Подписка! Королевская кровь-14. Часть 2. Ирина Котова

Оглавление

• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 2.1
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7

ГЛАВА 1

   Весь мир праздновал дни Красного Воина – дни летнего солнцестояния. Красный любил чистые души – и по всему миру на площадях зажигали костры, которые будут гореть неделю, а жители будут нести к ним грешные куколки – соломенных кукол, которые плелись собственноручно и сжигались. Считалось, что с ними сжигается уныние, грех и неудачи. Красный любил веселье – и на этих же площадях пели песни, а вечерами танцевали под современные ритмы и старую музыку в свете огня, и огнедухи плясали в языках пламени вместе с людьми. Красный любил хороший бой – и устраивались военные игры: захват потешных крепостей, кулачные бои, полосы препятствий.

   Словом, славили его как могли. И в храмах шли службы, и гонги и колокола звонили радостно, громко.

   Славили его и там, где еще продолжались бои реальные – солдаты и офицеры собирались у лампадок с живым огнем и умывались им, прося благословения. Но те люди, от которых война ушла уже далеко, кто восстанавливал свои дома и свою жизнь, радовался тому, что пережил страшные события начала мая – те в праздники окунулись с головой. Безудержное, хмельное веселье стало способом забыться, провести черту под всем плохим и поверить, что все будет хорошо.

   Каждую ночь горели костры на площадях и играла музыка, замолкая только под утро. И нынешняя, третья ночь, ночь с двадцать первое на двадцать второе июня, на которую и пришлось летнее солнцестояния, стала пиком этой огненной эйфории, охватившей весь мир.

   В королевском парке дворца Рудлогов, там, где не было и не могло быть чужих глаз, тоже горели костры. Шесть дочерей огненного бога играли с огнедухами дворца в прятки.

   - …Три…два…один…Можно искать! – со смехом выкрикнула Марина, которой в этом туре выпало вести игру, и из костров рванулись во все стороны огненные птицы и бабочки-искрянки. – И помните, по ауре не смотрим, все должно быть честно! Мы не становимся невидимыми, вы не смотрите по ауре!

   Заплясали причудливо тени от деревьев – и затихло все, кроме треска костров. Марина же, потерев одну босую ногу о другую, со смешком села на скамейку, которую в глубину парка принесли специально для нее, посмотрела на столик, на котором слуги оставили для сестер напитки и закуски.

   - Хорошо, что ночь теплая, - проворчала она и улыбнулась нескольким искрянкам, которые остались с ней и теперь ластились к обнаженному телу. Оглянулась – никого вокруг не было, нажала на кнопку аудиосистемы, которая стояла тут же, на скамейке, и по полянке полились раскаты бодрой роковой баллады.

   - Вот так веселее, да? – сказала она, тяжело поднимаясь и придерживая живот рукой. И, запрокинув голову, раскинув руки, закружилась меж костров в такт музыке.

   Незадолго до этого из глади пруда перед дворцом Рудлогов вынырнул невидимый ветер – и сейчас он сверху глядел на жену, нагой танцующую в свете огня и думал о том, что ничего прекраснее не видел в жизни и о том, как он любит в ней ее свободу. Он смотрел на то, как меж деревьев рыщут духи, как мечущиеся фонарики, вплотную подбираясь к старому кладбищу Рудлогов, и пытался понять, что тут происходит. Затем взгляд его зацепился за кого-то, легко идущего по парку к Марине в окружении радостных огнептиц – и ветер, неслышно чертыхнувшись, поспешно зажмурился и понесся обратно к пруду.

   Не дай боги огнедухи его почуют и сдадут – вряд ли Нории понравится, что брат по отцу разглядывал прелести его Ангелины. Да и сама старшая Рудлог может врезать по-взрослому. А если тут появится еще и Василина, то Байдек точно снова придет бить морду, и не посмотрит, что король. Так что убедился, что с Мариной все в порядке, и ладно.

   Королева Василина, которая и организовала все это безобразие, сейчас лежала на земле неподалеку от поляны с костром, скрытая живой изгородью, и с наслаждением гладила мягкую траву. Давно, давно не ступала она босиком на землю, а уж обнаженной лежать на траве приходилось ей только после переворота, в имении Байдек, когда Мариан крал ее, обернувшись медведем. И ей радостно было вспоминать все, что случилось тогда. И следить за пролетающими мимо радостными огнедухами тоже.

   Мариан остался во дворце с детьми, но прежде позаботился о том, чтобы их с сестрами ни единая живая душа не увидела: в семейную часть парка не пускали ни слуг, ни охрану.

   Василина за два дня до праздника первопредка вспомнила об обетах, которые давала духам, прикрепляя их своей кровью к камням. И пусть год договора еще не прошел, и пусть большая часть камней все еще оставалась у боевых магов, добивающих врага на Юге Рудлога и зачищающих в составе сводной армии Блакорию, но держать слово нужно было.

   И поэтому она расспросила Ясницу о том, как проводились огненные игры в старые времена, а затем разослала письма Марине, Ангелине и Полине, приглашая их почтить праотца и исполнить обеты перед огнедухами. Сестры согласились тут же, как и Алина. Каролине старшая сестра тоже написала об играх, сожалея, что два месяца с вручения младшей медальона с прикрепленным равновесником еще не прошли, а снова просить о помощи императора Цэй Ши, как просили на церемонию возвращения Полины, уже чрезмерно.

   Каро ответила, что все понимает… и неожиданно вечером появилась во дворце Рудлог.

   - Я же тоже дочь Красного Воина, - ответила она загадочно на вопрос, как же она смогла выбраться раньше срока. – У меня нашлось, чем заплатить. Это не получится проворачивать часто, но пару раз в год я смогу выбираться вне срока.

   У младшенькой появились свои секреты – но Василина была этому рада как любому признаку взросления. И ее появлению она тоже очень обрадовалась – все же испытывала королева чувство вины, что Каролинка вынуждено отрезана от семьи и на пять лет заперта в чужой стране, в чужом дворце.

   Мальчишек и Мартинку пока на игры решили не брать – сон важнее. Подрастут – поучаствуют наравне со старшими.

   Василина пошевелилась, прикрыв глаза. Дни чествования отца были нелегкими, и сейчас она почти дремала, вдыхая теплый запах сочной зелени и дымка и вспоминая все то, что успела сделать.

   Прежде всего прошло построение ее личной гвардии и присвоение новых званий. И на этот раз она очень постаралась убедить Мариана.

   - Меня уже твои заместители замучили прошениями, - сказала она ему утром после коронации Инландера, когда они собирались к завтраку, - говорят, что неправильно, что майоры подчиняются капитану и просят тебе дать сразу полковника.

   - Мне еще год выслуги до майора, - покачал он головой, уже принявший душ после утренней зарядки с гвардейцами и взявший свежую рубашку. – Не хочу благодаря титулу сокращать срок выслуги или шагать через звания, василек.

   В этом был весь Мариан – принципиальный, честный Мариан. Он накидывал рубашку на широкие, поросшие темными волосами плечи, а она любовалась им – так он был по-мужски основателен и хорош.

   - Закон предполагает возможность присвоения внеочередного звания, - напомнила она ему. Подошла, взялась за воротник, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу, и он улыбнулся, глядя на ее пальцы. – В твоем случае – за организацию обороны дворца.

   Он посмотрел на нее и просто попросил:

   -   Не нужно.

   И Василина вздохнула. Она понимала его – и любила его именно таким.

   - Я собираюсь наградить твоих гвардейцев, - она мягко обвила его шею руками, погладила влажноватые волосы. – Будет очень странно, если я дам звания всем, кроме тебя. Тебя любят и уважают, Мариан, а если я тебя обделю, то за тебя на меня обидятся, - и она прижалась всем телом и добавила, как самый искусный политик: - А разве не твоя задача поддерживать лояльность гвардии к королеве, Мариан?

   Он усмехнулся, глядя ей в глаза. И губы его произнесли:

   - Ты стала очень хитроумной, моя королева, не так ли?

   - Как же еще заставить своего сурового мужа принять то, что он заслуживает? – вздохнула она кротко. – Остается хитрить. Майор, Мариан? Или сразу полковника?

   - Остановимся на майоре, - проворчал он. Но глаза его смеялись.

   Майорские погоны он получил от Василины последним из награжденных. И когда он развернулся к полку, над плацем покатилось ревущее «Ураааа!».

   Василина едва не прослезилась. Мариана действительно любили и уважали, она знала, что он по-отечески относится к новобранцам, справедлив, но не делает поблажек. Среди гвардейцев уже чуть ли не десятая часть носила короткую бороду, как у Байдека – Уставом это было не запрещено, но в Центре у военных было принято чисто бриться.

   Сегодняшним же вечером, когда все сестры собрались во дворце Рудлог, Василина взяла детей и Мариана и сделала то, что давно собиралась. Они спустились в усыпальницу к Красному и с плоскими свечами в руках трижды обошли зал. Сопровождал их гордый Ясница, вышагивая, высоко поднимая лапы, как парадный конь. В дневниках своих предков Василина нашла описание того, что за витязи были изображены на сужающихся полукругами стенах усыпальницы и шаг за шагом рассказывала о них – сподвижниках первого Рудлога, воплощения Воина, лежавшего сейчас на обелиске над лавовым озером, его витязях, и сейчас, тысячи лет спустя охранявших его. И голос ее возносился под круглым сводом.

   Василина ощущала ласковый взгляд отца и понимала, что все делает правильно. Затем они прочитали молитву, встав на колени перед обелиском – и она вспорола себе руку, пролила кровь в лаву и позвала:

   - Великий Пламень, великий Рудый, я пришла к тебе и привела своих детей, своего мужа и своих сестер. Позволь нам поприветствовать тебя, мой старший брат.

   Лава под обелиском встала горбом, и засветились на ней два глаза и огненные перья – словно верхняя часть головы большой птицы приподнялась над поверхностью.

   «Ты держишь свое слово, и это хорошо, маленькая сестра, - прозвучало у всех в голове. – Покажи же мне того, кто будет кормить меня после тебя».

   Василь шагнул вперед, поклонился.

   - Для меня честь познакомиться с тобой, Великий! – звонко и радостно выкрикнул он, и земля затряслась, а Мариан, держащий на руках тянущую к духу руки Мартинку, насторожился, собрался, готовый уходить и уводить всех. И только через несколько секунд стало понятно, что это смеется великий дух.

   Из лавовой полыньи показалось огромное щупальце, подползло к принцу, погладило его по спине.

   «Дай попробовать твоей крови, дитя», - снова раздался у всех в ушах утробный голос.

   Василь оглянулся на отца – и тот снял с пояса форменный нож. И наследник, закусив губу, полоснул себя по ладони.

   Щупальце слизнуло кровь – и рана закрылась, оставив красный шрам.

   «Сильный, - удовлетворенно проворчало пламя. – И я буду сильный».

   Представился и Андрюшка, и тоже, закусив губу, кольнул себе палец и, всхлипывая, дал щупальцу слизнуть каплю крови. А Мартинке Василина срезала прядку волос и тоже отдала духу.

   Подходили к нему сестры одна за другой, кланялись.

   «Как же ты сильна, - ласково урчал он Ангелине, - но знаю я, что огонь твой предназначен греть другую землю. Так тому и быть».

   Ангелина слушала с достоинством, и Василине страшно было увидеть в ее глазах осознание и печаль, но, когда сестра развернулась, лицо ее было безмятежно. Ани всегда умела скрывать свои чувства.

   «Сколько буйства, - ревел он, и жмурил белые очи, пробуя кровь Марины, - вот где наследие неистовости проявилось, вот где».

   «Младшая кровь, сильная воля, - благосклонно говорил он Полине, - чую, что проросла в тебе кровь Хозяина Лесов, и половиной души ты уже чужая, но и половины твоей хватит для дерзости».

   - Я должна предупредить, что наполовину темная, - тихо сказала Алина, когда пришла ее очередь. – Но я счастлива, так счастлива увидеть тебя, великий. Как жаль, что я не могу увидеть тебя целиком.

   «Я чую в тебе темную кровь, - согласился великий дух озадаченно. – Но раз в тебе она с красной не враждует, то и мне навредить не должна, а я тебя запомню».

   Алина тоже порезала себе ладонь. И пока щупальце аккуратно и даже опасливо слизывала его, спросила:

   - Может, ты знаешь, великий, как вытащить из стихии человека, если он растворился в ней и не помнит себя?

   Щупальце скользнуло обратно. Зал слегка завибрировал.

   «Такое могло случиться с твоей старшей сестрой, когда она приходила ко мне в толщу туринского огня, - проговорил великий дух. – И я не смог бы ее вернуть. Но вспомни, как вы, красные, призываете моих младших братьев и сестер, стихию от стихии вашей, огнедухов. Из чистой стихии может соткаться существо, обладающее разумом. Думаю, что и если бы твою сестру звал кто-то, кто ее любит, и кого любит она, она смогла бы осознать себя и вернуться».

   - Только вот это не работает, - горько прошептала Алина. Но духу поклонилась со всем почтением.

   «Слабенькая, - гудел он, пробуя кровь Каролины, и та слегка обиженно поджимала губы, - младшенькая. Но вижу дар, который усилен кровью нашего отца. Дар, который делает тебя величайшей ценностью для людей. Не забывай, младшая Рудлог, что ты больше, чем твоя ценность».

   И младшая Рудлог задумчиво кивнула и даже улыбнулась в ответ.

   Прощались с Пламенем, вылив в лавовое озеро флаконы с розовым маслом – и резкий запах роз смешивался с запахом окалины, а по стенам поползли вверх огненные цветы, сомкнувшись над их головами.

