Дигерская колыбель. Анна Шумска

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ЧАСТЬ 1
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ЧАСТЬ 2
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Из семьи лорда, умевшего наживать себе врагов, после удачного заговора остается в живых только маленькая дочь, и секретарь чужеземного посольства увозит девочку к себе на родину. Не подозревая, что его приемная дочка изменит не только его собственную жизнь, но и судьбу могущественного древнего рода, в своей тихой сельской усадьбе он растит ее, как отец. Подросшая девчонка случайно становится владелицей кольца, умертвляющего посягнувших на ее честь мужчин, и с приемным отцом такой новостью она точно не поделится.

    Это роман о людях, их силе и слабостях, история любви и долга, семейная сага, где судьбу определяет далеко не только магия, но и собственный выбор. Место действия – вымышленное Средневековье, полностью авторский мир. Эта книга открывает цикл «Дигерские летописи». Возрастные ограничения: 18+.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

«Ух, не всё ж только вам и удача!» - ликовал Альт с дурной беспечностью отчаянья, скатившись мешком вниз с крутого холма и перемахнув через ограду, отделявшую луга от чьего-то сада. Повезло, что каменная кладка начала осыпаться в нескольких местах: мелкой скотине не перепрыгнуть, а поспешающему страстотерпцу – в самый раз. «Не иначе как святой Никлас простер надо мной свою десницу – от стражников я оторвался!» Но возносить хвалу небесам, несомненно, еще не время: голоса герцогского разъезда уже слышались по ту сторону холма…

    Падая, спотыкаясь и выписывая бешеные дуги в густой траве, Альт пронесся по яблоневому саду. Во рту – будто полыни и перца наелся, но некогда и зеленого яблока ухватить на бегу. Сад кончался хозяйственным двором - несколько длинных приземистых деревянных построек, растянувшихся полукругом. Как обычно – пивоварня, сыроварня, что там у них еще?.. Небогатого рачительного хозяина усадьба, но это и неважно. Кто бы ни был хозяин – легко выдадут на герцогскую милость, коль поймают, сам или его люди.

    Однако тих и пустынен был здесь даже воздух, когда Альт подкатился к крайнему сараю – так тих, что дальние голоса стражников раздавались отчетливо, как ночью на реке. Но лишь завернул он за угол, как из-за противоположного угла выскочила девица – невысокая, худая и рыжая, и он споткнулся о ее острый кошачий глаз – не заметил камня в траве и растянулся так, что чуть не клюнул носом в нос ее деревянного башмака. Потянулся к подолу синего домотканого платья, пока не подняла девчонка крик, но услышал над собою злой спокойный голос.

   - Пошли скорей, валяться некогда! – сказала девица и больно встряхнула его за плечо. Плохо соображая, зачем он это делает, Альт встал и поковылял за ней в сарай. Было там сухо и тепло, пахло мореным дубом и стояло несколько бочек, способных каждая вместить рыцарский разъезд. Девица сняла крышку с дальней и велела:

   - Полезай!

    Альт послушно влез, и крышка над ним захлопнулась. В бочке еще сильнее пахло мореным дубом, а на ноге вдруг битый-избитый палец заныл и заболел, как будто за него дергали. Но вскоре сердце Альта задергалось сильнее пальца: конский топот и голоса стражников он услышал так близко, будто уже топтался на веревке пред ними - с каменной от отчаяния башкой на тряпичной от предчувствия петли шее.

   - Простите, что мы вторглись в чужие владения, госпожа! Но мы ловим непотребного вора – гоним от самого Витре, как лисицу, и уже было изловили, но потеряли из виду у вашего сада.

    Голос говорившего был нетерпелив и грубоват, в нем явно слышалась досада, что приходится терять время, чтобы объясниться. Но ему неспешно отвечал звонкий спокойный голос девицы:

   — Это владения барона Венсэлла, а я его дочь. Мы небогаты и без воров, так что любого из тех, кто решит положить глаз на наше имущество, встретим весьма неприветливо и откажемся от скорой расправы только из уважения к закону – чтобы предать герцогскому суду. Но вам, доблестные господа, я советовала бы сейчас не терять времени – здесь чужих точно нет. Я с утра здесь и не одна - только что отослала в усадьбу служанок. Тут было слишком шумно и, уверяю вас, даже злому духу невозможно спрятаться!

    Альт будто воочию видел ее легкую насмешливую улыбку. Не пожелала узнать даже, что, где и у кого он крал. Начальник разъезда смягчился голосом.

   - Благодарю Вас, госпожа Венсэлл! Среди нас нет никого, кто не знал бы, как добропорядочен и благочестив господин барон – поклон ему передавайте от командора Оттра – и простите великодушно, что мы невольно напугали и потревожили Вас, и оторвали от дел!

   — Это не стоит извинений, командор. Удачи вам в вашем благородном деле!

***

Для Альта вечность прошла, пока они удалились. В ушах долго не смолкали их голоса и храп лошадей, но наконец они стихли и явился другой звук – легкие быстрые шаги, всё ближе. И вот крышка открылась, и Альт выполз на божий свет. С недавних пор ему стали только мешать его привычки волокиты, когда пошла совсем другая, куда менее радостная жизнь. Но привычка оценивать девиц парой беглых взглядов еще оставалась при нем и позволяла иногда почувствовать себя собой.

    На соседней бочке стоял ковш с водой, лежали на холстинке хлеб и сыр, а щуплая девица устроилась в невеликий полный рост в дверном проеме и смотрела на него. В густые и волнистые медно-рыжие волосы втекало из-за ее спины солнце, но это не прибавляло уюта. К прохладной воде Альт припал, как загнанный конь, но на еду, как ни был голоден, жадно набрасываться под взглядом девицы отчего-то постыдился. Она не прилагала ни малейших усилий, чтобы казаться ему красивой или хотя бы многозначительно загадочной и гордой, как принято у этих сельских баронских дочек. Но темно-зеленые глаза ее смотрели на Альта с пониманием, без страха и удивления, и это странным образом притягивало к ней, хотя и смотреть-то не на что, и положение обидное.

   — Вот о чем ты подумал сейчас – о том и не задумывайся, - без высокомерия заявила девица. – На смертоубийцу ты не тянешь, остальные твои грешки и знать не хочу. Но очень уж мне противно видеть, когда человека травят, как дикого зверя. Ешь и ступай отсюда.

    Сверкнула кошачьими всезнающими глазами, и Альта осенило вдруг вмиг, что он должен сейчас попытаться сделать. Он поспешно оттянул ворот рубахи и снял с шеи витую цепочку, на которой висело тяжелое серебряное кольцо тонкой работы – причудливый венок из веток вереска, с яркой и ясной крупной рубиновой каплей посреди.

   - Примите в благодарность, прекрасная госпожа! От всего сердца.

    Он подошел к девчонке и протянул руку с цепочкой. Девица неспешно, с внимательным уважением разглядывала кольцо.

   - Ворованное?

   - Что Вы! – залопотал смертельно огорченный Альт. – Это моей светлой покойной матушки, чистой души… Только лишь Вам в благодарность за спасение… Возьмите, молю Вас, и если молитва бедного неудачника пробьется в небеса – вечно буду молиться о Вас… Оно принесет Вам счастье, вот Вы увидите…

   - Пожалуй, я твою благодарность приму! – заявила девица с неожиданно лукавой улыбкой.

***

Альт быстро пробирался лесом на юг, и вся неглубокая и кривая душа его пела. Наконец-то он избавился от проклятого кольца, которое только и делало, что склоняло его на воровство, раздоры и драки, и столько принесло ему бед, что на десятерых не сваливается… Нет большого греха, что он спихнул его ведьме – ведь если она кольцо увидела, то всяко ведьма. И стражник, опытный в розыске, назвал ее, неотличимую на вид от служанки, госпожой: ведьмы даже в обносках умеют казаться значительнее остальных женщин. Кто знает, каким ее делам послужит подарочек? Но это уже будет не на его, Альта, совести. Он – освобождён.

***

Накинув на голову капюшон легкого серого плаща, Ида направлялась по окраине Витре берегом реки к тетушке Монн. Поездки в город с приказчиком всегда были почти одинаковы. Приказчик по завершении первостепенных дел заглядывал с возвратом баронских долгов к ростовщику, тот принимался нередкому своему гостю наливать – что за странное для его ремесла гостеприимство? - а Ида шла навестить тетушку и ночевала у нее.

    Сегодня она припозднилась, и сумерки уже сгущались, фонарщик зажег в улицах фонари, но у реки было темно. Прохожие стали редки, только рыбаки переговаривались внизу на реке, да и то на другом берегу. Ида шла быстро – не оттого, что боялась гулять в темноте одна, а чтоб быстрее избавиться от тошнотворного гнилого запаха рыбы и нечистот, исходящего от городской реки. Из кривой улочки послышались разухабистые крики и смех, и к реке наперерез Иде вывалилась компания молодых герцогских пажей. С хохотом сбегали они по склону вниз, но один задержался. Молоденький хитроглазый паж преградил Иде дорогу, подошел вплотную и сдернул с нее капюшон.

   - Ого, кто тут ходит по ночам! И не смущается пажеским вниманием, рыженькая малютка… Пойдем-ка со мной, милая душенька!

   - Вы приняли меня за другую, господин, - учтиво ответила Ида.

    Но он схватил ее за руку и ткнулся нагло в ее грудь лбом, по-бараньи нагнув кудрявую свою голову с бессмысленными глазами. Ида вывернулась и побежала, но преследователь ее был хоть и пьян, а тоже проворен – она чувствовала за собой его разгоряченное хмельное дыхание. Она не пыталась свернуть в одну из узких улочек – может, они и извилисты, и легче в них затеряться, но хватает там и тупиков, а она не так уж хорошо знает эту часть города. Лучше здесь, у реки, где можно наткнуться на рыбаков или разъезд стражи – который, впрочем, никогда не объявляется тогда, когда и вправду нужен…

    Парень не отставал от нее, и страшно было ей то, что бежал он тоже молча, истово, упрямо. И вот, запутавшись ногой в сетях, оставленных на холме над рекой неряшливым рыбаком, Ида упала, и паж тут же навалился на нее сверху всей тяжестью потного пьяного тела. Схватил со смешком за запястья, но вдруг застыл, обмяк и стал еще тяжелее – как окаменел. Ида с дрожью омерзения выбралась из-под его тела, но, вместо того чтобы поскорее удирать, замерла вдруг: паж лежал как-то странно. Она с трудом перевернула его на спину и вгляделась в остекленевшие, закатившиеся мутные глаза, в перекошенную серую маску лица. Он был мертв. И так остыл, так одеревенел, будто не только что и умер. Так выглядят трупы замерзших в жестокие холода.

    Повезло, что вокруг так и не случилось ни души. Ида закатала тело в сети, докатила до края обрывистого берега – откуда только силы взялись – и столкнула в реку. Плеск был глухой, совсем не шумный. Только теперь задрожали у нее и ослабли руки, и красным мерцающим светом зарябило в глазах. Но тут же взгляд ее прояснился, когда она заметила, что у свечения есть вещественный источник. Вырез платья ее оказался порван, и, ничем не прикрытый, глубоким ясным светом мерцал ей рубин из кольца, которое носила она на цепочке на шее. На ее родине обходчики на скалах сигналили так факелами кораблям.

***

Венсэлл придвинул кресло к камину так близко, как только было возможно, и вытянул к огню ноги в шерстяных чулках. Идэль посмеялась бы: «Когда-нибудь, батюшка, ты подпалишь-таки пятки!» Десяток лет прошло тому, как довелось ему тонуть в северном море, и с тех пор даже летом иной раз не мог он согреться. Идэль растирала его бальзамами по рецептам, почерпнутым ею из дигерского Травника, и это помогало – но только из рук самой Идэль. Когда ее не было дома, не помогало Венсэллу ничего. Вот он и ожидал ее из города, снова маясь ознобом.

    Он не любил, когда она покидала дом без его сопровождения, а лишь терпел, но в этом маленьком развлечении не мог ей отказать – не так-то много мог он предоставить ей развлечений. Прокатится с приказчиком до города верхом, заглянет в лавки, поболтает с доброй тетушкой Монн – сестра его давно овдовела, выдала дочь замуж и коротала время одна со старой прислугой. Монн любит Идэль, а девочка хоть и посмеивается иногда над ней, но всё ж выслушивает и даже поддакивает, пока тетушка заботой и любопытством ей не надоест. Венсэлл корил себя за изматывающую тревогу, которая гостила в сердце в отсутствии девочки. Он проводил тогда вечера один, не ездил к соседям, отсылал слуг и запирался в гостиной зале, нещадно переводя дрова.

    Итон Венсэлл был нестарый еще мужчина, крепкий, крупный и степенный, что прибавляло ему лет. Каждый, кому доводилось посмотреть в его широкое открытое лицо, сразу понимал, что перед ним человек честный. С годами, давно не выбираясь в большой свет, Венсэлл стал походить больше на крестьянина, правду сказать, чем на барона. Но спокойное умное достоинство, с которым он держался, выдавало в нем человека благородного.

    Род, из которого происходил он, обосновался на Айветской равнине издавна, пришедши сюда вслед за освободившим ее первым Лордом-Хранителем, и пращур Венсэлла купил себе здесь немного земли и титул, как поступали многие в незапамятные те времена. Так что, по понятиям этих мест, Венсэллу не приходилось стесняться своего происхождения. Правда, особых богатств не стяжали: мужи рода Венсэллов были скорее честны, чем хитры и оборотисты. Дворянство здесь не гнушалось даже и торговлей, но они в ней не слишком преуспели, рвения к придворной и военной службе не выказывали, но питали неодолимую тягу к премудрым искусствам и наукам, иные из которых Святой Епископат считал предосудительными для добрых прихожан.

    Впрочем, дарования юного Итона избегли осуждения: ему дались языки, и он так преуспел, что стал младшим летописцем Горного Дома – принят был на службу лично старым Лордом-Хранителем, который славился умением подбирать себе людей. Должность сия была не только почетна, но и прибыльна. Однако, прослужив несколько лет, молодой Венсэлл неожиданно вернулся домой, ввергнув родню в глубокое недоумение. Он сам, по собственной прихоти оставил службу, о которой иные только мечтали, и так и не пожелал объяснить причин. От назойливых расспросов спасло его неписаное правило: дела Горного Дома касаются только Горного Дома – да, тогда это было непреложно…

    Вернувшись в имение, ни к хозяйству, ни к женитьбе Итон интереса не проявил, но, воспользовавшись рекомендательным письмом Великого Лорда, безотлагательно начал поиски новой службы, и вскоре отбыл на Север секретарем королевского посольства. Бедная его матушка как в бездну вглядывалась, пытаясь представить, что это за варварский край, соседи качали головами в изумлении, тихо осуждая такую странность – и добрых десять лет никто никаких вестей больше о молодом Венсэлле не слышал. В конце концов, все в Айветской земле уверились, что он сгинул. Родители его умерли, сестра вышла замуж, и муж ее всерьез рассчитывал на имение шурина в качестве приданого для их дочери.

    Венсэлл вернулся неожиданно – верхом, в видавшей виды запыленной одежде, не оставлявшей сомнений в содержимом его кошелька, а конем его правила сидящая пред ним маленькая худенькая девочка лет восьми-девяти, рыженькая и бледная, с живыми и смышлеными, неспокойными зелеными глазами. Клирикам своего прихода предоставил Венсэлл два тугих серых ратушных свитка, заверенных епископатом северного портового города Браде – о венчании посольского секретаря с некоей девицей, имя которой уже мало значило, ибо родами она умерла, - и о рождении и крещении дочери Идэль.

    Венсэлл обосновался в своей старой усадьбе, принялся налаживать хозяйство и растить дочь. Хозяином он показал себя рачительным, прихожанином усердным, к работникам был добр, с соседями участлив, и вскоре снискал уважение всей округи. Соседи категорично и единодушно полагали, что усадьбе нужна хозяйка, а девочке женский пригляд, однако Венсэлл так ловко пресекал любые речи о своей женитьбе, что ни один человек не заговаривал с ним об этом дважды, и не осталось вскоре никого, кто решился б завести с ним такой разговор. Сквозь его тонкую учтивость просвечивала твердая решимость жить, как выбрал сам.

