Тропа к источнику одна. Анна Шумска

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ЧАСТЬ 1
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ГЛАВА 16
• ГЛАВА 17
• ЧАСТЬ 2
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Одри Мэй дочь драконьего караванщика – не титулованного, зато предприимчивого провинциального дворянина. Она смелая выдумщица, талантливая вышивальщица и художница, вдумчивая и чувственная. У нее даже могла бы появиться такая редкость, как любящая свекровь, но детская любовь Одри Мэй к сыну Лорда-Хранителя – только ее детская любовь. Правда, эта девица слишком жизнелюбива, чтобы ей нравилось жить страданиями.

   Это четвертая книга из цикла «Дигерские летописи». Можно читать и без предысторий. Возрастные ограничения: 18+

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

- Одри Мэй - ну наконец-то появилась эта путешественная девица! Посмотри на шерсть в этой корзине: она для Эстер. Как раз та самая, что девушки покрасили вайдой, как ты советовала. Управляющий предлагал отвезти подарок сегодня, раз всё равно летит в ту сторону и ему по пути, но я не дала: хотела, чтобы сначала ты посмотрела. А тебя опять не дождёшься весь день. Кто говорит, что дочки помощницы матери и светочи дома, тот просто не знаком с Одри Мэй Томриш! Как по-твоему, котёночек мой: достаточно ли глубок этот синий цвет?

    Госпожа Дагни Томриш, как известно было всему Северному Байитису, не умела всерьёз сердиться на детей – на своих тем более. Своими тремя шумными отважными мальчишками она незамысловато гордилась, оставляя строгости воспитания их отцу, который справлялся с этим блестяще. Уважаемый караванщик Оттис Томриш управлял своей троицей легко и непринуждённо, и ни разу ни один мускул в лице его не дрогнул, когда он деловито и сурово разбирал их изобретательные шалости и увлекательные драки. Старшему миновало тринадцать зим, младшему восемь – и Оттис нисколько не шутил, утверждая в компании других караванщиков, что скоро для снаряжения и переправы драконьих караванов ему не понадобятся наёмные работники: сыновья достаточно сильны и толковы, чтобы можно было управлять делом только семейными силами. Так что госпоже Дагни, его супруге, было чем гордиться.

    Что касается Одри Мэй – Дагни нередко ворчала сама на себя, что хорошая мать должна бы быть построже с дочерью. Иногда на неё находила причуда поучить Одри Мэй уму-разуму, но все её поучения и укоры звучали добродушно, как ни старалась она добавить голосу строгости. Одри Мэй её первенец и единственная дочка среди этой галдящей оравы драконьих караванщиков. Если уж начистоту, ругать хорошенькую, ласковую и сообразительную дочку совсем не за что – разве что за то, что девица пятнадцати зим отроду слишком уж вольно распоряжается собою. Несколько дней подряд сидит над шитьём, вышивкой или рисунками с рассвета дотемна, как булавками к месту приколотая, даже поесть забывает. А как закончит задуманную работу, ускользнёт и не поймаешь, дома не застанешь, хорошо хоть ночевать в усадьбу возвращается – и это безобразие тоже длится несколько дней. Правда, когда отец бывает дома, а не на службе, хитрюга Одри так не самовольничает: так только с матушкой можно обходиться!

    Если Одри Мэй не успевала вернуться домой до заката, матушка просто считала нужным напомнить, как дочке повезло в жизни, и говорила всегда почти одно и то же:

   - Вот помнишь, я тебе рассказывала, как было у нас, на Айветской равнине, откуда я родом? Ты бы и замуж никогда не вышла, если бы позволяла себе так свободно везде разгуливать. Неприличным это считается для молодой девицы. Это тебе посчастливилось, что ты здесь в Дигерэше выросла, с твоим-то нравом.

   - Я очень этому рада, матушка! – отвечала Одри Мэй, совершенно обезоруживая Дагни улыбкой, а то и тёплыми объятиями. – Я очень горжусь своей смелой матушкой, которая решилась сюда перебраться из таких суровых земель!

    Дагни тоже невольно улыбалась и разводила руками: ну вот как на неё сердиться? Может, зря она честно рассказала дочке свою историю? Ладно, уже что сделано, то сделано.

   - Шерсть чудесно окрасилась, как задумано: вот этот цвет и называется «королевский синий», - оценила Одри Мэй, заглядывая в корзину. – Такой цвет создан для Эстер, она оценит. Это мне магистр Офуш посоветовал применить вайду, ему спасибо.

    Для Одри Мэй каждого человека сопровождал свой цвет – кого один, а кого и несколько цветов. Кого раз и навсегда жизнь окрасила, а у кого с годами или событиями меняются цвета и оттенки. За последние три года в Байитисе не осталось ни одной невесты, которая не навестила бы усадьбу Томришей перед выбором свадебного платья: всё равно никто не подобрал бы ткань и покрой лучше, чем дочь госпожи Дагни. И даже самых придирчивых ценителей восхищали вышитые Одри Мэй гобелены. В Дигерэше достаточно искусных мастериц, что и на безбедную жизнь зарабатывают вышивкой. И все дигерские дворянские девицы шьют и вышивают, но только про дочь караванщика Томриша говорят, что её гобелены – картины, вот-вот готовые ожить.

   - Так и хочется выйти на этот луг, гладить лепестки этих маков, пока ветер их не оборвал.

   - В жару под этим вышитым ручьём сидеть прохладней: так не только я думаю, но и мой старик.

   - Сынишка каждый день гладит собаку и кошек на гобелене, перед тем как улечься спать.

    Так отзывались люди о работах Одри Мэй, и не знала Дагни, гордиться ей или тревожиться. Любые дарования прибавляют человеку печали, а уж девице для счастья всегда лучше иметь более незамысловатый характер. В кого только Одри Мэй такая непростая девчонка? Ладно бы только вышивала так причудливо, так три зимы назад взялась ещё и углём рисовать. Это всё магистр Офуш - обучил её, как обожженные палочки из ивы или ореха, сливы или розмарина превращать в угли для рисования. А с тех пор, как рисунки Одри Мэй случайно увидела леди Ида, она стала присылать дочери Томришей дорогостоящую бумагу.

    С зимы всё чаще посещала госпожу Дагни Томриш одна шальная мысль, к лету превратившаяся в серьёзную задумку. Дочери служилых дворян из Байитиса обычно повторяли судьбу матерей – и не сказать, что неохотно: выходя замуж, становились хозяйками в таких же усадьбах, как и родительская. Безошибочным материнским чутьём Дагни догадывалась – не стремится её Одри к такой судьбе. Кроме своего рукоделия, ни к чему в хозяйстве у неё душа не лежит, особенно служанками распоряжаться, за работами приглядывать. Как сама норовит всё делать по-своему, никому не подчиняясь, так и другими командовать не любит. А любит на красоту любоваться: насмотрится - и сама придумает новую красоту. Ей бы жить в таком доме, где есть мажордом и экономка, где не у жены муж будет спрашивать, сколько у них на зиму съестных припасов для семьи, слуг, скотины и птицы… Как леди Ида вечерами играет на лютне и поёт, так бы и Одри Мэй вышивала и рисовала свои картинки…

    Мысли эти Дагни даже мужу не поверяла: Оттис добродушно посмеётся, скажет, размечталась супруга не по чину. Оттис заботливый муж и отец: сядешь вспоминать, и за весь день ему упрёка не придумаешь, перебирая годы их жизни. Но человек он незамысловатый: что для него хорошо, то и для детей хорошо, ничего нового для них выдумывать он не будет. А ему хорошо или в своей просторной горной усадьбе, или в пути – лишь бы сам себе хозяин. Так ведь и Одри, первое их дитя, вольнолюбием в отца пошла.

    От Дагни унаследовала дочка синие глаза, умеющие принимать ангельское выражение, и ладную точеную фигурку с плавными линиями. Волосы у неё были потемнее: не медовые, как у матери, а каштановые, и необычный этот цвет выделял её среди дигерок. Дагни гордо признавала: она сама была хорошенькой в годы Одри, да и после рождения детей не так уж подурнела. Но вот Одри получилась настоящей красоткой: а если уж какая-то задумка в глазах светится, вообще залюбуешься. Это ж надо, чтоб у дочки ростовщика из Витре выросла такая девчонка… Такие мысли всегда настраивали Дагни на добродушный, самодовольный и даже гордый лад.

    Нет, Оттису не обязательно знать о её планах просить леди Морису и леди Иду посодействовать устройству судьбы дочери. Но если леди Горного Дома возьмутся представлять Одри Мэй женихам как утончённую девицу, всегда отыщутся злые языки, которые скажут, что ангелочек не такой уж ангельский. Без предосторожностей здесь не обойтись…

   - Ладно, Одри Мэй, оставь ты эту корзинку, завтра Эстер её отправим. Ты лучше скажи матери: где опять тебя носило сегодня весь день?

   - Я гуляла в Беште, матушка: смотрела, как украшают город к Летнему Солнцестоянию.

   - Лучше бы ты и приврала мне иногда, пощадила матушку, - с мягким укором, почти обречённо вздохнула Дагни. – Мне страшновато, когда ты летаешь одна в такую даль, и ты прекрасно это знаешь. И бродишь по городу без служанки, как простолюдинка. Ты же не леди из Горного Дома, чтобы самой придумывать себе правила…

   - Матушка, не беспокойся: я была с Патриком и Колином, как обычно. И они прилетели за мной сюда, ждали с драконом на лугу Гри, так что я никуда одна не летала и по городу одна не бродила. И мы обедали в их доме, и леди Хильда передавала тебе поклон.

   - Ну ладно… Если с Патриком и Колином, то ладно… Ну неужели так было и не сказать с утра, чтобы твоей матушке жилось спокойнее? Вот только не надо снова оправдываться, что не смогла меня найти с утра в усадьбе: ты с вечера знала, что я буду в сыроварне. Хотя ты витаешь в своих мыслях, голубка, и частенько не слышишь, что я тебе говорю!

    Близнецы Патрик и Колин, на два дня старше Одри Мэй, были сыновьями Эвана и Хильды Малльш, принадлежали к маршальскому Дому. Нецеремонный весельчак и балагур Эван Малльш был начисто лишен высокомерия и не чурался общества драконьих караванщиков, простых служилых дворян. Жена его леди Хильда, сосватанная на Оззунде, и сама из таких происходила, хоть и состояла в родстве с Домом Дарэнов. Дагни помнила её ещё только что прибывшей в Дигерэш невестой, и могла сказать, что годы жизни в маршальской семье ничуть не прибавили Хильде спеси… И сыновья Малльша-младшего с дочкой караванщика Томриша с младенчества завели дружбу – ещё с тех пор, как вместе загнали в кувшин майского жука и слушали, затаив дыхание, как он там шуршит.

