Шнырь. Контракт на душу. Чулпан Тамга

Оглавление

• ПРОЛОГ
• ГЛАВА 1. Кот с прейскурантом
• ГЛАВА 2. Ревизор
• ГЛАВА 3. Десять лет спустя
• ГЛАВА 4. Приёмная Варвары Петровны
• ГЛАВА 5. Такса по вызову
• ГЛАВА 6. Параграф 18, пункт «б»
• ГЛАВА 7. Бабушкин рецепт
• ГЛАВА 8. Кофе с ладаном
• ГЛАВА 9. Тень Громова
• ГЛАВА 10. Шнырь идёт на дело
• ГЛАВА 11. Ночной дозор (пирожковый)
• ГЛАВА 12. Ссора на траурном
• ГЛАВА 13. Тариф «Доверие»
• ГЛАВА 14. Господин Гроб и премиум-мыши
• ГЛАВА 15. Ноктюрн для ревизора
• ГЛАВА 16. Ритуал и Громов
• ГЛАВА 17. Слушание в Гильдии
• ГЛАВА 18. «Соболь и Штайнер»
• ГЛАВА 19. «Бытовая некромантия»
• ГЛАВА 20. «Контракт на душу (пересмотренный)»
• ЭПИЛОГ. «Призрачная такса больше не гадит»

ПРОЛОГ

«Девочка, попугай и открытие портала»

   Тенеград, улица Тихих Могил, 10 лет назад

   Оккультный маркер сдох на слове «агнец».

   — Да твою ж мать, — прошептала Агата, тряся маркер над раковиной.

   Из него высыпалось немного чёрной пыли, дохлый таракан и одно разочарование. Таракан упал в раковину, полежал на спинке, подёргал лапками и, видимо, решил, что мир и так слишком жесток, чтобы в нём оставаться. Умер окончательно.

   — Ну и пожалуйста, — буркнула Агата. — Мне не жалко.

   Она глянула на стол, где были разложены ингредиенты для Великого Призыва. Свечи (церковные, куплены на рынке, оптом). Мел (канцелярский, белый — чёрный закончился). Гримуар (бабушкин, старый, с пятнами от варенья на титульном листе). И тело.

   Тело лежало в обувной коробке на почётном месте.

   Попугай Кеша.

   Вчера ещё живой, наглый и вороватый, он гонял по коридору тётю Зину, выклёвывая у неё из рук последние крохи печенья. Сегодня утром тётя Зина пришла с заплаканными глазами и коробкой.

   — Агаточка, — сказала она, промокая глаза платочком с ромашками. — Ты ж у нас учёная, магией балуешься. Может, того... ну как в Библии? «Лазарь, гряди вон»?

   — Тёть Зин, это про людей вообще-то, — вздохнула Агата, но коробку взяла.

   Она не могла отказать. Во-первых, тётя Зина была единственной соседкой, которая не жаловалась на запах формалина из-под двери. Во-вторых, тётя Зина пекла пирожки с требухой — лучшие в Мёртвом квартале.

   — Только ты это, — замялась соседка, — чтоб Кеша не сильно умный был. А то в прошлый раз ты кота Лысого воскресила, так он потом три недели мемуары писать пытался. Кляузные такие, про нашу жизнь. Мы с Петровной обиделись.

   — Обещаю, — кивнула Агата. — Воскрешу аккуратно. Без интеллекта.

   Тётя Зина ушла успокоенная, оставив на столе коробку с печеньем (вкус «Утреннее уныние», но Агата не привередничала).

   Сейчас, глядя на дохлый маркер и на попугая, который за время её раздумий успел окоченеть и теперь лежал в коробке с выражением лица «ну вы тут сами, а я пас», Агата понимала: план «аккуратно» провалился ещё до старта.

   — Ладно, — сказала она себе. — Маркер — это условность. Настоящий некромант рисует круг чем угодно.

   Она порылась в ящике, нашла старую помаду («Оттенок 666: Мёртвая вишня», просрочена на два года). Гуашью рисовать круг нельзя — смоется. Помада — самое то.

   Агата вышла в центр комнаты, разогнала ногой валяющиеся носки и учебники по истории магии, которые она всё равно не открывала, и принялась выводить круг на драных половицах. Помада писала плохо, мазалась, но круг получился. Кривоватый, но в магии главное — намерение. Так бабушка говорила. Хотя бабушка ещё говорила «не пей из-под крана, призраков напьёшься», но это уже метафора.

   — Итак, — Агата сверилась с гримуаром. — «Воззвание к душе, покинувшей телесную оболочку не более суток назад».

   Она перевернула страницу.

   — Свечи по четырём сторонам. Череп мыши для фокуса. Перья... перьев нет. Ладно, вата подойдёт. Пепел... о, пепел есть, я вчера сигареты жгла.

   Агата методично раскладывала ингредиенты.

   Проблема была в том, что гримуар она открыла наобум, а страницы в нём давно перепутались — бабушка роняла его в колодец, сушила на печке, и часть текста расплылась, часть перемешалась. То, что Агата принимала за инструкцию по воскрешению мелких животных, на самом деле было главой «Призыв сущностей из нижних пластов эфира с целью заключения краткосрочного контракта».

   Но Агата, разумеется, этого не знала.

   Она зажгла свечи. Комната наполнилась мерцающим светом. В углу зашевелился скелет на подставке — сквозняк, конечно, просто сквозняк.

   — Костик, не мешай, — бросила Агата, даже не обернувшись.

   Скелет замер. Но, кажется, обиженно.

   Она поставила коробку с попугаем в центр круга. Кеша лежал лапками кверху, глазки закрыты, клюв приоткрыт. Выглядел он так, будто при жизни был тем ещё занудой, а смерть стала для него освобождением.

   — Начинаем, — выдохнула Агата.

   Она подняла руки и затянула первую строчку заклинания.

   На древнеадамическом. Бабушка заставляла учить наизусть. «Деточка, это язык магии, а не матерный, но звучит похоже, так что в деревне не ругайся — не поймут».

   — Ин'шалла абаддон кхул'зар га'ал... — пела Агата, старательно коверкая окончания. — Приди, дух, оставь пределы, где нет ни боли, ни печали...

   Она импровизировала, подключая русский, потому что древнеадамический кончился, а в гримуаре была только первая строчка.

   Свечи затрещали. Пламя дёрнулось, вытянулось вверх, стало зелёным.

   — Ого, — сказала Агата. — А это хороший признак.

   Плохой признак был в том, что половицы под кругом начали плавиться. Помада зашипела, по комнате пополз запах жжёной резины и ещё чего-то — серы, что ли?

   — Агнец... — вспомнила она слово, на котором сдох маркер. — Агнец! Приди во имя агнца!

   Ничего не произошло.

   — Агнец! — заорала Агата громче.

   Пол под ней дрогнул. В центре круга, прямо под коробкой с попугаем, разверзлась огненная воронка. Агата отшатнулась, врезалась спиной в шкаф, с которого посыпались книги. Костик свалился с подставки и теперь лежал на полу, клацая челюстью — на этот раз точно сам, без сквозняка.

   — Мамочки, — прошептала Агата.

   Из воронки бил свет. Свечи погасли все разом, но комната и так освещалась адским заревом. Запахло серой, озоном и почему-то больничными коридорами.

   И тут из портала вывалилось тело.

   Оно упало на пол, прямо на рассыпанные перья и дохлого таракана, и замерло.

   Парень.

   Лет семнадцати-восемнадцати на вид, в больничной пижаме — несвежей, мятой, с биркой на рукаве. Бледный, волосы слиплись, под глазами синева. Он лежал на спине, глядя в потолок, и не двигался.

   — Я убила человека, — выдохнула Агата. — Я призвала человека и убила его падением. Мне конец. Тюрьма. Каторга. Пожизненное воскрешение для исправления...

   Парень моргнул.

   Потом моргнул ещё раз.

   Потом сел.

   Он посмотрел на Агату. Посмотрел на скелета, который шевелился в углу. Посмотрел на коробку с попугаем.

   — Gut'n Morgen, — сказал парень хрипло. — Wo bin ich? Was ist passiert?

   — Чего? — переспросила Агата.

   Парень потёр лоб, помотал головой.

   — Извините, — сказал он уже по-русски, но с тяжёлым акцентом. — Я... я плохо соображаю. Где я? Почему я здесь? Я был в больнице, мне снился сон... туннель, свет... а потом меня выдернули.

   — Выдернули, — эхом повторила Агата.

   Она лихорадочно листала гримуар, пытаясь найти главу «Что делать, если вместо попугая призвал немецкого подростка». Такой главы не было. Зато была глава «Экстренное закрытие портала», и там значилось: «Немедленно разорвите круг, иначе сущность закрепится в реальности».

   Агата схватила тряпку и бросилась стирать круг.

   Помада поддавалась плохо. Она размазывалась, превращаясь в розовые разводы. Парень смотрел на неё, сидя на полу и обхватив голову руками.

   — Что вы делаете? — спросил он.

   — Закрываю! — выкрикнула Агата, стирая остатки круга. — Чтобы вы не закрепились!

   — Я не хочу закрепляться, — покорно согласился парень. — Я вообще хочу домой. Мама будет волноваться.

   — А как ты попал в больницу? — спросила Агата, на секунду отвлёкшись.

   — Авария, — коротко ответил парень. — Меня сбила машина. Я был в коме, кажется. Долго. А теперь...

   Он посмотрел на свои руки. Пошевелил пальцами.

   — Теперь я здесь.

   Агата стёрла круг. Портал схлопнулся с хлопком, от которого заложило уши. В комнате воцарилась тишина. Свечи догорали, оставляя чёрные полосы на стенах.

   В тишине раздалось:

   — Ich habe Kopfschmerzen.

   Они оба обернулись.

   Попугай сидел в коробке. Живой. Взъерошенный. И смотрел на них осмысленным взглядом.

   — Ты слышала? — спросил парень.

   — Он заговорил, — прошептала Агата. — Попугай заговорил.

   — Natürlich — попугай почесал лапкой голову. — Ich bin doch kein Papagei, sondern ein Kulturmensch in einem Papageienkörper. Was ist das für eine Zumutung?

   — Чего он сказал? — Агата посмотрела на парня.

   — Что он не попугай, а культурный человек в теле попугая, и это возмутительно, — перевёл парень. — У него немецкий акцент. Как у моего дедушки.

   — О боже, — Агата села на пол рядом с ним. — Я перепутала. Я не ту страницу открыла. Я призывала попугая, а открыла портал в... в кому? В больницу? В Германию?

   — Вряд ли в Германию, — задумчиво сказал парень. — Я из Тенеграда. И в коме лежал здесь, в городской больнице.

   — А акцент?

   — Моя бабушка из Пруссии. Я с детства говорю с акцентом, когда волнуюсь.

   Агата закрыла лицо руками.

   — Всё пропало. Я призвала человека, украла его из больницы, наверное, там сейчас паника, меня посадят в тюрагу, а в тюрьме некромантов не любят, потому что мы можем воскресить охрану и сбежать, а это статья...

   — Тише, — парень положил руку ей на плечо. — Тише. Я никуда не пойду. Я... я не знаю, что случилось, но я чувствую себя... живым. По-настоящему живым. Впервые за долгое время. В коме я был как в вате, а сейчас...

   Он глубоко вздохнул.

   — Воздух. Я чувствую воздух. И запах. Что это за запах?

   — Формалин, — всхлипнула Агата. — У меня в холодильнике лягушки для практики.

   — Потрясающе, — серьёзно сказал парень.

   Агата вдруг поняла, что он не злится. Не требует объяснений. Не угрожает полицией. Просто сидит на полу в чужой мансарде, среди восковых потёков и магического мусора, и дышит. Как будто это единственное, что ему сейчас нужно.

   В этот момент попугай вылез из коробки, расправил крылья и каркнул:

   — Also, meine Damen und Herren, ich fordere eine Erklärung! Und ein Glas Wasser. Und vielleicht einen kleinen Schnaps. Das hier ist doch kein Zustand!

   — Он требует объяснений и шнапса, — перевёл парень.

   — Шнапса у меня нет, — растерянно сказала Агата. — Есть компот. Бабушка законсервировала.

   — Kompot? — переспросил попугай с таким видом, будто ему предложили выпить отбеливатель. — Also wirklich! Was ist das für eine Familie?

   Парень вдруг улыбнулся. Впервые за всё время. У него были серо-голубые глаза и ямочка на левой щеке.

   — У вас интересно, — сказал он. — Можно я ещё побуду? Хотя бы немного? А потом... потом разберёмся.

   Агата хотела сказать «нет», хотела выгнать его, стереть все следы, придумать легенду, но вместо этого она спросила:

   — Тебя как зовут?

   — Леонард, — ответил парень. — Леонард Штайнер.

   Агата посмотрела на него. На попугая, который пил компот из блюдца и возмущался по-немецки. На Костика, который так и лежал на полу, но теперь, кажется, улыбался.

   — Я Агата, — сказала она. — Агата Соболь. И, кажется, я только что сломала реальность.

   — Ничего, — Леонард пожал плечами. — Я тоже сломанный. Будем чинить вместе.

   Месяц спустя.

   Тётя Зина сидела на кухне, пила чай с пирожками и смотрела на попугая. Попугай сидел на жёрдочке, нахохлившись, и читал вслух Гёте в оригинале.

   — Кешенька, — умилялась тётя Зина. — Ну надо же, какой умный стал. Прямо профессор. И акцент такой... интеллигентный.

   — Schiller wäre auch schön gewesen, aber Goethe ist auch akzeptabel, — проворчал попугай, переворачивая страницу клювом. — Hast du vielleicht etwas Käse?

   — Чего он хочет? — тётя Зина посмотрела на Агату.

   — Сыра просит, — вздохнула Агата. — Он вообще много просит. И книги. И сигар. И чтобы вы не включали телевизор, когда он читает.

   — Ой, да пусть читает, — отмахнулась тётя Зина. — Лишь бы живой был. А то я уж думала, не доживу до старости одна.

   Попугай дожил до вечера следующего вторника.

   Он сидел на подоконнике, смотрел на закат и цитировал Ницше («Gott ist tot»), когда сердце его остановилось окончательно.

   Тётя Зина плакала три дня, а потом купила нового попугая — обычного, который только ругался матом и не имел претензий к качеству компота.

   Агата на похороны Кеши не пошла. Она сидела в мансарде, перечитывала гримуар и пыталась понять, что произошло на самом деле.

   Парень по имени Леонард исчез в ту же ночь. Ушёл, сказал, что сам доберётся, что всё будет хорошо, что она не виновата. Агата не стала его удерживать. Она вообще старалась не думать о том, что сделала.

   Десять лет спустя она узнает его сразу.

   По серо-голубым глазам. По ямочке на щеке. По тому, как он поправляет очки, когда волнуется.

   И по холодному тону, которым он скажет: «Агата Соболь, вы обвиняетесь в нарушении параграфа 13, пункт «а». Ваш фамильяр не зарегистрирован, лицензия просрочена, а долг перед Гильдией составляет 1740 монет».

   Она тогда подумает: «Надо же. Я сломала реальность. А он пошёл в ревизоры».

   Но это будет потом.

   А пока четырнадцатилетняя Агата Соболь закапывала под окнами дохлого таракана (всё-таки жалко) и клялась себе больше никогда не открывать гримуар на случайных страницах. Трёхглазый зверёк, выпавший следом, уже сидел на подоконнике.

   Клятву она, разумеется, нарушит.

   Не раз.

   И не два.

ГЛАВА 1. Кот с прейскурантом

Тенеград, улица Тихих Могил, Мёртвый квартал

   Наши дни. Утро. Раннее. Слишком раннее.

   Агата проснулась от звука, который не спутаешь ни с чем: лапы шуршали по картону, а въедливый голос бубнил про инфляцию.

   — Инфляция, конечно, сделала своё дело. Эти уже не тянут на первый сорт. Размер не тот, упитанность не та, да и сертификация под вопросом... В эконом-сегмент, в эконом-сегмент... Эти — на выброс, хотя жалко, могли бы пойти на мышиную муку для малоимущих слоёв населения...

   Агата приоткрыла один глаз.

   Шнырь сидел на своей лежанке — картонной коробке из-под обуви, которую он торжественно именовал «рабочим кабинетом», — и раскладывал мышей.

   Мёртвых мышей.

   По кучкам.

   — Ты чего творишь? — спросила Агата хрипло, пытаясь нащупать ногой тапок. Тапок не нащупывался, потому что его, как обычно, стырил Шнырь и использовал как подушку.

   — Классифицирую, — не оборачиваясь, ответил фамильяр. — Ты даже не представляешь, Соболь, до какого состояния дошла мышиная отрасль за последние полгода. Раньше мыши премиум-класса были мышами премиум-класса. А сейчас... — он поднял одну тушку за хвост, брезгливо осмотрел и отбросил в сторону. — Это не мышь, это недоразумение. Кости одни. Такую фамильяру с совестью не предложишь.

   — Ты не фамильяр, ты демон, — простонала Агата, наконец вставая и натягивая поверх ночнушки бабушкин кардиган, который висел на спинке стула с позапрошлого года. — Демонам положено питаться душами грешников, а не сортировать грызунов по сортам.

   — Во-первых, души грешников нынче дороги, логистика подвела, — Шнырь развернулся к ней, и его третий глаз на лбу приоткрылся, сверкнув янтарём. — Во-вторых, я на диете. Души грешников слишком калорийные. В-третьих, это не просто мыши, это мой инвестиционный портфель.

   — Твой инвестиционный портфель воняет, — Агата поморщилась и открыла окно, впуская в мансарду промозглый утренний воздух с нотками кладбищенской сырости и выхлопных газов магических трамваев.

   — Это запах денег, Соболь. Ты просто не привыкла.

   Агата посмотрела на стол, где вчера оставила недопитую кружку с кофе. В кружке плавала муха. Мёртвая. Агата вздохнула, вылила содержимое в раковину и решила, что кофе сегодня не будет. Будет просто горячая вода с надеждой.

   — Сколько у нас осталось? — спросила она, имея в виду деньги.

   Шнырь моментально оживился. Он спрыгнул с коробки, подбежал к столу, ловко вскарабкался по ножке стула и уселся прямо на разложенную ведомость.

   — О, ты спросила! Прекрасный вопрос! — Он достал откуда-то из-за пазухи миниатюрную бухгалтерскую книгу и пару крошечных очков, которые водрузил на нос. — Давай посмотрим. На начало месяца у нас было минус триста монет. Ты взяла заказ на упокоение буйного призрака в доходном доме на Крайнем кладбище, получила двести, но из них сто пятьдесят ушло на покупку новых свечей, потому что старые ты спалила в неудачном ритуале «Призыв удачи». Удача, кстати, так и не пришла, но мыши сгорели знатно. Потом ты заняла у меня пятьдесят монет на...

   — Я у тебя не занимала, — перебила Агата. — Ты сам сказал: «Если не купишь мне мышей из премиум-сегмента, я объявлю забастовку и уйду в Ад».

   — Это была инвестиция в производственные отношения, — парировал Шнырь, не моргнув ни одним из трёх глаз. Он ткнул лапой в страницу, где красовалась самодельная диаграмма «Динамика долговых обязательств Соболь». — Итак, на данный момент твой долг перед Гильдией составляет 1740 монет. Плюс ты должна мне 520 за консультации, моральную поддержку и амортизацию голосовых связок. С учётом инфляции, морального износа и процентов за просрочку.

   — Какая просрочка?! У меня нет просрочки, я вообще не подписывала кредитный договор!

   — Ты подписала его эфирной кровью в момент нашего знакомства. Пункт 1.1: «Фамильяр обязуется оказывать услуги, некромант обязуется платить». Подпись стоит.

   — Я была в шоке! Я не читала!

   — Твои проблемы, — Шнырь захлопнул книжечку и спрятал её обратно. — Кстати, в Аду отчётность была проще. Там души — дебет с кредитом всегда сходился. А тут — живые люди, сплошные убытки. — Он тяжело вздохнул и покосился на диаграмму. — Так что, дорогая моя кассовая задолженность, тебе придётся сегодня поработать. Очень поработать. У меня накопились счета.

   Агата с тоской посмотрела в окно. Там, за черепичными крышами, виднелся шпиль Вороньей рощи, и стая воронов лениво кружила над кладбищем, видимо, обсуждая планы на день. Ей бы туда, в тишину, посидеть на скамеечке, подумать о вечном... Но вместо этого надо думать о долгах.

   В углу комнаты слабо замерцало — призрачная такса начала материализоваться. Агата вздохнула: «Опять двадцать пять». Та растворилась, не успев нагадить, но осадочек остался.

   В дверь постучали.

   — Открыто! — крикнула Агата, даже не обернувшись. Кто в Мёртвом квартале боится незапертых дверей? Только дураки, а дураки здесь долго не живут.

   Дверь скрипнула, и в проёме показалась...

   — Баба Рая?

   Баба Рая была местной легендой. Пенсионерка с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта сокровищ, в пуховом платке, который она не снимала даже летом, и с неизменной сумкой-тележкой, в которой, по слухам, водилось всё — от солёных огурцов до запрещённых артефактов, купленных на блошином рынке у Северных ворот.