    Правду сказать, вдовы и засидевшиеся девицы недолго и сокрушались – кому захочется такого мужа, у которого на уме только дочь? Тем более что девочка умиления не вызывала. Была она быстра и подвижна, даже чересчур, но довольно молчалива и часто задумывалась, от объятий чужих уворачивалась и не щебетала наивных милых рассказов, которые так трогают женщин из уст маленьких девочек. При этом ни глупа, ни угрюма, ни застенчива она не была, скорее наоборот: здесь все сходились во мнении – стоило только взглянуть в ее глаза. Густо-зеленые глаза Идэль смотрели на мир и людей так ясно, живо и внимательно, что не всякому бывало и уютно.

    «Эта девчонка замышляет что-то даже на бегу», - беззлобно посмеивались хозяйки соседних усадеб. Но на притворстве ради собственной выгоды поймана она ни разу не была, оттого и хитрой ее назвать не могли. Всем был по нраву Венсэлл, так что и к дочке его никто не хотел быть особенно придирчив. Гостей она встречала с легкой улыбкой, была со всеми ровно приветлива, а дружбы ничьей не искала – казалось, что ей хватает дружбы отца. Вот с ним она шутила, звонко смеялась, с насмешливой нежностью обвивала тонкими ручками его шею и, прижимаясь щекой к его щетинистой щеке, часто шептала ему что-то на ухо, ерошила ему волосы и целовала в нос.

    Казалось, было что-то в этом непристойное – но никто не мог толком понять, что. Во всяком случае, больше никто из дочерей Айветской равнины не додумался бы так вести себя с отцом, ибо воспитывались в почтении. Но Венсэлл молодел на глазах, когда ему удавалось изловить свою егозу в разгар какой-нибудь ее затеи и получить от нее поцелуй в нос. Подрастая, дочка всё больше помогала ему в усадьбе, но соседки упорствовали во мнении, что хозяйство мало ее интересует – и на рассвете, и в сумерках эту гибкую вертлявую рыжую Идэль можно было видеть верхом. Наездницей она была искусной, и Венсэлл немало поразил всех своим расточительством, купив подросшей дочери дигерского коня.

    В округе все понимали, как трудно будет Венсэллу выдать свою дочь замуж: приданого считай, что нет, да и девицу не назовешь красавицей. Худая, рыжая, порывистая, взгляд острый, часу спокойно не посидит – будто нет ей нигде и места. Некрасивым выглядело и ее беззлобное, легковесное равнодушие к мнению округи о ней. Такое дозволено разве что очень богатым второй молодости вдовам, но не юной девушке без задатков удачной судьбы.

    Венсэлл же считал свою девочку самой красивой. Соскакивала ли она с лошади, шла ли через двор или сад, играла ли у окна на лютне или пряла - он любовался непринужденной грацией и изяществом каждого ее движения. В солнечные дни волосы ее напитывались солнцем, и хватало его на все дни пасмурные. А умное тонкое личико имело столько изменчивых выражений, что всякий день была она разной и никогда не бывало с ней скучно. И пела она чудесно, глубоким и сильным голосом, умеющим вызвать неодолимую печаль и беспечную радость по одной ее прихоти.

    Водилась меж Венсэллом с дочерью и тайна, да и не слишком шуточная. Давно уже преуспел в этих краях Святой Епископат в искоренении опасной тяги к книжной премудрости, и Венсэлл побился бы об заклад, что никому, кроме претендующего на утонченность герцога, не приходит в голову держать дома какие-то книги, кроме Писания святых отцов. Если б запрет был вдруг снят, для большинства жителей Айветской равнины ровно ничего бы не изменилось. Но не для Венсэлла.

    Вечерами, по окончании всех усадебных дел, убедившись в уходе всех немногочисленных слуг на их половину дома, он запирался на своей половине вдвоем с Идэль, и открывалась его широкой тихой рукой незаметная дверца на узенькую лестницу, ведущую в потайную библиотеку. У Венсэлла было три десятка книг – настоящее богатство, если б вздумалось их понимающим людям тайно продавать. Старинные трактаты по древней истории, магии и космогонии не открывал он давно, но по балладам и Сводам Горного Дома быстро обучил девочку чтению и письму, да и основам законов.

    Кроме державного языка, Идэль немножко читала и на дигерском – в пределах предоставленного Дигерского Травника, который Венсэлл раздобыл для себя еще на службе у старого Лорда-Хранителя. И часто тайными их вечерами Идэль читала Венсэллу вслух, и прерывал он ее лишь затем, чтобы пояснить непонятное место в книге или дополнить рассказ собственными воспоминаниями. Ни на миг Венсэлл не усомнился, что сообразительная Идэль ни перед кем не обнаружит их тайну. Но ни разу не пришло ему в голову, что странные для девицы знания могут еще больше отдалить ее от других людей и прибавить ей печали.

    Так славно, так тепло и светло жилось им вдвоем, что незатейливо обустроенная жизнь их казалась ему совершенно беспечальной, пока он по какой-либо надобности не покидал имение – и пока его егоза оставалась ребенком. Он годами старательно гнал от себя мысли о том, что будет, когда девочка повзрослеет – казалось, до этого еще далеко – но вот случилось. И усыплять себя увещеваниями он больше не мог: хотя никто не бросил бы Идэль в лицо, что она чужая здесь, но и родными ей эти края за столько лет не стали. Вокруг на его глазах роднились ближние и дальние, свершались сговоры и свадьбы, почти что все ровесницы Идэль уже состояли замужем, а кто и нянчил первого младенца. Но ни один семейный клан не вынашивал планов заполучить себе в невестки Идэль Венсэлл.

    Конечно, если б он сумел за эти годы разбогатеть, будь у Идэль внушительное приданое – недостатка в женихах бы не было. Он мог бы выбрать того, чьи семейные связи и влияние навсегда обеспечили бы ей спокойствие и безопасность. Но, разумеется, только считаясь с желанием самой Идэль. Но если детскую любовь он получил подарком, то в женском сердце он не знаток. Девочка, так доверявшая ему свои детские мысли, столь искусно прячет теперь свои печали. Утверждает, что их и нет. Что сделал он, чтоб она посчитала его дураком? Впрочем, пусть считает, юность самонадеянна и своенравна. Но он будет спокоен и счастлив, когда передаст заботу о ней достойному мужу, как велит ему долг.

    Так полагал он до прошлой осени.

    А той осенью открылось, что появление претендента на руку Идэль – куда большее испытание для Итона Венсэлла, чем он думал.

    Началось тогда всё со встречи в Витре на осенней ярмарке – встретил он молодого Эльтона, нового соседа. Хотя, почему нового? – Венсэлл помнил Эльтона маленьким мальчиком, отправленным к материнской родне на юг. В южных землях, в пограничье с Островной Квартой, не так развернулся в полноте власти Епископат, так что можно было ручаться за широту полученного образования. Покойная чета Эльтонов, видно, этого и хотела для единственного позднего сына. А теперь, после смерти родителей, молодой барон вернулся домой.

    Венсэлл долго и с удовольствием болтал с парнем и на торге, и в трактире на площади за кружкой эля, нашел его славным собеседником и не преминул пригласить в гости, а Эльтон и не заставил себя долго ждать.

    Идэль встретила гостя непринужденно приветливо, и скорое это знакомство дарило Эльтону надежды и обещания – которые сам он тут же и придумал. Ночь же после его визита подарила Венсэлла бессонницей: отбывая восвояси, Эльтон попросил у гостеприимного хозяина позволения видеться с госпожой Идэль – разумеется, в присутствии уважаемого отца. Венсэлл дал согласие и принялся ждать от себя отчей радости. Но изображать радость пред самим собой, когда ее не испытываешь, - занятие в самый раз для последнего дурака.

    Идэль напомнила ему, что завтра еще красить шерсть, и спокойно отправилась спать – как будто и не она шутила только что с молодым гостем, играла на лютне и пела для него, занятно поддерживала беседу. Если всерьез прислушиваться к ее речам, то выходило, что жизнь их с отцом не лишена уймы занимательного. Наверное, жизнь их тускла и скучна, - думал Венсэлл, - если Идэль так расцвечивает ее в разговоре… Но вот гостя проводили, девочка отправилась спать – и уснула почти сразу, как медно-рыжее облако волос ее коснулось подушки. Венсэлл прокрался и проверил – беспечно, безмятежно спит. А ведь он готов был поклясться, что молодой барон приглянулся ей. А в таких случаях девицы слишком оживлены и встревожены, чтобы сразу падать в сон. Во всяком случае, так считается.

    Эльтон образован, хорош собой, учтив, далеко не глуп и не беден. Ему самому парень приятен хотя бы потому, что разделяет его убежденность в очаровании Идэль. Неожиданно для самого себя Венсэлл обнаружил в себе разом и собственническую гордость, и неуправляемый страх расставания с дочерью. И сон забыл навестить незадачливого барона в ту ночь, за то вспомнил о нем под утро и сморил как раз в тот час, когда Идэль усвистела на свою рассветную конную прогулку. Прогулки эти полевые и лесные давно собирался он запретить, но намерения так и оставались планами.

    Давешний разговор вспомнил, пока маялся без сна. Как за утренней трапезой делился с Идэль размышлением: случись новая война с Островной Квартой - похудеют ли кошельки наших землевладельцев, и его в том числе? Одни уповали на щедрость Лорда-Хранителя – и обычно они оказывались правы. Другие поговаривали, что щедр Горный лорд только с порчеными им девицами: последнее время он так поиздержался на их приданое, что на войну может и не хватить.

   - Одна только Камилла Мак-Наббль сколь дорого должна была обойтись! – качал головою Венсэлл, тут же мысленно обругав себя за то, что забылся и завел такую беседу с юной девицей, и продолжал уже сокрушенным голосом:

   - Бедная девочка – а каково это обошлось ей? Да, ее родные стали богаче, ее выгодно выдали замуж – но есть печали и печати, которые остаются насовсем…

   - Бедная девочка долго кривлялась и задорого продалась! – без интереса объявила Идэль, прервав его назидательную речь в самом ее начале.

   - Девице не к лицу изъясняться в таком тоне и выражениях, - мягко укорил Венсэлл. Идэль на это тихо примирительно рассмеялась, кошачьим движением ладошки коснувшись его ладони:

   - Да ладно! Интересно, умела бы я хотя бы читать и писать, если б ты верил во всю эту чушь о девицах? И кстати, не пойму я, как недалекая девица: почему бы Святому Епископату хоть раз на войну не раскошелиться? Вернее, на ее отсутствие здесь. Да святые отцы содержать уже должны дигерское войско - сколько столетий монастыри богатеют, не зная военного разора!

   - Мы не раз говорили с тобой, дитя: есть нечто тайное меж Лордами Горного Дома и Святым Епископатом, ради чего Горный Дом разделение власти и терпит. Да, только благодаря Лордам-Хранителям все притязания чужих земель и разрешаются битвами в чужих землях. Да, святые отцы, как и мы с тобой, безвозмездно получают свой покой и достаток…

   - Ну уж и сравнил ты, батюшка Итон! Так я, пожалуй, лопну от гордости за наш достаток! – тут же нежно ухмыльнулась Идэль.

   - Зря ты сегодня с утра хихикаешь, - заметил ей Венсэлл, пытаясь говорить строго. – Я собирался просить тебя оставить эти твои одинокие рассветные разъезды. Дело не в приличиях – а в том, что разъезжать одной не так уж безопасно, как ты воображаешь: вспомни хотя бы о том, что так и не поймали опытного вора, который обнес герцога – а затеряться вор сумел как раз в наших местах.

   - Не обеднел герцог! – объявила Идэль. – Что же касается меня – то и взять нечего, и догнать тяжело.

    …Как там говорила когда-то в Браде леди Бенгта? «Возможно, сейчас это трогательное дитя, отрада для души, но вскоре, чтобы ладить с ней, Вам придется смириться, что Вы ей не указ». Венсэлл лежал поверх одеяла и улыбался, припоминая утро вчерашнего беспокойного дня. Скоро новое утро, а он бессонные глаза таращит, как впечатлительная матрона. Как ни повернись дела, всё ему, как той матроне, не так. Когда Идэль была малышкой, он всегда находил для нее свои слова, но с каких-то пор частенько стал отвечать благопристойными чужими, она и перестала его слушать. На этом сон и застиг его, благоразумного.

ГЛАВА 2

Ида стреножила своего отчего-то беспокойного, прядущего ушами дигерского коня Тейта, и миг спустя скользнула с опушки на тонкую лесную тропу, где кроны деревьев сплетали высоко над ее головой арку, сквозь которую и неба почти не видно. Почти десяток лет провела в этих краях. Бродила в лесах Айветской равнины пешком и верхом, но только на исходе нынешнего лета нашелся уголок, в который ей захотелось возвращаться, и она следовала этому желанию. Лето перетекло в раннюю осень, а она продолжала наведываться к своему тайному убежищу почти каждое утро, кроме дней ярмарки в Витре или прочих сереньких дней, отданных делам.

    Узким бродом неспешной Айве, холмистыми разнотравными лугами, беспорядочными путаными перелесками – Тейт быстро выучил, в какой отправится путь, едва только отступит ночь. Ида спешивалась только у «своего» дальнего леса. Начинаясь неприглядными зарослями-лабиринтами, лес этот постепенно редел, поднимаясь ввысь по пологому склону, тонкий густой подлесок сменяли матерые дубы и буки, каждый из которых требовал пространства, чтобы подставлять небу и солнцу бока.

    Ида уже грустно свыклась с плоскостью равнинной жизни, и тем занятнее казался необычный рельеф, и она без остановки шла вверх по холму, пока не услышала отдаленный шум, в котором рожденная у моря не могла не признать звук падающей воды. И приметив ряд вековых деревьев, смыкавшихся тесно, как бывает вдоль берега, она почти побежала, и скоро стояла на высоком мшистом берегу извилистой лесной реки – дубы позади нее, узкая расщелина глубокого речного русла перед ней, а по левую руку шумит водопад. Невысокий, роста с три человеческих, затертый камнями и неровный вширь – но Ида услышала его голос сильным и упрямым.

    С тех пор стала она приезжать часто. В каменистых берегах взгляд быстро зацепился за нерукотворную песчаную дорожку, подходящую для спуска к реке. Выскакивая из тени леса на берег, Ида, как повелось у них с водопадом, говорила: «Привет тебе, красивый бездельник» и взмахивала ему рукой. На этом ритуал заканчивался, она сбрасывала башмаки у вершины песчаной дорожки и спешила вниз к воде. Летом она плавала, избегая мест коварной быстринки, в самую жару пробиралась за толщу водопада и пряталась за ней, прислонясь спиной к холодной, неровной каменной стене.

    Теперь заметно холодало уже, остывали ночью и воздух, и вода, не успевали прогреться к утру. Ида стремительно влетела со склона в воду по колено, не придержав подол, и платье облепило ноги. Она тихонько фыркнула, тут же найдя в себе сходство со стреноженным Тейтом, но всё же выпуталась и обернулась несколько раз кругом, пританцовывая и брызгая водой на солнце. «Найди, где с утра в воде отражается солнце, и омой его и отражение водой, и весь день для души будет ясным днем», - говорила мать давно и далеко.

    Должно быть, матушка, всегда стерегущая печаль и тебя обнимала за плечи. К каким только способам не прибегают, чтоб спугнуть печаль. Ида щедро плеснула водой и на себя, тряхнула мокрыми плечами и волосами, стряхивая все возможные наваждения, но сегодня они цеплялись крепко, и холодной чистой воды им было мало.

    Но множеству песен научила ее мать – и так уверяла, шутя или всерьез, что есть своя на каждый случай, что Ида полдня распевала что-нибудь тихонько и без случая, и это было единственной связью с ее прежней жизнью. А в лесу, далеко от проезжих дорог, сквозь властный голос водопада, ее всё равно никто не услышит. А если и услышит – не поймет ее северного языка и наречия. Ида в полный голос запела первую же песню, что явилась ей на память - из тех, что никогда на Айветской равнине вслух не вспоминала.

   Пришла я в свет в мире пенных вод,

   Той ночью арфою пел прибой.