   Так у семьи Рудлог появилась еще одна традиция.

   Василина уже дремала под прикрытием изгороди и не видела, как над ней зависли сразу два огнедуха, радостно что-то насвистывая птичьими глотками. Тут же рядом образовался Ясница в обличье гепарда и лапой смахнул их в сторону.

   - Пу-у-сть поспи-и-ит еще немного, - протянул он и деловито уселся рядом охранять. – Умаялаась совсем. Остальных найдете и ее разбу-у-удим.

   Ангелина, которую нашли быстрее всех, шла по парку, с мягкой, столь несвойственной ей улыбкой, на ходу почесывая крылышки то одного, то другого огнедуха. Самый внимательный, тот, что нашел ее, спрятавшуюся в корнях старого дерева, гордо нес в клюве крошечный флакончик с маслом шиповника. Нырнет в огонь, заглотит – станет сильнее.

   Все сестры в игры вступили нагими – как сказал Ясница, чтобы расшалившиеся духи не спалили одежду, - и лишь на шее висело «ожерелье» из крошечных флаконов с маслом и мешочек с драгоценностями – награда духам. Можно было, конечно, и учесть то, сколько веков прошло, и в спортивном белье поиграть, но кого было стесняться тут, среди сестер? Все, кроме Марины, которой нельзя было бегать и ползать по земле, были измазаны донельзя. Уже прошли и жмурки, где дочери дома Рудлог с завязанными глазами ловили огнедухов, застывших в воздухе по команде «стой», а потом огнедухи ловили своих сестер по отцу, уже кружились они в хороводе под старые рудложские песни, сначала поднимая руки, через которые вылетали пламенные пташки, а потом резко опуская «ограду». Кто не успел вылететь, выпрыгнуть или выбежать, выбывали из игры, а последняя десятка получала напитанные кровью камни. Были и догонялки, в которых выиграла длинноногая хохочущая Поля, и огнедухи притащили ей кольцо, позволяющее телепортироваться на небольшие расстояния. Играли уже и в морские фигуры, когда по очереди изображали что-то тайное, а вторая сторона угадывала – со стороны огнедухов озвучивал их творения Ясница, страшно гордый ролью распорядителя. Фигуры, созданные огнедухами, были прекрасны – десятки огонечков показывали то спящую собаку, то корону Рудлогов, то фигуру Красного воина, от которого захватывало дух.

   Ани странно и некомфортно было участвовать в таком баловстве, но сейчас, после нескольких игр, после догонялок сначала в человеческом, а потом в птичьем виде, которые разбудили в них всех хищниц, после прыжков через костер, когда огонь словно поднимал тело в воздух и оно становилось легким-легким, ей до сих пор было легко. И настроение было как в полете с Нории во время цветения эльвиэля – да, ей была несвойственна игривость, но иногда и она может побыть игривой. И даже забыть о всех тех делах, которые ждут ее в Песках.

   - Пойдем танцевать! – крикнула ей Марина, невозможно умилительная с этим своим огромным животом. Ани, погруженная в дела страны и заботу о детях, взятых на воспитание ею и Нории, иногда думала о том, каково это будет – выносить свое дитя. Но ей хотелось носить его в покое, наслаждаясь этим, а какой покой ждал Пески ближайшие годы?

   Получится ли, она старалась не думать – Нории раз сказал ей, что она здорова, а остальное все не в ее власти. В отличие от благополучия страны.

   Ани усилием воли выбросила из головы мысли о делах.

   - Пойдем! – звала Марина. Даже издалека она казалась чуть пьяной, и Ангелина вдруг поняла, что и она сама чуть пьяна этой дикой огненной ночью. Старшая Рудлог покачала головой, взяла со столика кувшин с водой, налила себе стакан, принялась пить, прислонившись спиной к дереву. Кора царапала ей спину, ночь смотрела тысячами звезд, стучало сердце от пляски огненной стихии, разлитой вокруг, кружилась обнаженная Марина – словно сама богиня-мать перед стихией своего божественного любовника.

   Вспомнилась Ангелине ее брачная ночь и то, как скрывалась она от мужа в парке – и она усмехнулась. Не будет сегодня Нории под утро спать – не даст она ему, разгоряченная, спокойного сна.

   Полина пряталась на кладбище, забравшись за статую какой-то тетушки и вжавшись в углубление в стене. Труднее всего было не хихикать – она искренне веселилась и получала наслаждение.

   Мимо нее пролетела парочка духов, и Поля, выскользнув из-за статуи, пригнувшись, прокралась мимо памятника далекому двоюродному деду и спряталась уже за колонной – там, где огненные пташки только что проверили.

   Подаренное духами кольцо грело палец, и она уже представляла, как удивит как-нибудь Демьяна, перенесясь прямо к нему в кабинет.

   Она знала, что к нему несколько раз за последний месяц приходил барон фон Съедентент, и ей жутко любопытно было, зачем. Не так, чтобы она думала об этом все время – послевоенных дел и ей, и Демьяну хватало с головой, а она еще готовилась к поступлению в военный институт и курировала женские отряды. Супружеская жизнь их словно вошла в устойчивую колею – они засыпали и просыпались вместе, минимум раз в неделю ужинали в часовне Хозяина Лесов, перед сном целовались досладка, вместе принимали душ и ванну. Демьян приучал ее к своим рукам и своему телу рядом, и ей тоже нравилось ласкать его. Но внутренний барьер не пал, и пусть она уже научилась преодолевать первый, второй, третий укол панического страха, и ждать ласк мужа, и жаждать их, но страх накатывал все усиливающимися волнами, и она в конце концов все равно жмурилась и отстранялась.

   Поле было скучно сидеть на одном месте, и она, пригибаясь, поспешила к следующей гробнице – когда ее внимание привлекло какое-то шевеление, и она увидела, что на раскидистой иве, скрывшись в густой листве, в месте, где толстый ствол раздваивается, прячется Алина.

   Поля помахала ей, и сестра улыбнулась. И тут же тревожно показала знаком – обернись.

   Пол оглянулась, увидела двух радостно несущихся к ней пташек, взвизгнула неприлично и смешливо на все кладбище и побежала меж могил, уводя огнедухов – и тех, кто обнаружили ее, и всех, кто присоединился, к выходу от Алины. Когда еще удастся так поноситься?

   Алина проводила взглядом петляющую как заяц Полю, которая ухитрялась уклоняться от уже полутора десятков огнедухов, то кувырком катясь по земле, то перепрыгивая через них, и завистливо вздохнула. Она-то сама была еще слабой, несмотря на занятия с Четери, усиленное питание и постоянные прогулки. И на дерево смогла забраться только благодаря крыльям.

   Дерево пахло влажной зеленью, и она прикрыла глаза, проваливаясь в недавнее прошлое – когда она так же пряталась в ветвях папоротников другого мира, и ее передернуло. И тут же сердце согрелось теплом – потому что там, в ее воспоминаниях, рядом был ее профессор.

   Раздался шорох, потянуло холодком – она открыла глаза, и по небу словно скользнула темная тень. Алина с бьющимся сердцем всмотрелась туда – но раздалось горловое, низкое «ррак-ррак-ррак». Карканье ворона.

   Она сердито засопела и мысленно пожелала дурной птице куда-нибудь деться.

   Во?роны иногда прилетали к дому Макса, ходили, деловые, по лужайке, курлыкали, шипели и щелкали в ветвях дубов, то ли ухаживая за парой, то ли уже гнездуясь. Поначалу она мечтала, что это знак, что это Макс так наблюдает за ней – но дни шли за днями, а вороны жили своей птичьей жизнью. Лишь изредка на открытые от жары окна спальни приземлялся один или другой ворон (или ворониха, Алина пыталась отличать их по размеру) и поглядывал на читающую принцессу круглым блестящим глазом.

   Она разговаривала с ними, она выносила им нарезанного мяса, она даже пыталась одного погладить – тот, видимо, чувствовал родственную стихию и потерпел несколько секунд, прежде чем улететь в дубы. Но надежда на то, что это может быть Макс, обернувшийся в родовую форму, тухла, когда она видела, как деловито большой ворон покусывает перья своей самки.

   И только то, что дубы не пожрали неожиданных гостей, выбравших эту рощу для гнездования, заставляли ее надеяться, что это что-то значит. И она очень рассчитывала, что это не Черный Жрец прислал их гнездиться и попутно приглядывать за ней.

   Но подозревала, что это так.

   «Лучше бы он за Четери приглядывал», - думала она грустно.

   «Ррак-ррук-ррук» - закаркал ворон снова, и Алина вздрогнула. Она не проверяла еще, может ли обернуться в родовую форму Черного Жреца, но сейчас ей очень захотелось это сделать, догнать наглую птицу и узнать, если получится, зачем они рядом с ней ошиваются. Интересно, а в этой форме она будет понимать вороний язык?

   И дальше мысли пятой Рудлог пошли по привычному исследовательскому сценарию.

   Каролина сидела в кустах, когда мимо нее со смехом и взвизгами пронесла голая Поля, а за ней – уже штук тридцать гудящих огнептиц. Младшей Рудлог стало так смешно, что она зажала руками рот, давясь смехом, а на глазах выступили слезы.

   Она была так рада оказаться здесь, среди родных, хотя бы на одни сутки. Каро, конечно, плакала первое время после того, как ее оставили в Йеллоувине. Затем словно щелкнуло у нее в голове – она увидела, как переживает отец, и ей вдруг стало его жальче, чем себя. Она-то сюда попала из-за дара, а он мог ведь с ней и не ехать, просто навещать, как остальные, но он свою жизнь отложил ради нее.

   Не так складно это сложилось в ее голове, конечно, больше на уровне ощущений, чем формулировок. Как будто она на шажок повзрослела и вдруг поняла, что не только ее эмоции имеют значение, и что самозабвенно предаваться страданию не всегда интересно, когда вокруг столько интересного.

   Она жаловалась и Марье Васильевне Сениной, приставленной к ней то ли компаньонкой, то ли наставницей, и та, невозможно шикарная даже в своем ужасно старом возрасте, сказала ей:

   - Ваше высочество, если вы ничего не можете изменить, то зачем тратить на это силы? Возьмите от ситуации, в которой вы оказались, все, что можете.

   Каролина общалась с тетушкой Юнлинь, сестрой нынешнего императора, вынужденной всю жизнь прожить в Императорском городе – и думала, что у нее хотя бы срок ограничен шестью годами, из которых часть уже прошла.

   А еще она жадно слушала сестер, когда они встречались все вместе или по отдельности, и даже в ее сознании, переживающем пубертат с его радикальностью и перепадами настроения, с противопоставлением себя всему миру, с обидой на то, что ее бросили здесь, появилось понимание того, что они все ужасно заняты. И да, не обязаны день и ночь думать о ней, Каролине.

   И она научилась изображать живость и радость на встречах, говорить, что все хорошо, что уже привыкла, хотя иногда, когда они уходили, рыдать хотелось от несправедливости. И не делала она этого только чтобы не расстроить папу. Каро ощущала, что меняется – раньше все ее чувства были на поверхности, а теперь она училась их скрывать и испытывала странное торжество, что получалось. Не всегда, но получалось.

   Вот и когда она получила письмо от Василины, она написала ей, что все хорошо и все понимает, хотя ей до слез захотелось поиграть с сестрами, посмотреть на то, что будет происходить, запомнить, переработать и нарисовать. Она даже понимала, что наверняка увидит это во сне… но все же есть разница между грезой и реальностью. Хотя иногда, когда видения захлестывали ее с головой, эта грань стиралась так, что ее это даже пугало.

   В ночь после получения письма она закрыла глаза с желанием увидеть Вей Ши. Разница в часовых поясах делала их встречи редкими – она начала почему-то стесняться приходить к нему, хотя раньше даже мысли такой не было. А он сам всего пару раз заглядывал к ней и сухо, словно с неохотой, словно по обязанности спрашивал, что у нее происходит, как она учится, чего нового открыла в Императорском городе, и учил разным ментальным штучкам – это приносило Каро больше всего радости.

   Но в этот раз удалось увидеть его почти под утро. Он, обнаженный по пояс, почему-то очень молодой, едва ли не в возрасте Каро, медленно ехал по степи на замечательной коротконогой лошадке с длинной-длинной гривой и хвостом. Волосы его были распущены, а на голове – надет венок из степных трав.

   Каролина застыла, увидев его, и пообещала себе, что обязательно-обязательно его нарисует таким.

   И он увидел ее, непонимающе моргнул, нахмурился и соскочил с лошади.

   - Разве я не говорил тебе, что в чужие личные сны неприлично приходить? – спросил он, подхватывая ее под локоть. Сзади ему кричала какая-то женщина «Тигренок, возвращайся, обедать будем», но он несколько раз шагнул вперед, в их с Каролиной ментальную лакуну с лесочком на берегу ручья, и сам изменился, став взрослым и суровым. В ухе его выросла ее серьга.

   Каролина засмеялась и сняла у него с волос венок, из которого торчали былинки, желтые и белые цветы, и даже божья коровка ползала по листику. Пах он как настоящий.

   - Говорил, - признала она, - но ты ведь тоже подсматриваешь мои личные сны, когда думаешь, что я не вижу.

   Он, кажется, даже слегка смутился.

   - Всего раз или два было, - ответил он.

   - Да и я не специально, - она водрузила венок на голову себе. Села на пенек. – Я по делу, Вей Ши. Понимаешь, мои сестры завтра устраивают чествование нашего первопредка, и было бы здорово, если бы ты смог меня отпустить туда…

   Он покачал головой.