    Мальчишки Малльш славные парни, и Одри Мэй им как сестра. Может, будь хоть слегка по-другому, и не привечали бы так дочку караванщика Томриша в их семействе. Дагни ничуть не желала плохо думать о людях, особенно о тех, что и правда ей нравились, но она крепко стояла обеими ногами на земле. Одно дело необременительное приятельство взрослых и милая детская дружба, совсем другое дело близкое родство. Эван, может, и понял бы, но вот сам суровый старик маршал не развеселился бы, если б один из его внуков вздумал взять в жёны Одри Мэй Томриш. Нет, Дагни бы порадовалась, окажись она неправа… С другой стороны, всё-таки Одри Мэй, считай, крестница дочери Лорда-Хранителя. Но эти парни ещё совсем дети. Девчонка в пятнадцать лет – уже взрослая девица, которую можно сватать, а им грядущей зимой только первый раз ехать служить в Верхнюю Марку, на зимовку…

   - Матушка, да ты сама не слушаешь, когда я говорю с тобой! – дочка положила ладошку на плечо задумавшейся Дагни.

   - Суматошный день, - вздохнула Дагни. – Мне не за что оправдываться, котёночек. Так что ты говорила?

   - Я предложила тебе пойти прогуляться вместе до Гри, встретить отца и ребят.

    Дагни оглядела в зеркале своё домашнее платье и растрепавшуюся причёску, и устало рассмеялась:

   - Прогуляйся одна – я хотя бы чуть отдышусь и приведу себя в порядок. А то на середине пути усядусь где-нибудь в поле, где трава помягче, там и останусь, как лохматое пугало!

    Здесь, в их затерянном углу Северного Байитиса, Дагни совершенно не боялась за Одри Мэй. Здесь исконная наследственная земля Оттиса - хоть и не особо урожайная, теплая и милостивая, но своя. Только их работники да соседи, вольные горнодобытчики и оружейники, здесь и могут встретиться. Даже и охотник чужой не забредёт – очень далеко от всеобщих путей. Одри Мэй с тех пор, как ходить хорошо научилась, так и повадилась прохлаждаться на Гри – высокогорный луг, куда приземляются их домашние служилые драконы. Виды оттуда – дух захватывает… Горы у них в Северном Байитисе изрезаны ущельями, реки прокладывают себе пути в камне, а водопадов больших и малых не счесть. Сейчас придёт Одри, присядет на поросший мхом камень и будет дожидаться отца и братьев – а ещё и запоминать всё, что видит: ведь она говорит, что всякий раз место это как новое, незнакомое. И родится потом новый гобелен или рисунок, а может, просто причудливый узор – будто травы сплелись под ветром.

    Дочка ушла, уже и следы её лёгкие в дорожной пыли растаяли, а Дагни зачем-то направилась в её комнатку – да хоть подушки взбить своей неугомонной мастерице перед сном. Вроде порядок, всё прибрано. Вот только почти посреди рукодельного столика широкая плоская шкатулка оставлена, которую дарила на Зимнее Солнцестояние леди Мориса. По детской привычке, следы которой вели в прошлую равнинную жизнь, Дагни мысленно называла леди Морису крестной своей дочери, хоть в Дигерэше и не было этого слова. А причудливую эту шкатулку привезли с Оззунда, сделана она была из бивня какого-то морского зверя, а Одри Мэй так пришлась по душе, что она сразу благодарно пообещала хранить там свои лучшие драгоценности.

    Любопытно, и что там теперь хранится? Дагни осторожно открыла шкатулку и увидела стопку ровно нарезанной бумаги, которую тут же аккуратно взяла в руки. Все листы, снизу доверху, испещрены угольными рисунками, обработанными чем-то поверх для долговечного хранения. Были здесь и мать, и отец, и братья, были усадебные работники за работой, драконы и лошади, были улочки Бешта и Тоссэн Тойрат, были горы и водопады. Но чаще всего попадался искусный драконий наездник – юный, крепкий и сильный, безукоризненно сложенный. Он то проверял упряжь, то оторвался только что от земли, то приземлялся. Иногда просто беседовал со своим драконом, доверительно приобняв его за шею. Иногда припадал к спине дракона под ветрами в небесах, становясь с ним единым целым, и тогда был особенно хорош собой. И ведь как живой: повернёт сейчас голову, скажет что-нибудь. Даже глядя ему в спину, можно угадать, весёлое ли, мрачное ли у него сейчас лицо. Ни один рисунок с ним не повторялся, но на каждом рисунке был один и тот же человек.

    Дагни вспомнила, как дивилась недавно: зачем выдумщица Одри Мэй растирает в ступке эти крохотные коробочки с ярким цветным порошком - семена цветущего мха? Ещё и добавляет туда что-то вроде пудры - привезла от магистра Офуша. Вот оно что. Мало ей было только угля, обязательно волосы всадника хотела сделать такими, как есть. И у неё получилось. Коротко остриженные, весело взъерошенные ветром медно-рыжие волосы. А с нескольких рисунков смотрели в упор на затаившую дыхание госпожу Томриш живые, бесстрашные и упрямые серо-зелёные глаза всадника. И никто бы взгляд их не передал лучше, точнее. Что ж за беда-то, кто мог бы подумать… А она, мать, ни о чём не подозревала - смеялась, что дочка до сих пор дитя, ни на кого ещё и не посмотрела. Глупая девочка, милая моя Одри Мэй. Как же это?.. Аск Дэйтон Мэллэрд, сын Лорда-Хранителя, будущий государь Дигерэша.

    Кто бы ни стал утешать сейчас Дагни – никого бы она не послушала. Не учили её никаким искусствам, но точно она знала: только любящее сердце может так зачарованно направлять руку.

ГЛАВА 2

После короткого удачного похода гостить у короля Ивара оказалось совсем не так занятно, как рассчитывал Аск Дэйтон, когда размышлял об этом у походных костров под плоским и пустым равнинным небом.

   - Может, когда ты был таким, как я, жизнь на равнинах была другой? – спросил он на третью ночь в королевской столице Таванто у отца, когда остались они одни в своих гостевых покоях. – А то не могу уловить, что тебя так сюда притягивало.

   - Я был гораздо меньше похож на своего отца, чем ты на меня, - ухмыльнувшись, заметил на это лорд Мэллэрд. – И не думал, что ты будешь здесь скучать: тебе ведь тоже по вкусу новые места, уклад жизни и люди.

   - Я любопытен, но не так всеяден, как ты думаешь, - очень похоже ухмыльнувшись, отвечал сын. – Смотря какой уклад и какие люди. Сам не знаю, почему ожидал, что приближённые короля Ивара будут такими, как те его люди, что прошли с нами поход. Теперь понимаю: такие ожидания были глупостью. Даже и сам король Ивар здесь как будто другой человек. На войне я не подозревал, что у него два лица. Сам не могу теперь быть с ним прежним.

   - А ведь ты прав: на войне король Ивар другой, - Мэллэрд крепко стиснул плечо сына. – С чего бы ходил он до сих пор в эти походы, если бы это не было удобным поводом побыть собою? В Таванто он вынужден считаться не только с теми, кому доверяет. Будь он открытым и бесхитростным, он и одного лета не удержал бы трон Восточной Короны. Это не лицемерие из любви к лицемерию, это значит считаться с неизбежными сторонами власти. Я рад, что ты наблюдаешь, как здесь устроена эта извилистая лестница.

   - А я рад, отец, что в Дигерэше многое иначе – почти всё.

   - Так смотри, сравнивай и не спеши осуждать. Раз уж ты спросил, что здесь было, когда я был в твоих годах: тогда здесь было гораздо меньше наших истинных союзников. Мне не нужно было так близко ладить с равнинными государями, как придётся научиться тебе. А теперь скажи: лицемерю ли я здесь, Аск Дэйтон?

   - Я не смолчал бы, будь это так.

   - Надеюсь и рассчитываю на это. Мне недоставало откровенности с отцом, он казался мне благонравным и скучным. Мне слишком часто приходило на ум, что он говорит мне то, что я, по его разумению, должен слышать - а не то, что он думает. Я был неправ во многом, он тоже кое в чем. Но я всегда хотел, чтобы ты мог прийти ко мне с любым разговором. Так что же, тебе и сегодняшний праздник не пришёлся по вкусу?

   - В сравнении с нашими здешние праздники неживые. Слишком много придворных ритуалов и слишком мало настоящего веселья. Но можно было бы и в них найти достаточно интересного, если б не это пустое небо без драконов.

   - А ты знаешь, что о тебе говорят в Дигерэше? – довольно весело спросил на это отец. – Что с тех пор, как ты оседлал дракона, твердь небесная превратилась в решето. Может, ты всё-таки подумаешь и решишь, что пора проводить на земле больше времени? Не за горами то время, когда Лордом-Хранителем станешь ты.

   - Ты ещё молод и в полной силе, отец.

   - Пока да. Хотя здесь, на равнинах, мужчин моих лет считают почти стариками, меня это пока что забавляет.

   - Разумеется: мы дигерцы, - с гордостью напомнил Аск Дэйтон.

   - Тебе самому не смешно произносить это так, будто я мог забыть? – поинтересовался отец.

    Аску Дэйтону минуло девятнадцать лет посреди только что завершенного похода, для него пятого по счёту. Уже пару лет назад его принимали за взрослого мужчину - если не вглядывались сразу в юное лицо, то обманывались ростом и статью. Аск Дэйтон был не только первым рыжим Мэллэрдом, но и первым Мэллэрдом, кто не был в столь юные годы поджарым. Зато, когда гостил он на Оззунде, которым правил когда-то его дед по матери, никто не сомневался, чей он внук. Матушка наследника Горного Дома, изящная насмешница Ида, заметила как-то:

   - Не будь наш сын таким могучим витязем, не было бы скрыто от многих глаз, какой он ещё мальчишка. Впрочем, иногда просто вылитый ты.

    Лорд Мэллэрд не слукавил в разговоре с сыном: он и правда ещё не замечал примет, которыми заявляет о себе подступающая старость. Однако ж, это не мешало ему спокойно размышлять о том, что недалеко то время, когда Лордом-Хранителем станет Аск Дэйтон. Все мужи Горного Дома отличались этой чертой: старость настигала их куда позже других, но быстро и внезапно. Оно и к лучшему для рода воителей: долгая старость в домашнем кругу не для них. Его собственный отец, прозванный с доброй усмешкой Дэйтон Непогрешимый, уходил из земной жизни тревожный и смятенный: даже привычный величественный образ наедине с сыном отбросил в последний час, чем удивил пятнадцатилетнего Шэда Мориса.

   - Дигерский государь, Лорд-Хранитель теперь ты, - произнёс лорд Дэйтон, и тени невысказанных страхов вереницей пролетели в его глазах.