   Сегодня сумка-тележка была при ней, но выглядела баба Рая непривычно... бледной. Даже платок как-то потускнел.

   — Агаточка, — начала она дрожащим голосом. — Беда у меня. Горе.

   — Что случилось? — Агата мгновенно подобралась. Она могла цинично относиться к своей жизни, но к чужим трагедиям — никогда. Это была её ахиллесова пята, которую Шнырь постоянно эксплуатировал.

   — Барсик... — всхлипнула баба Рая и промокнула глаза кончиком платка. — Барсик помер.

   Агата замерла. Шнырь навострил уши.

   — Кот? — уточнила Агата на всякий случай.

   — Кто ж ещё, — баба Рая шмыгнула носом. — Он у меня четырнадцать лет жил. Спасённый, с помойки. Весь в блохах был, худющий, а я его выходила. И вот... утром просыпаюсь, а он лежит на коврике, лапки сложил, и не дышит. Я к ветеринару, а ветеринар говорит: «Баба Рая, возраст, сердце, ничего не поделаешь». А какое не поделаешь?! Я без него как без рук! Он же единственный мужик в доме! Придёшь вечером, а он на диване сидит, мурлычет, вроде и не одна...

   Агата слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она знала это чувство. Одиночество — оно такое, его даже некроманты чувствуют, хоть и работают с мёртвыми.

   — Бабушка Рая, — мягко сказала она. — Вы хотите, чтобы я его... воскресила?

   Баба Рая перестала всхлипывать и посмотрела на неё с надеждой.

   — А можно?

   — Можно, — вздохнула Агата. — Но есть нюансы.

   — Какие?

   — Ну... — Агата замялась. — Воскрешение животных — процедура нестабильная. Иногда получается, иногда нет. Иногда получается, но кот потом разговаривает. Или светится в темноте. Или начинает требовать виски.

   — Ой, да пусть хоть что, — отмахнулась баба Рая. — Лишь бы живой был. И чтоб не матерился сильно. А то в прошлый раз у Никаноровны кота воскрешали, так он потом такие слова говорил, что участковый приходил разбираться.

   — Это не я была, — быстро сказала Агата. — Это некромант с соседней улицы, у него руки не из того места растут.

   Шнырь, который до этого сидел на столе и делал вид, что читает какую-то бумажку, подал голос:

   — Стоимость услуги — двести монет. Предоплата.

   Баба Рая вздрогнула и уставилась на него.

   — Это кто такой страшный?

   — Это Шнырь, — представила Агата. — Мой фамильяр. Он не страшный, он просто не выспался.

   — Я всегда так выгляжу, — обиделся Шнырь. — И я не страшный, я эстетичный. Трёхглазость — это тренд в высших кругах Ада.

   Баба Рая, подумав секунду, кивнула.

   — А пущай. В Мёртвом квартале и не такое видали. — Она полезла в свою необъятную сумку, долго там копалась и наконец извлекла на свет старый носок, в котором позвякивало. — Тут ровно двести. Пенсию получила, отложила. Берите, только сделайте Барсика обратно.

   Агата посмотрела на носок. Потом на Шныря. Шнырь смотрел на носок с таким выражением, с каким голодный удав смотрит на кролика.

   — Бери, — сказал он. — Это наш шанс.

   Агата взяла.

   — Хорошо, бабушка Рая. Несите Барсика. Посмотрим, что можно сделать.

   Баба Рая ушла, обещав вернуться через полчаса. Агата проводила её взглядом, потом закрыла дверь и прислонилась к косяку лбом.

   — Шнырь, — сказала она глухо. — Ты уверен, что я справлюсь? Ты помнишь, что было в прошлый раз, когда я пыталась воскресить кота?

   — Помню, — кивнул Шнырь. — Кот стал полупрозрачным и три недели ходил сквозь стены, пугая соседей. Но это было познавательно. Соседи думали, что у них завёлся призрак, и двое даже съехали. Освободилась жилплощадь.

   — Квартиру тёти Зины никто не купил до сих пор, потому что там до сих пор эфирный фон зашкаливает.

   — Мелочи, — отмахнулся Шнырь. — Соболь, нам надо платить по счетам. Или ты хочешь, чтобы нас выселили? Маг-алхимик Лев Христофорович уже намекал, что пора бы внести аренду за полгода. А если мы не внесём, он нас выгонит, и мы будем жить под мостом. А под мостом сыро, мыши там низкокачественные, да и престиж упадёт.

   — У нас есть престиж?

   — Был. До того, как ты потратила последние деньги на просроченные маркеры в «Магии и скрепках».

   Агата вздохнула и пошла готовиться к ритуалу.

   Через полчаса баба Рая вернулась. В руках она несла коробку, обёрнутую в чёрный полиэтиленовый пакет. Выглядела она так, будто несёт гроб с близким родственником. В принципе, так оно и было.

   — Вот, — сказала она, ставя коробку на стол. — Барсик. Я его причесала на дорожку. И даже бантик повязала. Он при жизни бантики не любил, но сейчас-то ему всё равно.

   Агата осторожно открыла коробку.

   Внутри лежал кот.

   Рыжий, пушистый, с белой манишкой и зелёными глазами, которые сейчас были закрыты. На шее действительно красовался голубой бантик, который при жизни Барсик, судя по выражению его морды, ненавидел бы лютой ненавистью. Но сейчас ему было плевать.

   — Красивый, — сказала Агата честно.

   — Красивый, — всхлипнула баба Рая. — Весь в меня.

   Шнырь, который с интересом заглядывал в коробку, хмыкнул:

   — Экземпляр неплохой. Шерсть густая, можно будет на валенки пустить, если не получится.

   — Шнырь! — шикнула на него Агата.

   — Что? Я оговорился. Это профессиональный юмор, никто не понял?

   Баба Рая, кажется, не расслышала. Она смотрела на кота и тихо плакала.

   — Ладно, бабушка Рая, — Агата решила взять инициативу в свои руки. — Идите на кухню, попейте чайку. Там заварка в банке с черепом, сахар вон там. А я пока... поработаю.

   Баба Рая послушно уковыляла на кухню, и вскоре оттуда донёсся звон чашки и всхлипывания.

   Агата посмотрела на Шныря.

   — Помогать будешь?

   — Я всегда помогаю, — оскорбился тот. — Я твой персональный ассистент, бухгалтер, кредитор и моральный ориентир. Конечно, я буду помогать. Но за отдельную плату. Консультация ритуала — пятьдесят монет. Присутствие на ритуале — ещё пятьдесят. Если я буду задействован в эфирном канале — плюс сто пятьдесят.

   — Ты с ума сошёл? — Агата округлила глаза. — Ты и так получишь двести монет! Это моя оплата!

   — Это оплата некроманта, — поправил Шнырь. — А я — отдельная штатная единица. Мы же не хотим нарушать трудовое законодательство?

   — У нас нет трудового законодательства! Мы в Мёртвом квартале!

   — В Аду есть. А я всё ещё числюсь в резерве.

   Агата махнула рукой. Спорить с ним было бесполезно. Она сосредоточилась на подготовке.

   Мел для круга она нашла быстро — остатки от прошлого раза валялись в ящике. Свечи — церковные, из запасов. Они, конечно, не совсем для некромантии, но в условиях тотальной экономии сойдут. Ингредиенты... нужна шерсть кота (есть в избытке), пепел от сожжённых мышей (Шнырь любезно предоставил со своего инвестиционного портфеля) и личная вещь. Баба Рая оставила старый носок, в котором принесла деньги. Но это её вещь, не кота.

   — Эй, — позвала Агата с кухни. — Бабушка Рая, у вас есть что-то, что принадлежало Барсику? Любимая игрушка, мисочка, что-то такое?

   — Есть! — донеслось из кухни. — Я принесла! В сумке, в кармашке!

   Агата порылась в сумке (предварительно спросив разрешения, потому что в бабушкиных сумках водились сюрпризы) и извлекла на свет маленького резинового мышонка. Потрёпанного, с откусанным ухом и следами кошачьих зубов.

   — Идеально, — сказала Агата.

   Она положила мышонка рядом с котом. Разложила свечи по кругу. Зажгла их. Свечи горели ровно, без намёков на адское пламя — уже хорошо.

   — Костик, не мешай, — бросила она скелету, который, кажется, с интересом наблюдал за происходящим. Костик, разумеется, ничего не ответил, но слегка покачнулся, будто от сквозняка.

   — Начинаем, — выдохнула Агата.

   Она встала в центр круга, подняла руки и затянула заклинание. На этот раз она тщательно проверила гримуар — никаких страниц про призыв сущностей, только чистое воскрешение мелких животных.

   — Дух, покинувший тело, взываю к тебе, — пела она. — Вернись во плоть, продолжи свой путь. Нет тебе покоя, пока не завершены дела земные...

   Шнырь сидел на столе рядом с кругом и комментировал:

   — Интонация хромает. Вторую строчку ты спела фальшиво. Третью вообще пропустила.

   — Я не пропустила, я импровизировала! — огрызнулась Агата, не прекращая ритуала.

   — Импровизация в магии — путь к катастрофе, — наставительно сказал Шнырь. — Вот в Аду у нас всё по форме. Форма 34-Б, пункт 7, подпункт «г»: «Ритуал воскрешения должен проводиться строго по протоколу, с обязательным присутствием трёх свидетелей и нотариуса». Но вы тут, наверху, как всегда, через пень-колоду.

   — Заткнись, а? — попросила Агата.

   Свечи затрещали. Огонь дёрнулся, стал чуть ярче. Эфирный фон в комнате начал расти. Даже Костик, кажется, это почувствовал — он слегка присел в своём углу.

   — Идёт, — прошептала Агата. — Идёт контакт.

   Она усилила поток. Энергия полилась из неё в кота. Это было похоже на то, как если бы ты лил воду в пустую бутылку — сначала легко, потом всё тяжелее, а потом бутылка наполняется, и вода начинает выплёскиваться наружу.

   — Ещё немного, — сквозь зубы процедила Агата. — Давай, Барсик, возвращайся. Там бабушка плачет. Там мышата резиновые. Там...

   И тут произошло то, что обычно происходит, когда рядом Шнырь, а гримуар открыт на странице, которую Агата пролистала, но не вчиталась.

   Шнырь, который сидел слишком близко к эфирному потоку, вдруг дёрнулся. Его третий глаз распахнулся настежь и засверкал, как прожектор.

   — Ой, — сказал он. — Кажется, меня зацепило.

   — Что? — не поняла Агата.

   — Эфирный канал! — взвизгнул Шнырь. — Я подключился! Закрывай портал, дура!

   — Какой портал?! Это просто воскрешение кота!

   Но было поздно.

   Кот открыл глаза.

   Зелёные, наглые, кошачьи. Он посмотрел на Агату. Потом на Шныря. Потом на свои лапы.

   И заговорил.

   Голосом Шныря.

   — Что за... — сказал кот голосом Шныря. — Почему я в этом теле? Где моя нормальная форма? Где мои папочки? Где мой третий глаз?

   Агата замерла с открытым ртом.

   Шнырь на столе схватился за голову всеми четырьмя лапами.

   — Это мой голос! — заорал он. — Он говорит моим голосом! Соболь, ты что наделала?!

   — Я ничего не делала! — закричала в ответ Агата. — Это ты подключился к эфирному каналу! Я же тебя просила сидеть тихо!

   — Я сидел тихо! Я просто смотрел! Смотреть можно!

   — Смотреть можно, но не совать свой демонический нос в чужой эфир!

   Кот тем временем встал в коробке, отряхнулся и попытался почесать за ухом. Лапа слушалась плохо, координация явно хромала.

   — Тело — отстой, — констатировал кот голосом Шныря. — Хвост какой-то не такой. И усы. Зачем мне усы? Я демон, мне усы не нужны. Усы — это для шпионов.

   Из кухни донёсся звук шагов. Баба Рая, услышав голоса, решила проверить, как идут дела.

   — Агаточка? — позвала она. — У вас там всё хорошо? Я слышу, кто-то разговаривает...

   — Всё хорошо! — крикнула Агата паническим голосом. — Не входите! То есть... подождите! Мы... мы заканчиваем!

   Но баба Рая уже вошла.

   Она увидела горящие свечи, круг из мела, Агату, стоящую с безумным лицом, и кота.

   Кот сидел в коробке, смотрел на неё зелёными глазами и молчал.

   — Барсик! — ахнула баба Рая. — Барсик, родной!

   Кот покосился на неё. Потом на Агату. Потом снова на бабу Раю.

   — Ну и кого мне изображать? — спросил он голосом Шныря. — Это та, которая платила?

   Баба Рая замерла.

   — Он... он говорит, — выдохнула она.

   — Да, — обречённо сказала Агата. — Говорит.

   — Господи, — баба Рая всплеснула руками. — Барсик, ты заговорил! А я уж думала, не доживу! Всю жизнь мечтала, чтобы кот заговорил! Чтобы умный был, как человек! Чтобы мы с ним вечерами сидели, чай пили, обсуждали политику!

   — Я предпочитаю отчётность, — сказал кот. — И мышей. Мыши есть?

   — Есть! — засуетилась баба Рая. — Сейчас, сейчас, я принесла! Я всегда знала, что ты любишь мышей! Я тебе коробку купила, игрушечных! Думала, будешь играть!

   — Игрушечных? — кот скривился мордой. — Я не играю. Я инвестирую.

   — Ой, какой умный, — умилилась баба Рая. — Прямо как в молодости. Барсик, ты помнишь, как ты молодым был? Как ты за птичками гонялся? Как мышей ловил? А теперь вон какой солидный стал, про инвестиции говорит. Может, ты ещё и работать пойдёшь? Бухгалтером? Там зарплата хорошая...

   Агата стояла ни жива ни мертва.

   Шнырь на столе делал страшные глаза и подавал знаки: заткни кота, заткни его немедленно, пока он не наговорил лишнего.

   — Бабушка Рая, — осторожно начала Агата. — Понимаете, бывают побочные эффекты. Иногда воскрешённые животные перенимают черты... э-э-э... присутствующих. Ваш Барсик, кажется, перенял некоторые особенности моего фамильяра. Голос, манеру речи...

   — Ой, да и пусть! — отмахнулась баба Рая. — Мне без разницы. Главное, живой. А голос... голос симпатичный. С хрипотцой. Солидно.

   — Это не хрипотца, — обиделся кот. — Это демонический тембр. Винтаж.

   — Ой, даже слов-то каких нахватался! — баба Рая прослезилась. — Барсик, ты у меня теперь не просто кот, ты интеллигент. Мы с тобой в театр будем ходить. Ты мне будешь рассказывать, что там на сцене не так поставлено. А я буду слушать и гордиться.

   Кот посмотрел на неё с выражением глубочайшей тоски во взгляде.

   — Театр? — переспросил он. — Я не хожу в театр. В театре нет бухгалтерии.

   — И то верно, — согласилась баба Рая. — Ладно, пойдём домой, Барсик. Я тебе молочка налью. Хочешь молочка?

   — Я хочу мышей, — упрямо сказал кот. — Премиум-класса. Из «Гроба и грифля».

   — Ой, дорогой, у меня пенсия маленькая, — замялась баба Рая. — Может, из «Магии и скрепок»? Там подешевле.

   Кот подумал секунду и, видимо, решил, что в его положении выбирать не приходится.

   — Ладно. Но только свежих.

   — Договорились! — обрадовалась баба Рая.

   Она взяла коробку с котом на руки. Кот сидел в ней с видом оскорблённого достоинства, но не сопротивлялся. На прощание он окинул Агату взглядом, полным укоризны, и сказал:

   — За мной должок. Я требую надбавку за использование моих голосовых связок в коммерческих целях. Ты даже не представляешь, сколько стоит амортизация демонического тембра.

   Агата открыла рот, чтобы ответить, но баба Рая уже вышла за дверь, прижимая к себе коробку и приговаривая:

   — Умница ты моя, интеллигент... сейчас домой пойдём, чай пить...

   Дверь закрылась.

   В мансарде воцарилась тишина. Свечи догорали, оставляя чёрные подтёки на полу.

   Агата медленно повернулась к Шнырю.

   Тот сидел на столе, нахохлившись, и делал вид, что очень занят, перебирая свои бумажки.

   — Шнырь, — сказала Агата ледяным тоном.

   — Я ни при чём, — быстро сказал Шнырь. — Я жертва обстоятельств.

   — Ты подключился к эфирному каналу!

   — Я не специально! Это всё твоя кривая магия! Ты создала такой мощный поток, что меня засосало, как пылесосом! Я вообще не хотел!

   — А теперь кот разговаривает твоим голосом и требует мышей премиум-класса!

   — Ну и что? Подумаешь, кот с голосом. Баба Рая довольна. Заказ выполнен. Деньги получены. — Шнырь кивнул на носок с монетами, который всё ещё лежал на столе. — Мы в плюсе.

   — У тебя голос как у прокуренной асбестовой трубы, — выпалила Агата. — И теперь этот голос будет звучать в Мёртвом квартале из каждого кота!

   — Во-первых, не из каждого, а из одного. Во-вторых, это винтаж. В-третьих, асбестовые трубы сейчас в моде. Экологично, долговечно.

   — Ты невыносим.

   — Я прагматичен. Есть разница.

   Агата плюхнулась на стул и закрыла лицо руками.

   — Я хочу спать, — сказала она в ладони. — Я хочу проснуться, и чтобы этого дня не было. Чтобы кот не разговаривал. Чтобы ты не бубнил про инфляцию. Чтобы...

   Она не договорила. В углу комнаты снова замерцало.

   — О нет, — простонала она. — Только не сейчас.

   Прямо на коврике у двери начала материализовываться призрачная такса. Сначала обозначились контуры длинного тела, потом короткие лапы, потом печальная морда с висячими ушами. Такса была полупрозрачной, с лёгким голубоватым отливом, и, судя по сосредоточенному выражению, собиралась сделать то, за что Агата её ненавидела.

   — А ну брысь! — закричала Агата, вскакивая. — Только попробуй!

   Но такса уже присела. Через секунду на коврике образовалась эфирная кучка, которая медленно засветилась и начала таять, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона.

   — Опять двадцать пять, — вздохнула Агата. — Шнырь, ты видел?

   — Я всё вижу, — мрачно ответил фамильяр. — Между прочим, это уже пятое место за неделю. Я требую взимать с неё арендную плату. Или хотя бы заставить подписывать договор о материальной ответственности.

   — Это призрак, Шнырь. С него какой спрос?

   — Призрак, а туда же — гадит. Ни стыда ни совести. В Аду за такое сразу в переработку отправляют.

   Такса, закончив своё чёрное дело, довольно вильнула хвостом и медленно растаяла в воздухе.

   Агата подошла к Костику, который стоял в углу, и поправила на нём голубой бантик, оставшийся от бабы Раи. Скелет смотрел на неё пустыми глазницами, и, как всегда, казалось, что он всё понимает, но молчит.

   — Костик, хоть ты меня не беси, — попросила Агата. — Ты единственный мужчина в этом доме, который не требует денег и не гадит на ковёр. Цени это.

   — Ты бы ещё с веником поговорила, Соболь, — прокомментировал Шнырь, не отрываясь от бумажек. — Костик — это мебель. Мебель с трещиной в черепе.

   — Он не мебель. Он старый друг.

   — Друг, который не отвечает, — это удобно. Помалкивает и не перечит.

   — Зато слушать умеет, в отличие от некоторых трёхглазых.

   Шнырь фыркнул, но ничего не ответил.

   В окно постучали.

   Агата подняла голову. На подоконнике сидел Эдгар. Ворон был мокрый, взъерошенный и, судя по выражению клюва, принёс новости. Плохие, разумеется. Других он не приносил.

   — Можно войти? — каркнул он, хотя уже протискивался в приоткрытую форточку.

   — Входи, раз прилетел, — устало сказала Агата.

   Эдгар встряхнулся, обдав её мелкими брызгами, и уселся на спинку стула, рядом с Костиком.

   — Я смотрю, у вас тут весело, — прокомментировал он, оглядывая остатки ритуала. — Опять кого-то воскрешали? Или пытались?

   — Воскресили, — буркнула Агата. — Кота. Получилось.

   — Судя по твоему лицу, получилось криво.

   — А когда у неё получается ровно? — вставил Шнырь.

   — Заткнись, — сказала Агата.

   Шнырь фыркнул, но спорить не стал. Эдгар довольно хмыкнул.

   — Ладно, к делу. Я тут пролетал мимо Гильдии, решил заглянуть на доску объявлений, посмотреть, нет ли работы для старых, умных, обаятельных воронов...

   — Короче, — поторопила Агата.

   — Короче, там бардак. Новый ревизор. Шныряет по Мёртвому кварталу, проверяет всех подряд. Уже полрайона обошёл. У одной некромантки лицензию отобрали.

   — За что? — насторожилась Агата.

   — За нелегального фамильяра. Говорят, у неё там хорёк был, не зарегистрированный в профсоюзе, без бирки, без документов. Придрались — и всё. Лицензию — в топку, практику — закрыть, штраф — огромный. А фамильяра, говорят, конфисковали. Увезли в специальный питомник для перевоспитания.

   Агата побледнела. Шнырь навострил уши.