   Ложился пеной за годом год

   На берег, где я ходила босой.

   Будь славен, дом в скалистом краю.

   Храни, очаг, языки огня.

   Храните, своды, песню мою,

   Чтоб петь ее и после меня!

   Однажды время убыстрит ход –

   Судьба, мы все ведомы тобой.

   Приедет воин на берег тот -

   На берег, где я ходила босой.

   И будет год, словно день и ночь,

   В объятьях сильных и теплых рук.

   Я буду петь эту песню, дочь,

   Я арфы той буду помнить звук.

   Пришла я в свет в мире пенных вод.

    Она уже давно молчала, а водопад продолжал долгий песенный наигрыш один. Ей пора возвращаться, чтобы не тревожить батюшку Венсэлла зря. Хорошо хоть, что его чистосердечие оберегает его, хранит его душевный покой. Взамен ему суждены мелкие ложные тревоги – его конёк! – вроде лишних мыслей про вчерашнего гостя. И ее утренние поездки – с чего вдруг они его встревожили - в этих-то безопасных краях?

    А когда она наливала ему вино за обедом, кольцо с рубином выскользнуло из-под выреза ее платья и очертило широкий круг над серебряной винной чарой, и, если бы он только замечал очевидное, пришлось бы рассказывать хоть какую-то историю кольца, настоящую или выдуманную. Но слава богиням Оззунда и Беара – не пришлось.

***

Иду мало занимали поиски доказательств присутствия в жизни чего бы то ни было – хотя бы и вмешательства колдовства. Ее происхождение и раннее детство располагало к тому, чтобы считать подобные вещи обыденными. Проще говоря, ни о чем она не сказала бы сразу, что «это невозможно». В ночь гибели похотливого пажа она убедилась, что ей досталась защита от насилия – да и непоправимо жестокая защита. Парень был никчемный, но хватило бы с него и простого испуга, издевки, розыгрыша - чем сразу отправлять в пищу рыбам и ракам.

    Когда она добралась таки до тетушки и уснула на мягкой перине – приснилось ее охранное кольцо, рисующее рубиновые круги над винной чашей – так спелая вишня покачивается на ветке, - и негромкий глуховатый дружеский голос что-то быстро говорил ей на почти незнакомом языке. Ида вслушивалась, но не распознала ни слова. Зачем она вообще согласилась взять у воришки это кольцо? Ей захотелось иметь вещественную память о том, как она обдурила слуг герцога? Это желание сыграло какую-то роль, но не решающую. Подарок просто пришелся ей по сердцу, и она приняла его и носила, хоть и таким странным способом.

    Да, она не любила герцогский двор, считала самодовольными бездельниками командоров стражи, изнеженными тупицами пажей. Не подозревавшая об этом тетушка Монн пыталась чрез давние связи покойного супруга пристроить Идэль ко двору, но в благодарность услышала ее мнение о дворе. Венсэллу пришлось довольно долго убеждать сестру, что он не учил девочку этому. Он был совершенно искренен, но не очень-то преуспел. После того, как Итон оставил службу у Лорда-Хранителя, Монн поняла, что совсем не знает брата, и с тех пор стала считать его способным на любые сумасбродства.

    «Так она мне и сказала: совершенно не желаю служить кому бы то ни было - если уж не править самой, то жить только на свободе. Так спокойно заявлять такие странные мысли, Итон! С таким видом, будто сама до этого додумалась! А если бы это услышал еще кто-нибудь, кроме меня?»

    Венсэллу пришлось немного покривить душой: он обещал сестре провести вразумляющую беседу с девочкой, но так и не сделал этого.

***

Вернувшись домой после открытия талантов кольца, Ида наутро отвезла его к водопаду и оставила там, на высоком плоском валуне, похожем на трибуну для ритора.

   - Спасибо тебе за всё и прости, что наши пути расходятся здесь. Оставляю тебя в месте, достойном твоей красоты и талантов. Оставляю за тобой выбор новой хозяйки или хозяина. Буду помнить и всегда благодарить.

    Она поклонилась, отвернулась, присела на обрыве, тут же вскочила и быстро пошла прочь через лес до опушки, где ожидал Тейт. Было уже холодно у воды, настоящая глубокая осень, и листья, несомые рекой, стали из желтых и вишневых грязно-прозрачными, обрюзгли в помутневшей воде. Ида почти бежала, иногда дотрагиваясь рукой до шеи и груди, свободных от любых украшений. Но стоило ей устроиться в седле – знакомая цепочка выскользнула из выреза платья, и она тут же поймала в горсть кольцо и сжала так, что оно больно врезалось в ладонь.

   - Понимаю, твой выбор сделан, – шепнула она с невеселым смешком. – О моем никто не спрашивает.

***

Переход предосенья в глубокую осень порядком выматывал старину барона. Как раз, когда Идэль вздумалось в самые стылые холода выискать себе неотложные дела в Витре, в вечер дня ее отъезда, прервав застарелую борьбу Венсэлла с ознобом у камина, к нему заявился Эльтон и просил ее руки.

   - Я буду всей душою рад назвать Вас зятем и сыном, дорогой Эльтон! Но последнее слово оставим всё же за Идэль. Я обещал ей, что ее судьба будет в ее воле.

    Это была ложь, только что придуманная Венсэллом, который врать вообще крепко не любил, да и не умел. Никогда не вел он с Идэль подобных разговоров, хотя дать ей такое обещание, по справедливости, должен бы был. Но не успел – и теперь оставалось изворачиваться на ходу.

    Идэль не успела по возвращении сбросить шерстяной плащ, подернутый инеем, как Венсэлл сообщил ей новость.

   - Да твой Эльтон пресный, что наш церковный хлеб! – без горячности объявила она, с усмешкой легкого удивления: мол, как это батюшка не замечает очевидного. – Спасибо тебе за славное обещание, которого ты не давал мне, но выдумал для него! Вообще мне это право действительно принадлежит. Но если ты сам так горячо и искренне желаешь отдать меня замуж – что ж, я пойду. Жить буду недалеко, буду к тебе наведываться настолько часто, как пожелаешь.

    Случалось, Венсэлл не понимал, шутит Идэль или говорит всерьез, и сейчас был как раз такой случай. Заслуживают ли насмешки чувства честного открытого парня - или из уважения к ним могла хотя бы изобразить сочувствие? Ее небрежное упоминание об Эльтоне, которого встречала она всегда так охотно, наводило на мысль о ее жестокосердии, но Венсэллу было это безразлично.

    Нежелание обдумывать такие мелочи оберегало его безусловную любовь к прелестной дочке. Идэль оставалась с ним, и значение имело только это. Он как-нибудь переживет свою дружескую привязанность к Эльтону. Прервет на слове, если понадобится, и любого из округи, которой выпал случай убедиться, что слово отца не закон для Идэль Венсэлл.

    Вопреки чрезмерной совестливости и здравому смыслу, ощутил он тогда легкость и душевный подъем. Перестали мерзнуть ноги, распрямилась спина, захотелось встряхнуться, и вспомнились планы вести тайно собственное летописание этого маленького герцогства, что на востоке Айветской равнины.

    К радости щепетильной совести Венсэлла, Эльтон женился-таки минувшей зимою, на богатой и хорошенькой наследнице из Витре. Теперь с той беспокойной осени миновал почти год, почти ровный и почти тихий год. Скоро год, как Лорд-Хранитель повел дигерское войско на Островную Кварту, завернув ее едва начавшееся вторжение, и покров тишины здесь приподнимался лишь вестями о победах Горного Дома.

    Воспаривший было Венсэлл жестоко простыл перед самой весной, хватил пять дней жара и беспамятства, да и потом до разлива ручьев ходил шатаясь. Идэль лечила его по Дигерскому Травнику тем, что успела запасти и заготовить в сушильне летом, просиживала с ним ночи, а днями вела усадебные дела. Но, едва убедившись, что хворь слегка отступилась от Венсэлла – как только он стал снова ясно сознавать себя – она ускакала в Витре, не удосужившись поставить его в известность о деле, погнавшем ее туда. Ну что ж? - он не рассердился, не обиделся. Хворь будто выскребла из него что-то. Не мог он указывать девочке, не был он ей родным отцом, и в роду ее все рождены были сами указывать.

***

В северную посольскую пору жизни Венсэлла довелось ему служить на Оззунде. Сказать прямо – этот Оззунд и стал тяжелым каменным венцом его посольской карьеры. Суровый языческий архипелаг, состоящий из множества островов и островков, навряд ли когда представлял бы интерес для Срединной Короны, если б не непревзойденное северное оружие, если б не оружейных дел мастера, равные дигерским, а где-то и превосходящие их. Оружие обходилось Союзу Трех королевств дорого, однако постоянство договоров и щедрая оплата являлись единственной гарантией безопасного прохода их судов через воды Севера.

    Земли сии, малые, разрозненные и скалистые, терзаемые ветрами, бедные на урожай, были чем-то завораживающе красивы, но молодой секретарь посольства ни под каким видом не назвал бы их благодатным краем. Встречались островки вовсе без людских поселений – только гнезда чаек и гагар на голых откосах. Один камень, рубленый морем, вылезающий из моря и ниспадающий обратно в море. Немилостивый к людям край – видно сразу. Однако властитель этих земель, лорд Аск Дарэн, посмеялся бы, услышав столь странное мнение.

    Мимо его владений пролегали торговые пути, и не было края удачней для воинского морского промысла. Могучий, рыжий, жадный до богатств, побед и прочих ярких событий, лорд Дарэн считал благими любые свои цели, - и любые средства, которые вели его к целям, полагал заранее оправданными. Считалось, что единственной его слабостью была жена.

    Жену он увез тайно по взаимному сговору с юго-запада тех северных земель, из Беара, из поселения знатных беарских ведьм, сохраняющих свою Силу до первой связи с мужчиной. Не слишком верилось, что хрупкая изящная леди Эдда по своей воле отказалась от своего Дара, чтобы поселиться с этим Аском Дарэном, здесь, где ветра когда-нибудь всё же проморозят ее до костей. Но она была беарка, а значит, всегда сама выбирала, как и с кем ей жить.

    Послы Срединной Короны не слишком жаловали Оззунд, считая его чем-то вроде почетной ссылки, и только чудак вроде Венсэлла мог с любопытством принять такое назначение. Когда новое посольство прибыло на Оззунд, лорд Дарэн пребывал в морском походе. В расшитом по вырезу и подолу охранным узором плаще рытого бархата, в серебряном обруче на распущенных по-девичьи темных волосах, леди Эдда каждый вечер выходила на крепостную стену и подолгу вглядывалась в море. При ней всегда бывала маленькая девочка – вертлявая и порывистая, похожая на мать. Вертушка эта внезапно замирала и задумывалась, остановившись в условленном месте, и могла долго стоять так рядом с матерью, укрытая ее плащом.

    Замок повторял очертания высокого скалистого берега, на котором был выстроен, обращенная к морю стена изгибалась подковой, и Венсэлл из восточного крыла замкового сада мог издалека видеть леди Эдду с дочерью – малюсенькие фигурки на западной стене.

    Леди в отсутствии мужа разместила торговое посольство с заботой – продуманной и несколько отстраненной. Послы имели отличные кормовые, лучший стол, богатые просторные покои, услуги ласковых покладистых служанок – при соблюдении условия, что до возвращения лорда Дарэна посольство не вступает ни в какие торговые сношения с подданными Оззунда. Леди сама взяла с гостей слово, приняв их в обширном гулком каменном зале, где на стенах висело оружие и во множестве – щиты, с выбитыми на них указами, памятными датами, мирными, торговыми и брачными договорами Дарэнов. Леди тогда единожды отобедала с послами, а у резного обеденного кресла ее лежали огромные, с густой белой шерстью собаки, и только притворялись спящими – глава посольства барон Брисби побожился бы в этом.

    Подданные Срединной Короны обещали леди Дарэн мудро и терпеливо дожидаться ее супруга, а она брала на себя заботу об удобстве их пребывания на Оззунде. Посольство ни в чем не знало недостатка и всё ж-таки хандрило, лишенное привычной жизни королевского или герцогского двора. Иные из гостей каждый вечер смотрелись бы в зеленые глаза леди Эдды, но здесь жизнь велась без светских увеселений и весьма закрытая. Язычники, что с них возьмешь.

    Послам открыто не возбранялось покидать восточное крыло замка, где их разместили, но стоило только кому забрести позападней, как появлялся словно из воздуха могучий страж и вопрошал, насколько мог любезно, не заблудились ли господа и не имеют ли в чем нужды. Далеко не все немногословные варвары в кольчугах покинули замок со своим лордом. Послы быстро поняли, в чем состоит ожидаемое от них поведение, проводили дни за чашей эля, с белокурой подружкой под боком, и посмеивались над секретарем, который этих невинных забав избегал.

    Венсэлл избрал для себя на чужбинах другую забаву: он вел частное бытописание земель, где доводилось служить. Писчие принадлежности и бумагу из льняного тряпья покупал он на свои средства, боясь истратить на себя даже медную монетку посольских денег, чтоб гарантировать своей забаве тайну. Хотя в своих записях Венсэлл не затрагивал политику и придворные интриги, не давал оценок местным властям, но знал наверняка: всё едино, никто не похвалит его привычку, Епископат еще и епитимью наложит…

    На Оззунде поверять перу и бумаге было пока мало что. Замечания по устройству замкового хозяйства уложились в два десятка строк. Венсэлл долго спал, потом читал, иногда переписывал и переводил на державный язык местные песни, что слышал от слуг, и вечерами гулял в саду, поднимался на широкую внутреннюю каменную ограду и наблюдал издалека, как смотрят в море леди Эдда и девочка. А вскоре он встретил девочку в саду восточного крыла одну.

    Ее можно было и не заметить под узловатой раскидистой яблоней – тоненькую, почти прозрачную, неподвижно замершую в своем темном шерстяном плаще с травяной вышивкой. Да, она б хорошо спряталась, если б не ее волосы, медно-рыжий вольный костерок, не затянутый в косы.

   - Здравствуй! – произнесла она, едва оказавшись замеченной, и изучающе разглядывали чужеземца озорные внимательные зеленые глаза.

   - Здравствуйте, леди Дарэн! – поклонился Венсэлл. – Чем могу служить Вам?

   - Меня зовут Ида Магдалена, а затем уже леди Дарэн, и я знаю, что ты думаешь и хочешь спросить, - звонко рассмеявшись, заявила малышка. – Так вот: я не заблудилась, я пришла сюда нарочно, меня не нужно никуда провожать. И никто не хватится меня довольно долго: матушка готовится к возвращению отца, а к няньке пришел гость – я не говорю с матушкой об этих гостях, и за это получаю полную свободу, когда они заявляются. Я тоже захотела свести знакомство с послом чужеземной страны и решила, что лучше всего это будешь ты.

    Так и завязалась их дружба, на недолгое время забавная и безмятежная.

ГЛАВА 3

- Я слишком много отдал волхвам и прочей шушере за поиски, чтобы медлить сейчас, у самой цели. Да и здесь порастряс кошелек – за то быстро уверился, что она не слишком здесь прижилась и рада будет вернуться домой…

    В дверь постучали, и говоривший прервался, отошел вглубь комнаты и отвернулся к окну, накинув на голову капюшон плаща.

   - Я привык, что Вы предпочитаете размышлениям действия, господин Брок. Но не нужно забывать об осторожности.

    Брок Фалкоф сбросил капюшон и тряхнул головою. Он старался не светить лицом на Айветской равнине, ибо обращал на себя внимание. Льняные волнистые волосы, яркие синие глаза. Растеряв уже изрядно молодости, этот гигант оставался всё еще красив.

   - Если ты не откроешь мне глаза на то, чего стоит опасаться, друг Дирк, я так и наломаю дров в неведении, - хохотнул он.

   - Ваше участие в судьбе ее семьи – об этом она может помнить. Она беарка, милорд, а они наблюдательны и проницательны. Пусть она никогда не была и не будет колдуньей, как мать, но всё равно она остается беаркой, до девятого колена любую другую пересиливает беарская кровь. А значит, и в деле ее замужества без ее согласия не преуспеть – они сами выбирают себе мужа.