   - Меня нет рядом с тобой, чтобы дать духу своей крови, а в Йеллоувинь я ради этого переноситься не буду.

   - Ну что тебе стоит открыть телепорт? – она надула губы и умилительно посмотрела на него. – Знаю! Ты же иногда встречаешься там с Матвеем, это друг моей сестры и очень сильный маг, я видела. Ты мог бы попросить его! Туда и обратно быстренько!

   Принц тяжело вздохнул, глядя на нее как на маленькую. Каролина улыбнулась, верно глядя ему в глаза.

   - Там все еще идет война, - четко проговорил он, сложив руки за спину и не отводя взгляд, и она почувствовала себя глупенькой, хотя тон его был ровным. – Нас в любой момент могут бросить в бой. Вечерами, когда есть возможность, мы занимаемся, хотя иногда столкновения идут по несколько дней и даже поспать не удается. Я не могу тратить время и силы мага на твой каприз, Кайя.

   Она шмыгнула носом и отвернулась.

   - Но, - в голосе его слышалось колебание, и она так удивилась, что снова уставилась на него, - в твоей крови тоже есть сила. Красные – усилители. Попробуй капнуть в медальон своей кровью. Только каплю, не больше. И часто нельзя – огненная стихия – беспокойная, равновесник просто погибнет, если ты его перекормишь. Используй этот способ только в экстренных случаях.

   Каролина вскочила с пенька и бросилась обниматься.

   - Ты такой хороший, Вей Ши, такой хороший! Спасибо, спасибо!

   - Может не получиться, - предупредил он.

   - Спасибо! – крикнула она, уже заставляя себя проснуться.

   Слава богам, все получилось – она предупредила отца о том, что собирается сделать, и прямо с утра капнула своей кровью в медальон. Он засветился фиолетовым, нагрелся – и из него дымкой вынырнула большая, с саму Каролину, фиолетовая прозрачная птаха. Отец ахнул и замер, любуясь. И, кажется, взял со стола блокнот для набросков. Очень похожи они в этом были с дочерью.

   - Тебе понравилась моя кровь? – спросила Каро птицу дрожащим голосом.

   Птица качнулась, изящно кланяясь в воздухе и поводя крыльями. Три перышка-хохолка на ее голове качались.

   - Ты сможешь меня выпустить за пределы Императорского Города еще на трое суток? Так, чтобы у меня не случился приступ? – попросила Каро.

   Птица покачала головой.

   «Нет», - раздался в ушах ее музыкальный выдох, и непонятно, вслух это звучало или в голове.

   - На двое? – уточнила Каролинка.

   «Нет, дитя», - пропела птица как колокольчики.

   - На одни сутки? – умоляюще спросила она.

   Птица думала долго, глядя на нее сияющими золотыми глазами.

   «Сил мне хватит, дитя, но тебе вредно это. Потом сутки будешь спать и потребуется неделя медитации».

   - Ну и пусть! – радостно крикнула Каролина. – Ну и пусть! Я готова!

   «Тогда зови меня, когда решишь выходить, - прозвенела птица. – И помни – чем чаще будешь просить о внеурочных выходах, тем тяжелее будет восстанавливаться».

   - Спасибо тебе, - прошептала Каро, и птица, снисходительно посмотрев на нее, нырнула в медальон. – Эй, я же не спросила, как тебя зовут!

   Но медальон молчал, и Каролина решила, что обязательно узнает об этом позже.

   И вот теперь она пряталась от огнедухов, наблюдала, как гоняются они за Полей, смеялась беззвучно, затем уже во весь голос, потому что нельзя было никак сдержаться, и была совершенно счастлива. И когда на ее смех все-таки прилетела огненная пташка, Каролина отдала ей флакончик с маслом и побежала к полянке.

   Последней нашли, как ни странно, Алину. Точнее, сестра сама пришла, когда ее устали искать. Уже даже заспанная Василина начала беспокоиться.

   - Я просто несколько месяцев выживала только благодаря тому, что научилась прятаться, - объяснила она, и на сестер вдруг пахнуло холодом и безнадегой, которые, впрочем, быстро сгорели в пламени ритуального костра. И ее обняли одна за другой все, да так и застыли рядом, глядя на пламя костра.

   Василина разлила всем – даже Марине, даже Каро – красного вина в золотые чаши – и они, отпив по три глотка, выплеснули его в костер. Поклонились, попрощались с огнедухами, попросили каждая что-то свое у отца – и, накинув одежду, побрели во дворец, чувствуя тепло, что укутывало их, и благодать, разливающуюся в душе. И с духами поиграли, и отцу угодили.

***

Друзья, поздравляю вас со стартом второй части 14 книги! Пожалуйста, имейте в виду, что это черновик, выкладка - только по понедельникам, впереди лето, и с конца июня я обычно ухожу в "отпуск" с детьми - их не на кого оставить. Но, будем надеяться, что до конца июня я эту часть успею дописать и в отпуск уйду с чистой совестью. Если нет - просто имейте в виду, что может быть перерыв на полтора месяца.

ГЛАВА 2

   Двадцать второе июня, Иоаннесбург, Алина

   С утра во дворец телепортом пришли супруги старших сестер Алины, чтобы присутствовать с женами на службе в честь их первопредка и тем самым уважить его и показать, что для них честь вступить в брак с его дочерьми.

   За завтраком, в котором семья собралась расширенным составом, было оживленно. Вовсю щебетала Каролина, теснясь к Ани, и та ласково и будто незаметно поглаживала ее по спине, смеялась Пол, улыбался, глядя на нее, Демьян Бермонт и что-то экономическое обсуждал с Василиной, Нории и Лукасом. Марина то перешучивалась с сестрами, то впадала в полусонное состояние… и только Мариан внимательно поглядывал на Алину, да отец сел рядом с ней и расспрашивал о книгах, которые она прочитала.

   Сестры были сонными – поспать сегодня удалось всего часов шесть, и мужья с любопытством на них взирали. Довольный Ясница дрых в камине, урча, из открытых окон пахло травой и свежестью.

   Наелась Алина быстро, и с удовольствием смотрела вокруг, отвечала на реплики, даже, кажется, улыбалась. Но довольно быстро устала.

   - П-прошу прощения, мне нужно прогуляться, - проговорила она, поднимаясь. За столом воцарилась тишина, и на принцессе скрестилось десять внимательных взглядов. – После еды врач прописал двигаться, - объяснила она почти виновато. – К службе я буду вовремя.

   Ей тяжело было и такое внимание, и понимание.

   - Я с тобой, - отец положил салфетку на стол.

   - Нет, - она улыбнулась с неловкостью, - я одна, пап. Общайся, когда ты еще выберешься.

   И она, поцеловав его в щеку, направилась к выходу.

   - Намерение, подкрепленное настойчивым действием, ведет к победе, - бормотала пятая принцесса дома Рудлог, леди Тротт и, увы, императрица империи Нахтанга, упорно шагая по дорожкам дворцового парка, над которыми только ночью летала голышом. – Намерение, подкрепленное…

   Больше полутора месяцев прошло с окончания войны. С момента, когда Макс вынес ее на руках из Лортаха. Ушла острота боли, сменившись хроническим потягиванием в сердце. Приступы отчаяния и слез стали реже.

   Алина Рудлог кропотливо и методично, следуя своему же плану, вычеркивая выполненные задачи, шла к своей цели. К двум целям. Восстановить здоровье. Подготовить возвращение Макса.

   И поэтому сменялись в ее записной книжечке задачи «пройти пять тысяч шагов» на «пройти шесть», «встретиться с Тайкахе» на «дождаться аудиенции у Цэй Ши», добавлялись «увеличить тренировку с Четом до часа», «поднимать гантели по полкило десять раз» и так далее.

   Одно выбивалось из ее разумной последовательности – то, с каким упорством она раз за разом поднималась в небо и падала вниз в надежде, что Макс ее увидит и подхватит. Иногда ей все же удавалось себя останавливать, но проходил вечер, два, три, и она снова устремлялась в небо над его и ее теперь домом. Чувствовала себя при этом отчаянно и глупо, но делала.

   Но Макс ее не подхватывал. Лишь во?роны каркали недоуменно и заполошно, да дубы настороженно шевелились.

   Она исправно ела с утра ложку меда с каплей золотистой эссенции от шамана Тайкахе, пахнущей цветами и облепихой, и чувствовала, как становится горячо в венах, а сознание проясняется, а вечером капала на мед темный, болотный кисель, пахнущий травой и углем, и ее до кончиков крыльев пробирало морозом. Она ходила на все процедуры, въедливо до занудности пила бульоны и ела белок, чтобы восстановить мышцы, она аккуратно тянулась с утра в разные стороны так, как показал ей Четери, так, чтобы усилить эффект его занятий. И, конечно же, каждый вечер в пять часов она уходила из Рудлога к Мастеру и старшему другу. Только сегодня она не пойдет, потому что сегодня и в Песках чествуют Воина, и не до нее Четери будет.

   Если поначалу она ходила в Город-на-реке, чтобы позаниматься, то сейчас ходила, чтобы не бросать Четери без движения. Она уже давно выучила все, что он показывал, и пусть он и давал новое, и усиливал нагрузку, но Алина давно могла делать эта сама на полянке у дома.

   Однако они как два калеки поддерживали друг друга – он делал это, чтобы помочь ей, а она – чтобы у него был этот мостик к возвращению к оружию. Окрепнет она - и попросит его учить ее бою с клинками. Ей Четери не откажет, Алина это знала точно, а она будет стараться ради него.

   Что чувствовал он сейчас? Внешне он казался спокойным и смирившимся, и будто бы даже иногда шутил, и Светлана перестала поглядывать на него так, будто она вот-вот расплачется. Будто она тоже успокоилась. Но иногда казалось Алине, что ловит она у Четери то сжавшиеся зубы, то тяжелую задумчивость – и понимала она, что пусть занят он, пусть город его стремительно меняется из-за межмирового портала, и каждый день приходится Владыке работать на благо Тафии, но не нашел он еще свои смыслы. И покоя не нашел.

   И все, что могла принцесса – отвлекать его собой.

   Четери, конечно же, все понимал, что и зачем она делает, но не отказывал. И ей иногда хотелось обнять его крепко-крепко и посидеть так как со старшим другом, с которым столько пережито вместе.

   Была у нее и радость. Когда пришла она в начале июня к Четери и увидела Медейру, неши-хранительницу из деревни тимавеш на Лортахе.

   Так обрадовалась и удивилась этому Алина, что и улыбалась, и смеялась, расспрашивая девушку, как же и зачем она сюда пришла. А Медейра все трогала длинные косы принцессы и удивлялась, как же так они отросли. Потом Медейра смотрела на Алинино занятие с Четом и заявила:

   - Я тоже буду приходить сюда из го-ро-да, ергах. Заниматься с тобой.

   - Приходить? – удивилась принцесса. – Разве ты не во дворце будешь жить?

   - Нет, - помотала головой неши, и ее косы разлетелись по плечам. Жесты ее были резковатее, чем привычно было людям Туры. – Мы думали, что здесь будет легко, но ваш мир слишком сложен и непонятен. Нам нужно научиться жить здесь самим, Алина. Четери даст нам дом, и мы будем жить как ваши люди здесь. И учить язык, чтобы идти дальше по вашему миру изучать его.

   - Тогда тебе нужно учить рудложский, - задумчиво сказала Алина. – Это у нас язык, на котором многие в разных странах говорят… у нас много стран, как ваша империя, только меньше, и в каждом говорят на своем языке. А рудложский учат в школах по всему миру.

   - Я нашел человека, который будет учить их, - проговорил Четери, который отдыхал тут же, сидя на траве и покачивая на большой ладони голенького Марка. Тот кряхтел, прижавшись щекой к пальцам, а животиком – к запястью, и казался очень довольным. Он поправился, стал почти пухленьким, и на голове его пробивался красноватый пух.

   Медейра смотрела на это спокойно, будто у тимавеш было нормой для мужчин так заботиться о детях, а Алина - с невозможным умилением.

   - В школах? – переспросила Медейра. И Алина, отвлекшись от Марка, объяснила и что такое школа, и много-много еще чего объяснила. Четери слушал их разговор с едва заметной улыбкой и сам что-то объяснял иногда.

   Вечером этого же дня, уже лежа в кровати, Алина представила как Макс так же на руках держит их ребенка, обязательно рыжего и с такими же, как у него, серовато-голубыми глазами и рыжими ресничками. Может, даже улыбается ему?

   И она жалко улыбнулась в подушку, жмуря глаза. О детях ей пока не думалось, никаких материнских инстинктов не шевелилось, относилась она к маленьким с любопытством, но ей очень, очень хотелось бы знать, каким отцом был бы ее Макс.

   - Хорошим, - проворчала она в подушку и разулыбалась еще сильнее, хотя ресницы уже намокали от подступивших слез. – Сколько он с тобой возился, как учил, как заботился… ночью укрывал, чтобы не замерзла. Он будет ответственным и заботливым. И, - она вздохнула, но признала, - строгим, да.

   Принцесса потерлась мокрыми глазами о подушку и перевернулась на спину. И, глядя в темноту, в котором то и дело словно мелькали тусклые цветные то ли пятна, то ли потоки, пообещала вслух:

   - Я тебе детей рожу. Потом. Когда доучусь и… поработаю? Только вернись ко мне, Макс!

   С тех пор Алина каждый день встречалась с Медейрой. Общаться с остальным миром неши могла пока только через Четери и трех мастеров-драконов, которые по очереди учили ее и ее соплеменников основам языка, сопровождали их и составляли рудложско-лорташский словарь. Потом Алина сообразила поговорить с Тандаджи и оказалось, что рудложское Зеленое крыло давным-давно составило такой разговорник с помощью пленных иномирян. Так что здесь дело пошло побыстрее.