    Для него, привычного всегда поступать, как должно, почти немыслимо было оставить Дигерэш и миссию Дома Мэллэрдов на этого своевольного, упрямого, самонадеянного, увлекающегося мальчишку. И Шэд Морис об этом знал: не обладая добродетелями отца, людей понимал он лучше. Отец сжимал его руку чуть не до хруста костей – будто умолял ничего не отвечать, не обещать и не клясться. Шэд Морис и не думал этого делать. «Не рухнет Дигерэш. Ещё и станет сильнее», - мысленно произносил он, глядя отцу в лицо. Обиды не было, но и чувства близкой потери не было.

    Себя теперешний Лорд-Хранитель ловил на спокойной мысли, что не страшился бы так оставить державу на Аска Дэйтона. Даже нынешние его девятнадцать – уже не те пятнадцать. И Аск Дэйтон, хоть и не подарочек, зато унаследовал по материнской линии роскошное самообладание – меж тем, как самому Шэду Морису довелось растить эту черту в себе по дюйму усилием воли. Но во многом натура сына была слепком натуры отца, а потому и бранить наследника за мальчишеские провинности лорду Мэллэрду часто мешало треклятое чувство справедливости. Было и занятное различие меж сыном и отцом, которое отца удивляло, но не огорчало: Аск Дэйтон не искал нарочно альковных забав, к которым сам он тяготел с ранней юности. Усовершенствование оружия и драконьего снаряжения, полёты на опасной высоте, турниры и дружеские состязания, дурацкие безрассудные замыслы похода в земли дойтов – всё это занимало Аска Дэйтона гораздо больше, чем девицы. Или Ида права и их сын пока больше мальчишка, чем мужчина – или он и вправду принадлежит к иному сорту мужчин.

   - Говоришь, он спрашивал, что тебя притягивало на равнинах?.. Что ж, если волокитство не увлекает Аска Дэйтона, то следующий Лорд-Хранитель будет больше похож на своих предшественников, чем нынешний – только и всего, - непринуждённо повела хрупкими плечами мать наследника.

   - Дэйсси, тебе ли не знать? – он вознёс руки к небесам, не сумев скрыть улыбки. – Это было до тебя, так давно, что это давно уже неправда.

    Лорд Мэллэрд, сам назвавший себя баловнем Небес в ночь помолвки с Идой, совпавшую заодно и с первой их брачной ночью, пронёс эту уверенность через всю жизнь. Он и правда принадлежал к числу счастливцев: был крайне доволен и тем, как провёл свою юность, и тем, что приобрёл, отказавшись от развлечений юности.

   - Тебя сильно огорчит, Шэд Морис, если твой сын окажется таким же, как твой зять? – вопросила лукавая супруга.

   - Фернану просто повезло с самого начала, - возразил лорд Мэллэрд. – В таком серьёзном отношении к радостям жизни в столь юные годы таится своя опасность.

   - Обжечься и принять это слишком всерьёз? – понимающе улыбнулась она.

    Его леди Ида часто договаривала недосказанное, но та же леди Ида и умолчать могла о многом.

***

Следующий день был вторым днём празднества, посвященного окончанию похода: согласно старинным обычаям, возвращенным королем Иваром, подобные празднества длились три дня и оплачивались из казны. Королева Эдвина, должно быть, не слишком одобряла такой размах, но догадаться об этом можно было лишь потому, что только на второй день она прибыла из паломничества по святым местам северных графств – не спешила. Она никогда в открытую ни в чем не возражала супругу – лишь горячо поддерживала его во всеуслышание во всех начинаниях. Но с каждым годом становилась она всё более набожной, и всё чаще в разгар светских событий пускалась в паломничество по монастырям. При дворе давно – впрочем, беззлобно – поговаривали, что это лишь хороший повод не присутствовать там, где королеве присутствовать не хотелось.

    Эдвина, всё ещё довольно красивая усталой правильной красотою женщина со светлыми волосами и тёмными глазами, держалась настолько сдержанно, что казалась безучастной к происходящему вокруг неё. Хотя, возможно, это была деталь избранного ею благочестивого образа. Король Ивар напоказ подчеркивал почтение к благочестию супруги, хотя Аск Дэйтон отлично запомнил одну из походных ночей, когда открыл король в шатре отца некоторые свои мысли.

    В походе такие ночи случались, когда обычно короткий военный совет затягивался допоздна, и сон отворачивался от его участников надолго. И когда маршалы расходились, они оставались вчетвером: Лорд-Хранитель с сыном, близкий друг отца магистр Офуш и король Ивар. Аск Дэйтон не видел особых причин для личной дружбы отца с королём, и как-то честно брякнул отцу об этом, но в ответ услышал:

   - Позже поймёшь. Этого человека лучше держать к себе близко. Тот, кто нуждается в друзьях, всё равно будет их искать, вопрос только – где.

    Ночные речи короля Ивара свидетельствовали о правоте отца: их союзник неизменно желал дружеских, а не только политических и тем более уж светских бесед. За время краткого летнего похода государь Дигерэша и его сын, не прилагая к тому усилий, узнали если не всё, то многое из того, что волновало монарха Восточной Короны.

   - Благочестие это… - тянул король Ивар, не забывая потягивать излюбленный свой ваштанский мёд из простой широкой чары. – С одной стороны, мне повезло: у королевы есть пристойное занятие, и она не докучает мне чрезмерно, я даже в известных пределах свободен. С другой стороны – тревога иногда обуревает: а могу ли я быть уверен, что вокруг супруги короля вертится лишь священство нового толка, что не затесался среди них хоть один из моих врагов, сторонников архиепископа Бэзила? Этот старый хорь, как издавна любит звать его старина герцог Дэлуэй, давно бы должен отправиться на тот свет, но всё живёт: что его только поддерживает, хотел бы я знать!.. Лучше бы моя королева предпочитала охоты, пиры и танцы: и себе приятней, и мне безопасней.

    Аск Дэйтон слушал и понимал, что король Восточной Короны не подбирает слова, беседуя с дигерскими союзниками. Король Ивар причислял их к тем редчайшим людям, кому доверял. Лорд Аллен ещё перед первым походом своего воспитанника посчитал нужным рассказать ему про этого короля то, что требовалось знать прежде всего – по мнению лорда Аллена.

   - Власть – истинно обожаемая любовница короля Ивара. Ты сразу согласишься со мной, когда узнаешь, что он сватался к твоей сестре, долго не мог поверить в её отказ, горевал нешуточно – и всё же заключил союзнический договор с Горным Домом и, сверх того, приехал на свадьбу Морисы и Фернана и держался безупречно – даже на мой придирчивый драконий взгляд. С тех пор власть не делит короля Ивара с другими женщинами. Нет, разумеется, он далеко не аскет, но все эти приятные моменты жизни далеко не так значительны для него в сравнении с властью – так, житейская слабость, извинительная для мужчины и монарха. Он прежде всего король, потом уже всё остальное. Тебе, как будущему Лорду-Хранителю, король Ивар весьма облегчил задачу построения ваших отношений: он будет стараться расположить тебя к себе так же, как старался расположить твоего отца, и совершенно неважно, сколько шагов ты сделаешь навстречу. Он крайне дорожит союзом с Дигерэшем. Из тёплых человеческих черт я бы выделил в нём потребность в дружбе – поэтому надеюсь и рассчитываю, что воспитал я тебя не слишком небрежно, и ты не отнесешься с пренебрежением к попыткам короля Ивара подружиться с тобой.

    Да, и отец, и лорд Аллен оказались правы – Аск Дэйтон это признавал. До этого лета встречал он короля Ивара лишь в походах, и там государь Восточной Короны не вызывал в нём и тени неприязни: король был наделён личной отвагой и умением подбирать себе людей. Правда, перед нынешним походом Аск Дэйтон узнал от своего воспитателя ещё одну забавную вещь: людей подбирать королю Ивару помогал подарок Морисы.

   - Твоя сестра, не став невестой и женой этого короля, успела побывать его ведьмой-покровительницей. Благодаря ей корона и была возложена на красивую голову сына маркиза. Дары Морисы действенны до сих пор. Насколько я осведомлён, король не расстаётся с ними. Не удивлюсь, если ярко помнит и дарительницу.

   - Но это ведь очень давно было, почти пятнадцать лет назад! – усмехнулся Аск Дэйтон.

   - Ха, каких-то пятнадцать лет, - пренебрежительно присвистнул на это лорд Аллен. – И не забывай, что речь идёт о твоей сестре.

   - Да, Мориса – это Мориса, - серьёзно признал Аск Дэйтон. – Но пятнадцать лет – это пятнадцать лет.

    Лорд Аллен лишь коротко, без слов расхохотался на это.

    Сейчас на празднике в честь триумфаторов Мэллэрду-младшему пришлось припомнить тот разговор.

   - У меня есть скромная просьба к Вам, друг Дэйтон, - с фамильярной доверительностью поймал его король за рукав в саду, среди беспорядочно стрекочущих фейерверков.

    Наследник Горного Дома сразу разглядел, что монарх довольно пьян – как раз до такой степени, когда ему и становились необходимы доверительные беседы.

   - Если я в силах помочь Вам, то охотно это сделаю, - ответил он.

   - Вот, - король разжал ладонь чуть ли не перед носом Аска Дэйтона. На ладони лежала довольно крупная, но тонкой работы подвеска из редких горных самоцветов – синий попугай с длинным хвостом и жёлтыми щеками. – Передайте от меня Вашей сестре, леди Морисе.

   - Это же вылитый Харви, попугай Морисы! – от души улыбнулся Аск Дэйтон.

    Когда Мэллэрд-младший был очень мал, Харви нахально повадился перебирать клювом его рыжие волосы – ни с кем себя больше так не вёл, ни к чьей шевелюре больше не имел пристрастия, только за Аском Дэйтоном ходил по пятам, пока Мориса не избавляла братца от этого назойливого приятеля строгим окликом. Харви склонял хитрую голову, изображая кроткое смирение, и вразвалочку шёл к Морисе.

   - Харви здоров? – вопросил король Ивар участливо, будто о родственнике.

   - Здоров: фазаны в саду цепенеют от его воплей, - охотно поведал Аск Дэйтон стремительно пьянеющему королю.

   - Это я Харви Вашей сестре подарил, - пояснил довольный монарх. – Она очень любила птиц, всяких разных птиц. И сейчас она их любит?

   - Да, у неё больше птиц, чем у всех дам Тоссэн Тойрат, вместе взятых.

   - Ну вот пусть и такая пташка будет от Ивара Истейна, - выразительно взмахнул рукою король, едва Аск Дэйтон взял у него подарок. – В память о тех временах, когда мы с Харви были молодыми дураками... Если ей не пригодится – пусть дочка играет. А я все её подарки ношу при себе, передайте ей это тоже… А она, леди Мориса, всё так же волшебно хороша?