   — Конфисковали? — переспросил он. — Это как? Они что, имеют право?

   — Имеют, — каркнул Эдгар. — Если фамильяр не зарегистрирован, он считается бесхозным имуществом. А бесхозное имущество изымают в пользу Гильдии.

   — Я не имущество! — возмутился Шнырь. — Я демон! У меня есть паспорт! Ну, был когда-то...

   — Где он сейчас? — ехидно поинтересовался Эдгар.

   — В Аду остался. Но я могу запросить копию!

   — Пока запросишь, тебя уже в питомник увезут. Будешь там с хомячками в одной клетке сидеть.

   Шнырь открыл рот, чтобы огрызнуться, но передумал и испуганно посмотрел на Агату.

   — Соболь, ты меня в обиду не дашь? — спросил он с неожиданной ноткой тревоги.

   — Не дам, — машинально ответила Агата, хотя внутри всё похолодело. — У меня всё законно, — добавила она неуверенно.

   — У тебя? — Эдгар издал звук, похожий на смех. — Соболь, у тебя лицензия просрочена, фамильяр нелегальный, скелет без документов. Ты идеальная мишень.

   — Откуда ты знаешь про лицензию?

   — Я ворон. Я всё знаю. — Эдгар почистил перо. — Кстати, слухи ходят, что ревизор этот... странный. Говорят, он сам не совсем живой. Будто бы его когда-то воскресили, но неудачно. Теперь он ходит и мстит всем некромантам за свою испорченную жизнь.

   Агата вздрогнула.

   — Воскресили? — переспросила она. — Кто?

   — Никто не знает. Дело тёмное. Но факт: появился он в Гильдии пять лет назад как будто из ниоткуда. До этого нигде не числился. Провалился сквозь временную петлю, и всё тут. Ницше бы оценил иронию: тот, кого вернули с того света, теперь сам решает, кому жить, а кому нет.

   — Как его зовут? — спросила Агата, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

   — Штайнер. Леонард Штайнер. А что?

   Агата не ответила. Она подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу.

   По мостовой, не спеша, с видом человека, которому некуда торопиться, потому что вся власть в его руках, шёл мужчина.

   Высокий, сухощавый, в идеально сидящем тёмно-синем пальто. В очках, которые поблёскивали в свете утренних фонарей. В руке — кожаная папка с бумагами.

   Он остановился у дома номер 13, поднял голову, посмотрел на мансарду.

   Агате показалось, или он действительно смотрит прямо на неё?

   Время остановилось.

   Десять лет назад. Она — четырнадцатилетняя девчонка, решившая воскресить попугая соседки. Криво начерченный круг, дешёвый маркер, перепутанные страницы в гримуаре. Вместо попугая — портал, и оттуда вываливается он. Парень в больничной пижаме. Серо-голубые глаза. Ямочка на щеке. Он сидит на полу, оглядывается и спрашивает: «Где я?»

   А она в панике убегает, оставив его одного.

   Неужели это он? Не может быть... Хотя глаза... те же самые.

   — Агата? — позвал Шнырь. — Ты чего застыла?

   — Это он, — прошептала она. — Ревизор.

   — Что? — Шнырь подбежал к подоконнику и вскарабкался на него. — Где? Этот, что ли, с папкой? Обычный мужик. Скучный. В очках.

   — Это Леонард Штайнер.

   — Ну Штайнер. И что?

   — Я его знаю, — выдохнула Агата. — Десять лет назад... это я его воскресила. Случайно. Вместо попугая.

   Шнырь медленно повернул к ней голову. Все три глаза были широко открыты.

   — Соболь, — сказал он после долгой паузы. — Ты хочешь сказать, что человек, который сейчас идёт закрывать твою лавочку, — это твоя старая ритуальная ошибка?

   — Да.

   — И он, возможно, помнит?

   — Не знаю. Но если помнит... нам конец.

   — Нам? — Шнырь спрыгнул с подоконника и заметался по комнате. — Нам конец?! Ты должна Гильдии 1740, плюс мне 520, у меня нет регистрации, я вообще нелегальный, а теперь ещё и воскрешённый ревизор идёт мстить! Соболь, ты понимаешь, что это катастрофа?!

   — Понимаю, — тихо сказала Агата. — Но надо что-то делать.

   — Что? Что мы можем сделать? Бежать? Прятаться? Я в Ад не вернусь, там меня разжалуют до уборщика!

   — Не бежать. — Агата лихорадочно соображала. — Надо спрятать следы. Быстро!

   Она заметалась по комнате.

   — Костик! — Она схватила простыню и набросила на скелета. — Сиди тихо, не шевелись!

   — Он и так не шевелится, — заметил Эдгар с подоконника.

   — Шнырь! В коробку!

   — Что?! — возмутился фамильяр. — Я не полезу в коробку! Я демон, а не домашнее животное!

   — Ты нелегальное магическое существо без бирки! Если он тебя увидит, нам конец! Лезь давай!

   Агата схватила Шныря за шкирку и, несмотря на его вопли, запихнула в обувную коробку. Коробка жалобно хрустнула. Сверху Агата навалила бумаг и придавила книгой «40 оттенков тлена».

   — Сиди тихо! — приказала она. — Если он уйдёт — выпущу. Если нет — будешь сидеть до вечера.

   Из коробки донёсся приглушённый голос, полный демонического достоинства:

   — Я буду жаловаться в профсоюз! Я добьюсь компенсации! Это насилие над личностью! Это...

   Агата задвинула коробку под стол.

   Следы ритуала! Свечи, пепел, мышонок... Она сгребла всё одной рукой и запихнула в ящик. Ящик не закрывался, пришлось навалиться плечом.

   Кружка с дохлой мухой — в раковину. Носки — пинком под кровать. Следы мела на полу — ногой растереть.

   — Вроде всё, — выдохнула она, оглядывая комнату.

   — А призрачная такса? — напомнил Эдгар. — Если она сейчас материализуется и нагадит...

   — Только не это, — взмолилась Агата. — Такса, пожалуйста, не сейчас! — крикнула она в угол. — Если ты сейчас появишься, я обещаю каждый день ставить тебе мисочку с эфирным молоком!

   В углу ничего не замерцало. Видимо, угроза подействовала.

   В дверь постучали.

   Агата замерла.

   — Открывай, — прошептал Эдгар. — Или не открывай? Я запутался.

   — Это он, — прошептала Агата. — Я чувствую.

   Она подошла к двери, положила руку на холодную металлическую ручку. Сердце колотилось где-то в горле.

   — Госпожа Соболь? — раздался из-за двери спокойный, холодный голос. — Откройте, пожалуйста. Ревизионный отдел Гильдии Некромантов.

   Агата глубоко вздохнула, собираясь с духом.

   И в этот момент в дверь снова постучали. Но не с той стороны — изнутри квартиры, со стороны чулана.

   — Агата! — раздался голос Льва Христофоровича, алхимика-арендодателя. — Агата, вы дома? У меня соль кончилась, одолжите щепотку! И заодно напомните, когда аренду принесёте?

   Агата застыла, глядя то на входную дверь, то на дверь чулана, из которой сейчас вылезет Лев Христофорович в халате поверх пижамы.

   — Твою ж мать, — выдохнула она.

   Лев Христофорович появился в проёме, протирая заспанные глаза.

   — О, вы дома, а я стучу-стучу... А чего это вы у входной двери стоите? Ждёте кого?

   Агата открыла рот, но не успела ничего сказать.

   Стук повторился — на этот раз громче и настойчивее.

   — Госпожа Соболь, я знаю, что вы дома. Открывайте. Это в ваших интересах.

   Лев Христофорович удивлённо посмотрел на дверь, потом на Агату.

   — А это кто?

   — Ревизор, — одними губами сказала Агата.

   — Ох ты ж, — Лев Христофорович поправил халат и почему-то пригладил лысину. — Ну, вы открывайте, а я, пожалуй, пойду. Соль потом как-нибудь... — И он шустро ретировался обратно в чулан, прикрыв за собой дверь.

   Агата осталась одна перед входной дверью.

   Стук повторился в третий раз.

   Она положила руку на ручку, потянула на себя.

   Дверь открылась.

   На пороге стоял Леонард Штайнер.

   Десять лет спустя.

   Те же серо-голубые глаза за стёклами очков. Та же ямочка на щеке. Только теперь она почти не видна из-за жёсткого, официального выражения лица.

   Он смотрел на неё в упор.

   Агата смотрела на него.

   И время снова остановилось.

ГЛАВА 2. Ревизор

Тенеград, улица Тихих Могил, Мёртвый квартал

   Мансарда Агаты. То же утро.

   Агата стояла посреди комнаты и смотрела на Леонарда Штайнера так, будто он был призраком её собственной совести, материализовавшимся в самый неподходящий момент.

   Он стоял у порога, держа папку под мышкой, и оглядывал мансарду с выражением лица, которое бывает у человека, зашедшего в общественный туалет после эпидемии холеры. Взгляд его скользил по стопкам книг, по разбросанным носкам, по остаткам ритуального круга, по дохлой мухе в кружке — и с каждым новым объектом становился всё холоднее.

   — Проходите, — выдавила Агата, понимая, что говорить это уже поздно, потому что он уже прошёл. — То есть... присаживайтесь? У меня тут...

   Она заметалась, пытаясь смахнуть со стула ворох бумаг, но бумаги рассыпались по полу, добавив к общей картине хаоса ещё несколько листов.

   — Ничего, — сухо сказал Леонард. — Я постою. Так даже удобнее для осмотра помещений.

   Он достал из папки блокнот и что-то черкнул. Агата готова была поклясться, что первой записью было «антисанитария».

   — Итак, госпожа Соболь, — начал он, поправляя очки. — Я уже представился. Леонард Штайнер, старший ревизор отдела по надзору за некромантской деятельностью. У меня есть основания полагать, что ваша практика ведётся с многочисленными нарушениями. Я проведу плановую проверку. Прошу предоставить все необходимые документы.

   Агата моргнула.

   — Прямо сейчас?

   — А вы предлагаете отложить? — Леонард поднял бровь. — У меня плотный график. Во вторник — проверка кладбищенской стражи, в среду — инспекция морга при Гильдии, в пятницу — выезд на жалобу о неупокоенном духе в доходном доме... Так что да, прямо сейчас.

   Он говорил это так спокойно, так буднично, будто перечислял пункты из меню в столовой. Агата почувствовала, как внутри закипает паника.

   — Документы, — повторил Леонард терпеливо, как учитель, объясняющий задачу туповатому ученику. — Лицензия на право занятия некромантской деятельностью, регистрационное свидетельство на фамильяра, профсоюзный билет фамильяра, медицинская карта фамильяра, квитанции об уплате гильдейских взносов за последние три года, книга учёта проведённых ритуалов, разрешение на хранение ингредиентов класса «Б» и выше...

   Он перечислял, а Агата чувствовала, как земля уходит из-под ног.

   Лицензия? Просрочена на полгода.

   Фамильяр? Не зарегистрирован.

   Профсоюзный билет? Шнырь профсоюз презирал.

   Медицинская карта? У него даже нет человеческого врача, он лечится сам, адскими методами.

   Квитанции? Какие квитанции, когда денег нет даже на мышей?

   Книга учёта? Агата вела её, но от руки, с помарками, а последние три месяца вообще забывала записывать, потому что...

   Потому что жизнь такая.

   — Я... — начала она.

   — Да, госпожа Соболь?

   — Мне нужно... собраться.

   — Собирайтесь. У вас есть пять минут. Я подожду.

   Леонард отошёл к окну и принялся рассматривать вид на Воронью рощу. Со спины он казался почти безобидным — просто высокий мужчина в хорошем пальто, задумчиво глядящий на кладбище.

   Агата лихорадочно заметалась по комнате.

   Первым делом — Шнырь.

   Фамильяр сидел на столе, нахохлившись, и делал вид, что читает бухгалтерскую книгу. Третий глаз был прикрыт, но Агата знала — он следит за каждым движением ревизора.

   — В коробку, — прошипела она, хватая его за шкирку.

   — Что?! — возмутился Шнырь. — Я не полезу в коробку! Я демон, а не домашнее животное!

   — Ты нелегальное магическое существо без бирки, — зашипела Агата, пытаясь запихнуть его в обувную коробку, из которой он ещё утром раскладывал мышей. — Если он тебя увидит, нам конец!

   — Он уже увидел! — напомнил Шнырь, цепляясь лапами за край стола. — Когда вошёл, я сидел на виду!

   — Он видел, но не рассмотрел! Может, он подумал, что ты просто большая крыса!

   — Я не крыса! — голос Шныря сорвался на фальцет. — Я бывший главный аудитор Третьего круга Ада! У меня есть регалии! У меня есть пенсия! У меня есть...

   — У тебя нет бирки! — рявкнула Агата и с силой впихнула его в коробку.

   Коробка жалобно хрустнула. Шнырь исчез внутри, но оттуда немедленно донёсся приглушённый голос:

   — Я буду жаловаться в профсоюз! Я добьюсь компенсации! Это насилие над личностью! Это...

   Агата схватила стопку бумаг и накрыла коробку сверху. Для надёжности придавила книгой «40 оттенков тлена».

   — Сиди тихо, — приказала она. — Если он уйдёт — я тебя выпущу. Если нет — будешь сидеть до вечера.

   Из коробки донёсся тяжкий вздох, полный демонического достоинства и оскорблённых чувств.

   Агата перевела дух и повернулась к следующей проблеме.

   Костик.

   Скелет стоял в углу на своей подставке, как обычно. На нём всё ещё красовался голубой бантик, который повязала баба Рая, пока Агата была занята ритуалом. В бантике Костик выглядел особенно нелепо и особенно подозрительно.

   — Простыня, — прошептала Агата, хватая с кровати старую простыню, которую давно собиралась постирать, но всё руки не доходили. — Где ты, где ты...

   Она накинула простыню на Костика, придав ему вид заброшенной мебели, которую накрывают, чтобы не пылилась.

   — Стой смирно, — велела она.

   — Бантик прикрой, — шепнул Шнырь из коробки. — А то узнает.

   Костик, разумеется, и так стоял смирно. Но Агате показалось, что он слегка обиделся на простыню.

   Дальше — стол. На столе — следы недавнего ритуала. Огарки свечей, рассыпанный пепел, перья (откуда перья? ах да, Эдгар наследил), резиновый мышонок...

   Агата сгребла всё одной рукой и запихнула в ящик стола. Ящик не закрывался, потому что был забит под завязку, но Агата навалилась на него плечом, и он со скрипом поддался.

   Кружка с дохлой мухой — в раковину. Носки — пинком под кровать. Следы мела на полу — ногой растереть, сделав вид, что это просто грязь.

   — Пять минут прошло, — раздался спокойный голос от окна.

   Агата выпрямилась, одёрнула свитер и постаралась принять максимально профессиональный вид.

   — Я готова, — сказала она, хотя готова она не была. Совсем.

   Леонард повернулся. Оглядел комнату. Нахмурился.

   — Где существо, которое сидело на столе?

   — Какое существо? — Агата изобразила удивление. — У меня нет никакого существа. Это вам показалось. Тени, знаете ли, игра света... В Мёртвом квартале вечные сумерки, глаза устают, мерещится всякое...

   Леонард посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на коробку, прикрытую бумагами.

   — Там что-то шевелится, — заметил он.

   — Там мыши, — быстро сказала Агата. — Для ритуалов. Я их... храню.

   — Мыши не должны шевелиться. Если они для ритуалов, они должны быть мёртвыми.

   — Эти — нервные, — ляпнула Агата и тут же прикусила язык.

   Леонард вздохнул. Подошёл к столу, отодвинул книгу, снял бумаги.

   Из коробки на него смотрел Шнырь.

   Три глаза. Наглая морда. В лапах — бухгалтерская книга, которую он успел прихватить с собой.

   — Доброе утро, — сказал Шнырь с достоинством. — Я так понимаю, вы ревизор. У вас есть ордер на обыск?

   Леонард замер. Потом медленно перевёл взгляд на Агату.

   — Ваш фамильяр разговаривает.

   — Он у меня образованный, — автоматически ответила Агата.

   — Я не спрашиваю, какой он. Я констатирую факт. Разговаривающий фамильяр. Это требует отдельной регистрации. Категория «Б», подкатегория «разумные существа». Налог на интеллект — пятнадцать процентов от дохода.

   — Какой налог?! — Агата даже забыла про страх. — Это грабёж!

   — Это закон, — спокойно ответил Леонард. — Принят Гильдией в прошлом году. Если фамильяр обладает интеллектом выше уровня бытового животного, он облагается дополнительным налогом. Исключение составляют случаи, когда фамильяр является перевоплощённым родственником или состоит на государственной службе.

   Шнырь высунулся из коробки по пояс.

   — Я на службе! — заявил он. — Я состою в штате Адской канцелярии. Командировка, между прочим. Дипломатический иммунитет.

   — Адская канцелярия не входит в юрисдикцию Империи Санкт-Эрин, — парировал Леонард, даже не взглянув на него. — Дипломатический иммунитет не распространяется на фамильяров, если они не приписаны к посольству. У вас есть дипломатическая виза?

   Шнырь открыл рот и закрыл. Такого поворота он не ожидал.

   — Нет у него визы, — вздохнула Агата. — Он вообще нелегально въехал.

   — Ага! — Шнырь ткнул в неё лапой. — Ты сама призналась! Это твоя ответственность! Ты меня призвала, ты и отвечай!

   — Я тебя не призывала! Ты сам припёрся, когда я открыла портал для попугая!

   — А кто открывал портал без подготовки? Кто страницы перепутал? Кто маркер эконом-класса использовал?

   — Маркер был нормальный! Это ты влез в эфирный канал без очереди!

   — Я не влезал, меня засосало!

   — Тише! — Леонард повысил голос ровно настолько, чтобы его услышали, но не настолько, чтобы это можно было назвать криком. — Прекратите.

   Они замолчали.

   Леонард посмотрел на Шныря. Потом на Агату. Потом снова на Шныря.

   — Имя? — спросил он, достав блокнот.

   — Шнырь, — буркнул тот.

   — Полное имя?

   — Шнырь Третий. — Шнырь выпрямился. — Из рода Шнырей, если вам это о чём-то говорит.

   — Ни о чём не говорит. Происхождение?

   — Ад. Третий круг. Аудиторский отдел. Главный специалист по переучёту грехов. В отставке с правом ношения трёх глаз.

   — Возраст?

   — Не помню. Тысяч пять. Может, шесть. Я сбился со счёта после четвёртого тысячелетия.

   Леонард записывал быстро, чётко, не поднимая головы.

   — Документы, подтверждающие личность?

   — В Аду остались. Пришлют, если запросите. Но там бюрократия, быстрее чем через полгода не ждите.

   — Понятно. — Леонард перевернул страницу. — Теперь вы, госпожа Соболь.

   Агата вытянулась по струнке.

   — Лицензия?

   — Вот. — Агата полезла в ящик стола, который только что с таким трудом закрыла, и принялась в нём копаться. — Сейчас, секундочку, она где-то здесь...

   Ящик был забит всем, чем угодно: старыми счетами, просроченными маркерами, сухими травами, чьими-то зубами (Агата не помнила, чьими), открыткой от бабушки («Внученька, не болей, кушай пирожки»), и на самом дне, придавленная дохлым воробьём...

   — Вот! — Агата извлекла замусоленную бумагу с печатью Гильдии.

   Леонард взял её двумя пальцами, брезгливо осмотрел.

   — Просрочена на восемь месяцев.

   — На полгода, — поправила Агата.

   — На восемь. Смотрите сюда. — Он ткнул пальцем в дату. — Выдача — март позапрошлого года. Действительна два года. Сейчас ноябрь. Восемь месяцев просрочки.

   Агата вгляделась в дату и поняла, что он прав.

   — Я... я собиралась продлить, но...

   — Но?

   — Денег не было. Пошлина подорожала.

   — Это не оправдание. — Леонард положил лицензию на стол. — Штраф за просрочку — пятьсот монет плюс десять процентов от суммы предполагаемого дохода за период просрочки.

   — У меня не было дохода! Я вообще ничего не зарабатывала последние полгода! Только долги копила!

   — Это вы в суде расскажете. Если дело дойдёт до суда. — Леонард сделал пометку. — Далее. Фамильяр не зарегистрирован. Штраф — триста монет плюс обязательная постановка на учёт в течение недели. Если не поставите — ещё пятьсот.

   Агата схватилась за сердце.

   — Долг перед Гильдией, — продолжил Леонард, сверившись с какими-то бумагами из своей папки. — 1740 монет. Пени за просрочку — двенадцать процентов годовых. Итого на сегодня — 1874 монеты с копейками. Копейки я округлю, чтобы не мелочиться.

   — Спасибо, — машинально сказала Агата.

   — Не за что. — Леонард даже не улыбнулся. — Далее. Скелет.

   Он указал ручкой в угол, где под простынёй стоял Костик.

   — Это учебное пособие? — спросил Леонард. — Или самостоятельная единица?

   — Это... — Агата замялась. — Это Костик. Его зовут Костик. Он просто... стоит.

   — Стоит. — Леонард подошёл ближе. — Под простынёй. Почему?

   — Чтобы не пылился.