   Медейра каждый раз рассказывала о своих удивительных открытиях, используя язык тимавеш и мешая его со словами из языка Песков и рудложского.

   - У вас совсем нет деревьев, с которых можно взять нити, но много тех, на которых растут съедобные плоды! Мне сегодня сосед показал!

   - Я узнала, что такое деньги! Четери дал нам денег, которые меняешь на еду и одежду, но я не понимаю, почему не вырастить себе еду и не сделать одежду самой. Чем вы занимаетесь, что вам нужно по-ку-пать их?

   - Соседи нам помогают, как могут, очень добрые тут люди. Но очень любят поговорить, прямо как мы, тимавеш, хотя я их и не понимаю, - смеялась неши.

   - Оказывается, деньги просто так никто никому не раздает. Их надо за-ра-бо-тать и на них купить то, что тебе надо. Я ничего не понимаю, вы делаете работу за деньги, чтобы не делать одежду и еду, которые вам на самом деле нужны?

   - Просто в мире есть много нужного, кроме одежды и еды, - старалась серьезно объяснять Алина, - а деньги - это общее средство обмена. Может, тебе нужна обувь, а у тебя есть три тыквы. Но тому, кто шьет обувь, не нужны тыквы. Тыквы нужны тому, кто шьет одежду, но обувнику и одежда не нужна. И чтобы не бегать менять, придумали деньги.

   Медейра качала головой. Писать она умела на языке тимавеш, считала как-то особо, но складывать и вычитать, делить и умножать умела, но в целом, конечно, ей и ее спутникам нужно было образование. Хотя бы базовое.

   - Да, - сказала неши наконец, - чем больше я тут живу, тем больше понимаю, как долго мне придется все узнавать. Я и мои соплеменники останемся в этом городе на столько декад, на сколько нужно, чтобы выучиться тому, что у вас знают дети. И чтобы читать ваши книги. Четери сказал, там много мудрости и можно многое узнать, даже не путешествуя.

   - Все так, - согласилась Алина, улыбаясь.

   Восторженная, иногда изумленная, очень наивная и при этом быстро схватывающая правила чужого мира Медейра казалась ей удивительно похожей на себя. И Алина даже слегка завидовала ей – представляя себя на ее месте и то, сколько ей предстоит узнать. И поэтому она пообещала себе заглядывать к Медейре так часто, как возможно, где бы она ни оказалась в своем путешествии. А еще ей хотелось познакомить с девушкой Матвея – Алина знала, что друг сделал для Четери артефакт, позволяющий тому читать письма, и надеялась, что он сможет сделать что-то, что позволит отряду тимавеш поскорее выучить язык.

   Языковые амулеты-переводчики, позволяющие понимать любой язык и самим говорить на любом, существовали давно, а вот что-то для быстрого изучения языка Алина вспомнить не могла. Вроде бы у Макса была запатентованная настойка, кратковременно улучшающая память, которую использовали спецслужбы, но он не успел запустить ее в массовое производство, а осмотр его лаборатории ничего не дал. И придворный маг дома Рудлог, Зигфрид, который на удивление стал выглядеть жизнерадостнее и здоровее после того, как дворец чуть не раздавили иномирянский бог и туринский великий дух земли, покачал головой на вопрос, есть ли что-то для скорейшего изучения языков, и посоветовал обратиться к Тандаджи, потому что такие настойки использовались для спецслужб. А Тандаджи, в свою очередь, суховато объяснил, что не может рискнуть и выдать настойки, потому что неизвестно, как они подействуют на иномирян, а если принесут вред, то как потом объяснять это иномирянской богине? Но пачку амулетов выдать согласился.

   Однако уже Медейра, узнав об их действии, поблагодарила – и сказала, что пользоваться будет как можно меньше.

   - Ведь мне потом возвращаться и учить наших людей вашему языку, - объяснила она. – Значит, надо учить самой. Поначалу всегда все трудно, - она улыбнулась, - зато потом легко.

   Поэтому оставалось надеяться, что Матвей что-то придумает. Или у каменов спросить – Алина к ним и так захаживала по два раза на неделе.

   Пока Матвей и Димка были заняты – но бои у Милокардер входили в завершающую фазу и даже по самым пессимистичным прикидкам на то, чтобы зачистить Юг от иномирян, оставалось не больше месяца.

   После прогулки во дворец Алина вернулась, как и обещала, вовремя, переоделась в красное платье и села с Василиной, Марианом и племянниками в машину. Кортеж королевской семьи и высоких гостей прибыл к Храму Всех Богов, где уже собрались главы аристократических семей – и там началась служба, прославляющая Воина и его деяния.

   Алина посмотрела на статую своего праотца и вновь попросила его помочь Четери. Для себя она во время службы ничего не потребовала. Она и так этим занималась каждый вечер.

   Тафия, Четери

   Плясала-буйствовала по всей Туре красная стихия, стихия воинов и ярых любовников, и Четери, Мастер Четери, уже три дня ощущал, как отзывается тело на ее ликование.

   Все же Вечный Воин был первым Мастером, а драконы, пусть и считались детьми Целителя и Воды, несли в себе и малую долю красной стихии, той самой, что закрепила свойства их племени на века.

   Обычно в эти дни города и поселения, кочевья и пастушьи поля Песков пахли жареным мясом и дымом. Закалывали барашка и жарили его всей улицей на вертеле, и, меняясь у огня, делали вашерми – нарезаное мясо с овощами и жирно-острым соусом, завернутое в лепешку, - для всех, и малых, и старых, и женщин, и мужчин. Верили, что в эти дни может спуститься Великий Кузнец к любому дому в любом обличье, и тот, кто не проявит уважение и гостеприимство, будут наказаны, а кто проявит – награждены.

   Выходили в эти дни на охоту и охотники, и рыбаки – кто принесет добычу больше, тому весь год будет везти, а дети, рожденные в дни Воина, получали крепкое здоровье на всю жизнь и обязаны были в семь лет показаться ближайшему Мастеру – возьмет в обучение или нет? Мальчики, конечно, девочки просто считались счастливыми.

   И конечно с самого начала обучения у Мастера Фери Четери праздновал вместе со всей школой дни Вечного Воина. Проходили и службы, и игры, и показательные бои. И именно в день летнего солнцестояния после утренней короткой молитвы на плацу проходил бой того, кто претендует на звание Мастера, с Мастером школы.

   Когда-то давно Чет в этот день стоял на полянке у школы напротив Мастера Фери, и тело его вибрировало от напряжения и счастья, и мир казался ярким и прекрасным, и ноздри дрожали от страстной любви к миру – боя он жаждал так сильно, что и сухощавый, широкоплечий, уже начавший седеть учитель улыбался с нежностью, глядя на него. Как он, Чет, улыбался потом, глядя перед боем на своих учеников Юнеди, Ити, Киноли.

   Три дня уже ложился и просыпался он рядом со Светой, ощущая, как едва заметно начинает его тело реагировать на нее, как положено мужчине и мужу.

   Света словно замирала, настороженно и тихо прижимаясь к нему в эти моменты, и только стук сердца выдавал, как она переживает и волнуется.

   Она и Марк надежно привязывали его к миру, как и приходящая к нему сестра по оружию Алина, которую он обязан был снова сделать сильной, как и посланные богиней тимавеш с любознательной Медейрой, как и долг найти того, кто пойдет освобождать богиню на Лортах. Все это не могло вернуть Чету желание взять клинки и снова обучать Мастеров, но все это заставляло его жить.

   Накануне он обнаружил себя в своей оружейной, любовно поглаживающим клинки, здоровающимся с ними, как с давними друзьями – он узнавал их наощупь, вспоминал их, улыбался им, слышал их зов взять в руки, вспомнить, каково это. И когда он это осознал, ушел. Чтобы не растравливать сердце и душу, почти уже привыкшие к нынешнему положению дел.

   Три дня уже то и дело били за окнами барабаны, когда Мастера и те, кто занимался с ними, выходили на ритуальные бои, и Четери дергался, сжимая руки, чтобы не появились клинки, а тело вздрагивало и требовало быть там, а не здесь, в кабинете, за бумагами и насущными проблемами. Биться, хохотать с братьями по оружию и учениками, обливаться холодной водой, кланяться огню в кострах, охотиться драконом и впиваться зубами в убегающую добычу. А затем возвращаться домой и любить свою женщину, улыбаться и ласкать ее, щедрую и любящую.

   Только вот не мог Чет сейчас охотиться. И весело, беззаботно в ритуальном бою не смог бы участвовать – а вдруг убьет кого, чуть больше, чем надо, приложив силы?

   В этот день Владыка Четери почтительно с другими воинами отстоял службу у часовни первого Мастера, принял подарки от своих учеников – все в этот день дарили что-то, сделанное своими руками, учителям, - поклонился вечному огню, горящему у мозаичного изображения Воина, которое Чет помнил, но видеть не мог, и вернулся во дворец.

   Вернулся сам, без поводыря, хотя и знал, что идут за ним слуги следом, готовые помочь, если что.

   Днем в парке за дворцом в тени деревьев он сам лично, пока не видела Света и ее родители, перерезал горло нескольких барашкам, хотя хотелось обернуться и сожрать их – но хорош и жалок был бы он, не способный охотиться, сожрав подношение Красному. Спустил кровь в поддон, сам выпотрошил и освежевал туши, и вырезал пахучие узлы, и натер солью и травами, и нанизал всех на четырехклинковые вертела, которые клали потом на опоры над ямами с углями. Столько раз он делал это, что мог сделать и без зрения. Взялся за один вертел, - за остальные принялись слуги, - сам закрутил над мерцающими углями, поливая маринадом и бульоном. Иногда он отходил, передавая вертел слугам, потом возвращался обратно. Через несколько часов, когда уже тек по парку сладкий и сытный запах печеного мяса, Четери проткнул тушу ножом, лизнул кончик – вкуса крови не ощущалось, и довольно кивнул – готово.

   Слуги уже расставляли вокруг столики с лепешками, овощами и зеленью, лимонадом и вином. Дракон провел рукой по столу перед собой, запоминая, где что лежит, а затем повернулся обратно к туше и принялся ловко срезать тонкие слои мяса, заворачивая их в лепешки с овощами.

   Ворота во дворец в этот день оставались открытыми – кто хотел, мог прийти и получить угощение из рук Владыки. Но приходили мало, робели, или детей за руку приводили – на счастье.

   Первую лепешку он поднес Свете, которая к вечеру с сыном подошла в парк и сидела с подветренной стороны, разморенная теплом, баюкая Марка и слушая птичье пение.

   - Как вкусно, Чет! – сказала она изумленно, попробовав, и его согрела радость в ее голосе.

   Затем угощение получили ее родители и родные Матвея. Потом – любопытные тимавеш, гости из Лортаха во главе с Медейрой, которые и вертела уже по очереди покрутили, и о чем-то живо переговаривались. Потом подошел и управляющий Эри, и другие драконы, и Юнеди, который не хотел выделяться перед своими друзьями и принимать ритуальное угощение как сын, а не как ученик, и слуги… Четери ножами действовал поначалу тяжело, но затем привык, и лишь иногда отворачивался от насмешливо облизывающих его жаром углей, и ему приносили воды – и попить, и вылить на голову, чтобы остыть. Близкий огонь и запах свежего мяса еще больше разгорячили его кровь, и тем тяжелее было не оборачиваться и не лететь охотиться.

   Куда он полетит? До ближайшей стены или башни? Как он будет охотиться в лесу, полном виты, где с его слепотой сразу и не определишь в потоках стихий, зверь двигается или ветка от ветра колеблется?

   Больше сотни вашерми сделал он, когда последний барашек истончился почти до костей. Солнце уже давно село, и потекла по земле от великой Неру желанная прохлада. Всех накормил хозяин, мог теперь и сам поесть.

   - Никого больше нет на угощение? – крикнул он, и со всех сторон раздалось веселое: – Нет, нет, Мастер, нет, Владыка!

   Но только он отрезал себе тонкий ломоть жирненькой баранины – аж сок потек по руке, - как раздались шаркающие шаги, и старческий голос поспешно прошамкал:

   - Прости меня, Владыка, только-только я дошел, слабы мои ноги. Не откажи мне в вашерми из твоих рук.

   - Тут как раз на тебя осталось, феби, - доброжелательно, но устало ответил Четери. – Самое сочное, с жирком нутряным.

   Старик довольно захихикал. Его силуэт уселся на траву, скрестив ноги.

   - А попить есть что у тебя, Владыка? – спросил он, пока Чет любовно утрамбовывал в лепешку побольше мяса, но нарезая его особенно мелко и тонко – судя по шамканью, толстое гость прожевать не сможет.

   - А что желаешь? – с терпением к старости поинтересовался дракон, быстро нарезая на столике овощи и салат, перемешивая их, добавляя пряностей и соуса.

   - Лимонаду бы, - жалостливо попросил старик.

    Вокруг шумел радостный народ – уже потихоньку расходясь, чтобы не мешать Владыке завершить день с семьей. Чет увидел, как слуга двигается к столику, чтобы налить лимонаду.

   - Нет, - горестно вздохнул старик, - пусть твоя красавица-жена нальет, Владыка. Не сочти за дерзость, но так она добра и милостива, что хочу я в этот день дважды счастливым быть, и из твоих рук, и из ее угощение принять.

   Чет едва заметно нахмурился.