   - Все признают, что моя сестра с годами только лучше становится, - с жестокой честностью отвечал Аск Дэйтон.

   - Да, так я и думал. Да, - кивал король Ивар каким-то своим мыслям, глядя уже сквозь собеседника. – Мужу её просто случайно повезло, что я был дураком – всего один раз был дураком, ну и навсегда… Этим он и воспользовался, поскольку уж ему-то ни в уме не откажешь, ни в умении ждать…

    Государь Восточной Короны не собирался останавливаться. Он явно намеревался осчастливить Аска Дэйтона длинной историей, если бы не выручил как из-под земли выросший магистр Офуш – наверняка и фляга трезвящего напитка при нём…

ГЛАВА 3

По всей видимости, король Ивар полагал, что дядюшка Офуш вытягивал из него хмель лишь затем, чтобы он мог радостно начать пить заново. Он опустился в огромное резное кресло, вынесенное для него в сад, указал королеве Эдвине на точно такое же, и она просто и величественно присела рядом с супругом. Король Ивар принялся оглядываться по сторонам, словно потерял или забыл что-то, и вдруг громко вопросил:

   - А где эти новые менестрели? Те, что прибыли с Оззунда на торговом корабле? Которых все расхваливают, кто бывал на пирах у лорда Ларса?

    Разумеется, менестрелей быстро разыскали. Их было двое – похоже, что братья. Один постарше, почти уже средних лет, второй белокурый парень годов Аска Дэйтона.

   - Спой ты, - милостиво указал король Ивар рукою в сторону молодого. – Слышал я, ты знаешь много дигерских песен, да и сам слагаешь песни на дигерском? Спой что-нибудь дигерское нашим достославным гостям и мне.

    Оба менестреля сдержанно, без подобострастия поклонились и сразу же начали наигрывать трогательную горскую мелодию – старший на флейте, младший на лютне. Должно быть, наслышаны, что этот король любит душещипательные баллады, особенно во хмелю. После короткого наигрыша парень с лютней запел – и стихли все разговоры властью негромкого глубокого его голоса.

   С вершины горы обрывается снег –

   И в пояс ключи я кладу.

   Вплавь пересекаю излучины рек,

   Пешком по равнинам иду.

   Однажды в горах я застану рассвет,

   В ручье омывая лицо.

   Надеждой обманчивой глупо согрет,

   Тебе протяну я кольцо.

   Пусть был меж людьми я богатством могуч

   И всё заложил я потом –

   В том нету беды: в моем поясе ключ,

   Хранящий прославленный Дом.

   И если разрушишь любви моей храм

   Беспечной своею рукой –

   Я в жизни ходил по высоким горам

   И там же приму я покой.

   Пусть роются люди в богатствах моих,

   Как смерть мне заглянет в лицо.

   Они не найдут твой пленительный лик,

   Мой маленький ключ и кольцо.

   - Серебра! – коротко приказал король Ивар, и тут же ему подсунули мешочек с серебром, приготовленный для такого случая заранее.

   - Этого слишком мало – ещё столько же! – велел король, взволнованный услышанной песней.

    И едва ему вложили в ладонь второй мешочек, он не стал подзывать к себе певца, а встал и подошёл к нему сам.

   - Благодарю тебя. Ты знал, что мне спеть. Я ценю такую дерзость.

    Довольно грубо сунув в руки менестреля оба мешочка с серебром, он резко развернулся и подошёл к своей королеве.

   - Леди Эдвина… Сегодня не постный день, сделайте лицо поплотояднее и идите танцевать. Музыку для танцев нам!

    К королеве Эдвине, безмятежное лицо которой овевала спокойная грусть, тут же подошёл с поклоном маршал Шоэн, отец Деррика, самого близкого друга Аска Дэйтона, и королева благодарно улыбнулась ему и пошла с ним танцевать. Мэтт Шоэн вне войны слыл участливым и весёлым всеобщим другом, располагающим к себе и самых закрытых людей. Король Ивар облегчённо благодарно вздохнул, принялся выискивать кого-то взглядом в толпе придворных и гостей, и вскоре выловил из толпы молоденькую и вертлявую темноволосую красотку и пригласил на танец.

    Аску Дэйтону всё это было мало интересно, и он присоединился к отцу и маршалам, вспоминавшим занятные и нелепые перипетии похода – это словно приближало к дому. Аск Дэйтон ещё не скучал по дому, когда жадно перенимал от отца захватывающее искусство управления войском – но в Таванто начал вдруг ясно скучать по матери, сестре, племяннице, зятю Фернану, своему дракону Ярни и даже по требовательному воспитателю лорду Аллену. Вспомнилось с досадой, что умудрился он где-то потерять вчера простой серебряный медальон, внутри которого был заключен забавный рисунок – его собственный портрет верхом на Ярни. Его нарисовала Одри Мэй Томриш и подарила ему перед его отъездом в Верхнюю Марку на прошлую зимовку.

    Выдумщица, затейница Одри рисовала всех, кого знала – и никто не знал человека, который не остался бы доволен собой на портрете. Даже самые кислые девицы, хоть и были правдиво похожи на себя, но каким-то чудом оказывались вдруг гораздо милее. У этой девчонки настоящий дар: как всерьёз утверждает магистр Офуш, такой дар сродни волхвованию. Не слишком-то красиво терять подарки – тем более, что и он, и Ярни поразительно похожи на себя на рисунке, даже таком маленьком. Медальон всегда пристёгнут был к цепочке его походной фляги – он придумал так сделать, едва получив в руки шутливый этот дар и не зная, как с ним быть. Ни в Верхней Марке, ни на границах с Южной Квартой ничего с ним не случалось, а в Таванто пропал в первый же день.

    Когда глубокой ночью музыка стихла и собрались уже все расходиться, только королева Эдвина, давно уже не танцующая, оставалась сидеть в своём кресле под вишней. Королева словно берегла движения – это было свойственно ей всегда, поэтому ничьего внимания долго не привлекала её неподвижность, пока не подошла к ней совсем юная прелестная девушка с льняными волосами, и не услышали все стоящие рядом короткий тихий вскрик. Девушка бросилась к Деррику Шоэну, оказавшемуся ближе всех к ней, и выдохнула, широко раскрыв глаза от ужаса:

   - Её Величество… Тётушка… Она мертва.

***

Селеста была не только облагодетельствованной воспитанницей-сиротой, но и доверенным лицом двоюродной тётушки Эдвины, знала всю грустную и обычную историю её жизни и сильнее всех сожалела о её смерти. Пожалуй, тётушка была единственным человеком при дворе, кого Селеста безбоязненно позволила себе любить – и теперь, когда этого человека внезапно не стало, ледяная жуть охватила сердце. Одна.

    Тётушка Эдвина, в сущности, тоже всю жизнь была одна – сама легко это признавала в беседах наедине. Родителей она потеряла рано, жизнь при дворе покойного короля Харви вспоминать не любила.

   - По крайней мере, от того скверного двора остались лишь страшные воспоминания, которых все избегают, - вздыхала она. – Хотя бы за одно это мой супруг достоин покровительства Небесного.

    Когда юная Эдвина впервые прослышала о том, что опекун не против видеть её женой сына маркиза Истейна, ничуть не обрадовалась: навряд ли в дальней марке будет хуже, чем при дворе, но и хорошего ожидать не приходится. Представлялся гулкий сырой замок, где зябко даже летом и не спасают от влаги старые гобелены с истертой основою, а под обеденными столами носится свора собак и яростно дерётся за кости, которые охотно бросают им мужчины – вот такая забава со скуки. Для своих шестнадцати лет Эдвина была слишком рассудительна и печальна – должно быть, такой отпечаток наложило на неё сиротство. Ни один из путей, по которым могла пойти её судьба, не казался ей радостным: или этот двор с его опасностями и мерзостями, или жизнь с грубым требовательным мужем, или безрадостное, хоть и безопасное, угасание в монастыре. Но знакомство с предполагаемым женихом разбудило в ней, напротив, бурю надежд, которые даже пугали её настороженную душу.

    Мало того, что молодой человек вовсе не был жестоким и неотёсанным сельским мужланом, он ещё оказался честолюбив, весел, любезен и очень хорош собой. И, что немаловажно, не разделял пристрастия двора короля Харви и принца Стива: Ивару Истейну нравились женщины, а не юные пажи. Эдвина впервые осмелилась предположить, что её жизнь может сложиться иначе, чем она ожидала – и неосторожно позволила себе нежные чувства, прибавившие ей ещё больше грусти. Посланника своего предполагаемого тестя, маркиза Торна Истейна, Эдвина кротко, но твёрдо заверила: она охотно выйдет за сына маркиза, если он посватается к ней.

    Покойный отец Эдвины, муж кузины короля Харви, герцог Мак-Милн из Срединной Короны, недаром слыл чудаком при жизни: в завещании он ясно указал, что в деле брака его дочери решающее слово должно оставаться за ней, как бы не считали её опекуны. К концу жизни герцог окончательно разорился, замок его и земельные угодья отошли Святому Епископату, и единственным наследством его дочери оставалось это чудаковатое разрешение. Эдвина понимала, что на деле никто не помешал бы дядюшке-королю принудить её к браку, но дядюшке было не до неё, и она пользовалась пока свободой, которую, впрочем, всегда была готова потерять. Эдвина не могла сказать, что любит жизнь, зато всегда была готова к любому повороту, на который способна эта капризница.

    Сватались к ней многие, и она рано научилась благопристойным не оскорбительным отказам. Едва вышедшая из возраста игры в тряпичных кукол девочка чувствовала: всё это происходит потому, что она дочь кузины короля. Она сознавала, что красива, но не преувеличивала значимости этого для удачной судьбы. Когда поняла, что Ивар Истейн из марки Элфитт не спешит её сватать, предпочла думать о нём лучшее: несмотря на своё честолюбие, он не хочет жениться ради титула и связей, иначе бы поспешил. Юношам предоставляется куда больше свободы, чем девицам, и так естественно, что они не хотят рано связывать себя браком. Ничего, она подождёт – её никто не торопит с замужеством: выгодных дядюшке Харви или Его Преосвященству предложений из других держав не поступало. Эдвину мало волновало даже то, что коронованный опекун растрачивает её приданое на своих фаворитов: её не тяготила скромная жизнь, если отстаивание своих прав могло стоить самой жизни.