   Леонард сдёрнул простыню.

   Костик предстал перед ним во всей красе: с трещиной в черепе, заклеенной синей изолентой, с голубым бантиком на шее, с выражением лица (насколько у скелета может быть выражение лица), которое можно было трактовать как «я тут вообще мимо проходил, но меня втянули».

   — У вашего скелета трещина в черепе, — заметил Леонард.

   — Я знаю. Он старый.

   — Трещина может быть источником неконтролируемых эфирных выбросов. Особенно если скелет не зарегистрирован как артефакт или учебное пособие.

   — А он должен быть зарегистрирован?

   Леонард посмотрел на неё с таким выражением, с каким смотрят на таракана, который спрашивает дорогу к кухне.

   — Всё, что имеет магический потенциал, подлежит регистрации. Скелет, который провёл в магической среде больше десяти лет, неизбежно накапливает эфир. Даже если он просто стоит в углу.

   — Он просто стоит, — быстро сказала Агата. — Честно. Никаких выбросов. Я проверяла.

   — Чем проверяли?

   — Эфирометром.

   — У вас есть эфирометр?

   — Нет. Я на глаз.

   Леонард тяжело вздохнул.

   — Госпожа Соболь, — сказал он тоном, каким говорят с неизлечимо больными, — вы понимаете, что нарушаете не просто отдельные пункты, а целую систему законодательства? У вас просрочена лицензия, незарегистрированный фамильяр с демоническим происхождением (это отдельная статья!), скелет без документов, долг перед Гильдией, отсутствие книги учёта ритуалов (я проверил — её нет), отсутствие разрешения на хранение ингредиентов (я вижу вон ту банку с глазами тритона — они класса «В», на них нужно разрешение)...

   — Это не глаза тритона, — перебила Агата. — Это горошек. Я просто храню его в банке из-под глаз, потому что она герметичная.

   Леонард замер. Подошёл к банке, открыл, понюхал.

   — Горошек, — подтвердил он. — Ладно. Хотя это нарушение маркировки. Штраф — пятьдесят монет.

   — За горошек?!

   — За неправильную маркировку. Вы ввели в заблуждение проверяющего.

   — Я не вводила! Это вы сами полезли!

   — Я выполняю свои обязанности. — Леонард записал и это. — Итак, подведём итог.

   Он достал из папки чистый бланк и начал быстро заполнять.

   — Общая сумма штрафов и пеней на данный момент: лицензия — пятьсот, фамильяр — триста, долг — 1874, скелет — двести (я ставлю минимальный, хотя мог бы и пятьсот), маркировка — пятьдесят. Итого...

   Он пощёлкал кончиком ручки, складывая.

   — 2924 монеты.

   Агата пошатнулась и села на стул, который предусмотрительно стоял сзади.

   — Это конец, — прошептала она.

   — Это ещё не конец, — поправил Леонард. — Это предписание. У вас есть неделя. Неделя на то, чтобы погасить долг, оплатить штрафы, зарегистрировать фамильяра и скелет, продлить лицензию и привести документацию в порядок.

   — Неделя?! — Агата вскочила. — Вы в своём уме? Где я за неделю возьму почти три тысячи монет?

   — Это ваши проблемы, — холодно сказал Леонард. — Я лишь констатирую факты. Если через неделю документы не будут в порядке, я инициирую процедуру лишения лицензии. Вашу практику закроют. Фамильяра депортируют. Скелет конфискуют. А вас, возможно, привлекут к административной ответственности с запретом на занятие магией сроком до пяти лет.

   Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

   Шнырь вылез из коробки окончательно и сел на край стола.

   — Я требую адвоката, — заявил он.

   — У фамильяров нет права на адвоката, — отрезал Леонард. — Вы — собственность. Собственность не имеет прав, только обязанности.

   — Я не собственность! Я кредитор! У меня договор займа! — Шнырь ткнул лапой в сторону Агаты. — Она мне должна! Если её посадят, кто будет отдавать долг?

   — Это уже не мои проблемы. — Леонард сложил бумаги в папку. — Предписание я оставлю на столе. Все необходимые реквизиты для оплаты указаны внизу. Оплату можно произвести в кассе Гильдии или переводом на эфирный счёт.

   Он направился к выходу.

   Агата сидела, вцепившись в край стола, и смотрела в одну точку.

   У двери Леонард остановился.

   Повернулся.

   Посмотрел на Костика.

   Тот стоял под простынёй, которую Леонард так и не накинул обратно, и, кажется, смотрел на ревизора пустыми глазницами.

   — У вашего скелета трещина в черепе, — повторил Леонард. — Рекомендую заменить на новый. В лавке на Траурном продаются хорошие, с усиленной конструкцией. Недорого.

   Агата подняла на него глаза.

   — Это Костик, — сказала она тихо. — Он старый друг. Я ему заменю, он обидится.

   Леонард замер.

   Фраза повисла в воздухе.

   На секунду — всего на секунду — его лицо изменилось. Лёд в глазах треснул, и оттуда выглянуло что-то... живое. Что-то, что помнило.

   — Старый друг, — повторил он тихо.

   — Да, — сказала Агата. — Он со мной с самого начала. Ещё с тех пор, как я только начала учиться. Он был в кабинете, когда я проводила свой первый ритуал. Он видел все мои ошибки. И ни разу не пожаловался. Хотя челюсти у него нет.

   Леонард смотрел на неё. Долго. Пристально.

   Агата смотрела в ответ.

   И вдруг поняла: он вспоминает.

   Десять лет назад. Мансарда. Девчонка с растрёпанными волосами. Портал. Попугай с немецким акцентом. И парень в больничной пижаме, который сидел на полу и не понимал, где он и как сюда попал.

   — Вы... — начал Леонард и осёкся.

   — Что? — спросила Агата с вызовом.

   — Ничего. — Он резко отвернулся. — Просто... берегите скелет. Если трещина увеличится, могут быть проблемы с эфирным фоном.

   — Я поняла.

   Леонард быстро, почти бегом, вышел за дверь.

   Дверь захлопнулась.

   В мансарде повисла тишина.

   Шнырь выдохнул.

   — Это был ревизор, — сказал он. — Если он вернётся, я попрошу убежище в Аду.

   Агата не ответила. Она смотрела на дверь, за которой только что скрылся Леонард Штайнер.

   — Что это было? — спросила она в пустоту.

   — Что именно? — не понял Шнырь.

   — Он... он посмотрел на меня так, будто...

   — Будто что?

   — Будто вспомнил.

   Шнырь навострил уши.

   — Вспомнил? Они же не знают, что их воскрешали. Это базовый протокол. Воскрешённые не помнят момент возвращения. Это закон эфирной физики.

   — Не знаю, — покачала головой Агата. — Но он смотрел на Костика, и я сказала про старого друга... и он...

   Она замолчала.

   Костик стоял в углу, накрытый простынёй. Или уже не накрытый? Агата не помнила, накинула она простыню обратно или нет.

   — Костик, — позвала она тихо. — Ты как?

   Скелет, разумеется, не ответил.

   Но Агате показалось, что он слегка кивнул. Или это сквозняк?

   — У меня паранойя, — сказала она. — Наверное.

   — Не наверное, а точно, — подтвердил Шнырь. — И у меня тоже. Ты видела его лицо, когда он считал? Он получал удовольствие, Соболь. Реальное удовольствие от сложения цифр. Это больной человек.

   — Он ревизор. Это их работа.

   — Работа — проверять. Но не наслаждаться. А этот наслаждался. Я видел блеск в его глазах. У него там не глаза, а калькуляторы.

   Агата подошла к столу, где лежало предписание.

   2924 монеты.

   Неделя.

   — Шнырь, — сказала она обречённо. — Мы банкроты.

   — Мы были банкротами и до этого, — философски заметил фамильяр. — Теперь мы просто официально признанные банкроты. Есть разница.

   — Какая?

   — Никакой. Но звучит солиднее.

   Агата взяла предписание и перечитала ещё раз.

   Внизу стояла подпись: «Старший ревизор Л.К. Штайнер».

   И номер эфирного счёта для оплаты.

   — Штайнер, — повторила она вслух. — Леонард Карлович Штайнер.

   — Ты его знаешь? — спросил Шнырь, внимательно наблюдая за ней.

   — Нет, — слишком быстро ответила Агата. — То есть... может быть. Не уверена.

   — Соболь, ты краснеешь.

   — Я не краснею! Это отопление барахлит!

   — У тебя нет отопления. Ты топишь дровами, и они уже час как прогорели.

   — Значит, я простыла. У меня жар.

   — У демонов отличный нюх. Ты не пахнешь жаром. Ты пахнешь... смущением. И страхом. И ещё чем-то... старым. Давним. Десятилетним.

   Агата резко повернулась к нему.

   — Ты не можешь чувствовать запах времени.

   — Могу. Я демон. Мы чувствуем многое. Например, я чувствую, что ты врёшь. И что этот ревизор тебе небезразличен. Почему?

   — Потому что... — Агата замялась. — Потому что я его уже видела. Давно.

   — Где?

   — Здесь. В этой комнате. Десять лет назад.

   Шнырь моргнул всеми тремя глазами одновременно.

   — Подожди. Тот парень из портала? Который выпал, когда ты пыталась воскресить попугая?

   — Да.

   — Тот самый, который потом исчез и не подавал признаков жизни?

   — Да.

   — И теперь он ревизор? Пришёл тебя закрывать?

   — Да.

   Шнырь медленно сполз со стола и сел на пол.

   — Соболь, — сказал он после долгой паузы. — Это даже для тебя перебор.

   — Я знаю.

   — Ты воскресила человека, который теперь хочет лишить тебя лицензии?

   — Технически, я не воскрешала. Я просто открыла портал, и он выпал. Воскрес он сам. Или не воскрес, а просто... вышел из комы? Я не знаю, как это работает.

   — Это работает как катастрофа, — резюмировал Шнырь. — Ты создала эфирную аномалию, которая выдернула его из больницы. Он должен был умереть, но не умер. Он должен был забыть, но, кажется, начал вспоминать. И теперь он здесь, с блокнотом и прейскурантом штрафов.

   — С прейскурантом, как у тебя.

   — У меня тарифы, а не штрафы. Это разные вещи. Тарифы — это за услуги. Штрафы — это за ошибки. Я помогаю, а он наказывает.

   — Сейчас он наказывает меня.

   — Заслуженно, между прочим. Ты правда думала, что можно годами не платить взносы и ничего не будет?

   — Я надеялась.

   — Надежда — не стратегия, Соболь. В Аду за надежду вычитают из зарплаты.

   Агата вздохнула и опустилась на стул.

   — Что мне делать?

   — Платить, — пожал плечами Шнырь. — Других вариантов нет. Или платить, или прощаться с практикой.

   — Где я возьму почти три тысячи за неделю?

   — Работать. Брать заказы. Много заказов. Любые заказы. Даже самые дурацкие.

   — А если не получится?

   — Тогда... — Шнырь задумался. — Тогда я пойду в Ад просить убежище. Скажу, что меня принудили к сотрудничеству с некроманткой-преступницей, и попрошу восстановить статус.

   — Ты меня бросишь?

   — Я демон, Соболь. У меня инстинкт самосохранения.

   — Я думала, у тебя есть совесть.

   — Совесть — это пункт в контракте. Дополнительная опция. За неё надо доплачивать.

   Агата посмотрела на него долгим взглядом.

   Шнырь выдержал взгляд секунд пять, потом отвёл глаза.

   — Ладно, — буркнул он. — Не брошу. Но если что, я тебя предупредил.

   — Спасибо.

   — Не за что. Это входит в базовый тариф.

   В окно постучали.

   Агата подскочила, думая, что это вернулся Леонард, но это был Эдгар. Ворон втиснулся в форточку, отряхнулся и уселся на подоконник.

   — Ну как, — каркнул он. — Пережили нашествие ревизора?

   — Пережили, — мрачно сказала Агата. — Но остались должны почти три тысячи.

   — Ого. — Эдгар присвистнул. — Это серьёзно. Ницше говорил: «Что не убивает, делает нас сильнее». Но три тысячи — это убивает.

   — Не убивает, — огрызнулась Агата. — Просто делает очень бедными.

   — Бедность — не порок, — философски заметил Эдгар. — Но близка к нему. Ладно, я чего прилетел. У меня есть заказ.

   — Какой?

   — Старушка одна. Клавдия Ивановна. Живёт на Крайнем кладбище, в сторожке. У неё такса умерла. Зоя. Просит воскресить.

   — Опять собака? — простонала Агата. — Я только кота воскресила, и то с проблемами.

   — Там просто, — сказал Эдгар. — Такса маленькая, старая, характер скверный. Даже если что-то пойдёт не так, хуже не станет. Она и при жизни кусалась.

   — Сколько платят?

   — Двести монет. Обещала.

   Агата переглянулась со Шнырём.

   — Берём, — сказали они хором.

   — Тогда собирайтесь, — Эдгар расправил крылья. — Я полечу, скажу, что вы будете через час.

   — Спасибо, Эдгар.

   — Не за что. — Ворон уже лез в форточку, но на полпути обернулся. — Кстати, про ревизора этого... Штайнера. Я про него узнал.

   — Что узнал? — насторожилась Агата.

   — Работает в Гильдии пять лет. До этого нигде не числился, как будто из ниоткуда взялся. Говорят, тихий, спокойный, педантичный до ужаса. Ни с кем не дружит, живёт один, играет на фортепиано. Из родни — только мать в пригороде, да сестра, которая с ним не общается.

   — Откуда ты всё это знаешь?

   — Я ворон. Мы всё знаем. — Эдгар подмигнул и исчез в форточке.

   Агата задумалась.

   Играет на фортепиано. Живёт один. Из ниоткуда взялся.

   — Шнырь, — сказала она. — А ты уверен, что воскрешённые ничего не помнят?

   — Уверен. Это закон.

   — А если закон нарушился?

   — Законы не нарушаются. Они либо работают, либо нет. В данном случае он работает. Тот парень десять лет назад был в коме. Ты его выдернула, но он не умер. Значит, воскрешения как такового не было. Был перенос. А перенос не влияет на память.

   — То есть он может помнить ту ночь?

   — Может. Если его мозг зафиксировал событие.

   Агата схватилась за голову.

   — Он помнит. Точно помнит. Поэтому так смотрел.

   — Или не помнит, но подсознательно чувствует. Это даже хуже. Подсознание — штука непредсказуемая.

   — Что же делать?

   — Работать, — отрезал Шнырь. — Зарабатывать деньги. А с ревизором разберёмся потом. Если он вспомнит и захочет поговорить — поговорите. Если нет — тем лучше. Меньше проблем.

   — А если он захочет меня посадить?

   — За что? За то, что ты спасла ему жизнь? В нашем мире за спасение не сажают. Пока не сажают.

   Агата вздохнула, надела пальто, сунула в карман остатки мышей (на всякий случай) и взяла сумку с инструментами.

   — Пошли, — сказала она Шнырю. — Нас ждёт такса.

   — Я с тобой. Но предупреждаю: если эта такса начнёт разговаривать моим голосом, я выставлю двойной счёт.

   — Договорились.

   Они вышли из мансарды, оставив Костика одного.

   Скелет стоял в углу, накрытый простынёй, и, кажется, смотрел им вслед.

   А может, это просто сквозняк качнул простыню.

   Или ветер.

   Или что-то другое.

   Что-то, чему нет названия, но что живёт в старых костях, впитавших магию за долгие годы.

   Костик чуть наклонил череп. Трещина, заклеенная изолентой, слабо мерцала в полумраке.

   — Клац, — сказал он одними зубами.

   И замер.

   Обычный скелет. Обычный угол. Обычная мансарда.

   Ничего особенного.

ГЛАВА 3. Десять лет спустя

Тенеград, улица Тихих Могил, Мёртвый квартал

   Мансарда Агаты. Вечер того же дня.

   Агата сидела за столом и смотрела на предписание так, будто это была не бумага, а ядовитая змея, готовая вот-вот прыгнуть и вцепиться в горло.

   2924 монеты.

   Неделя.

   — Это невозможно, — сказала она в пространство. — Это просто невозможно. У меня нет таких денег. У меня вообще нет денег. У меня есть только долги.

   Шнырь сидел на своей коробке и деловито перебирал мышей. После визита ревизора он пребывал в задумчиво-меланхоличном настроении и, кажется, всерьёз рассматривал вариант срочной эвакуации в Ад.

   — Продай что-нибудь, — предложил он, не отрываясь от занятия. — У тебя есть вещи.

   — Какие вещи? — Агата обвела рукой мансарду. — Это всё старьё. Книги — им цена три монеты за тонну. Свечи — оплавленные. Маркеры — высохшие. Даже мыши у тебя, и те не первой свежести.

   — Мои мыши — стратегический запас, — обиделся Шнырь. — Их трогать нельзя.

   — Вот видишь. Продавать нечего.

   — Продай Костика.

   Агата замерла.

   — Что?

   — Костика, — повторил Шнырь спокойно. — Скелет. Стоит в углу. За него на рынке дадут хорошие деньги. Учебные пособия всегда в цене. Тем более с такой богатой историей.

   — Ты предлагаешь продать Костика?

   — Я предлагаю рассмотреть все варианты. Ты же просила идеи.

   — Это не идея. Это кощунство.

   — Это прагматизм, — поправил Шнырь. — Костик — это просто кости. Он не живой. Он не чувствует. Он не обидится. А нам нужны деньги.

   — Он со мной десять лет!

   — И что? Мебель тоже стоит годами, но её продают, когда переезжают.

   — Костик — не мебель!

   — А кто? — Шнырь поднял голову и посмотрел на неё всеми тремя глазами. — Скажи мне, Соболь, кто он? Дух предка? Перерождённая душа? Бывший хозяин квартиры?

   Агата открыла рот и закрыла.

   — Он... — начала она и замолчала.

   Костик стоял в углу, накрытый простынёй. После ухода Леонарда Агата так и не сняла её — то ли забыла, то ли специально оставила, чтобы не видеть эту трещину в черепе, которая теперь казалась какой-то особенно уязвимой.

   — Он просто Костик, — сказала она наконец. — Он был здесь, когда я въехала. Предыдущий жилец оставил. Сказал, что скелет учебный, для практики. Я думала, что буду на нём учиться. А потом привыкла.

   — Ты привыкла к скелету.

   — Да. Он тихий. Не мешает. Иногда, когда холодно, он шевелит пальцами. Я знаю, что это сквозняк, но мне кажется, что он тоже мёрзнет. Глупо, да?

   Шнырь вздохнул.

   — Соболь, ты самый странный некромант, которого я встречал. Некроманты не должны жалеть мертвецов. Они должны ими пользоваться.

   — Я не пользуюсь. Я с ним просто живу.

   — Вот именно. Поэтому ты и бедная. Прагматичные некроманты продают старые скелеты и покупают новые. А ты сидишь с этим, с трещиной, с изолентой, и ещё переживаешь, не замёрз ли он.

   — Он не замёрзнет, у него нет нервных окончаний.

   — Тогда тем более продавай.

   — Нет.

   Шнырь махнул лапой и вернулся к мышам.

   — Дело твоё. Но учти: если через неделю денег не будет, Костика всё равно конфискуют. Вместе с тобой и со мной. Разница лишь в том, что его — в музей или на запчасти, а нас — в тюрьму и в Ад соответственно.

   Агата представила эту картину и поёжилась.

   — Ладно, — сказала она. — Есть другие варианты.

   — Какие?

   — Долги. Люди должны мне деньги. Старые заказы, которые не оплатили. Может, я что-то забыла?

   Она встала и подошла к шкафу. Там, на верхней полке, вперемешку с банками солёных огурцов (бабушка присылала) и старыми гримуарами, лежала картонная папка. Агата сняла её, сдула пыль и плюхнула на стол.

   — Что это? — поинтересовался Шнырь.

   — Архив. Записи за все годы. Я туда записывала заказы, имена, суммы. Может, найду кого-то, кто забыл расплатиться.

   — Ты ведёшь записи? — Шнырь даже привстал от удивления. — Ты, которая не помнит, где оставила ключи, ведёшь записи?

   — Иногда. Когда настроение было. Или когда бабушка ругалась, что я безалаберная.

   Агата раскрыла папку.

   Внутри был хаос.

   Клочки бумаги, салфетки с карандашными пометками, оборванные чеки, визитки, на которых кто-то (возможно, сама Агата) записывал цифры, и в самом низу — несколько общих тетрадей в клеточку, потрёпанных, с залитыми чем-то страницами.

   — И в этом бардаке ты надеешься что-то найти? — скептически осведомился Шнырь.

   — Надежда умирает последней, — огрызнулась Агата. — А у некромантов она вообще бессмертна.

   Она принялась перебирать бумаги.

   Записи были разные. «Тётя Зина — воскрешение попугая — 50 монет (оплачено пирожками)». «Дядя Гриша — упокоение призрака в сарае — 100 монет (заплатил только 50, остальное обещал отдать картошкой, картошка сгнила)». «Клава с третьего этажа — снять проклятье с кактуса — 30 монет (оказалось, что кактус просто полили пивом, проклятья не было, деньги не взяла)».

   — Это безнадёжно, — сказала Агата через полчаса. — Тут или мелочь, или люди, которые уже умерли.