   - Что она может помнить, когда была так мала? Если только страх – а страх искажает события. Моя роль безупречно мной выучена, дружище Дирк. Милая девочка, выросшая в изгнании, по неведению меня в чем-то обвинит, я не обижусь, всё открыто объясню, поверну так, что никогда я не был на стороне дяди, а сам дядюшка слишком зажился на Оззундском столе. Это представление ничем мне не грозит. Этот барон, который нахально зовет себя ее отцом, живет уединенно, при дворе не бывает, дружбы сильных не ищет. Что касается согласия - я всё еще нравлюсь девицам, друг Дирк, этого ты не возьмешься оспорить. Всем известно, как любят беарочки плотские утехи, если выберут себе мужчину. Не успею понравиться здесь – наверстаю на родине. Тщеславие – вот одно из самых сильных женских чувств, а я предложу ей вернуть имя и судьбу, это ой как немало… А здесь скоро грядет победное возвращение войск Горного Лорда, и никому и дела не будет до какой-то сельской баронской дочки.

***

Странно, что батюшка не встречает – не захворал ли он опять? Ида сунула в руки старому слуге конский повод и дорожный плащ и вскоре влетела неслышно в гостиную залу и услышала произнесенное на родном ее языке:

   - …свою честную руку и родину, господин барон…

    Поняла, что Венсэлл хотел вскочить при ее появлении, едва удержался, остался сидеть и натягивать кривую маску спокойствия. Батюшка, тебе так тяжело дается сокрытие чувств и мыслей, а ведь за тобою сейчас наблюдает Дирк, оруженосец Брока Фалкофа. За накрытым столом с хозяином сидят двое – красивый светловолосый мужчина и его жилистый сухопарый слуга.

    Через полвека и то узнала бы этих двоих. Если пришли – означает это, что так и лежит в непорушенном покое безлюдный островок с отцовским добром, средь которого и маленький беарский клинок, заговоренный матерью. На удивление, за десять лет не нашлось мастерицы искусней матушки, не открыт путь к схрону, известному только Дарэнам – и понадобилась Ида. Звонкая монета дома Фалкофов обострила чей-то взор. Кому-то из волхвов хватило зоркости разглядеть, что жива, разыскать в мирной сонной глуши.

    Как тонкая игла ткань, на миг прошил ее насквозь страх, но тут же ясный отчетливый замысел сменил его. Поглощенная замыслом, Ида увидела всех в гостиной, включая себя, словно со стороны и сверху. Вот мужчина, чья дружба дорогого стоит и слишком дорого ему обходится. Вот деляга, у которого сквозняки в сердце и отличные счеты в голове. Вот потасканный красавец, привыкший действовать чужими руками, а самолично снисходящий разве что до убийства из-за угла – как же славно, что пришел он сейчас, а не годом раньше! Вот девица, которой въевшаяся под кожу привычка врать и изворачиваться должна принести хоть какое-то благо… Как давно не слышала она, чтобы другие люди говорили на ее языке.

   - Леди Дарэн!

    Синеглазого статного гостя как ветром выдуло из-за стола, он проворно подошел к остановившейся в дверях Иде – ближе, чем принято подходить к чужим женщинам, поклонился, протянул к ней руку и приготовился произнести заготовленную речь, но она сделала пару мягких шагов назад – как в танце - и опередила его:

   - Приветствую Вас на земле Срединного королевства, лорд Брок! Да, нельзя Вас не узнать. Должна сказать, годы Вас только красят.

    Ида едва достигала ростом плеча Брока Фалкофа, и снизу-вверх смотрела в его глаза с самой приветливой, нежной и слегка смущенной улыбкой. Вы же великолепны, лорд Брок. О таких, как Вы, и слагаются песни, переходящие у очагов от матери к дочери. Что собирается делать Венсэлл, не испортит ли всё? Слава Небесам, он точно обошелся без обвинения Фалкофов в убийстве их законного правителя, иначе не застала бы она столь мирную картину.

    Лорд Брок не пытался больше сократить расстояние меж ними, но был уже обнадежен встречей, доволен всем, что пред собою видел, любовался девицей открыто, и решил, что время распустить язык.

   - Я искал Вас все эти годы, леди Ида, и проделал этот путь не затем, чтобы обмениваться гладкими речами, но - чтобы говорить и слышать только правду. Я намерен исполнить давний договор с Вашим достославным отцом, и прошу Вашей руки, о чем и уведомил сперва барона Венсэлла, Вашего уважаемого опекуна. Трон Оззунда я сделаю Вашим, если Вы позволите мне всегда стоять за ним. В том я понимал всегда и мой державный долг пред лордом Аском, и выгоду для моего рода, но сейчас мне стало важно и другое. Я думал о державе, о браке с законной наследницей, но о таком повороте и мечтать не мог. Вы обворожительны, и я счастлив, просто беседуя с Вами. Назвав Вас своей женой, я положу все силы и средства, чтобы сделать Вас счастливой. Не связывайте моё имя с именем дяди, опорочившего род Фалкофов изменой. Поверьте мне, и всё изменится для нас и для Оззунда. Что Вы скажете на это?

    Ида сделала шаг к нему, дотронулась кротко до его ладони:

   - Я помню обычаи Оззунда, лорд Брок! До завтра Вам ждать моего ответа. Я только что с дороги: неплохо бы отужинать теперь и поднять кубки за встречу.

    Фалкоф рассыпался в любезностях. Разумеется, после такой вычурной для него речи ему неплохо бы пропустить стаканчик.

    Венсэлл, за спокойные сонные годы отвыкший размышлять в опасности, не сразу распознал фальшь. Его сбило с толку преображение Идэль. Он не мог припомнить, чтобы когда-то она так светилась интересом к мужчине. Не может быть у нее столь мало ума, чтобы она вправду оказалась польщена сальным вниманием этого оззундского честолюбца. Фалкоф уже убежден, что получит ее согласие безо всякого принуждения, но вот злополучный Дирк - этот менее легковерен. Так и зыркает – какими взглядами обмениваются хозяева за столом меж собою? Но Идэль если и взглядывала на опекуна, то со сладкой счастливой улыбкой глупенькой молоденькой невесты. Если б Венсэлл не растил ее все эти годы, не знал о ней побольше других – он и сам не заподозрил бы двуличия. Он страшился того, что затягивается этот лицемерный ужин, вытягивает силы из опрометчиво бесстрашной Идэль, а он сам пока не видит верного пути к спасению.

    Вино гости не забывали пить: то и дело изящной ручкой Идэль наполнялся кубок Фалкофа. Но понадобится, пожалуй, весь винный погреб Венсэлла, чтобы свалить их с ног – особенно Дирка. Есть же старая дигерская примета: чем холоднее, жестокосердней человек, тем тяжелее одолеть его хмелю. У оруженосца винное изобилие вызвало лишь зевоту, но почти не убавило остроты взора. Ида тоже заметила это и решила, что пора уж избавить от него застолье.

   - Вы устали, любезный гость мой Дирк, Вам нужен отдых. По части уютных спальных покоев наше поместье несколько превосходит постоялые дворы на долгом пути из Оззунда на Айветскую равнину – не так ли, батюшка?

    Венсэлл кивнул с улыбкой радушного хозяина, удачно изобразив довольство за свое имение. Брок Фалкоф поспешил поддержать Иду: сверлящий взгляд Дирка раздражал его, ему хотелось думать лишь о приятном. Поэтому он хохотнул, ткнув оруженосца в бок:

   - Да-да, дружище Дирк – ты не кот, чтоб зевать за ужином пред дамой. Ступай проспись. Господин барон, будьте милосердны к этому невежде – отправьте с ним любого слугу, который покажет ему какую ни то камору для сна.

   - Я и сам провожу доброго гостя с удовольствием! – отозвался участливый Венсэлл, протягивая руку к Дирку, который под темнеющим взглядом своего лорда был вынужден изображать благодарность. Когда раскланивался он и выходил из комнаты вслед за Венсэллом, Ида заметила, что шаг его ровен и трезв.

    Она осталась вдвоем с Фалкофом - глаза того подернулись медово-масляной поволокой, однако красноречие его вдруг иссякло. Его внушительный опыт обращения с дамами и девицами не предполагал долгих разговоров. Он неотрывно смотрел на Иду, сцепив могучие руки в замок под подбородком – верно, это казалось ему весьма выразительным. К его удивлению, но и к самодовольной радости тоже, она не засмущалась, оставшись с ним наедине.

   – Тихо на этих равнинах, лорд Брок! – шутливо посетовала она. – Нет музыкантов в домах, как у нас на Оззунде. Но раз так случилось, хотя бы я одна спою для Вас.

    Намеренно тряхнув тяжелыми волосами, она встала, подошла ко креслу у камина, где всё то время коротала вечер ее лютня, уселась там, и начала искусный наигрыш, завершив его короткой песенкой:

   Кто думает, что девице

   Нравится прятать взгляд,

   Тот может собой гордиться –

   Чурбан он и верхогляд.

   Кто думает, что девицу

   Песней прельстит вполне,

   Тот простак удивится,

   Что у нее на уме.

   Бросают долгие вздохи

   И кружатся в облаках

   Шуты лишь и скоморохи.

   А сильный держит в руках.

    Брок очень воодушевился и песенкой, и чудесным лукавым голоском, дарящим щедрые обещания.

   - Вы насмешница, леди Ида! А лгут ли песни?

   - Мои песни не лгут, лорд Брок – да и сама я больше всего не люблю лгать и ждать.

    Брок понял ее так, как она и хотела. Ида отложила лютню и поднялась из кресла ему навстречу. Брок обнял ее – осторожно и почтительно сперва, и тесно и крепко – когда она тут же обхватила его за шею. Смотрела она в его глаза, как в яркое летнее небо – ума и смысла в них не больше, чем в пустом небе, звенящем от летней жары.

    Целовал он в губы нежно, бережно, принимая ее оцепенение за девичью стыдливость. Скорей бы его терпение закончилось - Ида помнила, как резво он пользовал служанок в замке ее отца. И вот Брок уже покрывал легкими поцелуями ее шею и грудь, а задора у него вовсе не убывало – он только брал разбег. Конечно, это не хлипкий герцогский паж, да и волхвами наверняка заговорен. Но она ни в чем не ошиблась: Брок быстро измучился ждать. Когда он вдруг бросился ей в ноги и нырнул головою под платье, то издал наконец-то тяжкий прерывистый вздох и завалился на бок, продолжая сжимать в кулаке ее подол.

    Преодолевая накатившую тошноту, Ида разжала его скрюченные судорогой пальцы, освободилась и первым делом протерла рукавом свой мерцающий рубин: Брок несколько раз коснулся его губами, целуя ей шею. Ида тогда досадовала, что не выступает у него тут же пена на губах. Бесславную смерть под женской юбкой Небеса ему с издевкой присудили – заслужил. Глаза его оставались открыты, застыли навыкате. Ида положила на лицо ему свой платок, чтобы прикрыть их – он стеклянно, бессмысленно таращился. За этим и застал ее Венсэлл. Он деревянно стоял в дверях, глядя на свою девочку. В волосах у него белели густые седые пряди, которых до сего дня не было. Будто кто-то брал его волосы в горсти и макал в белила. Ида не помнила, чтобы кто-то еще седел так.

   - Как второй? – спросила она.

   - Они собрались и ушли вместе, - ответил Венсэлл, кивая на тело Брока Фалкофа.

***

Провожая Дирка в спальный покой, Венсэлл предусмотрительно захватил с собою полный кувшин с вином – и чуть было не выронил, спеша по лестнице вверх впереди гостя, но успел-таки подхватить. Дождавшись, пока гость оглядится в комнате, пока снимет оружие с пояса и сядет на постель, он предложил:

   - Не пропустить ли нам по чарочке на сон грядущий, гость мой Дирк, в знак нашей дружбы и согласия? Тешу себя надеждой, что Ваш лорд извинит мне первую прохладу приема. Если леди Дарэн счастлива, то и я безусловно рад.

    В спальных покоях в здешних краях всегда припрятаны питейные чаши, и Венсэлл выставил их на прикроватную скамью, выдерживая радушное достоинство под насмешливым, испытующим взглядом Дирка. Худородный, всю жизнь служивший на посылках оруженосец мнил себя повыше этого сельского барона из глуши. «Разница в том, что ты служишь всякому отребью, а я лишь совести и себе» - мысленно ответил на его ухмылки Венсэлл.

    Густое темное вино разлито было уже по чашам, когда Дирк произнес:

   - Пожалуй, во всем Вы правы, господин барон. Мы с Вами заслужили немного отдыха и дорогого покоя, раз уж дожили до дня, когда наши голубки воркуют.

    Венсэлл опрокинул чашу махом, а Дирк пил неспешно, смакуя вкус дорогого вина, однако уже после второй чаши вальяжно признался Венсэллу:

   - Скажу Вам теперь, как другу, любезный барон, что разваливаюсь я от усталости!..

   - О, только самый тупой и жестокий хозяин стал бы надоедать своим обществом утомленному гостю! – добродушно усмехаясь, отозвался Венсэлл. – С тем и кланяюсь до завтра.

    И, удостоив Дирка неглубоким поклоном, Венсэлл вышел из покоев на лестницу и тут же, едва закрыв дверь за собою, вытащил из-под рубахи маленький нагрудный льняной мешочек, потянул за тесьму и высыпал содержимое себе в рот. Пригодилось – зря он посмеивался над собою, над своей многолетней привычкой носить их на груди – яд и противоядие. Дражайший Дирк сейчас тоже весьма нуждается в таком зелье, но второй порции нет, и надежно скрыт в доме Дигерский Травник. Заветный цвет пяти трав уже наступает на пятки яду, изгоняет его из барона липким потом, мелким ледяным ознобом.

    Никогда еще Венсэлл не убивал человека. Второй должен пойти легче, все воины так говорят. Главное – успеть вовремя, а это как раз был один из отмеренных ему небесных даров. К тем немногим, кто был ему когда-либо дорог, он успевал на помощь в решающий миг. Добравшись до дверей гостиной залы, Венсэлл увидел, что Идэль опередила его, сделала всё сама. Скрюченное тело крупного мужчины лежало на боку рядом с ней, пока она расправляла складки платья, даже не отойдя на шаг подальше.

   - Как второй? – спросила она.

    Лорд Аск Дарэн не скрывал своего раздражения на людей, которых вынужден был только что уничтожить. Он полагал, что они сами заставили его проявить жестокость, не доставляющую ему удовольствия. Аск Дарэн смотрел на Венсэлла из глаз своей дочери.

***

- О чем подмигиваешь, что вспоминаешь – свои проделки да поцелуйчики Брока? Верно, встретился уж давно красавчик Брок с моим отцом – и всё это нашими с тобой молитвами. Мои тюремщики так тебя и не нашли – никто тебя не видит, кроме меня. Благодаря тебе я закончу жизнь девицей, да еще и раньше, чем рассчитывала. А нечего помогать ворам, да еще и брать с них за это подарочки. Хотя у меня на родине сказали бы, что так было предначертано, чтобы Фалкофа нашла расплата. И что это я до монастыря не болтала с тобой так запросто по душам? Знаешь ли, как бывает: полно людей вокруг, а перемолвиться не с кем. Я-то отлично это знаю. А вскоре зашьют меня в мешок с камнями, как ведьму, и забросят на дно Айве. Где была твоя сила, когда нас с Венсэллом с парой мешков с «гостями» выследил монах? Кто позволил ему уйти и позвать разъезд стражи, чтобы нас загнали, как лис? О, знаю, что скажешь: ты оберегаешь только девичью честь, а жизнь моя и свобода – не твоя власть. Я уже вряд ли узнаю, кто и для чего тебя задумал именно таким. Не у кого спросить, что это за честь без свободы. В случаях, подобных моему, возможно только одно помилование – постриг и пожизненное заточение в монастыре. Велика нам с тобой такая милость! Стоит ли ждать такого священного суда? Полагаю, не стоит. А бежать отсюда – невозможно без помощи с воли. А не поможет никто. Нужна я была лишь любезному лорду Броку – легитимная власть, дарэнская кровь, тайный островок с добром лорда Аска ему в руки. О, видишь, крысы мимо шмыгают? Не бросаются на меня, хотя и должны бы, но всё ж боятся… Сила твоя действует на похотливых мужчин и крыс, а пред Епископатом отступает. Что ж, пред Епископатом и не такие силы отступают. А может статься, крысы сумасшедших избегают? Я говорю с кольцом и не поручусь за свой рассудок с тех пор, как я здесь! Хорошо, что батюшка Венсэлл не видит этого, и что я не вижу, каков он теперь. Вот уж кто погибнет без вины – из-за одной только глупости, что привязался ко мне и придумал меня опекать.