    Тихая Эдвина тихо устроила всё так, что знала многое о делах и поворотах судьбы того, кого продолжала считать своим будущим мужем. Собственно, ожидание известий о нем стало главным её развлечением и отрадой. Как бы ни было ей больно от новостей, что ей приносили, она отчего-то не отчаивалась. Через два года после приезда первого посланника маркиза Истейна прибыл второй, и она повторила почти слово в слово то, что обещала два года назад. О ней помнят, она так и думала! Был ли ещё хоть один человек при дворе Таванто, кто усомнился бы, что вскоре после коронации сир Ивар Ниосский объявит о помолвке с дочерью дигерского государя? «Этого не случится: сделай так для меня, Господи», - спокойно и упрямо повторяла про себя Эдвина, перебирая чётки в домашней часовне. И вот - этого не случилось. Прошло ещё немного времени, дочь Лорда-Хранителя вышла замуж, а ещё через год король Ивар посватался к Эдвине и получил её согласие третий раз – уже с глазу на глаз.

    Это были скоротечные дни душевного ликования – когда ещё живы оставались все иллюзии, не зная своей судьбы. Эдвина верила, что любви мужа она дождётся так же, как дождалась сватовства, а затем и свадьбы. Он сравнит её преданную вдумчивую заботу со всем, что видел до сих пор, и полюбит её, иначе и быть не может. Не одобряющая вертящих людьми страстей, она желала всего лишь спокойного тепла – полагая его справедливым и заслуженным за свою преданность.

    Со свойственным ей тихим упорством, королева Эдвина долго отказывалась смириться с тем, что супруг понял быстро, раздражённо, но без огорчений и угрызений совести: он не полюбит жену.

***

Король Ивар не был дураком и сознавал, что ему досталась хорошая супруга. Он отдавал ей должное, не бывал жесток и придирчив, предоставлял много свободы и делал щедрые подарки. Она так удобно воспитана, не сварлива, даже почти лишена женского тщеславия, заставляющего соперничать с другими. Облик благочестивой королевы был не наигранной маской, а отражением истинной её сути. Ивар видел, что у неё есть поклонники, хоть сама она их просто не замечала. Да и зачем ей – когда она на супружеском ложе так же тиха и смиренна, как на обедне и вечерне, хотя столько лет сама желала его в мужья?

    На него нагоняли тоску её плавные движения и округлые слова, стыдливо обтекающие суть вещей и никогда не попадающие в неё, как стрела в центр мишени. Она танцует с окаменевшей спиной и точно так же ездит верхом. Она не чувствует характер лошадей, настроение собак и кошек, и не держит птиц, потому что от них мусор и перья. Собравшись что-то сделать, она думает о том, что подумают люди, которые ей безразличны – вместо того, чтоб самой задавать моду на поступки. Может, нашлось бы достаточно королей, которых бы осчастливила такая супруга – но он не из них. Он сперва честно пытался искать, что могло бы его в ней растрогать, но не нашёл и оставил поиски. Мусор от птиц…

    Что ж, более чем достаточно от этого скучного брака и того, что через год родился наследник, крепкий и здоровый сын, названный Торном: королева убедила мужа, что надо порадовать его доброго отца. Соглашаясь, Ивар ухмыльнулся: начав стареть, папаша Торн где-то ударился котелком и решил вдруг корчить из себя степенного добросердечного господина, преданного семейству – то ли в пику бывшим правителям, то ли по иной причине. Особенно он благоволил к супруге сына. Ивар не собирался быть жестоким ни к жене, ни к папаше, поэтому не стал раскрывать королеве глаза на то, что на самом деле представляет из себя его отец. Не помнит она своего отца – так пусть хоть этого старого вертопраха запишет в родню, раз им так угодно обоим. Но случая весело поддеть папашу не упускал.

   - Не могу глядеть без смеха, какой елей ты источаешь при леди Эдвине! – заявил ему как-то Ивар наедине. – Не будь она столь пресной, мы бы уже оба с ней над тобой хохотали, когда ты не слышишь.

   - Если ты не любезен с женой, так пусть хоть от свёкра пару любезных слов она услышит, - объявил Торн, с угрюмым пренебрежением покосившись на сына. – Все только и обсуждают, что твои щедрейшие подарки королеве по случаю рождения наследника. Слышал, ты ей летний замок в Ниоссе подарил – красивейший, говорят. Подальше задумал отправить? Совестливый такой, что ли – с придворными шлюхами неуютно кувыркаться, когда жена поблизости? Такая красавица, и приелась ему за год…

   - О, меня приехал наставлять на путь истинный сам целомудренный маркиз Торн! – расхохотался король Ивар от всей души, глядя на злющего маркиза, ради визита к невестке нарядившегося, как павлин.

   - Что, гордишься тем, что умней и удачливей отца? – издевательски скривился Торн. – Удачливей, но не умнее! Иначе не ржал бы сейчас, как гвардейский жеребец, а ценил всё, чем судьба тебя одарила.

   - Послушай-ка… - Ивар вгляделся вдруг в лицо папаши, и брови его поползли вверх. – Какого, спрашивается, беса ты настаивал на моей женитьбе на Эдвине, если вполне мог бы жениться на ней и сам? Может, и детишек бы ещё настрогал – и они выросли бы даже без отцовских затрещин, в отличие от меня, раз ты вдруг вздумал играть праведника. Наши с тобою вкусы оказались совершенно несхожи, дражайший отец… Я уступил твоим настоятельным просьбам, даже будучи уже королём – чего тебе ещё? Я мог бы и упрекнуть тебя, но я этого не делаю – так сделай милость, заткнись и ты.

   - У меня еще хватит сил, чтобы и тебя заткнуть, - предупреждающе буркнул Торн. – Раз ты не смог убедительно соврать своей тощей дигерской ведьме, что от тебя будет прок, как от мужа – это не значит, что тебе позволено теперь рявкать на отца. Поищите козла отпущения в другом месте, Ваше Величество!

ГЛАВА 4

- Я бы знала, если бы тётушку беспокоил какой-то недуг: она доверяла мне, - с растерянной обречённостью произнесла девушка с льняными волосами – не для кого-то, а будто подумала вслух.

    Как и у тихо почившей королевы, у девушки были тёмные серьёзные глаза при светлых волосах, да и ещё что-то в наружности неуловимо подтверждало родство. Она едва вышла из детского возраста, но глаза делали её старше.

    Люди, пришедшие с паланкином за телом королевы, без шума и грубости, довольно ловко оттёрли девушку в сторону. Может быть, эта спокойная наглость и не задела бы так Аска Дэйтона, если бы взгляд его не резануло молчаливое отчаяние, охватившее девицу в первый миг. Она быстро успела своё отчаяние спрятать, привычно повинуясь обстоятельствам, но этого Мэллэрд-младший уже не видел. Не обращая внимания на Деррика, ухватившего его за плечо, он преградил дорогу людям, пришедшим за королевой Эдвиной, и тихо твёрдо произнёс:

   - Эта леди, которой была дорога её королева, заслуживает большего почтения, и вы должны уважать её желание сопровождать тело.

   - Простите мне мой недосмотр, милорд, - тут же бестрепетно, с подобающим поклоном и выражением лица ответил за всех четверых старший, и все они с заученным почтением расступились, чтобы девушка подошла к паланкину.

    Она быстро шла, опустив голову, но, проходя мимо Аска Дэйтона, подняла на него свои тёмные скорбные глаза и, едва коснувшись ладонью его рукава, произнесла чуть слышно:

   - Благодарю Вас.

***

Аску Дэйтону не раз и не два приходилось видеть скорбных и несчастных людей – он успел побывать с отцом в пяти походах и полагал, что ни одна сторона жизни не повергнет его в замешательство. Потому и сам не понимал, отчего так поразила его скорбь этой девицы.

    На другом конце обширных королевских садов отыскали принца Торна, который состязался там в стрельбе из лука с другими дворянскими мальчишками, уже не совсем детьми, но еще и не юношами. Король Ивар с наследником последовали за паланкином, а белокурая девушка позади и чуть в отдалении от них. Её для них словно и не было, и несчастье их не было общим. Аск Дэйтон поймал себя на отчетливой мысли, что горе девушки кажется ему глубже.

    Гости, съехавшиеся на праздник, остались теперь ждать похорон. Выразив соболезнования королю и наследнику, дигерцы, как и все остальные, тихо расходились по своим гостевым покоям. Принц Торн заперся у себя: все понимали, что хочет дать волю слезам, чтобы не было тому свидетелей. Король Ивар попросил остаться с ним самим лишь одного человека – государя Дигерэша. Король не видел, что милосердный магистр Офуш ловко подсунул в руки своему соверену узкий пузырёк с сонным зельем, но Аск Дэйтон знал, что честный отец даже не подумает сразу подсыпать его королю Ивару, не выслушав и не поддержав его сперва.

   - Никогда не видел, чтобы такая красивая дама, как королева Эдвина, была так печальна, - очень тихо произнёс за левым плечом Аска Дэйтона Деррик Шоэн, над которым все приятели с детства посмеивались за его внимание к мелочам. – А ту девушку зовут Селеста. Она была воспитанницей королевы. Дальняя родня. У неё больше никого здесь нет – да и вообще никого нет.

   - Откуда ты всё это успел узнать? – Аск Дэйтон не удивился, но почувствовал благодарность Деррику за напоминание о том, что жизнь всегда важнее смерти.

   - Так уж получилось, - невозмутимо признал Деррик.

   - Ты же не собираешься навязываться девице, которая в неподдельном глубоком трауре? – посчитал нужным предупредить его друг.

   - Это и без траура было бы бесполезно, - ответил Деррик. – Ей гораздо больше приглянулся ты. Рыжая голова заметнее, да ещё и за права девушки вступился. Жди теперь многозначительных взглядов и подстроенных случайных встреч.

   - Ты бы хоть время для своих шуточек подбирал, - огрызнулся Аск Дэйтон, почувствовав внезапное раздражение на друга.

    Ему ни с кем, даже с Дерриком, не хотелось обсуждать воспитанницу покойной королевы. Ему вообще не хотелось разговаривать сейчас. Дома, в Дигерэше, у него был проверенный способ избавления от печалей: проветрить голову в небесах. С Ярни уютно лететь даже молча: они с драконом понимали друг друга, не говоря друг другу ни слова. Чем тяжелее мысли, тем выше следовало подняться. Лучше всего – войти в ледяные вихри, что часто собираются над вершинами Кош-Байитис, и сбросить свои печали с высоты, чтоб вихри уж точно порвали их в клочья. Помогало всегда. Матушка рассказала однажды, что его оззундский дед лорд Аск в таких случаях выходил один в море - и это тоже помогало.

***

В отличие от Аска Дэйтона, король Ивар желал говорить – долго и пространно. Способствовать разговору должны были и пара бочонков ваштанского мёду. Король уничтожал его так, словно больше никогда не доведётся.

   - Я хорошо помню, как лорд Аллен, Глава Горного Совета, учил нас с Вашим зятем в Беште: «Не мешайте эль с ваштанскими медами в один вечер, молодые господа». Я тогда здорово накачался, не помнил назавтра вчерашнего дня, и всерьёз опасался, не успел ли натворить чего непоправимого. С тех пор я следую доброму драконьему совету и хлещу всю ночь одно и то же… А как Вам, лорд Мэллэрд, показался мой наследник Торн? Все нахваливают мне его, но Вам я поверю больше.