   — Кто умер?

   — Тётя Зина, например. Год назад. Попугая своего так и не дождалась — он, кстати, снова умер через месяц. А картошка сгнила.

   — Печально.

   — Ещё как.

   Агата отложила верхний слой бумаг и добралась до тетрадей.

   Одна из них была старая, с выцветшей обложкой, на которой корявым детским почерком было выведено: «МОИ РИТУАЛЫ. НЕ ЧИТАТЬ!!!»

   — О, — сказала Агата. — Это ещё с учёбы.

   — Можно посмотреть? — Шнырь подполз ближе.

   — Валяй.

   Он открыл тетрадь и принялся листать.

   — «Первый ритуал. Воскрешение хомяка. Хомяк воскрес, но стал зелёным и светился три дня. Вывод: не использовать просроченные ингредиенты». Хм. «Второй ритуал. Призыв дождя. Вместо дождя призвала трёх лягушек. Вывод: лягушки — тоже хорошо». «Третий ритуал. Попытка воскресить кактус. Кактус ожил и зацвёл, но потом оказалось, что он и не умирал. Вывод: прежде чем воскрешать, проверять, жив ли объект».

   Шнырь хмыкнул.

   — У тебя всегда было так криво?

   — Всегда, — вздохнула Агата. — Бабушка говорила, что у меня дар, но руки не из того места растут. А я думаю, что руки как раз оттуда, просто дар слишком мощный и нестабильный.

   — Или слишком кривой.

   — Или слишком кривой.

   Шнырь перевернул несколько страниц и вдруг замер.

   — Соболь, — сказал он тихо. — А это что?

   — Где?

   — Вот. Запись десятилетней давности. «Ритуал воскрешения попугая».

   Агата похолодела. Она взяла тетрадь, и перед глазами встала картина десятилетней давности: кривой круг из помады, дохлый маркер, вспышка портала — и парень в больничной пижаме, упавший на пол.

   — Та ночь, — прошептала Агата. — Я тогда перепутала страницы. Вместо попугая открылся портал. И оттуда выпал он. Леонард.

   — И ты его воскресила?

   — Нет. Просто выдернула из комы. Он сам очнулся. А я в панике сбежала.

   Шнырь медленно закрыл тетрадь.

   — Соболь, — сказал он после долгой паузы. — То есть ты хочешь сказать, что десять лет назад случайно воскресила человека, который теперь пришёл тебя закрывать? Это даже для тебя перебор.

   — Я знаю.

   — Ты понимаешь, что если он вспомнит и решит, что ты вмешалась в его судьбу, он может подать на тебя в суд? За несанкционированное воскрешение? За нарушение права на смерть? За...

   — За всё, — перебила Агата. — Я понимаю.

   — И что ты собираешься делать?

   — Не знаю.

   Она опустилась на стул и закрыла лицо руками.

   — Знаешь, — вдруг сказал Шнырь неожиданно мягко. — У тебя есть один плюс. Ты умеешь признавать ошибки. Это редкость среди некромантов. Обычно они винят фамильяров, эфирный фон или неправильную фазу луны. А ты просто сидишь и чувствуешь себя виноватой. Это... почти трогательно.

   — Ты пытаешься меня утешить? — Агата подняла голову.

   — Боже упаси. Утешения — отдельная услуга, платная. Я просто констатирую факт.

   В окно постучали. Эдгар, как всегда, явился без приглашения, втиснулся в форточку и уселся на подоконник, отряхивая мокрые перья.

   — Чего такие мрачные? — каркнул он. — Опять ревизор приходил? Или мыши кончились?

   — Ревизор приходил, — мрачно сказала Агата. — И мыши на исходе. И вообще всё плохо.

   — А подробнее?

   — Подробнее? — Агата горько усмехнулась. — Подробнее: я должна Гильдии 1740 монет, плюс Шнырю 520, у меня неделя, чтобы найти деньги, а ревизор, который меня проверяет, — это тот самый парень, которого я случайно выдернула из комы десять лет назад.

   Эдгар замер с открытым клювом.

   — Что-что?

   — То самое. Помнишь, я рассказывала про попугая и портал?

   — Помню. Ты ещё тогда переживала, что натворила дел, а потом ничего, успокоилась. Я, признаться, думал, ты приврала для красного словца. Ну, знаешь, чтобы впечатлить старого циника вроде меня.

   — Нет, не приврала. Всё так и было.

   — Вот. Тот парень. Он теперь ревизор. И он меня проверяет.

   Эдгар помолчал, переваривая информацию. Потом почесал лапкой голову и изрёк:

   — Ницше говорил: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться самому стать чудовищем». Но тут скорее: кто воскрешает ревизоров, тому следует остерегаться проверок.

   — Очень остроумно, — буркнула Агата. — Прямо полегчало.

   — Я стараюсь, — скромно сказал Эдгар. — Ладно, а если серьёзно? Он тебя узнал?

   — Не знаю. Может, да, может, нет. Он смотрел на Костика так, будто что-то вспоминал. Но ничего не сказал.

   — Воскрешённые не помнят момент возвращения, — авторитетно заявил Эдгар. — Это закон. Я за тридцать лет в теле ворона наслушался всякого. Душа, когда возвращается, блокирует последние минуты перед смертью. Чтобы не травмировать психику.

   — Он не умирал, — возразила Агата. — Он был в коме. Я просто выдернула его оттуда. Может, поэтому память сохранилась?

   — Теоретически возможно, — согласился Эдгар. — Кома — это пограничное состояние. Если его выдернули до того, как душа окончательно отделилась, он мог запомнить.

   — И что теперь?

   — А теперь у тебя проблема, дорогая. Потому что если он вспомнит, у него будут вопросы. Много вопросов. И не факт, что ответы ему понравятся.

   Агата схватилась за голову.

   — Я пропала. Я точно пропала.

   — Не драматизируй, — осадил её Шнырь. — Пока он ничего не сказал, у тебя есть время. Время придумать, что делать.

   — Что я могу придумать?

   — Например, поговорить с ним.

   Агата подняла голову.

   — Поговорить?

   — Ну да. Подойти, объяснить ситуацию. Сказать: «Извините, десять лет назад я случайно открыла портал и выдернула вас из комы. Я не хотела, так вышло. Давайте дружить?»

   — Ты с ума сошёл? — Агата выпучила глаза. — Он же ревизор! Он меня закроет!

   — А если не закроет? — вмешался Эдгар. — Вдруг он сам мучается вопросом, что с ним произошло? Вдруг он ищет ответы? А ты — единственная, кто может их дать.

   — Или он просто арестует меня за незаконное вмешательство в чужую судьбу.

   — Риск есть, — согласился Шнырь. — Но риск есть всегда. Сидеть и ждать, пока он сам вспомнит и придёт с ордером, — ещё больший риск.

   Агата задумалась.

   Они были правы. В какой-то степени. Если Леонард действительно вспомнит, лучше, чтобы он услышал правду от неё, а не додумал сам.

   Но как подойти к нему? Что сказать?

   — Ладно, — решилась она. — Я поговорю с ним.

   — Когда? — спросил Шнырь.

   — Завтра. Пойду в Гильдию, найду его и... поговорю.

   — Одна не ходи, — предупредил Эдгар. — Возьми Шныря. Он хоть и мелкий, но в случае чего прикроет.

   — Я прикрою? — возмутился Шнырь. — Я — демон, а не телохранитель! У меня тарифы!

   — Вот и выставишь счёт, — отмахнулся Эдгар. — За моральную поддержку, за защиту, за присутствие.

   Шнырь задумался.

   — А сколько можно взять?

   — Ну, — Эдгар почесал клюв, — за моральную поддержку обычно берут процентов двадцать от суммы иска. Но так как иска пока нет, можно просто почасовую.

   — Почасовая — пятьдесят монет, — автоматически сказал Шнырь.

   — Вот и договорились.

   — Подождите, — вмешалась Агата. — Я ещё не согласилась платить за моральную поддержку. У меня денег нет.

   — Тогда иди одна, — пожал плечами Шнырь. — Но если он тебя арестует, я скажу, что мы не знакомы.

   — Ты не можешь! Ты мой фамильяр!

   — Неофициально. А официально я просто крыса, которая забежала. Крысы не несут ответственности за некромантов.

   — Ты не крыса!

   — Но похож. И это мой шанс.

   Агата посмотрела на него с укоризной.

   Шнырь выдержал взгляд секунд десять, потом вздохнул.

   — Ладно, — сдался он. — Бесплатно. Но только потому, что мне самому интересно, что из этого выйдет. И если он меня тронет, я подам рапорт в Ад о нарушении дипломатического иммунитета.

   — Какой иммунитет? Ты сам сказал, что у тебя нет визы.

   — Дипломатический иммунитет не требует визы. Он требует статуса. А я всё ещё демон, пусть и в отставке.

   — Спорить не буду, — махнула рукой Агата. — Главное, чтобы ты был рядом.

   — Буду. Но если он начнёт задавать неудобные вопросы, я оставляю за собой право сбежать.

   — Договорились.

   Эдгар хмыкнул.

   — Ну что ж, — сказал он. — Завтра у тебя важный день. Решимость поговорить с ревизором, которого ты воскресила. Это почти как пойти на свидание, только страшнее.

   — Почему страшнее?

   — Потому что на свидании тебя могут только отвергнуть. А тут — посадить.

   — Спасибо, утешил.

   — Всегда пожалуйста. — Эдгар расправил крылья. — Ладно, я полетел. Завтра вечером буду, расскажете, как прошло. Если не посадят, конечно.

   Он вылетел в форточку, оставив после себя несколько перьев и запах мокрой птицы.

   Агата осталась одна со Шнырём и своими мыслями.

   — Шнырь, — сказала она тихо. — А вдруг он действительно ничего не помнит? Вдруг я зря паникую?

   — Тогда просто поговоришь о долге. Попросишь рассрочку. Или скидку.

   — Ревизоры не дают скидок.

   — Этот — может дать. Если вспомнит, что ты его спасла.

   — Спасла или создала проблем на всю жизнь?

   Шнырь задумался.

   — Хороший вопрос. Надо будет у него спросить.

   — Ты с ним будешь разговаривать?

   — А почему нет? Я демон. Мы умеем разговаривать с кем угодно. Даже с ревизорами.

   Агата улыбнулась. Впервые за весь день.

   — Спасибо, Шнырь.

   — Не за что. Это входит в базовый тариф. Кстати, о тарифах — ты покормишь меня сегодня? Я с утра не ел, только мышей перебирал, а это не питательно.

   — Покормлю. Что хочешь?

   — Мышей. Премиум-класса. Из «Гроба и грифля».

   — У меня нет денег на «Гроб и грифль».

   — Тогда эконом-класс. Но я буду страдать.

   — Страдай. Я тоже страдаю. Вместе веселее.

   Шнырь фыркнул, но спорить не стал.

   Агата достала из холодильника пакет с замороженными мышами (обычными, рыночными), насыпала в миску и поставила на пол.

   Шнырь подошёл, понюхал, брезгливо поморщился, но есть начал.

   — Соболь, — сказал он с набитым ртом. — А что ты ему скажешь? Завтра?

   — Не знаю, — честно ответила Агата. — Наверное, правду. Что я была дура, что перепутала страницы, что не хотела. Что мне жаль, если я причинила неудобства. Хотя какие могут быть неудобства от того, что тебя воскресили? Он жив, здоров, работает, носит очки, играет на фортепиано...

   — Откуда ты знаешь про фортепиано?

   — Эдгар сказал.

   — А, ну да. Эдгар всё знает.

   — Вот именно.

   Шнырь доел мышей, облизал лапы и забрался на свою коробку.

   — Ладно, — сказал он. — Завтра рано вставать. В Гильдию лучше идти с утра, пока он не ушёл на проверки.

   — Ты прав.

   Агата погасила свет, забралась на кровать и укрылась пледом с черепами.

   В темноте мансарда казалась особенно таинственной. За окном мерцали огни Мёртвого квартала, где-то вдали каркали вороны, и ветер шевелил старые занавески.

   Костик стоял в углу, накрытый простынёй. Призрачная такса, видимо, решила не появляться сегодня — берегла нервы хозяйки.

   — Шнырь, — позвала Агата в темноту.

   — Чего?

   — А ты веришь, что всё будет хорошо?

   — Нет, — честно ответил фамильяр. — Но я верю, что мы выкрутимся. Мы всегда выкручиваемся.

   — Это правда.

   — Вот именно. Спи. Завтра тяжёлый день.

   Агата закрыла глаза.

   Мысли крутились вокруг завтрашнего разговора. Что она скажет? Как он отреагирует? Вдруг он действительно её арестует? Вдруг вызовет стражу? Вдруг...

   Она уснула, так и не додумав эту мысль. А Шнырь ещё долго ворочался в коробке, бормоча что-то про инфляцию и человеческую глупость.

ГЛАВА 4. Приёмная Варвары Петровны

Тенеград, Центральный округ, площадь Трёх Смертей

   Гильдия Некромантов. Утро следующего дня.

   Здание Гильдии нависало над площадью Трёх Смертей мрачной громадой серого гранита. Чугунные вороны на балюстраде, казалось, провожали взглядами каждого входящего, а витражи с изображением сцен перехода душ создавали впечатление, что ты уже одной ногой в загробном мире, просто ещё не заметил.

   Агата остановилась у массивных дверей, перевела дух и поправила сумку, в которой сегодня снова прятался Шнырь.

   — Ты готов? — шепнула она внутрь.

   — Я всегда готов, — донеслось из сумки. — Это ты сейчас опозоришься.

   — Спасибо за поддержку.

   — Это не поддержка, это констатация факта. Иди уже, не тяни.

   Агата толкнула дверь и вошла.

   Вестибюль Гильдии встретил её привычным холодом и запахом остывшего кофе. Высоченные потолки терялись где-то в полумраке, мраморный пол отражал торопливые шаги сотрудников и посетителей, а табло с номерами очередей мерцало зелёными цифрами, как в банке, только вместо «кредитный отдел» здесь значилось «отдел упокоения» и «бюро жалоб на призраков».

   Агата направилась к стойке информации, за которой, как скала в океане бюрократии, восседала Варвара Петровна.

   Секретарша была женщиной внушительных форм и не менее внушительного характера. Идеальный пучок на голове, очки-хамелеоны, скрывающие выражение глаз, на шее — шёлковый платок с гербом Гильдии. Она напоминала классную руководительницу из школы, которая знала о тебе всё, включая то, о чём ты сам ещё не догадывался.

   — Здравствуйте, — выдохнула Агата, пытаясь унять дрожь в голосе. — Мне нужно к ревизору Штайнеру.

   Варвара Петровна подняла на неё взгляд поверх очков. Взгляд был тяжёлым, как намокшее одеяло.

   — Запись есть?

   — Нет, но...

   — Без записи не принимаем.

   — Это очень важно. Личное дело.

   — У всех личные, — отрезала Варвара Петровна и углубилась в свои бумаги.

   — Может, можно как-то... передать ему записку? Или договориться на сегодня?

   Секретарша вздохнула с таким выражением, будто Агата попросила аудиенции у императора.

   — Господин Штайнер принимает по вторникам. У нас сегодня четверг. Придёте во вторник, но через три недели, потому что запись на месяц вперёд.

   — На месяц?! — Агата опешила. — А пораньше никак?

   — Если кто-то откажется — позвоню. Но обычно не отказываются. — Варвара Петровна снова уткнулась в журнал. — Следующий.

   Агата отошла от стойки в состоянии лёгкого ступора.

   — Ну что? — шепнул Шнырь из сумки.

   — Запись через три недели.

   — Три недели? А предписание на сколько?

   — На неделю.

   — Красиво. Бюрократия в действии.

   — Что делать?

   — Ждать. Или искать другие пути.

   — Какие?

   — Не знаю. Ты же некромант, придумай что-нибудь. Вызови дух какого-нибудь бюрократа, пусть подскажет.

   — Очень смешно.

   Агата отошла в сторонку и присела на скамейку у стены, откуда был виден вход в ревизионный отдел. Она решила, что будет ждать. Рано или поздно Леонард выйдет — на обед, на совещание, или просто пройдёт мимо.

   Мимо сновали люди. Некроманты в чёрных мантиях, алхимики с пробирками в руках, переписчики с охапками бумаг. Агата смотрела на них и думала о том, как сильно отличаются официальные некроманты от неё самой. У них были аккуратные причёски, чистые мантии, уверенные лица. А у неё — драный свитер, немытые волосы и фамильяр-демон в сумке.

   — Соболь, — шепнул Шнырь. — На тебя смотрят.

   Агата подняла голову.

   По коридору, со стороны ревизионного отдела, шёл мужчина. Высокий, седой, с квадратной челюстью и шрамом на брови. Одет в дорогой костюм, на лацкане — значок старшего ревизора. Он шёл не спеша, но с таким видом, будто вся Гильдия принадлежит ему, а все остальные здесь просто гости.

   Он остановился прямо напротив Агаты.

   — Девушка, — сказал он голосом, привыкшим командовать. — Вы к кому?

   — Я... — Агата встала. — К ревизору Штайнеру.

   — Штайнеру? — Мужчина прищурился. — А вы кто?

   — Агата Соболь. Некромант.

   Лицо мужчины неуловимо изменилось. На нём появилось выражение, которое бывает у кота, заметившего мышь.

   — Соболь, — повторил он. — Та самая Соболь? С Мёртвого квартала, с долгом перед Гильдией в 1740 монет (не считая штрафов)?

   — Ну... да, — растерялась Агата. — А вы откуда знаете?

   Мужчина усмехнулся.

   — Я Громов. Старший ревизор. Начальник Штайнера, между прочим. О вас у нас целое досье. — Он хмыкнул. — Штайнер мне докладывал о вашем деле. Говорит, вы нарушительница со стажем, но без злого умысла. Я таких люблю.

   — Любите? — не поняла Агата.

   — Ну, в смысле, работа с ними интересная. — Громов подошёл ближе. — Слушайте, Соболь. У меня к вам предложение. Если будут проблемы с моим ревизором — обращайтесь прямо ко мне. Я помогу.

   — Поможете? — Агата насторожилась. — С чего бы?

   — Скажем так, у меня свои интересы. — Громов полез во внутренний карман пиджака и извлёк визитку. — Вот. Тут мой прямой эфирный адрес. Если что — пишите, звоните, приходите. Разберёмся.

   Агата взяла визитку, разглядывая тиснёные буквы: «Громов А.И., старший ревизор, отдел особых поручений». Бумага была плотной, дорогой — такие не раздают просто так.

   — Спасибо, — сказала она неуверенно.

   — Не за что. — Громов улыбнулся, но улыбка вышла какая-то нехорошая, хищная. — И помните, Соболь: в Гильдии всякое бывает. Иногда то, что кажется проблемой, оборачивается возможностью.

   Он развернулся и ушёл, даже не попрощавшись.

   Агата проводила его взглядом и сунула визитку в карман.

   — Шнырь, — прошептала она. — Ты это видел?

   — Видел. Мне этот тип не нравится.

   — Почему?

   — У него взгляд как у коллектора. Такие улыбаются, когда забирают последнее.

   — Думаешь, он хочет меня подставить?

   — Не знаю. Но точно не просто так предложил помощь. В Аду ничего просто так не бывает. А здесь, я смотрю, те же законы.

   Агата спрятала визитку поглубже и вернулась на скамейку.

   Время тянулось мучительно медленно. Варвара Петровна несколько раз проходила мимо, бросая на Агату подозрительные взгляды, но ничего не говорила. Очереди в окошки то увеличивались, то таяли, цифры на табло сменяли друг друга, а Леонард всё не появлялся.

   — Может, его сегодня нет? — предположил Шнырь.

   — Должен быть. Громов же сказал, что он докладывал обо мне.

   — Громов — начальник. Он мог и соврать.

   — Зачем?

   — Затем, что хочет, чтобы ты пришла к нему, а не к Штайнеру.

   — Но зачем?

   — Пока не знаю. Но чую, тут что-то нечисто.

   Агата вздохнула и приготовилась ждать дальше.

   Прошёл ещё час.

   Она уже начала дремать, когда дверь ревизионного отдела наконец открылась.

   Из неё вышел Леонард Штайнер.

   В том же идеальном костюме, с той же папкой под мышкой, с тем же непроницаемым лицом. Он быстро прошёл по коридору, даже не взглянув в её сторону, и направился к выходу.

   Агата вскочила и бросилась за ним.

   — Господин Штайнер! — крикнула она, но он не обернулся.

   Она побежала, лавируя между людьми, выскочила на улицу и увидела, как он быстро идёт к парковке.

   — Леонард! — заорала она уже без титулов.

   Он замер на секунду, но не остановился.

   Агата прибавила шагу и догнала его у самой машины.

   — Подождите! — выдохла она, загораживая дорогу. — Мне нужно поговорить!

   Леонард остановился. Посмотрел на неё сверху вниз. Взгляд был холодным, как у сосульки.

   — Госпожа Соболь, — сказал он ровно. — Я уже всё сказал в предписании. Оплатите штрафы, зарегистрируйте фамильяра, продлите лицензию. И приходите через три недели по записи, если останутся вопросы.