    Ида, оттянув на шее цепочку, полушутливо - полувсерьез беседовала с теплым рубиновым камнем. Пустая сырая келья в круглой башенке имела только одно узкое окошечко под потолком, так что можно было иногда разобрать, день на земле или ночь. Ида чертила кольцом за каждый день черточку на стене, чтоб не потеряться во времени.

    Множество было крыс. Они до крошки сметали еду Иды – и верно, думали, что обворовывают ее, иначе не строили б таких довольных гримас. От самой Иды они старались держаться подальше, и ее первая гадливая дрожь утихла, однако настороженность осталась. Пресную монастырскую кашу она уступала им сама. «Придут тащить на суд – а я иссохла тут, а крыса весит целый пуд», - придумала и тихонько распевала она.

    Ида казалась себе пока еще в силах побороться с крысами за еду, и ясное желание к тому уже имела, но продолжала недвижно смотреть на их трапезу из противоположного угла. А кольцо словно и не подозревало о ее страшном выборе, рубин даже стал будто ясней и ярче, и учащенным, спешащим мерцанием «беседовал» с ней всё чаще.

***

Уходит, от нее всё уходит в молочно-белый туман, весь мир по струйке в себя втягивающий. И не только не видно, где пол, а где стены – но звуков не слышно, даже противного блеющего голоса своего, а только негромкие лютня и арфа, которых быть здесь никак не может. Это издалека они слышны – там уже ждут. И уже нигде не больно. Если бы визгливый дверной скрип не разрезал небесную музыку… Сразу шевельнулась снова земная животная боль, а из тумана проявился дверной проём и тут же вырос в нем кто-то и весь проём загородил.

    Ида различила большую тень, быстро отделившуюся от проёма и бегущую к ней. Живой человек, не опасный, не из епископского суда, присел рядом – «на сапогах свежая земля» - мелькнуло во вдруг прояснившемся сознании. Подняла взгляд и успела запомнить серые, гранитные глаза, темнеющие от тревоги и ярости. Человек подхватил ее на руки, она собрала последние силы и вцепилась рукой в ткань плаща на его плече, чтоб удержаться здесь на земле, и провалилась в забытье.

ГЛАВА 4

Ида проснулась в просторной залитой солнцем комнате, на широкой постели под мягчайшим расшитым покрывалом, благоухающая свежестью и чистотой кожи, одетая в длинную шелковую серебристую шемизу - совершенно растерявшая все приметы осужденной ведьмы и разбойницы. Открыв глаза, сперва долго тихо смотрела на пушистые кисти вишневого кроватного балдахина, которые слегка раскачивал ветерок из окна - не кружится ли голова? Нет. Ощупала шею, забрала в горсть кольцо, раскрыла ладонь и поймала рубином солнечный отблеск, вгляделась в него. Он благодушно дремал.

    Резные ставни высокого окна были распахнуты, и Ида точно знала, хоть пока и не видела: там за ним река, луга и леса. У окна за длинным толстоногим столом, уставленным кое-где небольшими причудливыми склянками со снадобьями, сидел молодой темноволосый человек, весь в черном, перетирал что-то из душистых трав пестом в пузатой медной ступке. Но только Ида успела тихо остановить на нем взгляд, как и сам он вскинул на нее тревожные темные глаза, тут же с торжествующей улыбкой поднялся с кресла и подошел к постели – длинный, поджарый - и отвесил Иде почти веселый поклон.

   - Не Вы приходили за мной. Вы лекарь? — спросила она, с удовольствием слушая собственный прежний голос. – Вы меня выхаживали, но как я оказалась здесь? И где я оказалась? Вы знаете судьбу моего названого отца? Россыпь вопросов – куриный лепет, я понимаю. Скоро совершенно приду в себя - тогда перестану быть такой суетливой и глупой.

    Человек от души рассмеялся, качая головою и прищуривая глаза:

   - Пощадите, леди Дарэн! Я на все Ваши вопросы отвечу, на какие только смогу! Да, я лекарь - магистр Офуш, служу Лорду-Хранителю и Горному Дому – именно в таком порядке. Барон Венсэлл на свободе и здоров, почетным гостем гостит у герцога за избавление света от двух проходимцев, и скоро вы свидитесь. Я знаю Ваше истинное имя и Вашу историю, и Вам это ничем не грозит, как не грозит больше ни суд, ни монастырь. Да, забрался туда за Вами не я – я могу вытащить девицу только из недуга. А Вы еще и помните что-то? Мы в Вами об этом позже поговорим, мне это весьма интересно как лекарю. Давайте-ка подойдем к окну, чтоб Вы сразу убедились, что проснулись в доме у друзей.

    Ида редко могла сказать о человеке, что он искренен – а этот как раз такой. У него дигерское шипящее имя, как уголек из костра, дигерские глаза и дигерская неприязнь к монастырским стенам. Пусть знает о ней, знает о Дарэнах и Фалкофах. Это для подданных Срединной Короны любое колдовство вне закона, но дигерцам их древняя магия служит неизменно – несложно распутать любую судьбу.

    Ида приняла протянутую ей руку, легко вскочила на ноги и потянулась пружинисто босиком на нагретом солнцем полу, чтоб убедиться: все прежние силы вернулись к ней, и захотелось сейчас же танцевать – за все дни, что она готовилась покинуть этот свет. Она отпустила дружескую руку и подскочила к окну.

   - Ну что ж, я доволен своей работой! – весело заключил магистр. – Стоило бы сказать обо мне: какой славный все-таки медикус Офуш… Так что же Вы помните, миледи?

   - Что я помню, не стоит и упоминания, магистр Офуш. Но в живых бы меня недосчитались, если б не Вы. Надеюсь, и я когда-нибудь смогу быть Вам полезной.

    Она кинула первый беглый взгляд из окна и слегка вздрогнула – отвыкла давно от подобной высоты, не ждала, что видно будет столь далеко. Поля, холмы, светлая излучина реки Айве, всё под дымчатым солнцем первой осени, и леса, леса за второй дальней крепостной стеной – подковой, полукружием изогнут ближний лес. Не раз и не два она там бывала. Ветерок сегодня еще совсем летний – мягкий, без сырости, но глаза всё равно увлажняются стремительно, как от резкого ветра.

   - Вы бывали в здешней округе не раз! – подтвердил её мысли Офуш. – Вы же любите ездить верхом?

   - Любила, - отозвалась она, и тут же захотела поправить себя: - Люблю.

   - Всё так, миледи - Вы снова можете черпать радость в том, что Вас радует, - отозвался магистр.

    Ида повернулась спиной к заоконным просторам и глянула в упор на Офуша.

   - Я в Долинном Доме, - произнесла она и замолчала, давая возможность магистру рассказать.

   - Да, так и есть, - ответил тот. – Долинный Дом, так и зовется владение Горного Дома на равнине Айве. Наше воинство, усмирив Кварту, вернулось с юга. Лорд-Хранитель увез Вас из монастыря и поручил моим заботам.

    Ида деланно рассмеялась, пытаясь скрыть замешательство:

   - Магистру ведомо, что я чужестранка, но выросла-то я здесь! Я наизусть знаю многие Своды Горного Дома, магистр, и в их числе древний нерушимый договор, по которому Великие Лорды не могут даже ступить на освященные земли Епископата, а не то, что творить там свою волю.

   - Я стараюсь таким быть, и Вам сейчас говорю правду, - мягко отрезал Офуш. - Вы же догадываетесь, что любой договор не вечен и когда-нибудь будет нарушен – важна лишь цель и цена. Целью были Вы. Лорд-Хранитель преданно любит Вас, леди Дарэн, и Ваша жизнь для него важнее Уставов Дома.

   - Да я никогда не видела Лорда-Хранителя, да никогда к этому и не стремилась! – тихим подсевшим голосом выпалила Ида, скрестив перед собой руки, будто отгораживаясь от услышанного. – И если даже он откуда-то знает меня, то не настолько, чтоб нарушать ради меня Своды. Если б такое случилось со священным договором, в Трех Королевствах стоял бы такой святой епископальный визг - даже горшки в печах бы повизгивали от эха анафем. Я понимаю, что Вы не лжёте – но больше я не понимаю ничего. Где сейчас хозяин Долинного Дома? Я бы его самого хотела послушать.

   - А Вы недалеки от истины, леди Дарэн – что касается святого визга. Архиепископ уже кликушествовал: предвещал, что нарушившего договор ждет поражение и смерть в бою, требовал у Горного Совета другого защитника королевских и церковных земель, и это величайшая глупость - другого рода Хранителей у нас нет, и их род продолжит здравствовать. Неуправляемый хаос навлекла бы на весь Союз Трех королевств открытая вражда Лорда-Хранителя и Епископата, так что всё успокоится миром. Архиепископ поднаторел наращивать богатства, но не защищать их. Нравится ему Горный Дом или нет – а Горный Дом ему нужен! Это никому не даст забыть и лорд Аллен – как Вы знаете, единственный дракон в Горном Совете и Глава его, воспитатель двух властителей Горного Дома – и прежнего, и нынешнего, который сам его выдвинул управлять Советом. Лорд-Хранитель наделен немалой властью, но не последняя ее опора – сильные друзья и союзники. Мой соверен поехал к лорду Аллену, чтоб окончательно поставить точку в этом деле – и он его уладит. Сегодня к вечеру-к ночи должен он вернуться, и тогда всё расскажет Вам сам.

    Добрые карие глаза Офуша уговаривали Иду спокойно подождать.

   - Прикажите принести мне одеться – какое-нибудь верхнее платье и обувь, - попросила она почти ласково. – Мне холодно, да еще и вышагивать по комнате в одной рубашке не слишком уместно, хоть и при лекаре, которому ни к чему не привыкать.

    Магистр тут же зазвонил в маленький серебряный колокольчик, почти сразу из-за дверцы за постелью появились две девушки-служанки, а Офуш вышел через ту же дверь. Когда он вернулся, Ида сидела на скамье у окна в платье бирюзового шелка, изысканно расшитом серебряным дигерским узором по вырезу, подолу и рукавам, и в сафьяновых туфлях в цвет. Принесли ей и плащ – цвета темной морской волны, и пока окутывал он высокое кресло у стола.

   - Благодарю! И всё как на меня и сшито – впрочем, это уже такая мелочь после остальных новостей, - объявила она Офушу. Он покачал головой, сощурив смеющиеся глаза.

   - Давайте продолжим нашу беседу, магистр, - попросила Ида, поднявшись со скамьи.

   - Ну вот, Вы согрелись, принарядились и настроены на решительный разговор, - добродушно отозвался Офуш. – Спрашивайте меня – я обещаю быть честнейшим из всех дигерских магистров. Умолчу только о том, что мой соверен просил оставить ему самому.

   - Я не об этом и хотела говорить. Я хочу понять, почему столетиями был нерушим договор, по которому узники Епископата не имели даже надежды на справедливость, а теперь оказывается – если верить Вашему утверждению - что его попрание легко обойдется?

   - Так случается часто, миледи. Какой-то закон кажется незыблемым, основополагающим, хранящим мировое равновесие – только потому, что он очень долго соблюдался. По рассуждению Горного Совета, договор был нарушен без злого умысла, по упрямому недомыслию Святого Епископата, вздумавшего влезть в семейные дела Горного Дома. По древнему своему праву, лорды Горного Дома выбирают себе спутниц самолично и по сердечной склонности – этот Дом не нуждается в династических союзах, скорее другие нуждаются в союзе с ним. Препятствовать матримониальным планам Горных Лордов никому не дозволяется, это оговорено Законом. Монастырские служки, если уж разобраться, первыми нанесли оскорбление Лорду-Хранителю, не поверив его слову, что в Элдане в заключении его невеста. Будь они дальновидней и умнее, хотя бы ради своей выгоды – они бы Вас за ворота выставили. Помешало мелочное тщеславие, желание показать языческому военачальнику, что не повсюду простирается его власть. Всё теперь наладится, леди Дарэн. Ничего не случается только к худшему, и многому хорошему может открыть дорогу этот поворот. Выполните только мою маленькую просьбу – если я могу Вас просить.

   - Можете! – заверила Ида. – Это внушает мне надежду, что я могу еще хоть что-то сделать по собственной воле.

   - Выслушайте моего лорда благосклонно, - попросил Офуш. – Мы с ним выросли вместе, я другом своего соверена могу себя назвать – в полном праве, а у меня нет недостойных друзей. Вы можете всецело ему довериться.

    Ида бросила взгляд на рубин. Что ж, довериться придется. У нее тоже есть разговор не для магистра Офуша. Рубин сияет так радостно, как в предвкушении праздника. Не рука ли Святейшего Епископата? Иногда к цели ведут долгие, извилистые, лукавейшие пути. Она остается в полном неведении, на кого истинно охотится ее охранное кольцо – может статься, и на Лорда-Хранителя. Зная его известный нрав и обычай – это меткое оружие. Что ж, Ида спутает чьи-то планы и расчеты. Спохватившись, что меж нею и Офушем повисло молчание, вслух она произнесла:

   - Я знаю, что если кто и достоин доверия в здешних землях, то это дигерцы. Тем более тот, кто вернул мне свободу. Но я приношу несчастье, магистр Офуш.

   - Нет, оставьте это предубеждение в прошлом, - сразу решительно заявил он – как отмахнулся. – С Вами больше ничего не случится помимо Вашей воли. Вот если только отобедать придется: Вам надо восстанавливать силы, а уж я сам никогда не откажусь от яств с кухни Долинного Дома. Ваш опекун угощается сейчас у герцога, а завтра подтвердит, чья кухня лучше.

    Но Ида, всегда отличавшаяся отличным аппетитом, не чувствовала, что голодна – её будто насытил узкий ковшик целебного напитка, что приготовил для нее магистр. Когда принесли изобильный обед, она едва притронулась к нему и не заметила, чтобы особо пировал и Офуш. Он болтал застольную чепуху, чтоб развлечь Иду, старался, сыпал добрыми шутками, но ей виделись в его глазах и жестах тревога и беспокойство.

    И Венсэлл вряд ли увлечен сейчас герцогскими обедами – скорее, изводит себя страхами за приемную дочь, половины которых нет нигде, кроме его праведной головы. Бывало, все его рассказы о Горном Доме сводились к сравнению нынешнего лорда с его отцом, которое склонялось всегда не в пользу нынешнего. «Воитель, полководец доблестный, но жизнь ведет недостойную своего Дома». А ведь Венсэлл служил когда-то Горному Дому, и мог бы поведать своей Идэль что-нибудь позанятней. Она унаследовала от Дарэнов равнодушие к вопросам морали, и действовала, как подсказывали обстоятельства, сердце и чутье.

   - Чем строить догадки – лучше спросить у сведущего человека, леди Дарэн! – прервал ее сосредоточенные размышления Офуш. – Почему Вы ничего не спрашиваете о том, кто думает о Вас больше, чем о себе и остальном мире? Девицам обычно интересны их незнакомые пленники.

   - Что может сказать преданный друг о своем друге, кроме щедрой похвалы? Так я мало узнаю, – отозвалась Ида. Офуш усмехнулся и кивнул:

   - Пожалуй, да. Мой лорд молод, статен, хорош собой, щедр, весел, великодушен. Дигерские воины всей душою любят его – пожалуй, сильней, чем любили дигерцы прежних своих государей. Они шутят, что он иногда как стрела из арбалета лихого пьяницы – не знаешь, куда прилетит. Но это всего лишь добрая шутка – только потому, что дигерцы не расточают льстивых похвал!..

    Офуш лишь на миг замолчал, приглядываясь, как она примет его слова, но она успела невежливо воспользоваться паузой.

   - Вы играете в шахматы, магистр? – спросила она, указав рукой на доску со сгрудившимися фигурками на круглом резном столике у камина. – Составите со мной партию?