   - Я налью, - поспешно проговорила Света, вставая. Марк спал у нее на плече, и она не стала его отдавать протянувшей руки маме – прошла к столику с ним, одной рукой налила из кувшина в высокий глиняный стакан лимонаду, одной рукой подала старику.

   - Спасибо, Владычица, спасибо за благословение, - с неловкостью и стариковским умилением заговорил он, - спасибо!

   И с таким удовольствием стал пить, что Четери расслабился. Света отошла, села на место. Дракон протянул старику вашерми, и тот принял, склонив голову.

   - Благодарю, великий Владыка. Поешь со мной?

   - Отчего же не поесть, - медленно проговорил Четери. – Конечно, поем. Сейчас, феби, только голову охлажу, а то… кажется мне всякое.

   И он быстро-быстро опрокинул на голову ведро воды, а затем так же быстро нарезал мяса в лепешку и себе. И сел рядом со стариком, тоже скрестив ноги.

   - День жаркий, вот и кажется, - многомудро высказался старик между укусами. Жевал он вполне бодро. – Ох и хороша вашерми у тебя, Владыка. Сам Красный бы не отказался такую вкусить, я уверен. Все ты хорошо делаешь, и городом правишь, и врага бьешь, и вашерми готовишь…

   Чет ел и слушал велеречивое восхваление вполне в духе Песков. Народ, кланяясь Владыке, продолжал расходиться. Ушли слуги и тимавеш, и почти все драконы, и дворец затихал, а город, над которым пахло водой, зеленью, дымом и мясом, наоборот, наполнялся жизнью – будут и танцевать, и прыгать через костры, и на ярмарке торговать, и так до утра.

   - А что же, - болтал старик, - говорят, и клинки свои ты в руки не берешь, Владыка? – он покачал головой, откусил кусок, прожевал, смачно облизал пальцы, с наслаждением. – Неужто правда?

   - Кто говорит? – поинтересовался Четери. Был он спокоен, но словно в виски плеснуло раскаленным чем-то, и глаза заныли, так он внутренним зрением всматривался в старика – совершенно обычного старика со слабенькой уже витой, так, на десяток лет хватит, если вином не будет злоупотреблять.

   - Да по всему городу говорят, Владыка, - укоризненно сообщил гость. – Разве ж в этом городе что-то скроешь? Так что, правду говорят?

   - Правду, феби, - признался Четери, прожевывая вашерми, которая вдруг стала безвкусной.

   От Светы он чувствовал тревогу – она даже приподнялась, чтобы отвлечь назойливого старика, но он покачал головой – не надо, не дело гостей в такой день выгонять, даже не очень вежливых.

   - А если кто на дом твой нападет? – ахнул гость. – А если жену кто твою и ребятенка покрадет?

   - Это ж кто такой смелый? – удивился Четери нехорошо.

   - Прости, Владыка, - забормотал старик испуганно, и повеяло от него испугом, - прости, любопытство мое выше меня.

   - Ты спрашивай, спрашивай, почтенный, - выдохнул дракон и куснул вашерми. Старик некоторое время жевал, и тянуло от него любопытством.

   - Не возьмешь все же клинки? И для меня не возьмешь, порадовать старика? – умирающим голосом спросил гость. – Да вот хотя бы с ним бой выдержать, - и он кивнул туда, где стоял невозмутимый Юнеди, от которого тоже тянуло сдержанным беспокойством.

   - Я уже сказал, феби, - уважительно ответил Чет. Виски запекло еще сильнее.

   - А нехорошо в такой день гостям отказывать, - гость ладонью вытер рот, ладонь вытер о бороду, шумно допил лимонад.

   Четери подождал, пока оставит старик стакан, сам доел вашерми и заметил:

   - Нехорошо под чужой личиной в гости приходить, Мастер Мастеров.

   Старик замолчал озадаченно. Чет смотрел на него – и тот засмеялся.

   - Как узнал?

   - Больно молодцевато мясо для беззубого ешь, - усмехнулся Чет, - да и слишком яркие чувства у тебя, у людей поглуше они.

   Гость покачал головой. Оглядел замершую толпу.

   - Вино у тебя тут есть? – спросил он голосом, в котором слышались громыхания. Сквозь темный облик его перед внутренним зрением Чета то тут, то там пробивались лучи жаркого огня – словно солнце трескалось и протуберанцы выбрасывало.

   Владыка кивнул в сторону еще одного столика – и кувшин с него полетел к гостю, который с жадностью приник к нему – и пил, пока не выхлебал всего.

   - Хороша вашерми у тебя, - он уже весь сиял, и облик его таял, менялся, привращаясь в фигуру пламенную, молодую, - и как хозяин ты хорош, Мастер. А вот как ученик мой плох. Не почтил меня боем, не взял клинок в руки. Думал я, хоть сегодня одумаешься, а ты вот что выдумал. Вставай и бери.

   - Не возьму, Мастер, - почтительно проговорил Четери и склонил голову, хотя бухало в груди сердце и виски жгло невыносимо. – Какой из меня боец сейчас? Не порадую я тебя, опечалю.

   - Вставай, - уже рявкнул Красный, мгновенно приходя в неистовство. – Хоть ты и брат мой, и должен я тебе, а хоронить себя не позволю!

   - Не встану, Мастер, - тяжело ответил Четери. – Ты сам учил, что для воина стать нужна, и не выучиться тому, кто тяжел в ступне, кто негибок или медлителен мыслью, поэтому и мучить не стоит – пусть другим делом славу себе зарабатывают. Сам учил нас так. Я – калека, чему я научу тех, кто видит? Как может одноногий учить двуногих бегать? Как глухой может учить слышащих зверя выслеживать? Не жалей меня – видимо, у меня дальше другая стезя, Великий. Отпусти меня – я ведь верно служил тебе много лет.

   - Отпустить? - заревело пламя и Чета вздернуло на ноги. Загорелась в руках бога огненная плеть. Где-то на периферии ахнула Света и родители, заплакал Марк. – Жалеть? Да я зол на тебя, мой брат по оружию, зол за твою гордыню и слабость, а радовать ты меня должен в этот день! Зови клинки!

   - Нет, - ответил Чет зло, и почти увернулся от огненной плети, которая больно и обидно вспорола спину.

   - Чеееет! – закричала Света в ужасе. Вырвалась из удерживающих рук матери, застучала по груди гиганта-Красного кулаком, все так же прижимая к себе Марка. – Не трогай его, Великий, не трогай! Он так бился, как ты можешь! Он же спас нас, он нас всех спас!!!

   - А я его спасаю, - почти нежно сказал Красный. Очень довольно огладил Светлану по голове – и она замерла, - пощекотал подбородок Марку. – Не бойся за него, постой тут пока.

   Чет дышал тяжело и яростно – спину жгло, и боль, стреляющая, опасная, пробуждала инстинкты.

   - Надо же, - покачал добродушно головой Воин, глядя на Марка, и на Свету, - сразу две свои души к себе приманил.

   И он, отступив, достал из ножен на поясе полыхнувший меч.

   - Отпусти меня, - еще раз попросил Четери. – Я знаю, что ты делаешь. Я бы делал то же самое, учитель, но я не буду с тобой биться.

   - Будешь, - пообещал Воин и бросился на него.

   Чет собирался остаться на месте – но тело было умнее него, и он уклонился. Кончик лезвия скользнул по груди. Сильнее запахло кровью, ударило в голову бешенство. Свистнул над ухом меч – и Чет покатился по траве, - еще свистнул – и дракон прыгнул в сторону.

   Отступали в стороны люди, жались к стенке, а Красный молча загонял своего брата по оружию в угол – и хмурился, когда тот плохо уходил из-под удара, и злился, и рычал как зверь досадливо, потому что все равно не доставал Мастер свои клинки.

   Тело Чета болело, тело ликовало. Кровь струилась по жилам, все работающие органы чувств работали на пределе, мышцы выкручивало от нагрузки. Воин молнией стелился по земле, бил-разил скупо, точно, росчерками, и Чет только чутьем выскальзывал, отпрыгивал, изгибался, перекатывался.

   - Все у меня вспомнишь, - зло обещал Красный, - про всю дурь забудешь, и про что тебя жалеть можно, тоже!

   Они уже на двадцатый круг пошли, и у Чета в голове ни одной мысли не осталось кроме как уклоняться – как Воин вдруг скользнул назад. Чет склонился, опираясь руками в колени, чтобы отдышаться, и с досадой подумал, что тело его в гибкости и силе за эти два месяца потеряло так, что набирать теперь будет года два.

   - Вижу я, - сказал бог с одобрительным смешком, - что ты, ящерица большая, до конца дней так от меня прыгать будешь. Ну, не захотел по-хорошему меня, Мастера всех Мастеров уважить, будет по-плохому. Сам ко мне с клинками придешь, если захочешь их получить, выиграешь бой – вернешь, - и он набросил огненный плащ на застывшую с Марком Светлану.

   - Не смей! – скрипуче крикнул Чет, бросаясь к Воину. – Не посмотрю, что бог, шкуру спущу!

   Но тот захохотал и исчез вместе со Светой и сыном.

   - Ищи их у своего старого дома! – донеслось до Четери. – Не появишься до рассвета – заберу их к себе навсегда!

***

Друзья, следующая глава - в понедельник 20 апреля. Спасибо вам огромное за ваши комментарии и эмоции! Друзья, только что обнаружила, что прошлая тяжелая неделя не прошла даром, и я задублировала кусок из прошлой главы. Прошу прощения, я из первой главы его удаляю, что-то случилось с вордом, что он не сохранил последний вариант редактуры прошлой главы. Извините за дубляж( Спасибо бдительным читателям.

ГЛАВА 2.1

   Чет зарычал сквозь зубы – и как мужчина и воин он бы не оставил этот вызов без ответа, но как дракон был по-звериному взбешен кражей того, что дорого ему так. Инстинкт догнать, поймать, разорвать заставлял его броситься следом. И не спасали ни десятки лет самодисциплины, ни понимание, что Красный вреда его близким не причинит. Он выдохнул, справляясь с забившим в виски пульсом, оскалился, оглядел сияющие витой силуэты домочадцев, от которых разило страхом – и обернулся в дракона. И тут же взлетел, по-прежнему видя только потоки стихий, складывающиеся в предметы и людей, не всегда распознаваемые, закрутил головой.

   - Мастер! – крикнул ему Юнеди снизу. – Позволь я проведу тебя!

   «Еще поводыря мне на бой не хватало!»

   Четери зло заревел – он должен был справиться с этим один, - сориентировался по взымающимся громадам купола и башен дворца, - поднялся еще выше, так высоко, чтобы точно не во что не врезаться, и понесся туда, где был его дом, надеясь только на то, что не слишком отклонится с пути.

   Большое озеро в любом случае он должен был почуять и скорректировать полет.

   Стихия белого отца приняла его так, будто давно ждала – струились вокруг ветерки, и внизу текла плотная вязь стихий, а здесь, наверху, царили бело-серебристые потоки, сплетенные с редеющими вкраплениями других стихий. Разве что лазури было достаточно.

   Из этой лазури соткалось прекрасное женское лицо, поцеловало дракона в макушку, стало отдаляться. И прорвалась изнутри обида, детская, горькая.

   «Разве я не заслужил покоя, матушка? Не заслужил права сам выбирать то, как жить?»

   Лазурный лик улыбнулся тепло и нежно, волосы заструились на полнеба. Окутала Четери материнская любовь, такая теплая, что у него слезы сорвались с незрячих глаз.

   «Заслужил, возлюбленный сын мой, брат мой по оружию, гордость моя. Но мы не всегда получаем то, что мы заслужили».

   Лик растаял. И в этот момент упоение полета, радость от развертывания в дракона, от нырка в свою стихию, наконец пробрали Четери до дрожи. В жилах разливалась тяжелая сосредоточенность, которая сменила первичную злость: в том, что Воин сдержит свое слово и родных ему не отдаст, пока Чет бой с ним не выиграет, дракон не сомневался. И не имело значения, сколько Мастер Мастеров ему должен и как сильно Воин его уважает: если уж посчитал нужным повоспитывать, пойдет до конца.

   И, честно говоря, за то, что устроил бог это представление перед глазами родных, за то, что напугал Свету, Чету хотелось, при всем почтении к первому из учителей и величайшему из воинов, его уничтожить.

   Но что он, слепец, может против бога, если и зрячим он едва-едва мог бы с ним сравниться? Не предстоит ли ему следующие годы улучшать свое тело и технику боя, чтобы раз за разом вызывать Воина на бой – пока не получиться победить?

   Так же он жесток, как Мастер, к своим ученикам? Оправдана ли эта жесткость?

   «Ты же летишь», - сказал он себе и заскрипел зубами, напоминая себе, что Мастер Фери тоже в воспитательных мерах не стеснялся. Как и он сам, Мастер Четери.

   «Потому что клинок закаляется только в пламени и куется только ударами молота», - вспомнил он слова Красного из Воинского Кодекса.

   Он летел, а в голове уже выстраивалась стратегия боя – вымотать бога нельзя, но можно обмануть, выбить оружие – это в обучении считалось победой, а что сейчас делал Мастер Мастеров, как не учил его? Трижды ранить – тоже. Чет планировал и раздражался от досады – так больно было вырваться из своей успокоенности, из смирения, в которое он наконец-то вошел, из размеренности, которая так хорошо вписывалась в его нынешнюю жизнь.

   «Болото, - вдруг пришло ему в голову. – Ты был бурной рекой, а стал болотом».

   Но что он может сейчас? Разве он может сейчас выиграть? Зачем его испытывают – чтобы он увидел то, что и так понимает: как он слаб в своем увечье?

   «Но оставил бы ты своего ученика в таком состоянии?» - спросил он себя.