   — Дело не в предписании! — выпалила Агата. — Дело в другом!

   — В чём же?

   — В... — Она замялась. — В вас.

   — Во мне?

   — Да. В том, что случилось десять лет назад.

   Леонард замер. Папка в его руке дрогнула.

   — Откуда вы... — начал он и осёкся.

   — Я знаю, — быстро сказала Агата. — Я всё знаю. Я — та девочка. Которая открыла портал. Которая выдернула вас из комы.

   Тишина повисла между ними такая плотная, что её можно было резать ножом.

   Леонард смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Лёд таял, уступая место чему-то живому, болезненному, давно спрятанному.

   — Вы, — сказал он тихо. — Это были вы.

   — Да. — Агата сглотнула ком в горле. — Я проводила ритуал воскрешения попугая. Перепутала страницы. И вместо попугая... открылся портал. Вы выпали оттуда. В пижаме. С акцентом.

   — Я помню, — глухо сказал Леонард. — Я думал, это сон. Галлюцинация. Мне говорили, что после комы бывают странные видения.

   — Это был не сон.

   — Я знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Я искал вас. Годы. Обходил все мансарды в Мёртвом квартале. Никто ничего не знал.

   — Я никуда не уезжала. Я всё там же.

   — Я знаю. Когда увидел ваш адрес в деле... — Он замолчал. — Я не поверил. Решил, что совпадение.

   — А это не совпадение.

   — Нет. Не совпадение.

   Они стояли на парковке, посреди серого утра, и смотрели друг на друга. Мимо проходили люди, гудели машины, где-то каркали вороны, но для них двоих мир словно замер.

   Из сумки высунулся Шнырь, шумно втянул носом воздух и тут же спрятался обратно. Агата почувствовала лёгкий тычок в бок — фамильяр запоминал запах. На всякий случай.

   — Зачем вы мне это говорите? — спросил Леонард. — Вы могли молчать.

   — Могла, — согласилась Агата. — Но вы имеете право знать.

   — Право знать, что меня воскресила четырнадцатилетняя девочка с кривыми руками?

   — Я не воскрешала. Я просто открыла портал. Вы сами воскресли.

   — Какая разница?

   — Огромная. Воскрешение — это магия. А портал — это случайность. Я не хотела вмешиваться в вашу судьбу. Так вышло.

   — Так вышло, — повторил Леонард горько. — Десять лет я жил с чувством, что я не настоящий. Что я ошибка. Брак. Неправильно заполненная форма. Вы знаете, каково это — просыпаться каждое утро и думать, что тебя не должно существовать?

   Агата молчала. У неё не было слов.

   — Я стал ревизором, потому что хотел порядка, — продолжал Леонард. — Хотел, чтобы всё было правильно, по закону. Чтобы никаких ошибок. А сам — ходячая ошибка.

   — Вы не ошибка, — тихо сказала Агата. — Вы живой. Вы работаете, играете на фортепиано, носите очки. Вы настоящий.

   — Откуда вы знаете про фортепиано?

   — Я... — Агата замялась. — Эдгар сказал. Ворон. Он у меня иногда бывает.

   — Ворон.

   — Да. Он много чего знает.

   Леонард покачал головой.

   — Вы не представляете, как я мечтал найти вас, — сказал он. — Чтобы спросить: зачем? Почему я? Почему не кто-то другой?

   — Я не знаю, — честно ответила Агата. — Я просто хотела воскресить попугая. А получилось вот так.

   — Попугай, — усмехнулся Леонард. — Меня заменили попугаем.

   — Нет! То есть... попугай тоже воскрес. Но он говорил с немецким акцентом и умер через месяц.

   — А я жив до сих пор.

   — Да.

   Леонард долго молчал. Потом, видимо, принял какое-то решение.

   — Спасибо, что сказали, — произнёс он сухо. — Я подумаю, что с этим делать.

   — Подождёте? — Агата не поняла.

   — Мне нужно время. — Он открыл дверь машины. — Всего доброго, госпожа Соболь.

   — Но... — Агата хотела ещё что-то сказать, но он уже сел в машину и захлопнул дверь.

   Двигатель заурчал, машина тронулась с места и выехала с парковки, даже не взглянув на неё.

   Агата осталась стоять одна.

   Из сумки высунулась голова Шныря.

   — Ну и дела, — прокомментировал он. — Ты ему душу открыла, а он уехал.

   — Он сказал, что подумает.

   — Подумает — это хорошо. Это значит, не арестует сразу.

   — Ты думаешь?

   — Не знаю. Но по лицу его было видно, что он тронут. В хорошем смысле. Или в плохом. Я в людях плохо разбираюсь.

   — Ты демон.

   — Тем более. Мы в эмоциях не спецы. У нас там всё по тарифам.

   Агата проводила взглядом удаляющуюся машину.

   — Шнырь, — сказала она. — Кажется, я только что всё усложнила.

   — Ты всегда всё усложняешь. Это твой талант.

   — Спасибо.

   — Не за что. Пошли отсюда. Надо работать. У нас долги, между прочим.

   — Помню.

   Она сунула руку в карман и наткнулась на визитку Громова.

   — И этот тип... Зачем он мне её дал?

   — Узнаем, — пообещал Шнырь. — Обязательно узнаем. Но потом. Сначала деньги. Кстати, визитку не потеряй — она нам ещё пригодится. Такие люди просто так не раздают свои контакты.

   Агата кивнула и направилась к трамвайной остановке.

   Впереди была неделя.

   Неделя, чтобы найти деньги.

   И, возможно, чтобы разобраться с чувствами.

   Что сложнее — она пока не знала.

ГЛАВА 5. Такса по вызову

Тенеград, Мёртвый квартал

   Квартира Клавдии Ивановны. Два часа спустя.

   Агата стояла перед обшарпанной дверью на третьем этаже доходного дома без лифта и пыталась отдышаться. Подъём по лестнице с вечно застрявшими лифтами — отдельный вид некромантского испытания на прочность. Шнырь в сумке натужно сопел и время от времени отпускал комментарии о качестве строительства в Мёртвом квартале.

   — Я так понимаю, архитектурная мысль здесь остановилась на этапе «лишь бы не развалилось», — проворчал он, когда Агата споткнулась о выбоину в бетонной ступеньке. — Это не лестница, это полоса препятствий для пьяных альпинистов.

   — Заткнись, — прошипела Агата, поправляя сумку. — И сиди тихо. Если Клавдия Ивановна увидит говорящего фамильяра без бирки, она либо в обморок упадёт, либо потребует скидку за шоу.

   — Я не шоу. Я консультант. И если она упадёт в обморок, воскрешать придётся уже её. Двойной тариф, кстати.

   — Ты невыносим.

   — Я прагматичен.

   Агата постучала.

   За дверью долго гремели засовами, лязгали цепочками и шуршали тапками. Наконец дверь приоткрылась на ширину одного глаза, и скрипучий женский голос осведомился:

   — Кто там? Если страховые агенты — идите лесом, я уже застрахована от всего, включая воскрешение.

   — Клавдия Ивановна? — Агата постаралась придать голосу максимальную профессиональную доброжелательность. — Я Агата Соболь, некромант. Эдгар сказал, что вам нужна помощь.

   Дверь распахнулась.

   На пороге стояла невысокая сухонькая старушка в байковом халате поверх фланелевой ночнушки, в шерстяных носках и с бигуди на голове. В руках она сжимала скалку — видимо, на случай, если страховые агенты всё-таки полезут.

   — Агата? — переспросила она, вглядываясь в лицо гостьи. — Та самая, которая Соболь? С улицы Тихих Могил?

   — Да, та самая.

   — Слыхала про тебя, — Клавдия Ивановна посторонилась, пропуская Агату в квартиру. — Баба Рая с четвёртого этажа говорила, что ты её кота воскрешала. Говорит, кот теперь разговаривает по-всякому и требует мышей премиум-класса. Это правда?

   — Ну... — Агата замялась. — Технически да. Но там были особые обстоятельства.

   — Какие?

   — Фамильяр случайно подключился к эфирному каналу.

   — А-а, — понимающе кивнула Клавдия Ивановна, хотя по лицу было видно, что она не поняла ровно ничего. — Ну, главное, что живой. Проходи, раздевайся. Чай будешь? У меня заварка с бергамотом, внучка из-за границы привезла. Говорит, англичане пьют.

   — Спасибо, но я, пожалуй, сразу к делу.

   — Дело оно делом, а чай — святое, — отрезала старушка и, не слушая возражений, уковыляла на кухню, оставив Агату в прихожей.

   Агата огляделась.

   Квартира была типичной для Мёртвого квартала — небольшая, тёмная, с высокими потолками и скрипучим паркетом. В углу прихожей стоял старый дубовый шкаф с резными вензелями, на стене висело зеркало в тяжёлой деревянной раме, а под ногами путался половик с выцветшим узором. Пахло нафталином, старой мебелью и ещё чем-то неуловимо кладбищенским — видимо, близость Вороньей рощи давала о себе знать.

   — Проходи в комнату, чего встала! — донеслось из кухни.

   Агата прошла.

   Комната оказалась заставлена мебелью до такой степени, что свободного пространства почти не оставалось. Огромный платяной шкаф, сервант с хрусталём, круглый стол на резных ножках, покрытый плюшевой скатертью с кистями, этажерка с книгами, тумбочка с телевизором — и всё это в одном помещении, где с трудом помещались два человека. Но взгляд Агаты привлёк другое.

   В углу, на пушистом пледе, лежала такса.

   Маленькая, гладкошёрстная, рыже-коричневая. Лапки сложены, глазки закрыты. На морде застыло выражение глубокого неодобрения — видимо, такса и при жизни была той ещё ворчуньей.

   — Зоя, — раздался голос за спиной. — Моя Зоенька.

   Агата обернулась. Клавдия Ивановна стояла в дверях с двумя чашками чая в руках. Глаза у старушки были на мокром месте.

   — Четырнадцать лет мы с ней, — продолжала хозяйка, ставя чашки на стол. — С щенка растила. Маленькая была, смешная, уши до пола. А характер — боевой. Ты не смотри, что она мелкая. Она у меня любого пса со двора могла построить. Один раз на ротвейлера зарычала — тот хвост поджал и ушёл. Гордость была, а не собака.

   Агата слушала и чувствовала, как внутри снова что-то сжимается. Она ненавидела эти моменты. Когда клиенты рассказывают про своих умерших любимцев. Потому что каждый раз приходилось напоминать себе: ты не бог, ты просто ремесленник. Ты можешь вернуть тело к жизни, но не факт, что душа захочет в него возвращаться.

   — Что случилось? — спросила она мягко.

   — Старость, — вздохнула Клавдия Ивановна, промокая глаза кончиком платка. — Сердце. Ветеринар сказал, что возрастное, ничего не поделаешь. Она и при жизни-то последний год плохо ходила, почти не вставала. Я её на руках носила. А вчера утром проснулась, а она лежит... и не дышит.

   Старушка всхлипнула.

   — Я без неё как без рук, Агаточка. Одна совсем.

   Агата подошла к таксе, присела на корточки, осторожно потрогала. Тело уже окоченело, но не сильно — прошло не больше суток. Хороший знак.

   — Можно попробовать, — сказала она честно. — Но гарантий не даю. С животными всегда сложнее, чем с людьми. У них душа иначе устроена, она быстрее уходит.

   — А вы постарайтесь, — попросила Клавдия Ивановна. — Я заплачу сколько скажете. Двести монет обещала, могу и двести пятьдесят, если получится.

   — Двести достаточно, — быстро сказала Агата, чувствуя на себе прожигающий взгляд Шныря из сумки. — Но нужно учитывать: возможны побочные эффекты.

   — Какие, например?

   — Ну... — Агата задумалась, перебирая в голове варианты. — Иногда воскрешённые собаки приобретают новые привычки. Могут начать лаять во сне. Или видеть то, чего не видят люди. Или... э-э-э... метить территорию эфирными метками.

   — Она и при жизни метила, — махнула рукой Клавдия Ивановна. — Особенно когда соседский кот под дверью ошивался. Я привычная.

   — Ну, тогда проблем быть не должно. — Агата встала, отряхнула колени. — Мне нужно подготовиться. Можно здесь, в комнате? Или лучше на кухне?

   — Да хоть где, — разрешила старушка. — Я пока на кухне посижу, чтоб не мешать. Чай пейте, остынет ведь.

   Агата послушно отхлебнула из чашки. Чай и правда был приличный, с бергамотом, не чета её утренней горячей воде с надеждой.

   — Хороший чай, — сказала она.

   — А то, — довольно кивнула Клавдия Ивановна и уковыляла на кухню, прикрыв за собой дверь.

   Как только дверь закрылась, из сумки высунулась голова Шныря.

   — Двести монет? — прошипел он. — Ты с ума сошла? Она готова была двести пятьдесят! Я бы выторговал триста!

   — Она пенсионерка, — отрезала Агата, доставая из сумки инструменты. — У неё пенсия маленькая.

   — А у нас долг большой. Соболь, ты когда-нибудь научишься думать о выгоде?

   — Когда перестану думать о людях.

   — Люди — это ресурс, — наставительно сказал Шнырь, выбираясь из сумки и отряхиваясь. — Их надо доить, а не жалеть.

   — Ты ужасен.

   — Я эффективен. Есть разница.

   Агата не стала спорить. Она разложила на столе свечи, мел, пепел, маленький череп мыши (Шнырь любезно предоставил из своих запасов, списав как производственные расходы) и личную вещь таксы — старый ошейник с потускневшей бляхой.

   — Круг будешь рисовать? — деловито осведомился Шнырь, усаживаясь на подоконник с видом главного ревизора.

   — Буду. И смотри у меня, не подключайся к эфирному каналу. Хватит с меня разговаривающих котов.

   — Я ничего не обещаю, — пожал плечами фамильяр. — Эфир — стихия непредсказуемая. Если меня засосёт, я не виноват.

   — Шнырь!

   — Ладно-ладно, постараюсь держаться подальше. Но если что — я предупреждал.

   Агата вздохнула и принялась за работу.

   Мел ложился на паркет легко, круг получался ровным — сказывалась практика. После десятков ритуалов рука уже не дрожала, линии выходили чёткими, углы — правильными. Агата даже загордилась собой на секунду.

   — Неплохо, — прокомментировал Шнырь. — Для самоучки. Кривовато, конечно, но в целом терпимо.

   — Я не самоучка, я училась в Академии.

   — Исключение в счёт не идёт.

   — Меня не исключали, я сама ушла.

   — После того, как подожгла деканат.

   — Это была случайность.

   — Конечно. — Шнырь хмыкнул. — У тебя всё случайности. Случайно подожгла, случайно воскресила ревизора, случайно влезла в долги. Скоро, наверное, случайно спасать мир будешь.

   — Ага, — огрызнулась Агата, зажигая свечи. — Случайно и бесплатно. Чтобы ты потом предъявил счёт за моральный ущерб.

   — Ну, за спасение мира я бы взял не за моральный ущерб, а за героическое участие. Тарифы другие, выше.

   — У тебя на всё есть тарифы.

   — А ты думала, я просто так сижу красивый? Я работаю.

   Агата фыркнула и сосредоточилась на ритуале.

   Она перенесла тело таксы в центр круга. Зоя лежала с тем же выражением неодобрения на морде, будто говоря: «Ну что ещё вы от меня хотите? Я уже всё сказала при жизни».

   Агата протянула руку, прикрыла глаза и попыталась нащупать эфирный след.

   Это было похоже на попытку поймать радиоволну старым приёмником. Где-то здесь, в пространстве, ещё теплилась связь — тонкая ниточка, соединяющая тело с тем, что недавно было душой. Если ниточка не оборвалась окончательно, можно попробовать потянуть.

   — Есть контакт, — прошептала Агата. — Слабый, но есть.

   Она начала читать заклинание.

   На этот раз она тщательно сверилась с гримуаром. Никаких страниц про призыв сущностей, только чистое воскрешение мелких животных. Проверенная формула, без импровизаций.

   — Дух, покинувший тело, взываю к тебе, — пела она размеренно, стараясь не сбиваться с ритма. — Вернись во плоть, продолжи свой путь. Не закончены дела земные, не дописана книга жизни. Вернись, дух, я призываю тебя.

   Свечи затрещали. Пламя дёрнулось, вытянулось вверх, но цвет оставался обычным, оранжевым — никакой зелени или адского синего. Хороший знак.

   Агата усилила поток.

   Энергия полилась из неё в тело таксы. Это было похоже на то, как если бы ты пытался завести старый автомобиль севшим аккумулятором — сначала ничего, потом лёгкое потрескивание, потом слабый импульс...

   Зоя дёрнула лапой.

   Агата замерла.

   — Продолжай, — скомандовал Шнырь с подоконника. — Не останавливайся.

   Агата продолжила.

   Она читала заклинание снова и снова, вкладывая в него всю энергию, всю надежду, всё отчаяние последних дней. Она не знала, работает ли это на таксу, но чувствовала: если получится, если эта маленькая ворчливая собака откроет глаза, значит, не всё ещё потеряно. Значит, она что-то умеет. Значит, она не зря называет себя некромантом.

   Такса открыла глаза.

   Один глаз. Потом второй.

   Они были тёмно-карими, почти чёрными, и смотрели на Агату с таким выражением, будто такса спрашивала: «Ты кто такая и что ты здесь делаешь?»

   А потом Зоя зарычала.

   Негромко, басовито, с явным подтекстом: «А ну отошли от меня, или я кому-то откушу что-нибудь важное».

   — Очнулась, — выдохла Агата, падая на стул.

   Такса приподняла голову, оглядела комнату, увидела Шныря на подоконнике и зарычала громче.

   — Это что за недоразумение? — осведомился Шнырь, пятясь к краю подоконника. — Убери от меня это чудовище.

   — Она просто испугалась, — попыталась оправдать таксу Агата.

   — Она не испугалась, она скалится! Соболь, у неё клыки! У неё маленькие, но острые клыки!

   — Ты демон, ты должен быть храбрее.

   — Я аудитор, я должен быть осторожнее. Убери её, или я запрошу компенсацию за производственную травму.

   Агата встала и осторожно протянула руку к таксе.

   Зоя посмотрела на руку, перевела взгляд на Агату, снова на руку — и вдруг тявкнула. Коротко, звонко, почти радостно.

   И лизнула пальцы.

   — О, — сказала Агата удивлённо. — Кажется, я ей понравилась.

   — Она тебя облизала, а не съела, — проворчал Шнырь, но с подоконника слез. — Это уже прогресс. Хотя я бы на твоём месте продезинфицировал руку. Мало ли что эта животина ела при жизни.

   — Она ела нормальный собачий корм.

   — Откуда ты знаешь?

   — Судя по состоянию зубов — премиум-класс.

   Дверь на кухню приоткрылась, и в щёлку просунулась голова Клавдии Ивановны.

   — Можно? — спросила она дрожащим голосом. — Я слышала лай...

   — Заходите, — улыбнулась Агата. — Всё в порядке.

   Клавдия Ивановна вошла в комнату, увидела таксу, которая сидела в центре круга и вылизывала лапу, и всплеснула руками.

   — Зоенька! — ахнула она. — Зоенька, родная!

   Такса подняла голову, посмотрела на хозяйку, и вдруг её хвост заходил ходуном. Маленький, куцый, но вполне живой хвост, которым такса принялась отчаянно молотить по паркету.

   — Узнала, — расплакалась Клавдия Ивановна. — Узнала, дурочка!

   Она бросилась к собаке, упала на колени прямо в круг, обняла Зою и зарыдала в полный голос. Такса согласно подвывала и пыталась лизнуть хозяйку в нос.

   Агата стояла в стороне и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Она ненавидела это чувство. Она ненавидела, когда клиенты плакали от счастья, потому что тогда приходилось напоминать себе: ты просто сделала свою работу. Ты не бог. Ты ремесленник. Ремесленники не плачут.

   — Соболь, — раздался голос Шныря. — Только не говори мне, что ты тоже сейчас разревешься.

   — Заткнись, — прошептала Агата, шмыгая носом.

   — Это непрофессионально. Некроманты не плачут. Некроманты выставляют счета.

   — Я выставлю.

   — Когда?

   — Сейчас.

   Агата подошла к Клавдии Ивановне и мягко тронула её за плечо.

   — Клавдия Ивановна, — сказала она. — С Зоей всё будет хорошо. Но нам нужно обсудить оплату.

   — Да-да, конечно, — засуетилась старушка, вытирая слёзы. — Я сейчас. Я мигом.

   Она полезла в сервант, долго там копалась, звеня посудой, и наконец извлекла на свет старый кошелёк, из которого достала мятую купюру и горсть монет.

   — Тут ровно двести, — сказала она, протягивая деньги. — Пересчитайте, если хотите.

   — Не надо, — Агата убрала деньги в карман. — Я вам верю.

   — Спасибо, дочка, спасибо, — Клавдия Ивановна снова всхлипнула. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.

   — Представляю, — улыбнулась Агата. — Я это делаю каждый день. Ну, почти каждый.

   — А что с ней теперь будет? — спросила старушка, поглаживая таксу по спине. — Она не... ну... не изменится?