    Минувшей ночью Офуш долго переставлял фигуры на доске, вслушиваясь в неясный лепет бредившей девчонки. Ему нельзя было засыпать, а шахматы как раз гнали сон и проясняли мысль.

   - С удовольствием! - отозвался он, сразу подхватывая откуда-то маленькую подушечку и укладывая ее в кресло для Иды. – Не много дам играет в эту игру.

   - Названый отец научил меня.

   - Завтра барон Венсэлл не оберется моей горячей благодарности! – весело пообещал Офуш.

    Под предлогом обдумывания шахматных ходов хорошо было отмалчиваться вдвоем с магистром. Он вообще очень подходил для того, чтоб уютно помалкивать. Солнце тихонько передвигало пучки света по комнате, и толстый луч метил теперь в голову вышитого на гобелене дракона – от нее будто исходило сияние, как от святого лика. Причудливые гобелены развешаны были по стенам комнаты нарочно так, чтобы людям здесь казалось, что они в лесном шатре. Занятно было неспешно играть, как будто и не случается здесь тысячу лет ничего, тогда как многое успело случиться. Этот способ ждать нравился ей.

   - …Шах и мат Вам, магистр! Что-то мне подсказывает, что Вы не могли так зазеваться. Вы поддаетесь мне нарочно?

   - Леди Дарэн! Я не упустил бы возможности обыграть Вас! Но я никудышный игрок сегодня.

   - Может, займемся чем-нибудь иным? – утешительно предложила Ида. – Быть может, я отвлекаю Вас от дел, когда могла бы помочь Вам?

    Офуш удивленно вскинул брови.

   - Вы догадались, что развлекальщик дам я никудышный. Раз уж Вы так, миледи, - я бы занялся своими знахарскими зельями, кое-что и правда требует срочности.

    Ида кивнула на давно замеченный ею массивный сундук:

   - Я могла бы что-нибудь прочесть Вам, пока Вы колдуете над склянками.

    У сундука была откинута крышка: ровные стопки книг в нем были так высоки, что запереть себя не позволяли, и на них просто накинули тонкую поволоку. Офуш заявил, что вслух читают королям, так что он счастлив согласиться на это, но Ида, присев у сундука, замешкалась там надолго.

   - Здесь почти всё на дигерском, а я на нем разбираю только Травник, - призналась она из-за книжной горки.

   - Вы быстро выучите этот красивый язык, когда начнете говорить на нем с добрыми друзьями, - заверил Офуш.

    Ида отыскала-таки баллады на державном языке – недурные баллады, написанные дедом правящего герцога, и это было то, что надо: занятное бытописание, крестьянские шуточки, охоты и пиры. Ида по привычке читала живо, передавая настроение персонажей книги, и Офуш слушал с нескрываемым удовольствием, не сразу заметив даже появившуюся со временем в ее голосе сбивчивую хрипотцу – солнце уже укладывалось на холмы, а Ида продолжала читать.

    Она присаживалась с толстой книгой то в кресло у камина, то на лавку у стола, за которым работал Офуш, то на постель, то подходила к окну и стояла там над книгой, устроенной на подоконнике, и приподнималась иногда на цыпочки – не могла долго усидеть на одном месте. Офуш, выстроивший пред собою длинную вереницу склянок и льняных мешочков, часто взглядывал на нее с раздумчивой улыбкой. Она не отдавала себе отчета, что перемещается по комнате кругами, несколько раз одним и тем же манером, пока не заметила, что комната как погасла – день готовился к сумеркам.

   - Пустынен Элданский тракт, здесь ездят по одному,

   Не то что по доброй воле - кого понесет в эту тьму?

    - прочла она и закрыла книгу, как по приказу. Чем был обязан Элданскому тракту старый герцог, пожалуй, ей сегодня не обязательно знать. Мрачная эта, узкая, никем не любимая дорога через глушь шла от истока Айве через Элданский монастырь, чьей узницей успела побыть Ида, к безлюдным хвойным предгорьям за рубежами Срединной Короны. Веселых гостей там и вправду не случалось – не монахи же и дракон потянутся душевно навещать друг друга! Именно Элданский тракт был первым этапом кратчайшего пути из этих мест к землям и обители лорда Аллена.

    Офуш отложил ступку с душистым сухоцветом и зажег все семь свечей в подсвечнике на своем столе. Темнело быстро. Похоже было, что собирается гроза. Ида вернула книгу в сундук, прикрыла невесомой поволокой и оглядела остывающую тусклую комнату.

   - Нет ли лютни в доме? – подумала она вслух.

   - Я принесу, - откликнулся Офуш. Он рад был промяться после долгой однообразной работы за столом, и живо покинул комнату, и скоро вернулся с лютней - длинная шейка с накладкой из чёрного дерева, розетка деки завита плавным дигерским узором - и передал лютню Иде. Уютно обняв корпус, Ида присела у окна и начала наигрыш, и столь чист и глубок оказался звук, что и ее голос словно овеяло свежестью, и она запела.

   Когда усталый спешишь сквозь тьму –

   И пот с лица не смахнуть.

   Но дочь Беара сказала ему:

   Да будет легким твой путь.

   И лес застыл, как обитель зла,

   И страх в его сердце влез.

   Но дочь Беара не солгала –

   И расступился лес.

   И в море, выпучив черный зрак,

   Его поджидало дно.

   Но дочь Беара сказала так:

   Не примет тебя оно.

   В горах не знаешь, когда обвал,

   Когда обрыв впереди.

   Но слышишь голос ее меж скал?

   Иди на него, иди!

   В душе людской не видать ни зги,

   Там спутаны день и ночь.

   Падут от меча твоего враги, -

   Сказала Беара дочь,

   Чей голос, как ветер, овеет путь,

   Чей голос питает луна.

   Пусть он придет и услышит пусть,

   Что скажет ему она.

    Офуш слушал стоя, всматриваясь в сумеречные луга за окном. Ярчайшими светлячками проскакивали верховые стражи с факелами, мерно несли редкий огонь вдоль крепостной стены пешие стражи. Ида и Офуш долго уже молчали под перебор струн, молчание не казалось им затянувшимся, пока Ида не отложила лютню и не окликнула тихонько:

   - Магистр!

   Он обернулся с теплой усмешкой:

   - Я не сразу и заметил, как музыка смолкла. В моих ушах она всё еще звучит. Может, пока и рановато, но под ее звуки я начинаю высматривать сторожевые костры – воины дадут знать о возвращении соверена, и я поеду встречать его за внешними воротами.

    В спокойном, обнадеживающем голосе Офуша опять слышались Иде и тревога, и усталость. Она решила избавить его от необходимости спрашивать или просить.

   - Я буду ожидать на крыльце. - сказала она. – Только проведите меня на то место, где мне лучше ожидать. Где принято это в Горном Доме. – пояснила она, с удовольствием примечая, как благодарно сверкнули глаза Офуша.

   - Ничего проще нет, я проведу Вас, куда пожелаете. Мне не верится, что уже и вечер почти истаял, леди Дарэн. Если бы не Вы, я бы еще маялся где-нибудь в полудне. Будь благословен тот день, когда мой соверен увидел Вас!

    А вскоре надели они плащи и вышли на узкую каменную лестницу, ведущую только вниз. Ида и не представляла, что этот магистр в строгом черном может улыбаться так широко, как улыбался он, завидев тонкий язычок сигнального огня на дальних холмах. Расправил плечи и чуть не танцевал, пока в фонарь причудливого литья, замеченный ею за красоту еще днем, запирал толстую свечу. Фонарь этот он протянул Иде в руки. Она спускалась по лестнице, набросив на голову капюшон плаща, почти скрывающий лицо: накидывая плащ, в зеркале она заметила бледную настороженную девчонку с красными горящими щеками. Ухмыльнувшись ей, Ида и скрылась под капюшоном.

    Они с Офушем шли быстро – галереями, коридорами – ей казалось, что идут они очень долго, и что она никогда не нашла бы обратного пути. Внезапно вышли из замка под вольное небо, на опоясанный высокой широкой лестницей, массивный портал центрального крыльца. Обширный мощеный двор освещен был ровно настолько, чтоб не заблудиться там ночью. Гроза ходила долгими кругами над Долинным Домом, нависала над двором, отправляла громовые приветствия и не изливалась дождем. Когда молчало небо, слышны были негромкие низкие голоса караульных – остальные обитатели закончили свои дневные труды, и двор был пустынен.

    Магистру готов был конь – его к самому крыльцу подвели.

   - Еду недалеко, потому не прощаюсь долго! – шепнул Офуш, смешно подмигнув, и уже через миг был в седле и за воротами. Ида быстро осталась одна, а уж это было для нее привычным. Прислонясь спиной к колонне, она слушала ленивый гром, шипение факелов, гулкое эхо дальних людских шагов и конского топота. В ее детстве часто случались вечера, обещавшие ночное ненастье. Мать пряла при свечах, сквозняки играли свечным огнем, трепали его, в волосах матери поблескивал гранями серебряный обруч, Ида играла на лютне и пела. «Твой голос будет много лучше моего, когда ты станешь большой. Я обучу тебя еще многим песням. Каждая для кого-то или чего-то предназначена, ведь это песни дочерей Беара.»

    Услышав звон затворов внутренних ворот Долинного Дома, матушка растаяла. В распахнутых воротах появились двое рослых мужчин, ведущих коней в поводу. Один из них, выше и шире в плечах, отдал другому в руки конский повод и стремительно направился через двор к крыльцу, где стояла Ида. Приближался он по-дигерски неумолимо и бесшумно, взлетел по ступеням и, не добежав двух ступеней до Иды, склонил в поклоне темную голову. Волосы непривычно коротко острижены - ничто не смягчает резких черт. Мелькнуло жесткое напряженное лицо, напомнившее ей чеканные профили древних королей на монетах. Голос прозвучал твердый, но и с глуховатой теплотой бархата.

   - Мое имя Шэд Морис, лорд Мэллэрд.

    Он распрямился и вскинул на Иду быстрые гранитные глаза – вопросительные, с беспокойными искрами. В монастыре запомнились они темной яростью, отпугнувшей и сидящую возле Иды смерть. Теперь славные упрямые глаза говорили: «Всё будет хорошо с этих пор». Ида спохватилась, что испытующе смотрит в них слишком уж долго. Она хотела произнести слова приветствия, а лишь сбросила капюшон и подняла фонарь – кто бы удовольствовался таким приветствием? Но бывшее вот только что каменным, лицо Мэллэрда осветилось и ожило.

    Явившийся ей сперва старше и суровей, чем был, оказался он очень молод, хоть уже и не юноша. На высоком гладком лбу ясно обозначилась одна лишь морщина – резкая межбровная складка вспыльчивого своевольного упрямца, и сейчас этот упрямец сдерживал совершенно мальчишескую улыбку, а глаза выдавали его. «Если у меня когда-нибудь будет муж, то только этот», - отчетливо решила Ида и вздрогнула: а не произнесла ли она это вслух?

   - С возвращением домой, милорд! – только и догадалась произнести она, и Мэллэрд тут же забрал фонарь, тяжело качнувшийся в ее руке.

   - Теперь уж точно! – подтвердил он. – Всё сложилось, как должно, леди Дарэн. А теперь будет и лучше того – раз Вы вышли мне навстречу. Отужинаете ли со мной?

ГЛАВА 5

Мэллэрд отпустил слугу и сам принялся молча неспешно разливать вино из серебряного кувшина в серебряные же кубки, а затем подошел к окну и распахнул ставни. Все факелы и свечи в комнате всколыхнулись и зашептались огненными языками. Приглушенным согласным эхом отозвалось ветру оружие на стенах. Как филин, ухнул щит. Жар от камина сразу принялся подтапливать просочившуюся ночную свежесть. Все приметы комнаты указывали на то, что она не гостевая, а принадлежит самому хозяину, и что здесь заранее подготовили всё, что можно, к ужину на двоих.

   - Гроза удаляется, послушайте, - сказал Мэллэрд и снова замолчал. Он остался стоять у окна и смотреть на Иду, будто молча проговаривал с ней долгий разговор. В глазах его мерно светились теплые счастливые искры. Ида отводила взгляд в огонь и потом быстро взглядывала на него - лишь затем, чтоб убедиться, что он так смотреть не переставал. Её успело прогреть заботливое тепло сводчатой комнаты, можжевеловый дымок из камина щекотал ноздри, и хотелось быть глупо уверенной, что ничем и никогда не будет больше омрачена жизнь. «Оставайся всегда невредим и удачлив, глава Горного и хозяин Долинного Дома. Хочется, чтобы ты взял меня за руку и облек свои взгляды в слова – но у меня проклятое кольцо. Хотя бы подойди поближе, сядь здесь со мной.» Мэллэрд будто услышал ее, вернулся к столу и сел напротив.

   - Простите мне, что я молчу, когда должна благодарить Вас, Лорд-Хранитель.

   - Я Шэд Морис, - напомнил он. – Вы слишком много пережили за такой короткий срок. Когда узнаете всё, тогда и решите, стоит ли меня благодарить.

   - Как бы там ни было, стоит! – возразила Ида. - За прерванное знакомство со Святым Епископатом.

    Она отхлебнула вина из своего кубка и быстро выдохнула:

   - Я ничем не могу отблагодарить Вас, как только предупредить об опасности. Брок Фалкоф умер потому, что хотел овладеть мной: я его смерть, как могла, ускорила – хоть и не убивала его своей рукой, и колдовать тоже не умею. Годом ранее по той же причине сгинул герцогский паж из Витре – его не нашли и забыли о нем, тогда мне повезло больше. С гибелью пажа я и догадалась, что есть одна вещица, которая так обо мне печётся…

   - Не мучайтесь таким рассказом. Эта?

    Мэллэрд протянул руки к вырезу ее платья и, не успела Ида моргнуть, разорвал цепочку и сжал в ладони рубиновое кольцо.

   - Для меня это не является препятствием, - просто пояснил он, и в глазах его запрыгали проказливые довольные бесенята. – Я рад, что Вы оберегаете меня от смерти, и понял, что Вы наслышаны обо мне. Теперь мы с Вами можем ничего не бояться, леди Дарэн!

    Не успела она отыскать на это хоть какие-то слова, Мэллэрд тут же стал очень серьезен. Ида только сейчас заметила, что он и за столом оставался в дорожных перчатках тонкой тисненой кожи, и лишь теперь принялся снимать их. На безымянном пальце правой его руки плотно сидело массивное серебряное кольцо - большая рубиновая капля посреди венка вереска. Он придвинул к себе хозяйским жестом оставленное на столе второе такое же, тоньше и меньше, и тихо объявил:

   — Это моё. Оба мои. Кольца Дома Мэллэрдов. Выслушайте меня, леди Дарэн, и решите, так ли я виноват перед Вами.

   - Да подавитесь Вы своей виной! – горячо пожелала ему Ида. – Ни дня не жила я собственной волей, я как в волнах щепка. Корабль разбило – я и болтаюсь! Я еще могу понять, когда мне пришлось платить за то, что мой отец строил державу войнами и грабежами. Но это-то за что мне подсунули?

    Мэллэрд протянул было к ней быструю напряженную руку, но передумал – встал, подошел к камину и недолго смотрел в огонь, подбирая там себе слова.

   - Эти кольца – древний священный оберег Дома Мэллэрдов. Их носят супруги, Лорд-Хранитель и его жена. К леди Горного Дома – это касается и обрученной невесты - никто из чужих мужчин, пожелавших ее, не прикоснется безнаказанно. Против иных опасностей, вроде злобы фанатиков-монахов, кольцо не имеет силы, его создатель вряд ли думал об угрозе с этой стороны. Сын у Мэллэрда всегда рождается только один, и околовластные распри неизвестны Горному Дому: никакого братского соперничества, и никаких бастардов. Когда я появился на свет, молодость моих родителей давно уже клонилась к закату. Когда моя матушка отошла в иной мир, отец отдал кольца мне и прожил потом один недолго. И пока у женского кольца нет хозяйки, и меж обручением и свадьбой – оба кольца не видимы никому чужому.