   Нет.

   Нет.

   Нет.

   Да, Четери понимал, что делает тот, кто судит всех воинов и кому они все служат. Вечный Воин показал ему его слабость и Чет был ему благодарен. Пусть сейчас враги побеждены, но жизнь меняется. Вздумай в будущем кто похитить его Свету – а он и отпора дать не сможет! Каким бы калекой Чет ни был, но лучше быть слепым с мечом, чем слепым без меча.

   Четери давно перелетел через лазурную дугу великой Неру, огибающую город, и летел дальше, вглядываясь вниз и вперед. Пусть его стихийное зрение уже окрепло, и он мог различать и кроны деревьев, налитые стихией земли и витой, и редкие скалы, и ручейки, струящиеся под чащей, но стоило дракону оказаться над тропическим лесом, раскинувшимся во все стороны, стоило скрыться за спиной сплетенной из стихии земли Тафии, как накрыло Мастера растерянностью. Он надеялся, что чутье на воду приведет его к озеру – но вода была со всех сторон, потому что Пески теперь были богаты на воду. Он надеялся, что разглядит издалека лазурное сияние стихии открытой воды – но пока не было его видно. Стоял поздний вечер, и солнца не было, чтобы по тому, откуда оно греет, определить путь, а луны и звезды, по которым дракон, будучи зрячим, раньше ориентировался ночами, сейчас ему были невидимы, ибо находились далеко в космосе, там, где не было стихий. Потоки ветра, идущие мягкими волнами-дугами, на которые он ориентировался, все же едва заметно меняли направления и могли его сбить.

   Разгоряченный встряской, данной ему первым Мастером, оскорбленный тем, что гость, кем бы они ни был, посмел покуситься на семью хозяина – пусть даже и с очевидно воспитательными целями, Чет сдаться не мог. И обидно было ему, что божественный побратим, тот, с кем бились они плечом к плечу, посмел ткнуть его в его слабость, вынудил делать так, как хочет он.

   «Разозлил ты меня, Мастер Мастеров», - подумал он тяжело, уже почти успокоившись и почти взяв под контроль инстинкт. Откуда-то издалека громыхнул-хохотнул его безжалостный наставник. На звук этот Чет и сориентировался – но в какой-то момент его опять захлестнула мешанина стихий, и он снова стал сомневаться и снова замедлился.

   Тела его, мягко сияющего серебром и лазурью, продолжали касаться ветерки. И тогда он вдруг сообразил.

   «Маленькие братцы, можете провести меня к большому озеру, на одном берегу которого стоит мой дом, а на другом – деревня людей? - попросил он мысленно. – От большого города и реки оно совсем недалеко, это единственное такое озеро рядом».

   Ветерки, мельтешащие вокруг, замерли на мгновение, слушая его – а затем веселой стайкой понеслись вперед.

   Чет спускался осторожно, выставляя лапы, но твердь определил почти правильно – и обернулся человеком, встав на песок в пяти метрах от берега.

   - Где они? - спросил он, оглядываясь. Запаха Светы и сына он не ощущал.

   - Во дворце у тебя, спят, - Воин повернулся, насмешливо кивнул ему – Чет видел его стихийным зрением, как вылепленным из огня, и лицо его видел, и прищур одобрительный и смешливый тоже. И мечи, выросшие в руках.

   - Уверен, что я одолею тебя? – Чет призвал клинки и с наслаждением ощутил, как легли они ему в ладони, и почти застонал, смыкая на них пальцы. И почему он столько отказывал себе в этом?

   - Куда ты денешься? – бросил ему бог-огонь, разминая плечи. – Забрать-то их я оттуда в любой момент могу.

   Опять полыхнула изнутри ярость, и Четери подавил ее. Воин с одобрением кивнул.

   - Ты не должен был вмешивать их в обучение, - напомнил дракон, обходя бога – тот тоже двигался, присматриваясь с удовольствием. – Мастера близких учеников не касаются. Ты сам так учишь.

   - Я перед твоей женой повинюсь, - пообещал Красный. – И перед тобой тоже. Коснись меня три раза, и их отпущу, и у тебя прощения попрошу.

   - А разве не запрещено тебе вмешиваться в дела людей, Великий? – с тяжелой иронией спросил дракон. Качнулся туда-сюда, сбросил обувь, оттолкнув ее в сторону – на удивление обернулся не нагим, а в одежде. Стянул через голову рубаху, чтобы телом ощущать движение воздуха.

   - Ты не человек, а мой ученик, - отмахнулся Красный, - тут обычные счеты не работают. Да и день сегодня мой, с меня мало спрашивается, да и долг у меня перед тобой. Считай, отдаю тебе его сейчас.

   - Ну, хватит разговоров, Великий? – предложил Чет, уже ощущая, как разгоняется сердце, как горячит кровь близкий бой.

   - Хватит, - согласился бог весело. – Посмотрим сейчас, сколько силы и умения своего ты в уныние пустил!

   На последнем слове он метнулся вперед, развернулся, со свистом опуская меч – а вторым ударяя снизу – и Чет перехватил клинками оба, вывернул их, отталкивая и отступая.

   - Уже мертв бы был, если бы я завершил удар, - недовольно заметил Воин, так, будто это учебный бой был и он нерадивого ученика наставлял. – Что бережешься? Да ты без глаз умеешь драться не хуже, чем зрячий, даже если бы абсолютно был слеп – а тут тебе стихийное зрение в подарок.

   Он снова напал – и снова Четери блокировал удар, второй, чувствуя, как колотится сердце, как входит тело в боевой раж. Красный атаковал играюче, разминаясь – но все равно после пары минут боя Чет оказался спиной на песке и извернулся из-под острия меча, вскакивая на ноги.

   - Задеревенел весь, - недовольно ворчал Воин, вновь наступая, - как пастух какой столетний. Руки еле-еле поднимаешь. Может, клюку тебе дать, бабка старая? Ну хоть руки не дрожат, и то хорошо…

   Он так ворчал и ворчал, и валял Чета по песку, и больно, обидно пускал кровь. Четери и сам чувствовал себя по сравнению с собой-прежним слабым, будто еле ноги волочит по песку, и никак не мог войти в ритм, вспомнить это ощущение полета и танца, которое всегда накрывало его в бою.

   - Мудреть он вздумал… степенничать… седеть… а дел еще сколько! Знаешь, какое дело у Туры к тебе есть? - выговаривал первый Мастер, делая обидную подсечку и с неудовольствием глядя, как тяжело уходит Четери от нее. – Жопу решил отращивать в кресле Владыки! Будто не знаешь, что предназначение из него тебя вытащит и рылом по камням протащит! Так уж лучше я протащу!

   Четери не успевал ни отвечать, ни думать – только быстро отступать, уклоняться, принимать удары мечей на клинки, чувствуя, как дрожат мышцы в руках и ногах, раз за разом вставать с песка и травы – они с Красным уже раз пять обошли вокруг дома, и тело разгорячилось, стало пластичнее, гибче, и движения стали быстрее, и удары – точнее.

   Острие меча чиркнуло Чета по лбу опасно близко к ране, лишившей его зрения, и на миг ударило страхом.

   - Двигаться боишься! – рявкнул Воин. – Размаха боишься! Двигайся, будто ты зряч, не смей бояться!

   Четери, ускоряясь, отбивал удары, и вдруг изнутри плеснуло шальным знакомым весельем, почти безумием, и губы дрогнули в усмешке. Оттолкнулся от земли, с наслаждением ощущая занывшие мышцы, и взлетел, разворачиваясь и ударяя прежде, чем ударил противник – и тому пришлось отступить на шаг, принимая на меч удар.

   - Вот так! – одобрительно громыхнул Воин. – Вот так же!

   Клинки застучали быстрее. Было тяжело – Чет не видел, куда направлены глаза противника, а десятки лет воинского опыта научили его считывать по движению зрачков, куда будет направлен следующий удар. Не видел, как напрягаются мышцы, и не мог определить силу удара.

   - Что-то ушло, новому научишься, - рычал Красный, уходя от атаки. – Не думай о том, чего не можешь, иди от того, что можешь! Ты бился ночами, когда своей руки не разглядишь! Ты бился с завязанными глазами! Ты поразил бога, будучи слеп! И сейчас можешь!

   Пламенная фигура его мерцала, но не слепила – и двигался он все быстрее. У Четери по мере того, как входил он в транс боя, словно выстреливали остальные чувства – ноги чувствовали каждый кустик, каждый камешек под ногами, уклон и ямку, уши чутко ловили свист мечей противника, определяя по нему, какой силы удар. Он ощущал движение Воина кожей, он чувствовал запах металла и окалины, и стихийное зрение вдруг дополнило все эти ощущения, слилось с ними, рисуя цельную картину движения.

   Воин хохотал, уходя от атак, Воин ворчал, Воин рявкал «слушай» или «еще, еще быстрее» и был неутомим. Бог все-таки. А вот Чет устал, мышцы ныли, подрагивали, но это только подстегивало его – тело словно вспомнило, как совсем недавно бежало на пределе сил к порталу на Туру, вспомнило, как сражалось с богом-пауком, противником столь умелым, что до сих пор Четери чувствовал восхищение и печаль, вспоминая его.

   Воспоминания о том дне и том бое вдруг затопили его – и он задрожал от упоения и счастья, испытанного тогда, оттого, что достался ему такой соперник, и вновь ощутил себя великаном, под ноги которого ложатся холмы, леса и озера, а противник так велик, что каждая секунда может стать последней. Четери вновь прыгнул, и пламенный Красный прыгнул ему навстречу: зазвенели клинки, сталкиваясь, и изогнувшись, в падении, дракон достал спину бога кончиком клинка. Тот развернулся, усмехнулся – темные контуры губ и глаз на красном-пылающем лице.

   - Ранил! Ну можешь же, можешь!

   - Ты-то, - скупо, оберегая дыхание проговорил Чет, поднимаясь, отряхиваясь от песка, - уже сколько крови мне пустил.

   - Да то я, - махнул бог рукой, - я-то знаю, что я могу. А вот ты убедил себя, что не можешь! Ай, хорош! – хохотнул он, потому что дракон ринулся на него снова. И вновь зазвенели клинки.

   Долго, долго Четери бился. Быстрее с каждым ударом двигался он и то и дело ощущал, как улыбка раздвигает его губы, как сушит зубы жаркая летняя ночь. Они заходили в воду, они прыгали по камням за домом, Воин прижимал его к дому и снова загонял на песок. Плескало в голове боевое, знакомое безумие, наполняя тело весельем – и когда удалось коснуться бога клинком второй раз, Четери засмеялся, не останавливаясь и с наслаждением вдыхая влажный воздух, овевающий ночной берег. И Красный тоже засмеялся, встречая новую атаку.

   - Вспоминай себя, мой брат по оружию! Ай, вспоминай, каков ты!

   И вот скрестились мечи с клинками – и Чет вывернул руки до хруста, и мечи полетели на песок. А клинки дракона застыли у горла божественного противника.

   - Вот видишь, - сказал ему Красный умиротворенно, - слепой или нет, а ты все еще величайший воин Туры. Не зря я тебе душу растрепал.

   Чет выдохнул, ощущая, как вновь вскипает в нем совершенно мальчишечья злость, убрал клинки в руки и сжал кулаки.

   - Да ты что? – весело удивился Вечный Воин. – В морду мне дашь? Мастеру своему? За мое усердие в вытаскивании тебя из болота? А как же почтение к возрасту? – он подумал и тоже поднял кулаки. - А давай!

   И на берегу начался совершенно подростковый кулачный бой – если бы только подростки были лучшими бойцами в мире.

   Спустя некоторое время Чет с ноющей челюстью и выбитым плечом отступил назад – и Красный тоже, весело потирая скулу, отступил.

   - Все? – спросил он. – Вышла злость?

   - Вышла, - выдохнул Четери, склоняясь над озером. Босых ног ласково коснулась вода, и он набрал ее в горсть, попил. Рядом шумно пил бог.

   Несмотря на усталость и ноющие мышцы, на боль от ран и ссадин, душе Чета было легко и радостно. И чувствовал он умиротворение, но не умиротворение смирения со слабостью, а умиротворение силы, и недоумевал, как мог столько прожить без упоения боем и нагрузки телу.

   Он повернулся к уже напившемуся и вытирающему рот Воину и поклонился ему.

   - Спасибо, Мастер.

   - То-то же, - мягко проворчал Красный, подходя к нему. – И запомни, последний раз ты мне кланяешься. Выпрямись, брат мой по оружию.

   Четери выпрямился и Воин с отцовской гордостью обнял его, щедро поделившись жаром, плеснувшим по жилам. Обнял, а затем отступил. И возле бога-огня стали появляться высокие фигуры. Хозяин Лесов, мягко сияющий зеленью, как гора во мху, тяжелый, как сама Тура. Золотисто-фиолетовый, как диковинный цветок, бог Разума, окруживший Чета спокойствием. Матушка-Вода, лазурная, как море под солнцем, вновь окутавшая его любовью и нежностью. Тьма с крыльями, насмешливо и дружески подмигнувшая зеленым глазом.

   И все они склонились, кланяясь изумленному Чету, который застыл, оглядывая их всех. И выпрямились.

   - Ты бился рядом с нами, - сказал Красный, и голос его сейчас звучал не с весельем, а грозно, как боевой горн.

   - Ты бился равным нам, - продолжила богиня.

   - Ты шел рядом со мной к вратам, - прозвучал леденящий голос Вечного Ворона.

   - Ты спас Туру, - прорычал Хозяин Лесов, чьи черты в стихийном зрении менялись то на человеческие, то на медвежьи, - и ты получишь награду.

