Павловна. — Итак, в прошлый раз мы остановились на причинах войны людей с драконами, — сухонькая женщина в белой блузке и длинной синей юбке, прижав к ладони кончик указки, стояла прямо надо мной. Тонкие волосы собраны на затылке. Небольшая челочка прикрывала высокий лоб. Нежная спокойная, она посвящала нас в события далекого прошлого.
Над столом учителя висела огромная подробная карта нашего царства, выделенного зеленым цветом, а окружающие страны были раскрашены желтым, синим и красным.
— Так кто назовет мне основные причины той войны с драконами, девушки? Кто помнит?
— Августина Павловна? — руку подняла Глаша, отчего-то сидевшая только на последней парте. Дождавшись кивка учителя, она незамысловато, но правдиво ответила:
— Первой причиной стало то, что у драконов не было выбора, их мир погиб, а нам не нужны были на наших землях иномирные захватчики. Поэтому люди, измученные наглостью пришлых, поднялись и почти полностью уничтожили драконов.
Учительница кивнула:
— Вторая причина?
— У них была магия, которой не было у нас. И... сначала казалось, что мы с ними не справимся.
Августина Павловна покачала головой, мягко хлопнула указкой по ладони:
— Глаша, ну это не объективно. Кто-то думал так, кто-то по другому. А почему люди решили договориться с драконами, мы ведь могли уничтожить всех захватчиков?
— С драконами выгоднее сотрудничать. Их магия и сила дали нам преимущество. Мы заключили с ними договор, который до сих пор честно соблюдаем.
Августина Павловна вновь кивнула:
— Да, Глашенька, правильно. С того времени мы ни с кем так не воевали. Война с драконами была триста пятьдесят лет назад и все уже в прошлом, а кто мне скажет о чем именно договорились люди и драконы?
Я была готова ответить, но не было сил поднять руку. Августина Павловна решила спросить меня сама:
— Давно я не слышала нашу Пашу. Так что тогда решили люди и драконы?
Я с трудом встала и отчеканила:
— Заключили вечный договор мирного существования двух великих рас. Решили объединиться и изменить все устройство жизни. С тех пор царская семья должна состоять обязательно из дракона и человека. Если муж человек, то жена дракон. Если жена человек, то муж дракон. То же самое стали делать и в дворянских семьях. За триста с лишним лет все изменилось, драконы в чистом виде почти не рождаются. Теперь драконы это люди с силой и магией драконов. Часто бывает, что в одной семье у родителей рождаются и люди, и драконы.
— Маша, продолжи и ответь на вопрос: помимо драконов, с которыми уже все решилось, — преподавательница мне довольно кивнула, и теперь подняла Машу. — У нас с тех пор все хорошо? Армия больше не нужна? Мы больше не воюем?
Маша пожала плечами:
— Воюем, но не с другими государствами. Защищаем границы. Ведь есть еще снежники и прочий сброд. Ну и другим царствам и королевствам, не дает спокойно спать наше золото, — выдала она свою мысль.
— Они что, драконы что ли? Зачем им наше драконье золото? — Задорно выкрикнула Глаша, подначивая Машу и уводя тему урока куда-то в болтовню.
Я на миг закатила глаза, Глаша это любит, громко поболтать с Августиной Павловной на интересные темы. И наша учительница тоже это поняла, недовольно покачала головой, но сильно ворчать не стала:
— Ну что за детские возгласы, Глаша! Есть желание обсудить тему, поднимите руку!
Подняла руку Оля, но заговорила до разрешения учительницы:
— Глафира, ты тоже не дракон, но сможешь что-то купить что-то без платы золотом? Хотела бы я на это посмотреть, — усмехнулась она.
Девчонки вокруг расфыркались и принялись весело спорить, можно что-то купить без золота или нет. И как это лучше сделать.
Августина Павловна из-за гвалта схватилась за голову:
— Я понимаю, вы все тут милые домашние девочки и денежные проблемы до института были полностью на плечах ваших семейств, однако… вам пора уже понимать, что взрослая жизнь началась и теперь вы должны будете решать эти проблемы лично. А пока давайте отложим дружескую беседу и вернемся к теме урока! — Августина Павловна произнесла это с таким тяжелым вздохом и так устало поправила очки, что стало понятно, что решение денежных проблем для нее больной вопрос до сих пор.
— А что за «снежники»… — не поднимая руки, продолжила Оля, с ней мы сидели рядом. — Ну я знаю, что это разбойники с севера, но можете рассказать подробнее о них и о тех, кто пытается добраться до наших земель.
Учительница кивнула:
— Хороший вопрос. Ну… со снежниками все просто. Это сброд, бандиты бродяги, отщепенцы, которых изгнали из порядочных семей за преступления или они смогли сбежать до суда. Они собираются в банды и грабят, убивают простой люд. Иногда разоряют и боярские и дворянские усадьбы, если могут, конечно. Царь посылает войска и уничтожает их. Но… это не просто люди. Среди этого отребья