   - Почему Вы не смените воспитателя принца, если не доверяете его мнению? – поинтересовался Мэллэрд.

   - С чего бы мне менять магистра Дорша, которого Вы сами мне прислали служить с лучшими рекомендациями? – вытаращил глаза король Ивар. – Да никто из здешних так бы моего сына не обучил. Да и скажу я Вам, Мэллэрд… мне отраднее будет намного, если Торн возьмётся подражать Доршу, а не мне, своему папаше. Очень даже я Доршу доверяю! Но мне дорого Ваше мнение – по-родственному… Я как привык пятнадцать лет назад, что мы породнимся, так и не отвык с тех пор. Если Вам это неприятно…не знаю, как извиняться: оно просто так есть.

   - Я тоже привык к Вам, Истейн, как к родичу, - сдержанно дружески усмехнувшись королю, заверил его Мэллэрд. – Ваш Торн мне нравится – в нём всё, как надо, кроме того, что слишком он замкнут, ото всех закрыт. Вот и сейчас: он мог бы быть с нами. Ещё точнее – с Вами сейчас должен быть он, а не я.

    На этих словах король Ивар резко сдвинул свой кубок с кубком Мэллэрда и глухо провозгласил:

   - За Горный Дом. Вот выпьем – и я скажу.

    И, заглотнув изрядный глоток, продолжил:

   - Это у вас в Дигерэше всё так. Я бы и сам нахватался этого всего, женись я тогда на леди Морисе и стань я частью вашего семейства. А теперь уж я как есть… Торн такой в свою мать. Вот будь его дочерь… тьфу!.. матерью Ваша дочь – и у меня душа сворачивается и разворачивается, как представлю, каким бы он мог быть… У нас с леди Морисой были бы очень красивые дети… И это у неё сейчас одна только дочь – а потому что!.. А был бы я её супругом, были бы у нас сыновья, здоровенные драконьи наездники, как Аск Дэйтон… Вот Вы мрачно на меня смотрите: я пьяный всегда вижу больше, чем трезвый. Будь иначе, я пил бы чаще и больше – а так побаиваюсь, не хочу видеть такое разное… Вот Вы мрачно на меня смотрите, самый дорогой мой друг Мэллэрд, и думаете: почему этот чёртов хрен Ивар не скорбит? А он - не скорбит. Это Вы до сих пор со своей женой носитесь, как с драгоценностью – что ж, мне завидно, да… А я сейчас лишь облегчение чувствую – вот такое я чудовище, весь в своего папашу. Хотя что папашу-то винить? У меня было время научиться не быть уродом, но я же им не воспользовался. Я за короной побежал… Нет, я доволен. Я не лицемер: я доволен! Обо мне как о короле никто плохо не говорит: мне отовсюду тайные мои люди докладывают, как моим правлением все довольны. Ну байки по трактирам разносят, это да – про мои пьянки да альковные похождения. Но это по-доброму всё: за деяния-то хвалят. Вот буду я для потомков какой-нибудь Ивар Благословенный – я ж мёдом ваштанским захлебнусь от смеха на том свете. Наш развесёлый добрый король Ивар!.. Хрена лысого он весёлый – но людям нужен весёлый король! Но жениться я больше не буду: раз у меня наследник достойный есть, то смысла в этом тоскливом деле больше нет. Я человек не злой, далеко не злой… Я не хочу, чтобы женщины были несчастны. Мне так не нравится! Мне нравится, чтоб они говорили: а вот лучше всех был король Ивар… Ивар то, Ивар сё… Но для этого мне нельзя жениться. Вот Эдвине я жизнь испортил, тут и спорить никто не возьмётся. Папаша дурак: женись, лучше не найдёшь, ждёт тебя смиренно и долго. Так пел, так пел – менестрель бродячий, а не папаша… Я тогда так по леди Морисе горевал, что мне не до него было, я своей соломенной башкой не додумал, что ему бы самому на Эдвине жениться, самое бы то. Он же узнает, что её нет, приедет и сломает мне пару рёбер, и не посмотрит, что я король… Избави Небеса, чтоб под старость лет так угораздило!.. Мэллэрд, я же не узнаю завтра, что я тут наговорил своему другу? Я не хочу узнать… Обещай мне… И нужны очень пышные похороны…Достойно почтить память благочестивой королевы…

   - Обещаю, будь уверен. Завтра всё будет иначе, лучше. Вся дигерская гвардия выразит почтение памяти твоей королевы. Мы всё устроим самым достойным образом.

   - О, дигерцы…. – начал хвалебную оду король Ивар, но уронил голову на руки, сложенные в замок на столе, и тут же захрапел: Мэллэрд счёл, что король достаточно уже облегчил душу, чтобы можно было незаметно воспользоваться милосердной скляночкой Офуша.

    Легко подняв из-за стола мертвецки спящего короля Ивара, государь Дигерэша отнёс его на постель, и перед тем, как позвать слуг раздеть короля, не удержался и произнес над храпящим вслух:

   - Вот ни на что ты мне не сдался, а отодвинуть от себя подальше не могу. Без друга тебя точно последнее дело оставить. Вдовец… чтоб тебя…

***

И при прощании с телом, и на похоронах, и на поминальном обеде Аск Дэйтон оказывался рядом с воспитанницей усопшей королевы: ему казалось естественным поддержать ту, кого словно бы ни для кого и нет – кроме слуг, которых вынуждает быть любезными их положение. Странное это обстоятельство только подстёгивало его интерес: будь к Селесте другое отношение при дворе, он бы не так часто размышлял о ней. Двор Таванто пестрил молоденькими девицами, и большинство из них охотно непринужденно общались меж собою, но за все три дня, прошедших со смерти королевы, никто из девиц не подошёл утешить и поддержать Селесту хотя бы парой слов. За всё время – только пара пожилых подобострастных дам, похожих на жён провинциальных баронов, и троица самых записных повес, собирающих свои победы, как трофеи. Значит, зависть? Злорадство - была доверенным лицом, близкой подругой Её Величества, единственной обласканной фавориткой, теперь стала никем?

   - Не навязываться девицам, которые в глубоком трауре – правило только для меня? – полюбопытствовал Деррик после поминок.

   - Я и не думал никому навязываться, - снисходительно объяснил Мэллэрд-младший. – Я считаю несправедливым, что с леди Селестой так обходятся. Было бы куда достойнее хотя бы отложить неприязнь на время. Так нет – надо ужалить, когда и так больно. Ладно, злорадство девиц можно хотя бы объяснить, но куда делись молодые люди, окружавшие Селесту на празднике, пока королева была жива?

   - А, тоже заметил, как вокруг тихой беляночки роились поклонники? – даже довольно грустно спросил Деррик. – А жена королевского стряпчего разболтала подружке, как ей жаль бедное дитя: королева Эдвина совершенно не собиралась помирать, а потому и завещания у неё ещё не было, и ничего она не успела леди Селесте оставить, и приданого у девицы нет. Вот все и разбежались.

   - Какую-то дурь ты несешь, - отмёл Аск Дэйтон доводы Деррика. – Если так случилось, о приданом позаботится король.

   - Мой мальчик, проснись: ты не в Дигерэше! – насмешливо напомнил Деррик. – Чему тебя только учил лорд Аллен? Здесь нет откупа отцу невесты и нет помощи государя на приданое сиротам.

   - Это с тобой, моя кошечка, нянюшки говорили о приданом! – хмыкнул Аск Дэйтон. – Меня лорд Аллен обучал владению всеми видами оружия, фортификации, истории, языкам… не буду всё перечислять, чтоб не ранить твоё восприимчивое сердечко.

   - Чему б тебя не обучали, рыжий дуб, без природного ума всё напрасно. Меня вот тоже немало удивило, что ни одна из придворных девиц не лепечет утешений в уши кроткой Селесты. Я решил узнать, в чём дело. Любезно побеседовал с несколькими девушками – как раз с теми, что показались мне подобрее прочих – и выяснил любопытную деталь. При жизни королевы Эдвины Селеста вела себя с ними точно так же, как они теперь с ней - для неё они были пустым местом. Кудрявая Ирма с пышными бёдрами, с которой ты видел меня в саду с утра, так и сказала: Селеста со слугами вымолвила больше слов, чем с придворными дамами. Когда её отыскали в глуши и привезли ко двору в Таванто, несколько девушек пытались с ней подружиться, но ей это было не нужно – она фаворитка королевы, преданная воспитанница, а не какие-то там прочие обычные дворяночки. Ирма нисколько не злословила, она сказала: королеву Селеста, похоже, действительно любила. Но предположила, что она позволяет себе любить только тех, кто может её облагодетельствовать. Это её слова, не мои – а она разумная девушка. Не может одна Селеста быть милым несправедливо обиженным ангелочком, а все остальные сварливыми завистницами, гонительницами несчастной бледной тени в белом трауре. Ну не верю я в такой двор, Ваша рыжейшая Светлость, милорд! Я б на Вашем месте был осторожнее.

   - Деррик, ты желчный зануда – ты знаешь об этом? – незло отмахнулся Аск Дэйтон. – Пусть даже ты прав, я всё равно продолжу обходиться с леди Селестой по-человечески. Если бы твоя кудрявая Ирма и прочие девицы обошлись бы с ней лучше, чем она с ними когда-то, она бы быстрее поняла, что ошибалась. И знаешь: на стороне победителя будет каждый, а на стороне побеждённого никто не хочет быть. Пусть хотя бы я буду.

    Деррик и не думал сдаваться. Заложив руки за пояс, он нарочито глубоко вздохнул и выдал последний довод:

   - Ну и хорошенькая же жизнь начнётся у леди Селесты после нашего отъезда в Дигерэш… Мало того, что королева при жизни ей одной доверяла, так ещё и будущий Лорд-Хранитель, бесстрашный дигерский красавчик, рыжий дуб, не отходил от неё и никого больше вокруг не видел. Да ей осиное гнездо эти девчонки под платье запустят! Если ты станешь продолжать в таком духе, то просто обязан будешь увезти её с собой. И за всеми твоими благородными тирадами, чтоб ты знал, одно только кроется: Вы влюблённый дурачок, милорд.

ГЛАВА 5

Возвратившись в свои гостевые покои одной поздней ночью, Аск Дэйтон обнаружил там по-утреннему бодрого отца. Тот сидел в кресле, почитывая подаренную сыну здесь книгу, и казался спокойно размышляющим.

   - Что-нибудь случилось, отец?

   - Ничего выдающегося. Я начал скучать по вопросу «когда мы возвращаемся домой в Дигерэш», мне стала любопытна причина его исчезновения, и я пришёл её узнать.