   - Мы не можем вернуть тебе зрение, любимый сын мой, - ласково сказала Синяя, и неуловимо быстро оказалась рядом с ним, - ты знаешь, что это та плата, которую нельзя вернуть.

   - Знаю, матушка, - ответил он смиренно.

   Она обняла его, погладила его по голове, и он прикрыл глаза – так по-матерински ощущалась эта ласка.

   - Но у нас долг перед тобой, - продолжила она, отступая. – И мы дадим тебе дары. Мой дар – ты сможешь видеть глазами птиц и управлять ими, мой брат по оружию. И видеть то, что видят птицы – магнитные поля нашей Туры. Как птицы ориентируются по ним, так и ты сможешь.

   И она коснулась губами его лба – и его прошила сладостная волна родственной стихии. А богиня, улыбаясь, отступила.

   - Я даю тебе дар во много раз четче видеть стихию земли, - проговорил Хозяин Лесов, тоже оказавшись перед ним. – Все живое напоено ею, и пусть не заменит это полноценно тебе зрение, но сможешь ты летать, не боясь во что-то врезаться или переломать лапы при приземлении.

   - Благодарю, - тихо сказал Четери, когда ладонь Бера опустилась ему на голову и на миг ударил в нос запах мхов и свежей земли. И тут же заметил дракон, насколько различимей стало все вокруг – и стены дома, и камни, и каждая травинка и песчинка теперь выделялись на фоне других стихий, сдержанно сияя разными оттенками зеленого. Где побольше стихии земли, как стенах – потемнее, где поменьше, как в траве – посветлее.

   Бер тоже обнял его – и вернулся к своим братьям и сестре.

   - Мой дар – менталисткий, - мелодично прозвучал голос Янтарного Тигра, и на лоб Четери опустилась легкая прохладная рука. - Ты печалился, что не сможешь видеть, как двигаются мышцы твоих учеников. Даю тебе дар сознанием входить в тело других людей и ощущать их тело, как ощущаешь свое.

   - Спасибо, Отец Разума, - склонил голову Четери. И Желтый тоже обнял его как брата.

   - Мой дар я тебе уже дал, - сказал Ворон и усмехнулся. – Будешь ты жить долго, брат мой по оружию. Успеешь состариться со своей женщиной. И дел у тебя будет много. А как умрешь, сможешь выбрать, что делать дальше. Твоя душа уже не требует очищения перерождением. Ты первый из всех смертных Туры, кто этого достиг. А уж мой брат-Инлий наградит тебя после своего возвращения.

   - А дела тебе и после смерти найдутся, - громыхнул Красный и вновь шагнул к Четери. – Но для начала должен я сдержать свое слово и повиниться перед тобой. Ты прости меня за то, что я тебе больно сделал. Нет никого из смертных, кого я любил бы и уважал больше тебя, Четери, и нет никого, кому я, мы все были бы больше должны. Вызывать тебя на бой было несправедливым. Но, сам знаешь, иногда неправильно сросшееся только через слом выправить можно.

   - Уже простил, Мастер, - искренне ответил Четери. Душе и телу было легко и сладостно.

   - Но не только то, что ты ожил, радует сердце мое, - тепло продолжил Воин. – Века и тысячелетия я ждал того Мастера, кто замкнет круг и превзойдет меня. И ты сделал это, мой брат по оружию. Ты победил того, кого я не смог победить. Его звали Нерва и он был достойным противником и великим воином. Я бы сделал из его черепа чашу для вина, если бы победил его тогда, когда создавал Рудлог, и отдавал бы ему в день его смерти почести.

   - Вот значит, как звали его, - проговорил Четери и склонил голову, вновь ощущая эхо того упоения, которое испытал в тот день. И улыбнулся.

   - Он, умирая, велел передать тебе его оружие, - и в руке Красного появился тот самый круглый меч, так восхищавший дракона. – И его умение. Так что не обессудь, буду приходить к тебе и учить тебя. Некогда будет тебе унывать, мой брат.

   Чет усмехнулся, принимая меч. Любовно погладил его, примерил к руке, вспомнил своего грозного противника и мысленно поблагодарил его за честь.

   - Мой дар тебе – будешь ты видеть тепло и холод, мой брат, - тем временем говорил Красный. – И в живом и в неживом. Это тебе и в бою, и в обучении поможет.

   И он тоже коснулся лба Чета ладонью – и добавилось цветов вокруг. Увидел Четери как чуть красноватым отливают темно-зеленые стены дома и льдисто-голубоватым – лазурь воды в озере. Как текут по деревьям вверх холодные соки, а над землей – теплые красноватые потоки.

   - Спасибо, Великий, - сказал Четери легко. – Вам всем спасибо. И без даров я бы теперь справился, но с ними легче будет.

   - Потому и наградили сейчас, потому что сейчас ты бы и без них справился, - ответила ему богиня, и он опять улыбнулся ей как ребенок, не мог он не улыбаться, ощущая ту материнскую любовь, что текла от ней к нему.

   - Привыкай, тренируй, учись, - проговорил Вечный Воин. – Потому что будет через семь лет тебе работа.

   - Какая? – спросил Чет то, что ожидалось от него.

   Воин взял его за руку – и внезапно и все боги вокруг, и сам Четери вновь превратились в гигантов, а Тура раскинулась перед ними, будто она была плоской, от края до края. И светились на Туре миллиарды огонечков-душ мягким серебристым светом.

   - Смотри, - пророкотал Красный, - сколько их. Среди них есть и твои будущие ученики. Твое дело их будет найти и забрать себе. И выучить. Воспитать.

   Чет разглядывал души-огонечки. Поднял голову, посмотрел на матушку, мысленно спросил: «Кто они?».

   - Они сейчас еще совсем младенцы, - мягко сказала богиня. – Родились они все седьмого мая.

   - В день последней битвы? – удивился Четери.

   - И их четверо, - добавил Жрец, со значением глядя на дракона. И тот застыл, пораженный осознанием.

   - Четверо богов, убитых здесь, - подтвердил его догадку Великий Ши. – Они мертвы, но души их – нет, и ушли они в младенцев, рожденных в тот день в разных частях Туры. Потому что нет их мира уже во Вселенной, а душа должна перерождаться.

   - Трое мальчиков и девочка, - проговорил Хозяин Лесов. И погладил высунувшуюся из-за пазухи голову маленького сонного медвежонка.

   - Еще и девчонка, - выдохнул Четери и недоверчиво посмотрел на Красного. – Нельзя же девочек в обучение, Мастер.

   - Мир меняется, - поморщился тот. – Мои-то дочери жару дают какого, видел? Сам же с одной бок о бок к порталу шел, а другая твоего Владыку из того мира вытащила. Да и привередничать тут не придется, брат мой. Их души изведали великое зло, творили зло, сами стали злом. Но сейчас Отец дал им шанс очиститься.Они будут рождаться как люди, расти как люди, умирать как люди. Но души их – души сильные, и даже как люди будут они силы великой и судьбы яркой. И только от тебя зависит, какими ты их воспитаешь. Вот тебе и дело. Найди их семьи. Перевези к себе. Возьми в ученики. Воспитай достойными.

   - Но как я их найду? – спросил Четери. Он как-то сразу принял то, что это его дело, и понимал, что будет оно непростое.

   - Вот они, - сказал Жрец, подходя, и положил руку дракону на плечо. Чет поворачивал голову – среди огонечков и в Йеллоувине, и в Блакории, и в Рудлоге, и в Песках засияли ярко-ярко четыре. – Узнаешь их по меткам.

   Четери следил за огонечками – и каждый словно приближался, и видел он совсем еще малышей – кто-то плакал на руках у матери, кто-то сосал грудь, кто-то агукал, двигая ножками и ручками, кто-то сладко спал. И у каждого на теле было едва заметное родимое пятно – в виде паука, стрекозы, богомола и кузнечика.

   - Ну а теперь, раз все уладилось, - жизнерадостно сказал Красный, - нам нужно преломить пищу и разделить вина. Твои до утра проспят, не беспокойся. Поднимешься с нами в мой небесный дворец, брат по оружию?

   Четери задумчиво посмотрел на него.

   - Я точно не умер, великий, и не душой сейчас с тобой разговариваю? Видимое ли дело, смертному в небесные чертоги бога попасть?

   - И не надейся, сказал же брат мой, не скоро ты умрешь, - проворчал Воин. – А что смертный, так это как посмотреть, как посмотреть… все смертные бессмертны, а уж ты бессмертнее иных богов, как оказалось.

   И он сам захохотал своей шутке. Истинный огонь как он есть.

   И до самого рассвета пять бессмертных и один смертный пировали в огненных чертогах и мирно, дружески беседовали – о жизнях в телах людей, о будущем обучении, о приключениях Чета и странствиях красного в человеческом облике, и о многом-многом другом.А под утро боги обняли своего брата по оружию – и упал он вниз, в свою постель, и заснул там рядом с женой и сыном.

   Наутро Четери проснулся рядом со сладко спящей Светланой. Теперь, когда стал четче он видеть стихию земли, остальные стихии сплетались на ней в изысканный рисунок, и лицо жены он видел отчетливо, видел его расслабленность и легкую улыбку на нее губах.

   Вчерашний вечер и ночной пир казались зыбким сном. Но реальным было то, что с плеч словно свалилась гигантская усталость.

   Да, он слеп – но видит и умеет побольше зрячих. И без божественных даров он бы справился, а с ними и вовсе легко будет. Да, он никогда не увидит этот мир таким, каким его запомнил, и будет скучать по нему – но к новому видению он привыкнет. И даже будет отключать стихийное и тепловое зрение так, чтобы тренироваться, как обычный слепой.

   Хотя… почему не увидит?

   Чет потянулся мысленно наружу, туда, где пели птицы – нырнул в маленькое сознание, и увидел полный цвета сад, и белые колонны, и лазурную воду фонтана. Птичье зрение было резче и будто полноцветнее, его, но драконом он примерно так и видел.

   Он позвал пташку к себе, и та впорхнула в окно – Чет увидел себя и Свету ее глазами, и колыбельку Марка. Птица села на край колыбельки, и Четери жадно всмотрелся в сына – он спал голеньким, только в подгузнике, чудесном изобретении современной цивилизации.

   Действительно, красные волосы. Значит ли это, что воды в Свете хватило на то, чтобы их сын был драконом?

   Птаха по его велению села ему на плечо, и он, чувствуя, как немного раздваивается сознание, рассмотрел Свету, улыбаясь с нежностью. Полюбовался, вдыхая дынно-молочный запах, и отпустил крылатую помощницу. Хорошего понемножку – и он с удовольствием потянулся, ощущая свое тело сильным, гибким. Молодым.

   Конечно, придется еще попотеть, восстанавливаясь, но есть ради чего.

   Он поднялся, оперевшись на ладонь, разглядывая жену уже стихийным зрением, любуясь, но не стал ее будить – грешно будить мать младенца. Однако через некоторое время она проснулась сама. Зашевелилась, открыла глаза – наверняка туманные ото сна – улыбнулась.

   - Чет? Мне такое приснилось… будто к тебе на вашерми пришел сам Красный Воин в виде старика, представляешь…

   Дракон склонился и поцеловал ее. И долго, нежно целовал, распаляясь, оглаживая ее – но не заходя дальше. А когда оторвался, чтобы погладить по щеке, ощутил на пальцах слезы. И только потом заметил потеки стихии воды на лице.

   - Ну чего ты опять воду льешь, женщина? – спросил он ворчливо.

   - Я уж думала, ты больше не захочешь меня, - всхлипнула Света. И погладила его от груди вниз – туда, где было видно, как он ее хочет. – Но только мне, наверное, еще нельзя…

   - Матушка все равно запрещает нам брать как мужья своих жен шесть месяцев после родов, - пробормотал он, тоже касаясь ее. Он и раньше прикасался к ней, но сейчас руки изучали, как изменилась она – пополнела грудь, стал мягче и ниже живот, и бедра стали объемнее, и запах изменился. – Но как же не хотеть тебя, Света? Просто после тяжелых ран тело долго восстанавливается, ему не до размножения.

   — Значит, восстановился? – уточнила она, все еще всхлипывая. – И я кажусь тебе красивой? Так, как ты видишь меня?

   - Такой, что не знаю, как я выдержу шесть месяцев, - честно признался он, с удовольствием принимая ласку ее рук.

   От колыбельки послышалось кряхтение, сопение, и, наконец, Марк завозился, требовательно что-то заагукал - и они оба замерли, повернувшись туда. Света тихо засмеялась, и Чет улыбнулся тоже.

   - Шесть месяцев я тоже не выдержу, - предупредила она, садясь на кровати. Взяла Марка на руки, умостилась на подушки спиной, дала ему грудь. Четери лежал, положив голову на ладонь, и смотрел на нее, и слушал, как жадно ест его сын. Фигура Светы сияла лазурью, и казалась ему красивее самой матушки-богини.

   И в этот момент Четери осознал, что совершенно счастлив. Несмотря ни на что.

   «Спасибо, Мастер», - повторил он. И показалось опять ему, что услышал он далекий-далекий раскат грома в ответ.

   Был он счастлив и позже, когда пришел на утреннюю тренировку мастеров и их учеников, и встал в задний ряд, как простой ученик, кивнув удивленному Юнеди – и начал повторять простые движения.

   Восстановится – и создаст свою школу, и начнет учить там детей. А пока… лучше смирения, упорства и дисциплины еще никто стратегии для роста не придумал.

***

   Друзья, спасибо огромное за ваши комментарии! Подписку открою через две недели, 4 мая.