   — Может слегка измениться характер, — честно сказала Агата. — Но судя по тому, как она на вас смотрит, любовь осталась прежней. А остальное — мелочи.

   — Лишь бы живая была, — махнула рукой Клавдия Ивановна. — А характер... характер у неё всегда был тот ещё. Я привыкла.

   Такса, словно подтверждая слова хозяйки, тявкнула и цапнула тапок, который стоял рядом.

   — Видите, — развела руками старушка. — Та же хулиганка. Даже воскрешение не исправило.

   — И не надо исправлять, — сказала Агата. — Пусть живёт как живётся.

   Она собрала инструменты, погасила свечи, стёрла круг (на этот раз аккуратно, чтобы не оставлять следов). Шнырь уже сидел в сумке, демонстративно отвернувшись и делая вид, что происходящее его не касается.

   — Выздоравливайте, Зоя, — попрощалась Агата. — И вы, Клавдия Ивановна, берегите себя.

   — Спасибо, милая, спасибо, — старушка провожала её до дверей, прижимая таксу к груди. — Заходи, если что. Чаю попьём. Я пирожки умею печь. Не такие, как у бабы Раи, но тоже ничего.

   — Обязательно зайду, — пообещала Агата, хотя обещание давать не стоило — она редко их выполняла.

   На лестнице, когда дверь захлопнулась и стихли звуки радостного тявканья, Шнырь высунул голову из сумки.

   — Двести монет, — сказал он задумчиво. — Плюс пятьдесят я насчитал за консультацию. Плюс двадцать за моральную поддержку. Плюс десять за риск быть укушенным этой гиеной мелкой.

   — Какая консультация? — возмутилась Агата. — Ты просто сидел на подоконнике и ныл!

   — Я создавал творческую атмосферу. Это тоже работа. У меня тариф «эстетическое сопровождение».

   — Такого тарифа нет.

   — Теперь есть. Я только что его придумал.

   — Шнырь.

   — Что?

   — Ты невыносим.

   — Знаю. Но ты меня любишь.

   — Я тебя терплю. За бесплатно.

   — Это уже прогресс. — Шнырь довольно зажмурился и залез обратно в сумку. — Ладно, пошли отсюда. У нас ещё куча работы. До трёх тысяч нам далеко.

   Агата вышла из подъезда и глубоко вдохнула промозглый воздух Мёртвого квартала.

   Начинало темнеть. Фонари зажглись, отбрасывая на мокрую брусчатку зелёные отблески — экономили на магическом освещении, ставили дешёвые кристаллы. Где-то вдалеке каркали вороны, перекликаясь с кладбищенской сторожкой.

   — Шнырь, — сказала Агата, когда они подходили к трамвайной остановке.

   — Чего?

   — А как ты думаешь, он правда подумает?

   — Кто? Ревизор? — Шнырь высунулся. — Не знаю, Соболь. Я в людях плохо разбираюсь, как я уже говорил. Но если он искал тебя десять лет — не для того, чтобы просто закрыть лавочку.

   — Ты думаешь?

   — Я предполагаю. А предполагать я умею. У меня для этого три глаза.

   — И что ты предполагаешь?

   — Что у него к тебе не только служебный интерес.

   Агата покраснела и отвернулась, делая вид, что рассматривает расписание трамваев.

   — Глупости, — буркнула она.

   — Конечно, глупости, — согласился Шнырь. — Я вообще ничего не понимаю в этих ваших человеческих штучках. У нас в Аду всё проще: хочешь кого-то — заключай контракт. Не хочешь — не заключай. А тут сплошные сложности.

   — Это называется чувства.

   — Звучит как диагноз.

   — Может, и диагноз. Но лечить пока нечем.

   Трамвай подошёл, дребезжа и искря магическими разрядниками. Агата запрыгнула в вагон, пристроилась у окна и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо тёмные улицы, думая о серо-голубых глазах и ямочке на левой щеке.

   Дома её ждал Костик, призрачная такса (которая, к счастью, ещё не материализовалась) и пустой холодильник.

   — Завтра пойдём на новое дело, — сказала Агата, заваривая себе чай. — Надо искать деньги.

   — Надо, — согласился Шнырь, устраиваясь в своей коробке. — Но сначала поесть.

   — Ты же только что мышей ел.

   — Это было три часа назад. Я демон, мне нужно регулярное питание.

   — У меня нет денег на мышей.

   — А у меня нет желания голодать. Соболь, мы только что заработали двести монет. Не будь жмотом.

   — Это на долг.

   — Это на жизнь, — парировал Шнырь. — Если мы умрём с голоду, долг никто не отдаст.

   Агата вздохнула, достала из холодильника заветный пакет и насыпала Шнырю мышей.

   — Спасибо, — буркнул фамильяр, набрасываясь на еду. — Ты всё-таки не безнадёжна.

   — Рада, что ты это признал.

   — Не обольщайся. Это разовая акция. Завтра снова будешь двоечницей.

   Агата улыбнулась, взяла кружку с чаем и подошла к окну.

   За мутным стеклом мерцали огни Мёртвого квартала. Где-то там, в центре, в идеально чистой квартире с пианино в углу, сидел Леонард Штайнер и думал о том, что десять лет его жизни были ошибкой. Или не ошибкой. Она не знала.

   Она знала только одно: завтра она снова пойдёт в Гильдию.

   Не потому, что должна.

   А потому что не может иначе.

   — Шнырь, — позвала она.

   — М?

   — Ты пойдёшь со мной завтра?

   — Куда?

   — К нему.

   Шнырь поднял голову от миски. Три глаза внимательно смотрели на неё.

   — Ты уверена?

   — Нет. Но надо.

   — Тогда пойду. — Шнырь вернулся к еде. — Но предупреждаю: если он опять уйдёт, не оборачиваясь, я выставлю счёт за два визита.

   — Договорились.

   Агата допила чай, погасила свет и забралась под плед с черепами.

   Костик в углу слегка покачивался — сквозняк, наверное. Или нет.

   — Спокойной ночи, Костик, — шепнула Агата.

   Скелет не ответил. Но Агате показалось, что он слегка кивнул.

   Или это просто ветер шевелил простыню.

   А призрачная такса сегодня, к счастью, не явилась — видимо, берегла силы на завтра.

ГЛАВА 6. Параграф 18, пункт «б»

Тенеград, улица Тихих Могил, Мёртвый квартал

   Мансарда Агаты. Вечер следующего дня.

   Агата не ждала его. Вообще.

   После вчерашнего разговора на парковке она была уверена, что Леонард Штайнер теперь будет обходить её мансарду десятой дорогой, а все вопросы станет решать через официальные повестки с гербовой печатью и тройными копиями для архива. Она уже почти смирилась с этой мыслью. Почти.

   Поэтому, когда в дверь постучали — не требовательно, как в прошлый раз, а коротко, сухо, будто извиняясь заранее, — она сначала подумала на Льва Христофоровича с очередной просьбой одолжить соли. Или на Эдгара, который вечно забывал, что форточка существует, и долбился клювом в створку, пока ему не откроют.

   — Открыто! — крикнула она, не отрываясь от созерцания пустой чашки.

   Чай закончился ещё утром. Кофе — позавчера. Горячая вода с надеждой — вот и весь сегодняшний рацион.

   Дверь скрипнула.

   И в проёме возник он.

   Агата поперхнулась воздухом.

   Леонард Штайнер стоял на пороге её мансарды без папки. Без блокнота. Без списка нарушений. В руках он держал только зонт — мокрый, потому что на улице с утра моросил тот самый кладбищенский дождик, который умудрялся просачиваться даже сквозь магические куполы.

   Он был без пальто — видимо, оставил внизу. В тёмно-сером костюме, с чуть влажными волосами, прилипшими ко лбу, и с таким выражением лица, будто он сейчас признается в убийстве и попросит совета, куда спрятать труп.

   — Госпожа Соболь, — сказал он тихо. — Можно войти?

   Шнырь, который дремал в своей коробке, немедленно высунул голову и приоткрыл третий глаз.

   — Ревизор собственной персоной, — прокомментировал он. — Без ордера, без предупреждения. Это уже интересно. Соболь, не пускай. Попроси показать документы. Пусть знает, что мы тоже не лыком шиты.

   — Шнырь, заткнись, — автоматически ответила Агата, не сводя глаз с Леонарда. — Заходите. Только... у меня тут беспорядок.

   — Я помню, — Леонард перешагнул порог и аккуратно прикрыл за собой дверь.

   Он осмотрелся. В мансарде действительно был бардак — после вчерашнего ритуала с таксой Агата так и не собрала инструменты, свечи догорели до огарков, на столе стояла кружка с остывшей водой и плавающей там мухой (новой, не той, вчерашнюю она вылила), а Костик сиротливо выглядывал из-под простыни, которую Агата накинула на него второпях.

   — Присаживайтесь, — Агата кивнула на стул, который был относительно свободен от носков. — Только стул сдвиньте осторожно, у него ножка шатается.

   Леонард послушно сдвинул стул, сел, положил зонт на пол и уставился на неё.

   Он молчал.

   Агата молчала в ответ.

   Шнырь молчал, но демонстративно раскрыл свою бухгалтерскую книгу и принялся делать вид, что ведёт учёт.

   Тишина затягивалась.

   — Вы не с той ноги встали? — не выдержала наконец Агата. — Или просто решили посмотреть, как живут люди, которые должны вам почти три тысячи?

   — Я пришёл не за деньгами, — голос Леонарда звучал глухо, без обычной ревизорской стали.

   — А за чем?

   Он снял очки, протёр их платком и снова надел. Жест явно нервный.

   — Я был в архиве сегодня, — сказал он. — Поднял своё дело. То, что завели десять лет назад, когда я... когда я вышел из комы.

   Агата почувствовала, как сердце проваливается куда-то в район желудка.

   — И что там? — спросила она хрипло.

   — Там всё красиво, — усмехнулся Леонард. — По протоколу. Моё воскрешение приписано некоему Сергею Витальевичу Клюквину. Некромант пятого разряда, лицензия действительна, разрешение на высшие ритуалы имеется. Подписи, печати, свидетельские показания.

   — Я просмотрел только официальные листы, — добавил он, помолчав. — На полях не смотрел — думал, там пусто. А зря.

   — Клюквин? — переспросила Агата. — Я такого не знаю.

   — Ещё бы, — Леонард посмотрел на неё в упор. — Он умер пять лет назад. Официально — от сердечного приступа. А неофициально... я думаю, он вообще никогда не проводил этот ритуал. Просто кому-то было нужно, чтобы моё воскрешение числилось законным. И они нашли мёртвого исполнителя. Идеальное прикрытие.

   Шнырь поднял голову от книги.

   — Классика бюрократии, — прокомментировал он. — Проблема решается не решением проблемы, а правильным оформлением бумажек. В Аду это любят. Особенно в отделе по учёту нераскаявшихся грешников.

   — Заткнись, Шнырь, — бросила Агата, не сводя глаз с Леонарда. — Вы хотите сказать... что официально я не виновата?

   — Официально — да. Вашего имени там вообще нет. Какая-то девочка-некромантка, проводившая ритуал воскрешения попугая, в протокол не внесена. Видимо, тому, кто составлял отчёт, было плевать на истину. Главное — закрыть вопрос.

   Агата выдохнула. Целая гора свалилась с плеч. Почти.

   — Но вы же знаете правду, — сказала она. — Вы можете пойти в Гильдию и...

   — И что? — перебил Леонард. — Заявить, что моё воскрешение — ошибка, и потребовать пересмотра дела? Вы представляете, что тогда начнётся? Расследование, проверки, комиссии. Ваше имя всё равно всплывёт. А у вас лицензия просрочена, фамильяр нелегальный, долги — и это только верхушка айсберга. Вас лишат права на практику. Может быть, даже посадят.

   — А вас? — тихо спросила Агата.

   Леонард помолчал.

   — Меня, — сказал он наконец, — могут признать «технической ошибкой» и... отменить.

   — Отменить? — Агата вскочила. — Это как? Вы человек, а не файл!

   — Я воскрешённый, — поправил Леонард. — С юридической точки зрения, моё существование — результат несанкционированного магического вмешательства. Параграф 18, пункт «б» Уложения о некромантии: «Лицо, возвращённое к жизни без соответствующего разрешения Гильдии, подлежит аннулированию, если его дальнейшее существование угрожает магическому равновесию или создаёт прецедент для злоупотреблений».

   — Аннулированию? — Агата даже поперхнулась. — Это что за зверское слово? Его обратно в кому отправят? Убьют? Что?

   — Не знаю, — честно признался Леонард. — В уложении не уточняется. Но я не горю желанием это выяснять.

   Он встал и подошёл к окну. За мутным стеклом моросил дождь, вороны на карнизе соседнего дома нахохлились и молчали, даже они понимали серьёзность момента.

   — Я не хочу вашей крови, госпожа Соболь, — сказал Леонард, не оборачиваясь. — Вы были ребёнком. Вы не планировали меня воскрешать. Это просто... дурацкая случайность. Но я хочу, чтобы вы это исправили. Должен быть способ.

   — Какой? — Агата развела руками. — Я вообще не умею нормально воскрешать! Это был мой первый и единственный успешный ритуал воскрешения человека, и тот случайный! Я потом десять лет пыталась повторить, и максимум, чего добилась, — призрачная такса, которая гадит на ковёр! А вы хотите, чтобы я отменила воскрешение? Это же не приложение в телефоне, нельзя просто нажать «удалить»!

   — Я понимаю, — Леонард повернулся. — Но вы — единственная, кто может что-то сделать. Вы создали эту связь. Вы открыли портал. Вы меня выдернули. Значит, в вас есть сила. Может быть, вы просто не умеете ей пользоваться?

   — О, да она не умеет, — встрял Шнырь. — Это я вам как её личный бухгалтер и свидетель бесчисленных провалов заявляю. Соболь — ходячая катастрофа. Но в каждой катастрофе есть своя эстетика.

   — Шнырь, ты сейчас реально не помогаешь, — огрызнулась Агата.

   — А я и не пытаюсь помочь, — фамильяр спрыгнул с коробки и прошёлся по столу, заложив лапы за спину. — Я просто констатирую факты. Это входит в базовый тариф. Факт первый: вы, господин ревизор, — ошибка Соболь десятилетней давности. Факт второй: Соболь понятия не имеет, как эту ошибку исправить. Факт третий: если ошибку не исправить, вас могут аннулировать, а её — посадить. Печально.

   — Шнырь! — рявкнула Агата.

   — Что? Я прав. — Он остановился и посмотрел на Леонарда всеми тремя глазами. — Но вообще, если подумать... В Аду есть отдел аннулирования жизней. Занимаются именно такими случаями. Ошибочные воскрешения, сбои реинкарнации, души, которые застряли не в том теле. Очень бюрократическая структура, кстати. Там даже чай пьют строго по графику.

   Леонард замер.

   — Отдел аннулирования? — переспросил он. — Вы хотите сказать... можно подать заявку?

   — Технически — да, — кивнул Шнырь. — Но туда просто так не позвонишь. Нужны связи. И доступ к межмировому эфирному каналу. И, желательно, рекомендация от действующего демона не ниже пятого круга.

   Он скромно потупил глазки.

   Леонард перевёл взгляд с него на Агату и обратно.

   — Ваш фамильяр — демон? — спросил он таким тоном, будто уточнял прогноз погоды.

   — Был, — поправил Шнырь. — Теперь я частный консультант. Тариф — пятьдесят монет час. Консультация по адским процедурам оплачивается отдельно, плюс командировочные, если придётся лично посещать Ад.

   — Шнырь, прекрати, — устало сказала Агата. — Он не будет тебе платить. У него денег не больше, чем у меня.

   — Откуда ты знаешь? — обиделся фамильяр. — Может, у него сбережения есть. Ревизоры, между прочим, неплохо получают.

   — Я не собираюсь платить вашему фамильяру, — подтвердил Леонард. — Я вообще не собираюсь никому платить. Я хочу понять, есть ли у этой ситуации решение, которое не закончится тюрьмой для вас и аннулированием для меня.

   Агата посмотрела на него.

   Он стоял у окна, прямой, как палка, с идеально выглаженными брюками и запонками с гербом Гильдии. Но в глазах — в этих серо-голубых глазах, которые она помнила десять лет — было что-то другое. Не холод. Не официальная отстранённость. Растерянность. И надежда. Крошечная, спрятанная глубоко, но она там была.

   — Зачем вы пришли? — спросила Агата тихо. — Правда. Могли бы просто закрыть глаза. Сделать вид, что ничего не знаете. Ваше дело в архиве чистое. Клюквин мёртв, язык не откроет. Я бы дальше мучилась с долгами и призрачными таксами, а вы бы строили карьеру. Никто бы никогда не узнал.

   Леонард долго молчал.

   Потом подошёл к столу, сел на шаткий стул и посмотрел на неё в упор.

   — Потому что я устал, — сказал он просто. — Десять лет я живу с ощущением, что я фальшивка. Что меня не должно быть. Что я — брак, ошибка, недоразумение. Я стал ревизором, чтобы наводить порядок, потому что в моей жизни порядка не было. А теперь выясняется, что я вообще не имею права находиться в этом мире. И знаете что? Впервые за десять лет я почувствовал облегчение.

   — Облегчение? — не поняла Агата.

   — Да. Потому что теперь я знаю причину. Я не просто псих, который придумал себе комплекс неполноценности. Я действительно не должен был воскреснуть. И это... это почти освобождает.

   Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от жалости. К нему. К себе. К этой дурацкой ситуации.

   — Вы не фальшивка, — сказала она твёрдо. — Вы есть. Вы ходите, дышите, работаете, носите очки, играете на фортепиано. Вы настоящий. А то, что вас воскресили случайно... ну и что? Меня вообще мама родила случайно — в смысле, они с папой не планировали, просто так вышло. И ничего, живу же.

   Леонард удивлённо поднял бровь.

   — Вы сравниваете рождение и воскрешение?

   — А чем они отличаются? — Агата пожала плечами. — И там, и там появляется человек. Который потом мучается, ищет себя, страдает фигнёй. Разница только в том, что при рождении ты не помнишь, как тебя вытаскивали. А вы помните. Вот и вся разница.

   — Философия уровня «Соболь», — прокомментировал Шнырь. — Глубоко, как лужа, зато мокро.

   — Заткнись, — бросила Агата, не сводя глаз с Леонарда.

   Он смотрел на неё так, будто видел впервые.

   — Вы странная, госпожа Соболь, — сказал он наконец.

   — Спасибо, — кивнула она. — Я знаю.

   — Это не комплимент.

   — А я и не думала, что вы умеете их делать.

   Уголок его губ дёрнулся. Кажется, это была попытка улыбнуться.

   — Хорошо, — сказал он, вставая. — Допустим, я принимаю вашу... оригинальную точку зрения. Но проблема остаётся. Если кто-то в Гильдии копнёт глубже — а Громов уже копает, я уверен — моё дело пересмотрят. И тогда либо вы, либо я. Или оба.

   — Громов? — переспросила Агата. — Ваш начальник? Он что-то знает?

   — Он всё знает, — глухо сказал Леонард. — Он был тем свидетелем, который подписал отчёт Клюквина. Думаю, он сам всё и подстроил. Прикрыл моё воскрешение мёртвым некромантом, чтобы иметь рычаг давления на меня. И теперь, когда я ему понадобился для каких-то тёмных дел, он этот рычаг применил.

   — Шантаж, — констатировал Шнырь. — Грязно, но эффективно. В Аду таких любят. Особенно в отделе по работе с особо опасными грешниками.

   — Да плевать я хотела на ваш Ад! — взорвалась Агата. — У нас тут человеку жизнь сломали! И я в этом виновата! Я!

   Она заметалась по комнате, пиная разбросанные носки.

   — Надо что-то делать. Надо придумать, как вас отмазать. Как сделать так, чтобы вы стали... ну, официальным. Чтобы Громов не мог вас шантажировать. Чтобы...

   — Чтобы отменить моё воскрешение задним числом, — закончил Леонард. — Это единственный способ. Если я никогда не был воскрешён, значит, Громов не имеет надо мной власти. Значит, я просто человек, который вышел из комы сам. Такое бывает, да?

   — Бывает, — кивнула Агата. — Редко, но бывает.

   — Вот. Надо сделать так, чтобы моё воскрешение считалось не воскрешением, а... спонтанным выходом из комы. Без магии. Без порталов.

   — Это невозможно, — сказала Агата. — Я же открыла портал. Я вас выдернула. Это чистая магия, следы остались.

   — В архиве их нет, — напомнил Леонард. — Там всё приписано Клюквину. Если мы найдём способ стереть магические следы с моей ауры...

   — Стереть следы? — Шнырь оживился. — О, это я умею. В Аду нас учили заметать следы так, что даже высший демон-аудитор не найдёт. Но это дорого.

   — Сколько? — спросил Леонард.

   — Для вас — пятьсот монет, — мгновенно ответил Шнырь. — Для Соболь — бесплатно, потому что она моя должница и я заинтересован в сохранении её платёжеспособности.

   — Шнырь, ты невозможен, — вздохнула Агата.

   — Я знаю. Это часть тарифа, — поправил фамильяр. — Итак, господин ревизор, предложение: я стираю следы воскрешения с вашей ауры, вы платите пятьсот монет и забываете, что когда-то были ошибкой. Все счастливы.