   - Я знаю, что король Ивар попросил тебя остаться ненадолго, и ты согласился. Так что тут обсуждать?

   - Только то, что ты больше не торопишься домой. Скажу без предисловий: эта девица слишком несчастна сейчас, чтобы морочить ей голову, сын. Если ты зайдёшь далеко, то после твоего отъезда ей будет ещё хуже. Не знаю, как на твой вкус – а на мой, в таком развлечении нет ничего занимательного и весёлого, это дрянь, а не любовное приключение, и вспоминать его с удовольствием ты не будешь. Я неплохо тебя знаю, так что говорю уверенно. Давай я выпишу ей приличное приданое – просто как подарок: это будет вполне занятным завершением нашего похода. И уверяю тебя, вот это порадует её по-настоящему и надолго.

   - Тебе не нравится леди Селеста, отец?

   - Я уже сказал, чтó мне не нравится.

   - А мне не нравится, что мой отец мог предположить, что я собрался развлечься с девушкой, с которой так обошлась жизнь, пользуясь её одиночеством и растерянностью. Спасибо, отец!

   - Держи себя в руках. Я рад, что ты так искренне возмущён. Давай дальше. Значит, впервые в жизни проявив интерес к девице, ты утверждаешь, что это всерьёз? Ты уверен, что не заблуждаешься?

   - Я уверен, что ты не задавал таких снисходительных вопросов моему зятю Фернану, хотя он тоже…

   - Сравнил он мне ваштанский мёд с жиденьким пойлом с ярмарки Таванто! - вполне дружелюбно припечатал отец, воспользовавшись замешательством сына, пытавшегося сохранять хладнокровие, подбирающего слова. – Да, Фернан человек такого склада. Но к тому времени, как я мог ему задавать подобные вопросы, я уже знал все ответы. Они с твоей сестрой Морисой были знакомы пять лет, их связывала близкая дружба, они жизнь друг другу успели спасти, болтаясь на этих равнинах, пока несведущий всеми одураченный отец зимовал в Верхней Марке или ещё где-то бряцал оружием. Пять лет истинной дружбы, Аск Дэйтон. Мимо.

   - Ладно, Фернана я как раз бы понял, скажи он мне о времени и терпении. А ты сам? Как стремительно всё решено было меж тобой и матушкой, ни для кого не тайна. Так что не тебе говорить, что быстрое решение самое плохое.

   - Мало того, что примеры ничего не доказывают и не опровергают, так тебе с ними ещё и чертовски не везёт, - объявил отец. – К тому времени, как встретил твою матушку, я разменял двадцать шесть зим. Когда я её увидел, я её увидел: такое вот со мной приключилось, доселе мне неизвестное. Ясно отличить своё бесконечное притяжение к этой девчонке от обычного желания я смог лишь потому, что достаточно уже знал женщин. И понять, какое редкое сокровище её смелая искренность и сила духа, вплетённая в нежность – тоже поэтому. Она желала обрести что-то истинное и приняла бы только того, кто сможет ей это дать. Я слушал, как она об этом поёт, и думал: «Ты создана для меня, маленькая рыжая чертовка. Я дам тебе всё это, я тот самый». А сам явился пред ней лишь через год, из-за своей непростительной трусости и дурости заставив Союз Трёх Корон содрогнуться от мысли о грядущей моей войне со Святым Епископатом. Ты знаешь, чего я наворотил и что из этого вышло. И то самое быстрое решение, по благословению Надгорных Небес, приняла она. А я же был взрослым мужчиной, ещё и Лордом-Хранителем более десятка лет… Не кажется ли тебе, Аск Дэйтон, что твой отец становится болтлив, как король Ивар? Я говорю всё это не затем, чтоб лишний раз ткнуть тебя носом в то, что ты молод и неопытен. Я не хочу сказать, что ты не можешь оказаться прав. Я лишь хочу, чтобы ты не спешил. Чтобы не давал обещаний, о которых будешь жалеть, а назад их не забрать.

   - Тебе всё-таки не нравится мой выбор, в этом всё дело?

   - Я бы первым перестал тебя уважать, если бы ты отказался от своего выбора только из-за моего неодобрения. Да – он мне не слишком понятен, и что с того? Скоро мы возвращаемся домой. Если ты не можешь обдуманно и без малейшего сомнения сказать, что леди Селеста твой окончательный выбор, то просто не обещай ей сейчас ничего. Из Дигерэша ты увидишь всё иначе: скоро убедишься в этом сам. Поймёшь даже по словам, которые будут приходить тебе в голову, когда примешься сочинять ей письмо… Кстати: я не зря сотрясаю воздух, ты не успел уже наговорить в запале лишнего?

   - Отец, оставь свой тяжелый взгляд для маршалов, сотников и волхвов из Горного Совета. Я только стараюсь сделать траур леди Селесты не таким беспросветно мрачным. Рассказываю ей про Дигерэш, про Оззунд, занятные случаи из походов – всё, что может заставить отвлечься от печали. Я не смог бы сейчас заговорить о нас с ней, если бы даже и хотел – слишком мало прошло времени с того дня, как не стало королевы Эдвины. Я просто стараюсь быть ей другом.

    Отец помолчал, слегка сощурил сосредоточенно глаза, сухо отрывисто щёлкнул пальцами и повторил своё предложение:

   - Раз так, то ты не отмахнёшься от моей идеи выделить солидное приданое леди Селесте Бьенсток.

   - А она обязательно узнает, кто это сделал?

   - А ты бы как предпочёл?

   - Я бы предпочёл, чтобы она не знала, что это ты. Она подумает, что это я тебе подсказал или уговорил, и ей станет неловко: она и так очень стыдится своей бедности. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной мне чем-то.

   - Думаешь, тогда она не будет искренней с тобой?

   - Попроси короля Ивара сказать леди Селесте, что это сделал он. Тебе он ни в чем не откажет, тем более в такой мелочи, на его взгляд.

    На вопрос Аск Дэйтон не ответил, и на какое-то время воцарилось меж ними молчание, на протяжении которого спокойный испытующий взгляд отца не отпускал взгляд сына.

   - Ладно, так и порешим, - произнёс лорд Мэллэрд. – У нас есть земли в Восточной короне, и среди них наверняка найдутся подходящие для приданого девицы. Если надумаешь, придёт в голову какое-то поместье – дай знать мне утром. Стряпчий всё равно прибудет из Дигерэша не вмиг: я предпочитаю нашего. Всё, отправляюсь к себе.

    Лорд-Хранитель встал и направился к выходу из покоев, и почти уже был за дверью, когда услышал за спиною:

   - Отец, постой.

   - Что-то не договорили? – развернулся Мэллэрд-старший.

   - Мне повезло, что у меня такой отец.

   - Доброй ночи тебе, везунчик.

***

Король Ивар в замешательстве приложил пальцы к вискам.

   - Вы же знаете, друг мой, что я всё для Вас готов сделать, что только в моих силах. Но, приписав себе Вашу щедрость, я буду себя чувствовать, как рыночный жулик. Давайте уж тогда, и я от себя какую-то денежную сумму добавлю, чтоб этим жуликом не быть… И скажу Вам, как на духу: денег мне на благое дело тоже не жалко, но я бы сам до такого жеста просто не додумался. Да и Вас наверняка Аск Дэйтон надоумил? А хотите знать, лорд Мэллэрд, что я об этом думаю, если начистоту?

   - Буду благодарен.

   - Эта Селеста Бьенсток девица, конечно, порядочная, строгого поведения. Но мне такие не слишком по душе…

   - Не подарила своей благосклонностью даже Ваше Величество? – прямо спросил Мэллэрд.

   - Мне даже и проверять-то неохота, подарила бы или нет, - столь же прямо отвечал король Ивар. – Я предпочитаю кого-нибудь поживее. Я о том и хочу сказать, мой друг, что я удивлён, как это Аск Дэйтон, при таких-то матушке и сестре, задержал своё внимание на этой варёной рыбёшке.

   - Ха! – только и произнёс лорд Мэллэрд, смерив собеседника острым и весёлым, не потускневшим с годами взглядом. Редкое согласие с королём Иваром даже показалось ему занятным, но обсуждать вкусы сына он был не намерен.

    Королю Ивару и не требовался пространный ответ, он продолжал:

   - В трауре эта Селеста и вовсе странноватой кажется: белое платье, белые эти волосы - всё сливается… Уныло, как на снежном поле.

    Весёлое настроение Мэллэрда улетучилось, но раздражение он сдержал.

   - Значит, договорились, ждём только стряпчего, - сказал он, коснувшись плеча короля Ивара.

    Стремительным и неслышным дигерским шагом удаляясь от королевских покоев по залитой утренним солнцем галерее, Лорд-Хранитель с невеселой усмешкой поймал себя на мысли: никогда ещё он не был почти согласен с королем Иваром. Мэллэрд привык понимать сына. Не все его взгляды и пристрастия разделял, но объяснить себе мог всегда. Пристрастия к леди Селесте Бьенсток понять пока не мог.

    Ну и задал загадку Аск Дэйтон… Обычно в его годы за любовь принимают желание, страсть, а он что принял за любовь – сочувствие беспомощному печальному существу с потерянным неуютным взглядом? Нет, Мэллэрд не сожалел, что его сын замечает чужое горе, ещё и в дни собственной радости. Ему приходилось слышать о женщинах, у которых любовь рождалась из жалости, но ни разу не слышал он за всю жизнь, чтобы такое случилось с мужчиной.

    Да, леди Селеста довольно красива – даже необычно, пожалуй. Но не та это красота, которой хочется коснуться: ни искорки тепла, причудливый морозный узор на стекле. Ладно, они с сыном решили вместе: они уладят дело с приданым девушки и больше не станут задерживаться в Восточной Короне. Он нисколько не удивится, если к зиме случившееся в Таванто покажется Аску Дэйтону случайным наваждением. Может, именно с этого знакомства должен был начаться его интерес к столь мало занимающей его доселе стороне жизни?

***

Аск Дэйтон не сказал отцу, что любит Селесту, не оттого что стеснялся высокопарных слов: он и сам не мог подобрать точного слова для того, что с ним происходило. Его не понимают ни лучший друг, ни отец – и это бы очень мало его волновало, если бы он сам себя понимал. Он снова стал торопиться в Дигерэш: в чём отец точно прав, так это в том, что дальнее расстояние и привычная их дигерская жизнь, высоко ценимая в среде воинов, всё расставят по местам. Пока он видится с Селестой каждый день, словно густым тяжёлым туманом опутано сознание.