   А следующее продолжение будет в понедельник 27 апреля!

ГЛАВА 3

   Север Инляндии, начало июля

   Двое серенитских воительниц-стрелков, шагающих в патруле вокруг деревеньки, где встал лагерем один из батальонов инляндской армии, остановились, всматриваясь в вечерний лесок. За спинами бойцы разбивали палатки, занимали опустевшие, вполне современные домики, готовили еду на кострах и полевых кухнях. Деревеньку они заняли сегодня и врага здесь не оказалось, но приходилось уже на маршах и стоянках отбиваться от одичавших охонгов.

   В зарослях мелькнула крупная тень, и стрелки мгновенно сняли с плеч винтовки, прицелились. И тут же опустили оружие.

   Меж деревьев, расчерченных пятнами света от садящегося солнца, бежал быстрее призового рысака громадный черный медведь, сжимая в зубах здоровенную косулю.

   - А он знает толк в подарках, - пробормотала младшая патрульная, наблюдая за тем, как приближается зверь. Тот на краю лесочка остановился, бросив косулю, перекинулся в мощного человека, чье тело, покрытое темными волосами, было одето лишь в зеленый берманский гъёлхт. Гость, взвалив на плечо добычу, направился к лагерю.

   - Стой. Представься! - для порядка крикнула старшая, сержант Акирос. Для порядка, потому что и она, и все уже знали, кто это и как зовут.

   - Линдмор Ольрен Ровент, - откликнулся берман. Ноздри его раздувались то ли от долгого бега, то ли вынюхивая ответ на последовавший вопрос. – В лагере она?

   - Да. Доложу, - ответила сержант, не спрашивая, кто «она». И направилась меж палаток и домов к дому, где остановилась подполковник Лариди и другие офицеры батальона.

   Берман шагал за ней, кивая на приветствия соплеменников, приписанных к батальону Лариди и тоже уже не удивлявшихся его появлению здесь, и внимательно оглядывая то, как все здесь устроено. Увиденное ему явно нравилось.

   Патрульная постучалась в дверь. Вошла. Дом, чуть отсыревший за время отсутствия хозяев – в этой деревушке оставались всего несколько стариков – встретил ее запахом дымка от топящейся печки и светом свечей – электричество в этой части Инляндии не скоро еще будет. Лариди сидела за столом – писала ежевечерний отчет в генеральный штаб, оставшийся в Лаунвайте, который отправит через почтовый телепорт. У ног ее лежал громадный пес тер-сели, который теперь был с хозяйкой почти неотлучно – лишь иногда просачивался сквозь землю к подземным водам или уходил понырять в колодцах, ручейках или озерах, набраться силы. Он лениво поднял голову, посмотрел багровыми глазами и вновь уронил ее. А затем принюхался заинтересованно, встал.

   - Разрешите доложить, подполковник, - вытянулась по струнке Акирос.

   Лариди подняла голову.

   - Докладывайте, сержант.

   - Линдмор Ольрен Ровент прибыл в расположение батальона.

   Лариди невозмутимо кивнула.

   - Попросите подождать. Я закончу через десять минут.

   - Так точно, подполковник!

   И Акирос развернулась, думая, что барон как равный по должности – он командовал батальоном, двигавшимся ближе к морю параллельно их подразделению, - мог войти к командиру сам, без доклада. Да и как спасший ее в боях в Норбижде тоже: сержант тогда прикрывала Лариди и все видела через прицел.

    Однако же стоит на улице, ждет. Терпит, хотя по морде его видно, что терпеть он не приучен, а приучен повелевать и командовать. И что упрям он донельзя, однако ж на что надеется? Все знают, что в Бермонте женщины при мужьях своих молчат, глаз поднять не смеют, и что те скажут, то и делают. Да на Маль-Серене у мужчин больше свободы, чем у женщин у берманов! И не пойдет этот, по нему же видно, мужем на остров богини. А Лариди для берманской жены не сойдет, как любая женщина, выросшая под крылом Синей. И чем это закончится, интересно не только младшей напарнице-патрульной сержанта, но и ей самой, которая уж четвертый десяток разменяла, да и всем-всем в батальоне, независимо от национальности, которые этот цирк наблюдают уже какую неделю.

   Берман выслушал ее спокойно. Кивнул. И так и остался там ждать. И было бы это даже унизительно – стоял он на улице в медленно наступающих сумерках, вокруг ходили бойцы, дымила полевая кухня, - если бы в его фигуре не было ничего унизительного. Более того, создавалось ощущение, что это он позволяет женщине… капризничать?

   Сквозь дверь просочился пес тер-сели, и линдмор усмехнулся, свистнул сквозь зубы. Присел на одно колено.

   - Ну здравствуй, - проговорил серьезно. – Как охраняется? Все штатно? Не было проблем?

   Пес рыкнул что-то словно даже едкое.

   - А тебе бы все усмехаться, - хмыкнул берман. – Но хорошо, что ты остался с ней, знаешь. Мне так спокойнее.

   Акирос, не позволив себе улыбку, направилась к напарнице. Интересные все-таки времена настали.

   Лариди вышла, как и обещала, через десять минут, и барон, поглядывавший на легкие оранжевые облачка на прозрачном небе: солнце недавно скрылось за деревьями, но еще не село, - и принюхивавшийся к запаху еды, шагнул навстречу. Пес остался сидеть на месте, только голову наклонил с любопытством.

   - Церсия, - сказал Ровент обрадованно на серенитском. С ней он разговаривал на ее языке, и владел им почти без акцента, но мелодичный, полный гласных, напоминающий накат волны на берег язык в его исполнении казался резким и рычащим. – Вот, - и он стянул с плеча несчастную косулю и протянул на обеих руках серенитке. – Это тебе.

   Подполковник дар осмотрела бегло, кивнула.

   - Хорошая добыча. Пойдем, отдам поварам.

   И они под осторожными взглядами лагеря направились туда, где дымила ближайшая полевая кухня. Пес направился за ними.

   Повара косулю приняли, не удивляясь. Не первый раз, чего уж удивляться. Барон в их подразделение наведывался не реже раза в неделю.

   - Прогуляешься со мной? – спросил он, отирая руки от крови. Лариди кивнула на висевший неподалеку рукомойник – и берман благодарно рыкнул, направился к нему и заплескался там, смывая кровь с рук и плеча. На спине тоже осталось, но она не стала говорить, он сам почуял, как-то дотянулся, смыл. И так, мокрым, и пошел к ней.

   Зверь как есть. И ходит вокруг, как зверь перед равным противником, да не подобраться никак. Намерение и желание его ощущалось плотным, горячим. Тут и сенсуалисткой не нужно быть, чтобы все почуять.

   - Ты не устал сюда ходить, медведь? – спросила она, когда он подошел. – Над тобой забавляются.

   Он поморщился. Должен был бы оскорбиться. Но ярости от него она не почуяла.

   - И не устану, - сказал веско. – Мои намерения честны. В них нет смешного.

   И правда не устанет. Понятно было, что не откажется. В сумерках лицо его казалось старше, но глаза горели огнем, так приятным богине. Зачем Матушка связала эту нить от его сердца?

   - Ты прогуляться хотел, - проговорила полковник. – Пойдем, раз еще не нагулялся.

   Если бы подполковника Церсию Лариди спросили, что она чувствует в связи с ухаживаниями за ней берманского линдмора, главы сильного дома, она, привыкшая к конкретике и прямоте, и не нашлась бы сразу, что ответить. Если с Бернардом Кембритчем, который ей был симпатичен, ей было легко, несмотря на его горячую юношескую влюбленность, и будь он постарше, возможно, и забрала бы она его на Маль-Серену, то что делать с этим берманом, она понять не могла.

   Возраст его, идущий к пятидесяти ее не пугал, хотя ей самой было чуть за тридцать – по Ровенту видно было, что он и в семьдесят будет еще крепок и телом, и умом. Да и в целом ее ничего не пугало. Но заставляло задуматься.

   У нее были любовники и однажды она даже чуть не взяла себе мужа, но она была слишком честна перед собой и Матушкой, чтобы создавать семью без любви. Хотя браки по расчету в среде аристократок были нередки, ей, как младшей, дана была роскошь выбирать по сердцу. Но не нашлось никого, кто бы взял ее сердце. Да и молодой Кембритч не разжигал в ней ничего, кроме тепла и чувства материнско-дружеского, уважительного.

   Мужчины на Маль-Серене не были робки или задавлены, но инициативу традиционно проявляла женщина, неважно, была в ней кровь Синей или нет. Хотя, конечно, никто не мешал мужчине улыбнуться, сделать комплимент, заговорить. Но настойчивость считалась недопустимой и даже постыдной.

   В целом у мужчин на острове были те же свободы, что и у женщин, за исключением того, что их считали полом более агрессивным, и к высшим чинам в силовых ведомствах не допускали. Однако самые упорные и в армию пробивались, и в полицию, а уж в спасение или пожарные части, где важна была физическая сила, и подавно.

   Мир, где решал все мужчина, был для Лариди перевернут вверх головой, и только служба в армии, где нужно было подчиняться начальству, неважно, согласен ты с ним или нет, позволила ей приспособиться и здесь.

   И здесь уже она пересмотрела свое отношение к другому полу: трудно смотреть свысока или недооценивать тех, с кем воюешь бок о бок, кто прикрывает тебя, а ты - его. Скажем так, теперь ее взгляды для Маль-Серены были почти революционными.

   Пес тер-сели, отрастив прозрачные водяные крылья, деловито ступал вдалеке меж деревьев, иногда запрыгивал на высокие раскидистые ветви, становясь похожим на отожравшуюся птицу. Барон шагал позади спутницы, не смущаясь ее молчанию. И пусть Лариди была всего лишь младшей ветвью в семье, она слышала его чувства – помимо всплесков желания было там и удовольствие, что он тут, рядом с ней, и жаркое любовное пламя – жаль, что никогда не угадаешь, всю жизнь будет оно гореть или затухнет, насытившись, - и усталость, и растерянность, и то, что царапало ее более всего – какая-то глубинная, задумчивая нежность. Словно он и правда считал ее той, кого нужно оберегать и защищать. Было это и умилительно, и оскорбительно одновременно.

   Шесть раз наведывался он к ней за последние полтора месяца. Прогнать она его не могла – все же бились бок о бок, он ее от смерти спас, даже дважды, да и вел он себя деликатно. Насколько мог. Деликатность в его исполнении выглядела так, что он только раз, в первый раз сказал, и с тех пор не повторял:

   - Тянет меня к тебе, сил нет. Я ухаживать за тобой буду. Не отказывай сразу, присмотрись, Церсия. Я взрослый, ты взрослая, к чему нам эти увертки? Чую же, что волную тебя, но давить не стану. Если поймешь, что не по сердцу совсем – скажи. Навязываться не буду.

   Она не стала отрицать. И отказывать не стала. Зверь с чуждым менталитетом, сильный, робеющий перед ней, действительно ее волновал. Матушка бы разгневалась, если бы она стала это отрицать.

   И Ровент приходил, приносил подарки. Рассказывал о Бермонте, о своем линде и семье, расспрашивал о Маль-Серене. Слушала она его с интересом – в том, что не касалось чувств, он отлично умел говорить. Землю свою любил и работал на нее. Семью свою любил. И властвовать любил – это проскальзывало во всем, в жестах, в тоне. В том, как иногда он забывался и пытался командовать ею.

   Они шли дальше. Сильно пахло влажной, разогретой за солнечный день зеленью, землей, мхами, хвоей и терпкой смолой. Церсия скучала по морю, обнимающему Терлассу, но в тихих лесах с источниками пресной воды было свое очарование. Впереди было крошечное озерцо, и ее тянуло туда. По-прежнему странно было ей чувствовать сына другого бога рядом и ощущать, что он такой же чуждый ей, как этот лес и эта страна, но силы в нем не меньше, чем в ней. Другой, тяжелой, как камень, но не злой. Просто иной.

   - Расскажи мне про свою семью, - наконец проговорил он, ступая за ней по мхам и веточно-лиственному опаду. – Как ты росла?

   - Хорошо росла, - ответила она, не оглядываясь. Кожу холодил вечерний ветерок, и почти казалось, что ее и горячее дыхание следующего за ней зверя касается, будто сейчас вцепится в шею сзади. Лариди обернулась – и правда был совсем близко. – У меня большая семья. Мама и отцы. Тети и дяди. Бабушки и дедушки. Сестры и братья. Сейчас я живу своим домом, а в детстве у меня был большой дом.

   - У меня тоже, - усмехнулся барон. – Но ты его увидишь. А мне свой покажешь?

   Вопрос она проигнорировала, аккуратно перешагивая через поваленный на старую тропинку ствол. Но берман словно молчания не заметил.

   - Чем у вас занимаются мужчины? Домашним хозяйством? – беззлобно поинтересовался он.

   - Разным, - откликнулась она, вспоминая и отцов – она была дочерью младшего, - и дядей. – Кто-то ведет дом, а вести такой дом, как у нас, это большая работа. Кто-то работает… у нас есть и финансисты, и инженеры, и священнослужители. Мой отец – юрист семьи, ведет ее дела.

   - А почему ты пошла в армию? – он нагнал ее и пошел рядом. Тепло от него тоже шло как от большого зверя.

   Лариди пожала плечами.

   - Я – младшая ветвь, у нас принято, что младшие служат. В бизнес я не хотела, в искусство тоже. К ремеслам слабо приспособлена. Стреляю лучше, чем вышиваю, поэтому и пошла в военную академию, - и она покосилась на него. – Говорят, у ваших женщин считается позором не уметь шить?

   - Да, женщина должна