   Леонард посмотрел на него долгим взглядом.

   — А вы уверены, что это сработает?

   — Абсолютно, — соврал Шнырь, даже не моргнув. Агата это поняла сразу. Третий глаз у него слегка дёрнулся — верный признак того, что он привирает.

   — Не слушайте его, — вмешалась она. — Он не умеет стирать следы. Он умеет только составлять сметы и жрать мышей. Если он полезет в вашу ауру, вы станете призраком или начнёте разговаривать голосом попугая.

   — Обижаешь, — надулся Шнырь. — Я между прочим, дипломированный специалист по эфирным чисткам. У меня сертификат есть.

   — Где?

   — В Аду остался. Но могу запросить копию.

   — Запросишь лет через сто, — отмахнулась Агата и повернулась к Леонарду. — Дайте мне неделю.

   — Что?

   — Неделю, — повторила она. — Я найду способ. Покопаюсь в бабушкиных записях, спрошу у знакомых, может, у Эдгара есть идеи... Он ворон старый, много чего знает. Если есть способ отменить воскрешение без вреда для вас, я его найду.

   Леонард смотрел на неё. Долго. Пристально.

   — Зачем вам это? — спросил он тихо. — Вы меня не знаете. Я для вас чужой человек. Который пришёл и испортил вам жизнь штрафами. Почему вы хотите помочь?

   Агата замялась.

   Как ему объяснить? Что она чувствует ответственность? Что десять лет назад она, дура четырнадцатилетняя, влезла в его судьбу и теперь должна расхлёбывать? Что когда она смотрит в его серо-голубые глаза, у неё внутри что-то щемит, и это не похоже ни на что, что она чувствовала раньше?

   — Потому что я вас воскресила, — сказала она наконец. — Значит, я за вас отвечаю. Так бабушка учила: сделал дело — отвечай за последствия.

   — Даже если дело — случайность?

   — Тем более. От случайностей последствия бывают самые дурацкие.

   Леонард кивнул. Медленно, будто принимая какое-то решение.

   — Хорошо, — сказал он. — Неделя. Через неделю я приду, и вы скажете мне, есть ли способ. Если нет... я сам пойду в Гильдию и признаюсь во всём. Чтобы Громов не мог мной манипулировать. И чтобы вас не тронули.

   — С ума сошли? — Агата подскочила. — Вас же аннулируют!

   — Может быть, — Леонард пожал плечами. — Но хотя бы это будет честно. Я устал быть фальшивкой, госпожа Соболь. Лучше короткая, но настоящая жизнь, чем длинная, но чужая.

   Он направился к двери.

   — Постойте, — окликнула его Агата.

   Он обернулся.

   — Я найду способ, — сказала она твёрдо. — Обещаю.

   Он посмотрел на неё. Взгляд его смягчился. Совсем чуть-чуть. Настолько, что Агата не была уверена, не показалось ли ей.

   — До встречи через неделю, госпожа Соболь, — сказал он и вышел.

   Дверь закрылась.

   В мансарде повисла тишина, нарушаемая только шорохом дождя за окном и возмущённым сопением Шныря.

   — Ну и дела, — прокомментировал фамильяр. — Он мне почти понравился. Для ревизора. И для человека, который хочет, чтобы его аннулировали.

   — Шнырь, — Агата опустилась на стул. — Что мне делать?

   — Искать способ, — пожал плечами тот. — Ты же обещала.

   — Но где? Я понятия не имею, как отменять воскрешения! Этому в Академии не учат!

   — В Академии вообще мало чему полезному учат, — философски заметил Шнырь. — Но у тебя есть бабушка. У бабушки есть гримуары. У гримуаров есть страницы. Может, на какой-нибудь найдётся ответ.

   — А если нет?

   — Тогда пеняй на себя. И на свою привычку открывать порталы без подготовки.

   Агата закрыла лицо руками.

   — Я убить тебя готова.

   — Это будет стоить дорого, — предупредил Шнырь. — Моя жизнь застрахована в Адской страховой компании. Если я погибну от рук некроманта, ты должна будешь выплатить компенсацию моим наследникам.

   — У тебя есть наследники?

   — Пока нет. Но я подумываю завести хомячка. Они живут недолго, зато наследуют быстро.

   Агата хотела ответить, но в углу комнаты что-то замерцало.

   Призрачная такса материализовалась на коврике, довольно вильнула хвостом и... сделала своё дело.

   Эфирная кучка засветилась голубоватым и начала медленно таять.

   — Опять, — простонала Агата. — Только этого не хватало.

   — Я требую взимать с неё плату за аренду, — заявил Шнырь. — Или заставить убирать за собой. Это же безобразие!

   — Шнырь, это призрак. От него какой спрос?

   — Спрос есть всегда. Просто не все умеют предъявлять.

   Агата махнула рукой и подошла к Костику.

   Скелет стоял под простынёй, и Агате показалось, что он смотрит на неё с сочувствием. Или это просто игра света?

   — Костик, — сказала она тихо. — Ты единственный, кто меня понимает.

   Костик молчал. Но, кажется, слегка кивнул.

   Или это сквозняк.

   — Ладно, — Агата решительно встряхнулась. — Завтра еду к бабушке. Она должна знать.

   — Я с тобой, — вызвался Шнырь. — Но предупреждаю: если твоя бабушка опять начнёт кормить меня пирожками и говорить, что я «худенький и надо бы откормить», я выставлю счёт за моральный ущерб.

   — Выставляй, — махнула рукой Агата. — У меня всё равно денег нет.

   — Это не проблема, — Шнырь достал бухгалтерскую книгу и что-то в ней черканул. — Я запишу в долг. Под проценты.

   — Ты невозможен.

   — Я знаю. Спокойной ночи.

   Шнырь залез в свою коробку и накрылся хвостом.

   Агата ещё долго стояла у окна, глядя на дождь.

   А потом, уже лёжа в темноте под пледом с черепами, она вдруг сказала:

   — Шнырь, а ты правда не умеешь стирать следы с ауры?

   Фамильяр помолчал. Потом признался:

   — Нет, не умею. Я же демон-аудитор, а не чистильщик. У нас разные профсоюзы.

   — И ты врал ему про диплом?

   — Конечно врал. Ты думала, я бы стал здесь с тобой мышей перебирать, если бы мог такое? Я бы давно открыл фирму и заработал состояние.

   Агата усмехнулась в темноту.

   — Тогда почему ты не сказал ему правду?

   — А зачем? — Шнырь зевнул. — Пусть надеется. Надежда — плохое топливо, но иногда оно заводит мотор. Громов дал ему трое суток, а не вечность.

   Где-то в центре города, в квартире с пианино, Леонард Штайнер сидел в темноте и смотрел на клавиши, не решаясь играть.

   Он думал о ней.

   О странной девушке с растрёпанными волосами, которая десять лет назад случайно подарила ему жизнь, а теперь пыталась эту жизнь спасти.

   — Агата Соболь, — прошептал он в пустоту. — Кто же ты такая?

   Пианино молчало.

   Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую он считал мёртвой, зазвучала тихая, едва слышная мелодия.

   Шопен.

   Ноктюрн номер два.

   Тот самый, который играла мама, когда он был маленьким и ещё не знал, что станет ошибкой.

ГЛАВА 7. Бабушкин рецепт

Империя Санкт-Эрин, пригородная зона

   Деревня Залесье. Следующий день.

   Электричка до Залесья ходила раз в три часа и всегда опаздывала. Агата сидела на обшарпанной скамье пустого вагона, прижимала к себе сумку со Шнырём (тот наотрез отказался оставаться в мансарде один, заявив, что «в случае твоего внезапного просветления и решения продать мои мышиные запасы я должен быть рядом») и смотрела в окно на проплывающие мимо унылые пейзажи.

   Промзона сменилась полями, поля — перелесками, перелески — снова полями. Серое небо низко нависало над крышами редких деревень, вороны сидели на телеграфных столбах и провожали поезд осуждающими взглядами.

   — Живописно, — прокомментировал Шнырь, высовывая нос из сумки. — Уныло, серо, депрессивно. Прямо как твоя бухгалтерия. Но хотя бы воняет навозом, а не формалином. Освежает.

   — Залесье — хорошее место, — обиделась за бабушку Агата. — Я там детство провела.

   — Судя по твоему умению готовить ритуалы, детство было насыщенным. Там случайно нет полигона для испытания ядерного оружия? Просто аура у тебя...

   — Шнырь.

   — Молчу.

   Электричка дёрнулась и остановилась у низкой платформы. Агата вышла, вдохнула промозглый, но чистый воздух, пахнущий прелыми листьями и дымом из деревенских труб. До бабушкиного дома оставалось три километра просёлочной дороги.

   — Пешком? — уточнил Шнырь, оглядывая размокшую после дождей грунтовку. — Три километра? По грязи? Соболь, у тебя есть пять минут, чтобы придумать альтернативу, иначе я объявляю забастовку и требую такси.

   — Здесь нет такси, — отрезала Агата, поправляя сумку и решительно шагая вперёд. — Здесь вообще ничего нет. Только бабушка, пирожки и тишина.

   — Звучит как название детектива. «Бабушка, пирожки и тишина». Или хоррора. Зависит от того, что бабушка кладёт в пирожки.

   — Ты просто не пробовал бабушкиных пирожков.

   — Я демон. Меня пирожками не купишь. Меня можно купить только мышами премиум-класса и твёрдыми гарантиями ненападения со стороны местной фауны. Кстати, кто там в кустах?

   — Где?

   — Вон там. Шевелится.

   Агата присмотрелась. В кустах у обочины действительно кто-то шевелился. Чёрный, пушистый, с зелёными глазищами.

   — Кот, — определила она. — Местный, наверное. Они тут все бездомные, бабушка их подкармливает.

   Кот выбрался из кустов, отряхнулся и уставился на них с выражением глубокого презрения, доступного только деревенским котам, видавшим виды.

   — Мяв, — сказал он недружелюбно.

   — Сам такой, — огрызнулся Шнырь. — И вообще, иди мышей лови, а не на честных демонов пялься.

   Кот, видимо, понял, что связываться с трёхглазым существом себе дороже, фыркнул и растворился в кустах обратно.

   — Прогресс, — довольно заметил Шнырь. — Местные признают мой авторитет.

   — Местные просто не хотят связываться с городскими психами, — поправила Агата, но спорить не стала.

   Дорога петляла между полей, где уже убрали урожай, и теперь торчали только голые стерни. Где-то вдалеке мычала корова, ей вторил петух — явно сбитый с толку временем суток. Агата шагала, глядя под ноги, и думала.

   Думала о Леонарде. О его глазах. О том, как он сказал: «Я устал быть фальшивкой». О том, что через неделю — всего через неделю — ему, возможно, придётся выбирать: сдаться Громову или исчезнуть.

   А она обещала найти способ.

   Она, Агата Соболь, некромант-недоучка с просроченной лицензией, долгом в три тысячи и фамильяром-демоном, который тарифицирует каждый чих.

   — Шнырь, — сказала она, когда до бабушкиного дома оставалось около километра. — А что, если я ничего не найду?

   — Тогда пеняй на себя, — философски ответил тот. — Но я в тебя верю.

   — Ты вчера сказал, что не веришь.

   — Я демон. Имею право менять мнение. Сегодня я верю. Завтра, возможно, разуверюсь. Это называется гибкость мышления. В Аду это ценят.

   — В Аду ценят только отчёты.

   — И гибкость. Особенно если она позволяет списать недостачу на форс-мажор.

   Агата вздохнула и прибавила шагу.

   Бабушкин дом показался за поворотом.

   Маленький, бревенчатый, с резными наличниками и покосившимся крыльцом, он стоял на пригорке, окружённый палисадником с пожухлыми осенними цветами. Из трубы вился дымок — бабушка топила печь. За забором брехала собака (при жизни), и где-то скрипел колодезный журавль.

   Агата толкнула калитку.

   — Бабуль! — крикнула она, взбегая на крыльцо. — Я приехала!

   Дверь распахнулась, и на пороге возникла Зинаида Степановна.

   Маленькая, сухонькая, в цветастом фартуке поверх тёплой кофты и в пуховом платке, из-под которого выбивались седые волосы. Глаза — молодые, живые, с хитринкой — сразу упёрлись в Агату, потом в сумку, из которой торчал наглый трёхглазый нос.

   — О, — сказала бабушка. — И животное привезла. Ну проходите, чего на холоде стоять. Я как раз пирожки достала.

   — Бабуль, это не животное, это Шнырь, — начала Агата, но бабушка уже утащила её в дом.

   Внутри пахло печёным тестом, сушёными травами и ещё чем-то неуловимо домашним, что невозможно купить ни за какие деньги. Большая русская печь занимала полстены, на ней сушились валенки и чьи-то носки. Стол был накрыт клеёнкой в ромашку, а на нём — гора пирожков.

   — Ой, бабуль, — Агата сглотнула слюну. — Я так соскучилась по твоим пирожкам.

   — А то, — довольно кивнула бабушка. — Садись, ешь, потом разговаривать будем. И зверя своего вытаскивай, чего он в сумке мается. Пусть тоже пробует.

   Шнырь высунулся окончательно, оглядел стол, пирожки, бабушку и изрёк:

   — Я мышей предпочитаю. Но от пирожка с требухой, пожалуй, не откажусь. В порядке исключения. В качестве дегустации местной кухни.

   — Говорящий, — констатировала бабушка без тени удивления. — Ну и ладно. У нас в деревне и не такое видали. Вон у Петровны пёс после воскрешения стихи начал сочинять. Хромые такие, но рифма есть.

   — Я не пёс, — обиделся Шнырь. — Я демон. Бывший. Теперь консультант.

   — Ага, — бабушка кивнула, явно не впечатлённая. — Консультант, значит. А по виду — крыса перекормленная. Ты его кормишь-то нормально? — это уже Агате.

   — Бабуль, он сам себя кормит. У него тарифы.

   — Тарифы, — бабушка покачала головой. — Ну дела. Ладно, ешьте давайте, остынет ведь.

   Агата набросилась на пирожки. Шнырь, поколебавшись, тоже цапнул один, откусил, прикрыл от удовольствия все три глаза и замурлыкал — насколько вообще может мурлыкать демон.

   — Божественно, — выдохнул он. — Я, кажется, понял, почему ты выживаешь в этой долговой яме. Ради таких пирожков стоит жить.

   — То-то же, — усмехнулась бабушка, пододвигая к нему блюдце с чаем. — Пей давай. Чай с мятой, сам собирала.

   Они ели молча минут десять. Агата умяла четыре пирожка, Шнырь — два (и попросил добавки, но бабушка сказала, что сначала надо поговорить, а то «объестся и уснёт, а у тебя дело, внучка»).

   — Рассказывай, — велела бабушка, когда тарелки опустели. — Зачем приехала? По глазам вижу — не просто так, с пирожками повидаться.

   Агата вздохнула, отодвинула кружку и уставилась в стол.

   — Бабуль, у меня проблемы, — начала она. — Большие.

   — У тебя всегда проблемы, — спокойно заметила бабушка. — Ты в меня, неугомонная. Я в твои годы тоже вечно в истории влипала. Помню, один раз воскресила соседского барана, а он потом три дня за мной ходил и стихи читал. Любовные. Пришлось замуж выходить, чтобы отвязался.

   — Бабуль, ты замуж выходила за дедушку?

   — Ну да. А баран тот потом оказался перевоплощением местного поэта. Он, правда, через год опять умер, но стихи остались. До сих пор в тумбочке лежат.

   Агата представила эту картину и невольно улыбнулась. Бабушка умела снимать напряжение. Это у неё было врождённое.

   — Ладно, — она собралась. — Помнишь, я тебе рассказывала про случай с попугаем? Десять лет назад?

   — Помню, — бабушка посерьёзнела. — Ты тогда перепутала страницы и вместо птицы парня призвала. Я ещё говорила: «Деточка, магия — это тебе не игрушки, надо внимательнее быть». А ты отмахивалась, мол, само рассосётся.

   — Не рассосалось, — глухо сказала Агата. — Бабуль, тот парень... он теперь ревизор в Гильдии. Леонард Штайнер. Он нашёл меня. Проверил. Выписал штрафов на три тысячи.

   — Ого, — бабушка присвистнула. — Три тысячи? Это серьёзно. А он что, помнит?

   — Не знаю. Кажется, что-то чувствует. Но дело не в штрафах. Дело в том, что если кто-то в Гильдии докопается до правды — а там один тип, Громов, уже копает, — его могут аннулировать.

   — Аннулировать? Это как?

   — Как ошибку. Как нелегальное воскрешение. По закону, если человека вернули без разрешения, его существование могут признать незаконным и... убрать.

   Бабушка помолчала.

   — А ты, значит, чувствуешь вину? — спросила она тихо.

   — А ты бы не чувствовала? — Агата вскинулась. — Я же его из комы выдернула! Я! Случайно, по дурости, но я! А он теперь мучается, считает себя фальшивкой, и какой-то гад Громов шантажирует его этим!

   — Погоди, — бабушка подняла руку. — Он мучается? Считает себя фальшивкой? А ты откуда знаешь?

   — Он сам сказал. Вчера приходил. Не ругаться, а просто... поговорить. Сказал, что устал быть ошибкой. Что лучше короткая, но настоящая жизнь, чем длинная, но чужая.

   Бабушка долго смотрела на неё.

   Потом встала, подошла к печи, пошевелила кочергой угли и вернулась за стол.

   — Деточка, — сказала она мягко. — Ты не игрушку сломала. Ты человеку жизнь подарила. Случайно, криво, без спросу — но подарила. А он её прожил. Десять лет прожил. Работал, наверное, учился, может, даже влюблялся. И неплохо прожил, судя по всему.

   — Откуда ты знаешь?

   — А я навела справки, — бабушка достала из кармана фартука старенький смартфон в силиконовом чехле с ромашками. — Внучка, ты думаешь, я в каменном веке живу? У нас в деревне эфирная сеть есть. Плохая, но есть. Я как узнала, что у тебя ревизор завёлся, сразу пробила его по эфирной базе Гильдии. Леонард Карлович Штайнер, старший ревизор, награждён знаком «Почётный работник», статья в «Вестнике загробного мира» есть, про повышение эффективности проверок. И фотография. Симпатичный, кстати. В очках. Интеллигентный.

   Агата открыла рот.

   — Ты... ты пробивала моего ревизора?

   — А что такого? — бабушка пожала плечами. — Я должна знать, кто мою внучку до инфаркта доводит. И знаешь что? Он уважаемый человек. Коллеги его ценят, начальство не ругает, характеристика отличная. Значит, он не просто живёт, а живёт достойно. И в этом, между прочим, и твоя заслуга есть.

   — Моя заслуга? — Агата даже поперхнулась. — Бабуль, я его чуть не убила! Портал открыла, он с потолка упал, в пижаме, с акцентом! Он потом десять лет мучился, думал, что он ошибка!

   — Это он сейчас так думает, — поправила бабушка. — А до этого он просто жил. Работал, карьеру делал. И, кстати, ошибки никто не замечал. Кроме него самого. Значит, проблема не в том, что он воскрешённый. Проблема в том, что он это знает. И винишь ты себя зря.

   — Но я же...

   — Ты же хотела как лучше, — перебила бабушка. — Я понимаю. Ты у меня добрая, хоть и циничная с виду. Но пойми, деточка: ты не обязана отвечать за все последствия своих ошибок. Особенно если эти последствия — живой человек, который нашёл своё место в мире.

   Агата молчала.

   Слова бабушки падали в душу, как капли тёплого дождя. Они не смывали вину, но как будто растворяли её, делали менее острой, менее давящей.

   — А что мне делать? — спросила она тихо. — Он просит помочь. Найти способ отменить воскрешение. Чтобы стать «настоящим». Я обещала подумать. Но я не знаю как.

   — А ты не думай, — бабушка встала и подошла к старому комоду, стоящему в углу. — Ты чувствуй. Сердцем, не головой. Голова у тебя, сама знаешь, варит странно. То маркеры просроченные покупает, то порталы открывает не туда. А сердце у тебя доброе. Оно подскажет.

   Она открыла верхний ящик, долго там копалась, перебирая какие-то тряпочки, ленточки, старые фотографии, и наконец извлекла на свет маленькую коробочку, обитую бархатом.

   — Вот, — сказала бабушка, протягивая коробочку Агате. — Это тебе.

   Агата открыла.

   Внутри, на вытертой красной подкладке, лежал кулон.

   Серебряная ворона с расправленными крыльями. Вместо глаза — янтарь, тёплый, медовый, с тёмным вкраплением внутри. Цепочка тонкая, но крепкая, явно не одно десятилетие ношенная.

   — Что это? — спросила Агата, благоговейно касаясь кулона пальцем.

   — Это твоей прабабки вещица, — сказала бабушка. — Анфисы. Она у нас ведуньей была, сильной. Не деревенской, как я, а настоящей, с даром. Её в Тенеград звали, в Гильдию, но она отказалась, замуж вышла за твоего прадеда и здесь осталась. Говорила, что в деревне души чище, работать легче.

   — И что этот кулон?