   - Из всего, что Вы сказали, милорд, я не знала только про кольца, - заключила Ида, и любой понял бы, что его многословие было зря, только не Мэллэрд. Пропустил ее слова мимо ушей или сделал вид, но даже несколько просветлел. И продолжал.

   - Волхвы предупреждали меня, что парное кольцо может меня однажды и оставить, устав от жизни, ведомой мной, усмотрев в ней пренебрежение к себе. Я же считал, что это говорится только с целью меня унять. В самом деле, куда деться кольцу, которое никто, кроме меня, даже до поры не видит? И на одной из королевских охот оно меня поделом и оставило, открывшись вороватому герцогскому егерю. Более пустого игрока, гуляки и мота сложно было найти, чтобы уязвить меня. Тут-то любезный лорд и попрыгал!.. Нет, в неведении о путях кольца я оставался недолго: оно принесло вору столько неприятностей, что не было сомнений, чем он завладел. И раз уж я начал признаваться в том, что меня не красит – я оказался мстителен и не забрал кольцо сразу, дав ему возможность помытарить несчастного случайного хозяина. Тот рад был бы от него избавиться, но кольцо не терялось, не продавалось, не проигрывалось и не дарилось, потому что и не показывалось никому. Но и тут оно переиграло меня: каким-то дьявольским образом егерь смог отблагодарить моим кольцом за свое спасение от стражников девицу, дочь сельского барона. Тогда я собрался наведаться к девице за кольцом, без всяких затей щедро расплатиться и привыкать обходиться без привычных проделок. Слышанные моими людьми в окрестностях Витре сплетни единодушно сообщали: рыжая эта девица худа, взбалмошна, своевольна и диковата, вовсе не благочестива и любит одинокие конные прогулки в окрестных лесах – для крестьян совсем уж несообразно, но для меня и к лучшему – меньше суеты и подобострастия местных жителей.

   - Ваш рассказ очень приглажен – уверена, девица намного хуже! – ввернула Ида.

    Мэллэрд лишь ухмыльнулся одобрительно, и продолжал.

   - Я проследил за девицей. Наездница прекрасная, а вот дигерской погони не замечает. До сих пор не дам разумного объяснения, почему не подошел к ней открыто на опушке своего собственного леса, а тащился кустами до водопада. Это мое самое заветное место в здешних краях, там хорошо думается одному под водный шум. Девчонке тоже оно полюбилось – она здоровалась с водопадом, как с приятелем. Она сняла туфли, влетела в реку, брызгала водой на солнце, танцевала, и смотреть на это можно было бесконечно. Смотришь на эту шальную рыжую вертушку и понимаешь, что никого красивей и изящней ты не видел. Но потом она замерла, погрустнела –– и стала петь. До той поры я за дубом только тихонько довольно смеялся, а тут как в землю врос. Я знаю этот язык – множество торговых и военных северных путей имеют описание только на нем, и он среди тех, которым учат сыновей Дома Мэллэрдов. Она пришла сюда для меня, и песня ее предназначена мне, а я стою, как болван пришибленный. Кольцо в мыслях одел на ее пальчик, а обнаружить себя так и не смог. Сообразил, что привык всем говорить одно и то же – и это совсем не те слова, которым она поверит. Всё, что я раньше узнал об этой леди, была тупая сельская чушь. Я проводил украдкой девчонку до опушки, дождался, пока сядет в седло и уедет, и сам стремглав помчался домой, чтоб выпытать о ней через волхвов всё истинное, что можно – для Дома Мэллэрдов это не трудно сделать. И узнал. Думать ни о чем больше не мог, пока не начался этот затяжной военный поход – но и тогда думал если не о ратных трудах, то о своей медноволосой леди. Всем сердцем ее полюбил, всегда с ней мысленно беседовал. Рассказывал ей каждый свой день, и она одобряла или корила меня, а иногда и пела для меня, когда бывал я неприятелем уж совсем измотан. В грязище болот Южной Кварты только она меня и поддерживала. Как же ругал я себя тогда, что так и не вышел к ней. У меня же было для этого еще три дня: назавтра после встречи я снова потащился к водопаду, за чаркой еле дождавшись утра - и она была там, купалась, пела и смотрела на солнце сквозь мое кольцо. А я еще два дня таскался, смотрел на нее. Наблюдательный Офуш не преминул подступиться ко мне с вопросами – с чего я ночами в одиночку пьянствую, куда к рассвету меня уносит – и так издевательски, c таким удовольствием меня высмеял, что сперва я его чуть не убил. Я-то совсем сдурел, а Офуш рассудил здраво: ждет меня открытое сватовство по дигерскому обычаю, знамена Тоссэн Тойрат, двенадцать маршалов, говорящих за меня. «Никто не откажет Лорду-Хранителю прямо и сразу, придется девице видеться с Вами, так она к Вам, может, и привыкнет» - так меня поддразнивал этот негодяй, друг мой Офуш. Объявил я маршалам, что наутро едем в усадьбу Венсэлла со сватовством. Но вечер не успел начаться, как прибыло известие о вылазке Островной Кварты, и мы незамедлительно выступили к южным границам, благо мое войско уже стояло на Айветской равнине – эта война не была неожиданна. Перед отъездом волхв по моей просьбе провел обряд, по которому кольцо Мэллэрдов оставалось охранять мою леди так, как если б я сам обручился с ней. Это меня, дурака, хоть как-то успокоило: я привык думать только о своих прихотях, и главное для меня тогда было, чтоб у меня соперников не было. К зиме я должен был вернуться к себе в Дигерэш, на северные его границы. Но вражеский альянс Юга никогда еще не был столь силен и спаян. Война затянулась. На зиму я помчался в Верхнюю Марку, а с зимовки стремглав снова на юг. Так вот, леди Дарэн, я и есть главный виновник Вашего знакомства со Святым Епископатом. Всё, что Вы теперь скажете обо мне, будет справедливо – не молчите только.

   - Я не такая болтунья, как Вы, - с удовольствием ответила Ида. – Дело-то началось, как самое обычное: повеса испугался помолвки. Пока сомневался – вот удача-то – вовремя началась война! Если бы эта история не стоила жизни убийце законного властителя Оззунда – то и говорить-то не о чем. Гостить в монастыре было не слишком весело, но меня грело, что моя семья отомщена. Вы ожидаете справедливых упреков, но мне их и высказывать скучно – возмущения я не чувствую. Если б не мой приемный отец, на которого все эти напасти свалились зря – так я сказала бы, что всё было к лучшему. И еще я знаю, что Епископат не забудет Вам этого договора, церковные филины до конца дней будут обвинять Вас в вероломстве. Я несведуща в тайнах Горного Дома и Епископата, но догадываюсь, что не так-то легко было вернуть всё на круги своя, иначе не сидел бы Ваш искренний друг магистр Офуш весь день, как на иголках. Вы такой улей разворошили. Я Вам за всё в отместку вот что скажу: заявились бы Вы в нашу усадьбу год назад, я бы сразу дала Вам ответ, Шэд Морис. Да я ждала бы Вас из похода, молилась во всех лесах богиням Оззунда и Беара о Вашем возвращении! Возможно, проходимец Брок долго еще не встретился бы с моим отцом, избегая меня, но Своды Горного Дома не были бы нарушены. Я привыкла считать, что среди усмешек судьбы на мою долю достались только злобные – но была неправа. Неспокойное кольцо, привязавшееся ко мне, оказалось Вашим. А Вы мне очень по душе.

   - Что угодно ожидал я услышать сейчас, только не это, моё сердечко, мой заветный рубин! – произнес просиявший Мэллэрд. – Особенно после такого начала. Всё правда, но я не всегда и не во всем такой трус.

    Ида едва успела выскользнуть из своего кресла, как он пересек комнату и оказался перед ней.

   - Выходите за меня, леди Ида, и я буду Вам преданным мужем, чему порукой послужат священные кольца моего Дома.

    Она кивнула и сразу протянула ему молча руку.

    Мэллэрд счастливо коротко рассмеялся, но тут же принял вид державный и важный, произнося слова, положенные при обручении в его роду:

   - Да хранят тебя, Ида Магдалена, леди Дарэн, силы Горного Дома, кольца Горного Дома, а также меч и сердце твоего лорда.

    Кольцо, которое надел он Иде на безымянный палец, пришлось ей точно впору. Стоя у огня, он плотно сжимал это кольцо в кулаке, и оно оставило резкий отпечаток на его ладони.

   - Камень стал почти горячим, пока мы болтали с тобою, - сказала Ида, желая развеять его торжественность.

    Сейчас он треснет пополам, изображая учтивого жениха. Как он хорош собой, какие хищные руки и плечи, и какой он плохой притворщик.

    Услышав ее слова, он и вправду забыл про важность, хлопнул себя по лбу и, сказав: - Есть еще кое-что! - вернулся к камину, поднял с приступочки высокий серебряный ларец, похожий на замок, принес и поставил его на стол перед Идой.

   — Это мой тебе первый подарок. Дигерское серебро, камни Тоссэн Тойрат. Дигерские мастера делают такие украшения только для Леди Горного Дома, и для каждой свои. В утро, когда увидел тебя, я отправил с волхвом весточку ювелирам: мне нужен подарок на помолвку с изящной рыжей беаркой. Верно, ты знаешь - дигерские безделицы согревают в холод, развеивают в жару, возвращают силы, сохраняют красоту. Даже сорванные цветы не вянут от соседства с ними – вот, посмотри! – Он повернул ключик и откинул крышку ларца. Поверх причудливого лунного сплетения нитей серебра и драгоценных камней лежала головка маленькой рыжей розы, как только что сорванная, с крошечными каплями воды на острых лепестках. – Ларчик прибыл на Айветскую равнину в день нашего возвращения из похода, тогда я и спрятал ее сюда.

    Цену изысканным драгоценностям дочь Дарэна знала. А уж работы дигерских мастеров вызывали ее молчаливое восхищение – о них если и говорить, то шепотом. Но ей совершенно не хотелось перебирать их сейчас и восхищаться ими. Ида протянула руку и слегка притронулась пальцем к лепестку:

   - Не хочется ее беспокоить: вдруг без своих сокровищ она сразу увянет.

    Мэллэрд тут же поднял розу и бережно поцеловал в лепестки, а потом отдал ей в руки.

***

С рассветом прелестная его невеста заснула, и личико ее во сне стало безмятежным, как у ребенка. К нему же сон не шел и, опершись в постели на локоть, он смотрел на нее. Вместо обычного самодовольного торжества был он восхищен и растроган. Весь вечер прожил он так, как ему еще не приходилось: в небесах и на земле одновременно.

    В звенящих небесах обручался он с ней, вспоминая о чести своего Дома, и решил даже, что проявит почтительное уважение к своей невесте, как бы это ни было ему тяжело. Но держа ее руку на земле, тут же понимал, что не почтения она вовсе и ждала, и плавился под ее взглядом. Он думал, что его Рубинчик не удержится от примерки дигерских драгоценностей, а ему положено любоваться ею, сидя у камина. Узенькой в талии, гибкой и порывистой - как ей пойдут горские витые пояса и длинные подвески. Женщины любят дорогие безделицы, меряют ими ценность свою для любовника или супруга, а он хотел стать и тем, и другим.

    Но не до украшений было его собственной нареченной невесте – она смотрела на него, и единственная благочестивая мысль, залетевшая в голову Мэллэрда за всю жизнь, рассыпалась в прах. Она притронулась к цветку, и хотелось бесконечно гладить ее узенькие запястья, и, сам не зная зачем, Мэллэрд взял и поцеловал цветок. И тут же сам он получил коротенький быстрый поцелуй в уголок рта.

   - Твой королевский ларчик развлечет меня завтра, мой сдержанный рыцарь! – объявила она и рассмеялась, как над мальчишкой.

    - Я же весь принадлежу тебе, забирай!

    Он поймал наконец-то это гибкое наваждение в свои руки, обнял и принялся целовать жадно и требовательно, со всей своей измучившейся похоти. И маленькие ручки обвили его шею, гладили его спину, уши и волосы, и в нежности сквозило нетерпение.

   - Переплетёмся с тобой сейчас, как только возможно! Я вылезу из собственной шкуры, чтобы тебе угодить! – обещал он.

    Когда шел он со своей бесценной ношей к арке, за которой была его спальня, казалось ему, что пол сейчас обвалится под ногами, как валуны в горах. Шептал и стонал он что попало – нежные прозвища, непристойные обещания, небесные благословения – так беспорядочно, придумывая молитвы и заговоры на ходу, молятся на горном перевале, когда почти весь долгий путь пройден и следующая остановка вершина.

    Равнину такое небо накрыло в эту ночь – как будто дигерское. Ясное, многозвездное, с молоденьким лунным серпом - в такие ночи дигерские ювелиры просят благословения луны для своего серебра.

   - Некоторые миры боги создали для себя, человеку туда вход обычно заказан, но приоткрывается в редчайший час. Теперь мы в этом месте в тот самый час, я точно знаю. – сказал Мэллэрд, распахнув окно, когда стало им жарко.

    И густая, высокая струящаяся ночь медленно вливалась в комнату и постель, где блаженствовали любовники. Скоро они съели весь холодный ужин и выпили всё вино. Он завернул ее в покрывало, чтобы не озябла за столом, усадил к себе на колени и принялся нарочито выбирать ей лучшие кусочки, чем забавлял и смешил.

   - Волхвы говорят: иногда Небеса дарят людей друг другу. И не тем, кто просит или ждет, а кому сами посчитают нужным. Самый большой это дар. Я баловень Небес. Я такой счастливец, что мне страшно.

   - Догадались же подарить мне такого волшебного неутомимого рыцаря! – тихонько откликалась Ида, поддразнивая его.

   - Так и говори уж: тебе подарили ненасытного сластолюбца – такого же, как ты сама. Чтобы я ублажал тебя ночи напролёт. И Небеса свидетели – я буду. Ты превратила меня в животное!

   - Поделом тебе, повеса! Будешь навеки зверем! – смеялась она, вскидывая ладошку в шутливом заклятье.

    Такая чудесная ему досталась невеста, и дивно, что лишь один договор он ради нее нарушил – здесь должна быть еще пара-тройка договоров. Спит теперь, как дитя невинное, беарка, затейница, а он не может сбросить теплый этот кокон.

    Мэллэрд тихонько встал, кое-как оделся, взял в руки сапоги и вышел из покоев, отправился на крепостную стену. Солнце поднималось из-за холма, тянуло к Долинному Дому лучи, будто только зацепившись за эти луга, сможет приподняться выше. А у него перед глазами тепло-рыжие волосы, которые он накручивает на свои запястья… Разгоняя образы ночи, ухмыляясь и вскидывая брови, перед ним вырос как из воздуха чертов Офуш и всхохотал:

   - Святые Небеса!.. Милорд!.. Скажу, как медикус: надо бы Вам поспать!

   - Я обручился с ней, - объявил Мэллэрд.

   - А я бы сказал, что Вы истерлись!

   - Как несказанно я рад попасться на глаза первому тебе, нахальная рожа! – Мэллэрд обнял Офуша и тряс за плечи, пока тот пытался насвистеть дигерскую свадебную песенку.

ГЛАВА 6

Офуш своего соверена каким только не видел. Совсем недавно стояли лагерем у приграничной реки. Мэллэрд уничтожил оберегаемый Цуссом, невредимый всю войну походный алтарь, а в продолжение разрушений повалил на берегу вековое сухое дерево, и уселся на него, отдав должное ярости. Офуш стоял в отдалении в молодом сосняке над рекой, со своего холма сверлил Мэллэрду взглядом спину и не знал, как ловчее к нему подобраться. На плечо легли тогда легкие, как шмелиные лапки, костистые длинные пальцы Цусса.

   - Обвиняй меня, магистр, если тебе это принесет облегчение. Я лишь напомнил соверену, что волхв может призвать кольцо, если девица не давала слова, но на это необходимо гласное распоряжение Лорда-Хранителя пред нашим алтарем. Что ж, алтаря у нас больше нет. Благо нам, что мы уже на Айветской равнине. Я так редко ошибался, Офуш, что уверился в собственной прозорливости и ошибся.

   - Верно, Вы завели такой разговор с милордом, чтобы испытать, много ли в нем мерзости, господин вышний волхв? И тут-то ошиблись?

    Меньше всего Офуш нуждался сейчас в обществе Цусса, но тот был слишком волхв, чтобы оскорбиться на его слова. Обошелся полуулыбкой:

   - Прости, что докучал тебе. Пожалуй, сегодня мне придется искать равновесия только в себе самом.

    «Ищи. Обыщешься!» Офуш и прежде находил, что Цусс тяжеловат помыслами для вышнего волхва. В радость было избегнуть разговора с ним. Какого разворота он сейчас ожидал, раскачивая решенное дело? Если Мэллэрд когда-нибудь изменит решение после увещеваний на более безопасное – это будет означать, что дойты подменили нам лорда.

    Офуш вышел из-за укрытия густых сосен и поспешил вниз с холма к реке, притормаживая невольно по мере приближения к соверену. Мэллэрд отметил его предосторожность ухмылкой – явный знак, что буря миновала. И кивнул на реку, что с детства означало меж ними: «Поплыли?» Почти наверняка на морских берегах рождались пловцы и получше, но и дигерцы были сильны в том, чего не ждешь от горцев - они искусно плавали, и нынешний Лорд-Хранитель среди них первый. Тогда только удавалось Офушу догнать его, когда Мэллэрд сам, сопротивляясь течению, поджидал друга посреди реки.

    Сейчас ожидал он только на другом берегу. Утро случилось холодное, реку питали ледяные ключи, в клочьях тумана очертания берегов размывались, Офуш выбрался из воды притомившийся и продрогший. С Мэллэрда тоже еще текла вода, но он расселся на валуне, как на троне, и казался разгоряченным, будто жил еще где-то в летнем полдне, а не сегодняшним предосенним утром.

   - Завтра я с гвардейским отрядом буду ждать Вас в Элданском лесу, милорд, – произнес Офуш, будто незаконченный разговор продолжал. – Вам предстоит без промедления вернуться к лорду Аллену, а мы сопроводим леди в Долинный Дом.

   - Так тому и быть, согласен! – подтвердил Мэллэрд и отвесил насмешливый поклон: - Ты видишь, каким я могу быть покладистым?

***

Дигерская совиная почта быстра и безотказна, хозяин не останется в неведении, когда поджидать ему гостя. Обычно Аллен поджидал на склоне, недалеко от входа в пещеру, пуская кольца дыма, как нравилось Шэду Морису в детстве. Но на этот раз ни дымовых знаков, ни самого Аллена.

   - Аллен! Чертов горный червь! Истинно сказано, не помнит добра ваше отродье!

    Мэллэрд устал орать в пещере, сорвал и глотку, и терпение. Эхо хрипело, шипел гравий под ногами. Каменная скала слегка сотряслась, изумрудная драконья голова выскользнула из расступившейся стены у него перед носом, заставив отпрянуть, и объявила с присвистом:

   - Я предпочитаю помнить то, что мне удобно, но не стану говорить за всех нас, мой мальчик. Что ты так орешь?

   - Я извещал тебя, что сегодня буду, Аллен – ты получил это письмо?

   - За последние дни, Великий Лорд-Хранитель, я получил и отправил столько писем. Ты исплевался от ярости у меня на пороге, потому что забыл старую поговорку: проситель ждёт – властитель тянет. А проситель-то сегодня ты!

   — Вот в какой мелочи дело! – небрежно бросил Мэллэрд. - Ну, побудь сегодня властителем, дядюшка, раз это так греет твоё старое пузо!

    Аллен весело едко сузил желтые глаза и выбрался из проёма весь. Мэллэрду пришлось отскочить и вжаться в стену, чтоб не оказаться сбитым с ног размашистым драконьим хвостом. В противоположной стене, гладкой и ровной, как бархатный полог, от легкого хвостового удара появилась высокая арка – вход в первую внутреннюю пещеру, называемую Зеленой. Если не открывалось за ней дальнейшей светлой сводчатой аркады – значит, сегодня хозяин не зовет вас в сердце горы. Мэллэрда он сегодня гостеприимством не баловал.

   - Пойдем, - пригласил Аллен и первым неторопливо вплыл в арку. Для вслед ему вошедшего гостя обычно тут же появлялось высокое кресло, но сегодня обошлось и без этого невинного волхвования. Аллен уютно прилёг, весь вытянувшись вдоль бархатно-мшистой стены, и любезно изрёк:

   - Садись, коль желаешь, на хвост.

   - Постою, - ответил Мэллэрд.

   - Что ж, рассказывай, с чем ты, едва из победоносного похода, так спешно прибыл, - вальяжно разрешил Аллен.

    Мэллэрду как колючей петлёй в горле все приготовленные слова стянуло. Проклятый дядька готовился высмеять всё, что б он ни сказал.

   - Знаю, с чем приехал! - неторопливо отвечал Аллен его мыслям. – Жениться ты собрался. Занятно это и довольно удивительно, если говорить о тебе. Ну что ж, женись себе на здоровье. На свадьбу прилечу, за приглашение спасибо – если твои пещерные вопли считать приглашением…

    Аллен с видимым удовольствием испытывал его терпение, но Мэллэрду было не до змеиных игр и не до чванства.

   - Я пришел за помощью, которую в силах оказать только ты, Аллен. Можешь издеваться надо мной после, сколько желчь твоя потребует – только помоги!

   - Ух ты - даже так можно?! – притворно изумился Аллен. – Что-то я с радости и припомнил послания твои и Офуша. Позволь один вопрос: откуда ты вообще взял, что девица пойдет за тебя? Она беарка, она сама выберет себе мужа – того, который не попятится, увидев не такую дуру, как прочие. Кому сгодится такой муж, как ты? Она тебя еще не знает, а столько по твоей милости претерпела бед, что если и ухватится за твою шею, то только чтоб тебя придушить. Потаскун и пустозвон. Будь я красоткой девицей, я бы тебя обходил десятым холмом!

   - Не знал я, дядюшка, что ты предаешься в пещере таким мечтаниям! – вырвалось у Мэллэрда.

   - Ха, посмотрите-ка, как его владетельная шея побагровела! Ага, правды-то он и не выносит!..

    Аллен торжествовал, как вершитель правосудия, но смех его стих быстро, в горе поднялся сквозной грозовой ветер, родившийся где-то там же, где рождалось его дыхание. Заполнила воздух взвесь из песка и камешков пещерного пола. Черные зрачки Аллена в желто-зеленых глазах почти исчезли от ярости, голос свистел, как хлыст:

   - Каждое, каждое слово письма твоего я помню. Ты понимаешь, о чем ты меня просишь?! Ты никчемный Лорд-Хранитель, который ради своей похоти готов оставить вверенные ему земли без защиты! И я буду делиться с тобой своей кровью – потому лишь, что такова твоя прихоть?! Если я так воспитал тебя, мне не место в Горном Совете.

    Мэллэрд опустился перед драконом на колени, припав лбом к холодному и острому влажному пещерному полу, и Аллен, уже молча, еще теснее прижал его голову к камню кончиком хвоста. Ветер стих. Кровь шумела в висках, как песок, и утекало песком в пещерный камень драгоценное время.

   - Поднимайся! – произнес примирительный голос Аллена. – Я устал ждать, когда ты догадаешься, что просьба подзатянулась.

    Мэллэрд встал и распрямился во весь рост, и взгляд его встретился со взглядом дракона. Изумрудная голова покачалась раздумчиво-насмешливо на шее и объявила:

   - Ты удивил меня, мой мальчик. Я помогу тебе.

    Воздух зазвенел вокруг Мэллэрда – будто колокол Тоссэн Тойрат качнулся над головой.

   — Вот и славно, не благодари прежде времени, помолчи еще немного и дай мне подумать.

    Дядька потерял вкус к издевкам и пристрастный интерес к персоне Мэллэрда. Пришлось ждать, пока совершит он неспешный обход своего чертога и, замкнув круг, обернется назад и спросит:

   - Были у тебя серьезные ранения?

   - Да, в первом моем походе, на Длинного Лже-Епископа, - нехотя признал Мэллэрд. – Распорол мне живот и бок.

   - Как только покинешь монастырь, все твои раны откроются. Испытаешь всё, от чего был избавлен. Станешь так беспомощен, что и ребенок выбьет тебя из седла. Думать будешь не о любовных утехах, а о том, как бы не развалиться. Добраться ко мне и по дороге не сдохнуть. В одном ты везунчик – убийц тебе вслед Епископат не пошлет: после нарушения Договора ты должен погибнуть в открытом бою, но не от стрелы в спину меж лопаток. А чтобы это произошло – их сторона свои обязательства по Договору должна соблюсти. Боль ничем тебе усмирить не смогу, но дам пояс, в котором ты не истечешь кровью. Пожалуй, захватишь еще порошок, отпирающий двери: их в Элдане до твоей цели будет много, и никто их там пред тобой подобострастно не распахнет. Лучше мелкая недоказуемая магия, чем разрушения, нанесенные монастырю твоей рукой. Пойдем в хранилище за поясом, позаботимся о твоих кишках. Почему-то я догадываюсь, что еще тебя увижу. Ты еще вынудишь меня наточить перо и язык, за то мой разум не заплывет жиром. Нам с тобою, вероломный Лорд-Хранитель, еще доказывать твою правоту. Надгорные Небеса свидетели – я и не ждал с тобой покоя.

***

Дядька вышел проводить до подножия горы, до окаймленной соснами поляны, похвалил коня, что поджидал там. Дигерский конь, не питающий страха перед драконами, подошел к хозяину, нетерпеливо ткнулся мордой в плечо.

   - Что медлишь? – спросил Аллен.

    Мэллэрд обхватил дракона за шею, прижался на миг щекой к бугристому лбу. Аллен ухмыльнулся, показав острые белые клыки.

   - Что-то слабовато ты обнимаешь. Не можешь простить мне своего унижения, Великий Лорд? Так это не передо мной ты стоял на коленях, это тебя так угораздило!

   - До встречи, пройдоха дядюшка! Можешь готовить мне глумливые речи – я обещал, что стерплю.

   - Ты еще сначала умудрись не сдохнуть, мой мальчик.

    Мэллэрд не мог видеть, но знал, что дядька смотрит ему вслед до тех пор, пока различает его хотя бы точкой. И, потеряв из виду, не сразу поворачивается спиной.

***

Монастырская стража – единственные, кто не присутствует на обедне. В монастырях Срединной Короны держать обученную стражу нет нужды, привратное послушание по очереди несут монахи, неспособные к искусствам и богословским наукам. Хотя Элдан служил еще и церковной тюрьмой, в усиленной охране он не нуждался: никто из ведьм и еретиков не бежал бы из-за пудовых затворов сам, никто не вымолил бы свободу и у истово преданных вере служителей.

    Обычай держать ведьм до суда и казни в заточении при мужском монастыре, принятый в Срединном королевстве, вызывал споры, но продолжал существовать. Светские посетители в Элдане редки – это мог быть только герцог или высокородные гости-паломники из других земель, сопровождаемые тем же герцогом. Гостям, невзирая на титулы, вменялось смирение, и привратные монахи не отвлекали настоятеля ради них, если он вел службу, а без напутствия отца-настоятеля нельзя попирать освященную землю дальше ворот. Ждали все. Умение ждать – полезная добродетель.

    Сегодняшний гость следованием пути добродетели себя не утруждал, но ради него оторвали аббата от обедни. Ступал отец Фальк обычно благообразно и степенно, ибо ни одно из суетных событий мира не достойно спешки, но сейчас слабая надежда на помешательство стражников побуждала его почти бежать. Бросив первый же взгляд с караульной башни за ворота, он распрощался с надеждой и ощутил, как липкий пот тонко струится из-под клобука. От настойчивого стука в ворота заболели давно залеченные и замоленные коленные суставы. На каждый случай жизни святого отца находились свои предписания, избавлявшие от неверных самовольных решений, но на такой случай предписаний не было. Испросив себе у Провидения вразумления, отец Фальк сам отворил ворота и встал в них.

   - Приветствую Вас на путях Ваших, доблестный Лорд-Хранитель! Знаю, что не вызову Вашей обиды, не пригласив Вас переступить порог священной обители. Что побудило Вас постучаться в эти двери?

    В фиолетовой сутане, с багровой от внутреннего жара физиономией в фиолетовом клобуке, аббат с первого взгляда напоминал ядовитый гриб – из тех, которые в сосняке предгорий сбиваешь ребром сапога и идешь дальше.

   - Мира и процветания Вам и Вашей обители, аббат! Не утомлю Вас долгими речами. В этом монастыре моя невеста, заключенная за убийство посредством колдовства, которого не совершала. Герцогом Дэйлом уже освобожден ее опекун, барон Венсэлл, отправленный ранее в острог за соучастие. Указ о его освобождении и вердикт о невиновности этой семьи у меня с собой. Я приехал забрать невесту, аббат, я не нарушу покоя вашей обители и согласен ждать здесь, за воротами, когда мне приведут ее.

    Более всего отца Фалька терзало, что он не может снять клобук и отереть измучивший его пот при этом беспримерно наглом языческом военачальнике. Настоятель Элдана осведомлен был о его письме архиепископу и о содержании ответа. Но ни на миг не предположил никто, что Горный Лорд заявится в Элдан сам, ибо добродетельный ум не предположит такого кощунства.

   - Если бы Вы были обручены, помолвлены, Ваша светлость, об этом было бы во всеуслышание объявлено. И ни одна из ведьм и непотребных девиц, находящихся здесь, не сказалась Вашей невестой ни ради какого спасения.

    Мэллэрд потихоньку начал забывать напутствия и увещевания Аллена.

   - А если б сказалась, слову ведьмы было бы больше веры, чем моему? Вы сами, вероятно, опытный лжец и умеете распознавать ложь и правду.

   - За годы служения с Божьей помощью я одолел гордыню, и меня не ранит Ваша хула, - с притворным смирением отозвался аббат. – И я не сказал, что не верю Вашему слову – слову того, кто хранит мир в наших землях. Вы не ищете истинной веры, но оружием своим обороняете и ее, что зачтёт Вам Господь в неизреченной своей милости. Внемлите доброму совету – дождитесь архиепископского оглашения, которое подтвердит светский вердикт. Святой Епископат не осуждает невиновных. Просите встречи с архиепископом – Вам не откажут, хоть Вы и не в лоне церкви.

   - Всё, чего я этим добьюсь, - развлеку своей глупостью весь ваш сонм святош. Я уже получил недвусмысленный ответ: попавшие в монастырь единожды остаются в нем навсегда, для ошибочно осужденных невинных выпадает шанс прожить святую жизнь! А наисвятейший архиепископ для меня болен. Какой прыщ воспаляется у святейшего от одной мысли обо мне? Он так занемог, что забыл восьмую главу нашего вечного договора: в семейных делах Горного Дома не будет ни следа Епископата. Какой церковный суд, какие оглашения?! Меж тем, ваша братия может уморить кого угодно и до суда! Или Вы приводите сюда леди Венсэлл, или я сам отправляюсь за ней. Я не нанесу монастырю ущерба, не оскверню никаких святынь, лишь возьму своё.

    Отец Фальк, превозмогая внутренней молитвой дрожь в коленях, расставил руки так, будто мог вцепиться ими в створы ворот, и возвысил голос, как на проповеди.

   - Вы не ждёте от своих богов кары за распутство, но есть то, что нерушимо и священно и для Вас! Верность Сводам Горного Дома остановит Вас от святотатства. Нарушьте свой долг ради низменных желаний – и Горный Совет отвернется от Вас!

    Мэллэрд напрочь забыл данные Аллену обещания. Он сгрёб отца-настоятеля одной рукой за шею, распахнул ворота настежь самим же аббатом и слегка вдавил его в каменную кладку привратной арки.

   - Он еще будет мне решать за Горный Совет! Решай лучше – долго тебе жить молча или коротко со змеиным языком?

    Отец Фальк остался сидеть в воротах. Монахи-привратники не зазвонили в колокол, они припали к узким окошкам караульной башни и смотрели вслед Горному Лорду, бегом пустившемуся через пустынный двор к монастырским темницам, даже не оглядевшись – будто знал, куда ему надо. Слышалось из распахнутых врат собора, как поют осанну, а он миновал храм и не врос в землю. Монахи спустились к отцу Фальку, и тот велел отвести