    Он начинал думать о ней, едва проснувшись с утра, и мысли эти сопровождала чаще всего тревога: не начала ли она опять утро со слёз? Он старался не говорить с ней ни о чем мрачном и серьёзном – только лишь развлекал занятными рассказами, которые оживляли её взгляд. А если уж Селеста задавала несколько вопросов – значит, история пришлась ей особенно по душе. Деррик неправ: эта девушка вовсе не лишена интереса к жизни, интерес просто притупился от горестных событий, а со временем вернётся. Аск Дэйтон не спрашивал себя, почему взялся её опекать, а принимал это как данность: в каждом походе случалось помогать кому-то, самым разным людям, у каждого из которых была своя история. Вот только ни о ком из них не думалось так неотвратимо, чем бы он ни был занят.

   - Через три дня мы с отцом ведём войско домой, - дал знать он ей в то же утро, в тот же час, когда узнал от отца дату выхода из Таванто.

    Уже неуловимо клонилось к концу лето, огромные сочные груши в дальнем уголке обширного королевского сада источали тяжеловатый тягучий аромат, и Селеста с улыбкой грустного ребёнка наблюдала за огромными пчёлами, которые лакомились этими плодами.

   - Я знала, что Вам скоро уезжать, лорд Мэллэрд. Я и не ждала, что Вы надолго здесь останетесь, - ответила она на это известие, стараясь не смотреть на своего спутника.

   - Вы думаете, что мне надоест напоминать Вам, что лорд Мэллэрд – это мой отец, а меня нужно звать только по имени? Я же дигерец, мы ревностно относимся к своим обычаям, - словно слегка посмеиваясь над собой, напомнил девушке Мэллэрд-младший.

    Ему хотелось хоть немного непринуждённее сделать этот разговор, который был не в радость самому.

   - Вы будете присылать мне письма… Аск Дэйтон? – вдруг быстро выдохнула Селеста, испуганно вскинув на него заметавшиеся глаза: это был вопрос, который уважающая себя девица ни за что не должна была задавать. С этого момента за пренебрежение мужчины полагалось винить только себя.

    Робкая, приверженная условностям девушка решилась так спросить – значит, он ей по-настоящему дорог? Сын дигерского государя знал нравы и обычаи союзных равнинных королевств, но что ему стоило притвориться несведущим? Она не должна тут же пожалеть о своем непозволительном вопросе. Аск Дэйтон не показал ни тени изумления, лишь улыбнулся и тут же объявил:

   - Леди Селеста, и Вы могли предположить, что не буду? Я сам хотел Вас сейчас упрашивать хотя бы раз в лунный месяц присылать мне по письму! И я не в последний раз здесь. И Вы должны обещать мне приехать в Дигерэш на праздник Осеннего Равноденствия. Король Ивар охотно отпустит Вас нанести визит Горному Дому.

   - Вы не хуже меня знаете: я и сейчас могу ехать, куда угодно, моё присутствие при дворе никому теперь не нужно, а отсутствия никто не заметит.

   - Посмотрите на это с другой стороны. Моя сестра пожелала бы Вам наслаждаться свободой: не многие девушки могут позволить себе такую роскошь.

    Он безошибочно понял, что Селеста тут же хотела что-то горячо возразить, но заставила себя смолчать. Аску Дэйтону показалось, что он понял, в чём дело.

   - Король Ивар недавно упомянул в разговоре со мной и моим отцом, что не оставит Вас без средств: никого ближе Вас у его супруги не было. Если что-то пойдёт не так, сразу же напишите мне об этом. Обещайте не тревожиться и улыбаться почаще.

   - Каждый раз, когда мне будут приносить письмо от Вас, - без тени шутки пообещала Селеста.

ГЛАВА 6

Рисовать Ингрид Венсэлл было непросто. Даже не потому, что эта стрекоза всё время крутилась и вертелась, а то и начинала внезапно болтать и жестикулировать. Выражение её живого личика менялось быстрее весенней погоды, и за пару часов можно было увидеть троих разных двенадцатилетних девчонок, глядя на одну Ингрид. Только начинает получаться вдумчивая первая, её уже нельзя лишить быстрой беззаботной улыбки второй или лукавых, таящих хитрый замысел глаз третьей... Впрочем, эта особенность отличала всех леди из Дома Мэллэрдов, и в Дигерэше без раздумий объяснялась их беарской кровью. Леди Ида, леди Мориса, малышка Ингрид – Одри Мэй обожала рисовать их всех: это всегда оказывалось настоящим вызовом её мастерству.

    Ингрид так забавно, до мелочей походила обликом на свою бабушку Иду Магдалену, леди Мэллэрд, что Одри Мэй даже торжествующе хихикнула, когда ей в голову пришла задумка нарисовать их вдвоём. Тот же оттенок тяжелых медных волос, те же густо-зелёные глаза: сегодня они кажутся мягкими, бархатными и нежными, а завтра в их колючую лесную глушь неуютно смотреться… Так же, как и бабушка, Ингрид не имела ведовского беарского Дара, которым обладала до замужества её мать, леди Мориса. Леди Ида в разговоре с Одри Мэй пошутила как-то:

   - Видно, нашему роду определён такой порядок! Моя темноволосая мать была ведьмой, а я обычной рыжей девчонкой, родившей темноволосую ведьму Морису. Когда моя взбалмошная рыжая Ингрид произведёт на свет дочь – не сомневаюсь, что это снова будет брюнетка с беарским Даром. Думаю, мне удастся убедиться в своей правоте.

    Одри Мэй молча кивнула тогда, не прекращая рисовать. Она многое хотела бы сказать своей покровительнице, но не желала, чтобы это звучало как лесть, а потому чаще молчала и слушала, чем говорила. Леди Ида не должна сомневаться и в том, что увидит свою правнучку. Леди Горного Дома ни за что не дашь её лет: перешагнув полувековой рубеж, она не выглядит степенной дамой и даже не старается казаться ею. Стан её остаётся по-девичьи изящным и лёгким, а живые глаза ясно говорят, что эту женщину волнуют далеко не только хозяйственные дела двора и заботы матери и бабушки. «Какие глупости!» - непринуждённо рассмеялась бы она, скажи ей кто-то, что пора признать, что она немолода, помедленнее двигаться и потише смеяться. Одри Мэй и сама не могла бы объяснить, откуда знает всё это. Наверное, знает лишь потому, что любит леди Иду.

    Леди Морису матушка называла её крёстной, как принято на равнинах, и Одри обожала засиживаться у крёстной в гостях, болтать с ней самой, с её добрым и рассудительным супругом и с хитроумной вертлявой Ингрид, их единственной дочерью. Но леди Иду Одри любила особенно, с примесью печальной благодарности. Она не сомневалась, что леди Ида давно знает её тайну и никогда ни с кем не заговорит о ней, и никогда над ней не усмехнётся.

    Ингрид вдруг подскочила в кресле, где ненадолго застыла со своей кошкой-нянькой Винки, полной суровой нежности к такой большой и бестолковой воспитаннице.

   - Ой, Одри Мэй! Я же забыла сказать тебе, что на Праздник Осеннего равноденствия приедут в этом году гости, которые ещё не бывали в Дигерэше. Приедет пятеро молодых господ с Оззунда, родичи лорда Ларса и его друзей: все они хотят кое-чему учиться в Байитисе. Что ж, пусть попробуют! Самоуверенным оззундским парням только кажется, что освоить дигерские правила боя и особенно обороны так легко.

    Одри Мэй не смогла сдержать улыбку: должно быть, умение метко стрелять из лука и бесконечные споры с благоразумным матушкиным драконом Берни позволяют Ингрид считать себя понимающей в боевых искусствах.

   - А ещё, - продолжала Ингрид, - из Восточной Короны приедет в гости леди Селеста Бьенсток, воспитанница покойной королевы Эдвины. Её пригласил Аск Дэйтон. С тех пор, как он вернулся из похода, он ведёт переписку с ней, чуть не каждый день ей пишет. Я изумилась, узнав об этом, и даже не могу решить теперь, по душе ли мне это. Матушка запретила мне подшучивать над ним или расспрашивать: даже вдруг напомнила, что Аск Дэйтон мой дядя, а не брат или приятель. Хотя я точно знаю, что ей самой любопытно. Я не стала спорить – просто расспросила Деррика Шоэна: кому, как ни ему, знать эту историю. Деррик часто говорит со мной, как со взрослой – но не на этот раз. Только объявил, что леди Селеста – благовоспитанная белокурая красавица, и что от десяти таких Селест шуму будет меньше, чем от меня одной! Если он думал так меня угомонить, то очень ошибся: мне стало ещё любопытнее. Никогда ещё не ждала Равноденствия с таким нетерпением… Одри Мэй, ну оторвись от работы – ты сейчас сломаешь свой уголёк от усердия! Неужели тебе не интересно и не досадно хоть немножко? Вы ведь друзья, а мой дядюшка ничего тебе не рассказал. Или рассказал – потому ты и помалкиваешь так невозмутимо? Какие же вы все скрытные…

   - Посмотри, как ты получилась, - предложила в ответ Одри Мэй. – Пока ты сплетничала, на твоё оживлённое личико очень удачно падал свет.

    Да: хочется сломать и раскрошить в руках угольный стержень. Нет: сейчас только-только начал проявляться на тёплой гладкой иноземной бумаге как раз тот образ, который она задумала передать. А чего ты хотела, Одри Мэй Томриш? Ты всегда знала, что когда-нибудь это случится, но трусливо запрещала себе об этом думать. Вот не думай и теперь, только и всего.

***

- Забудьте хоть ненадолго о придворной выверенности танцев Восточной Короны. Есть то, что гораздо более красиво: это непринуждённые движения - над ними не нужно раздумывать, их нужно чувствовать и желать показать. Так играют птицы и звери в лесу, когда приходит пора выбирать себе пару. Танцем можно поведать многое, что не хочешь облекать в слова. Так что танец – подарок Небес женщинам. У Вас чудесно получается, Вы схватываете всё на лету, осталась одна маленькая деталь – вдохните в свой танец жизнь! Без этого вообще не имеет смысла выходить танцевать.

    Сейчас был один из тех не таких уж частых дней и часов, когда Морисе отчётливо недоставало её ведовского Дара. Леди Бенгта, её беарская наставница, честно предупреждала об этом:

   - Не надейся, что ты забудешь, кем была и что умела. Не рассчитывай, что в твоей жизни не будет моментов, когда ты будешь молить Небеса, чтобы Дар хоть на мгновение снова тебя коснулся, слетел в ладонь. Это отнюдь не означает, что ты несчастна и сожалеешь об избранном пути. Это означает естественное желание управлять своей жизнью, а также свойственное твоей натуре желание делать лучше жизнь вокруг себя. Без этого желания нет белой ведьмы.

   - Я буду счастлива видеть Вас на своей свадьбе, - только и ответила на это Мориса.

   - А знаешь, почему я выгляжу моложе своих древних лет? – хитро усмехнулась леди Бенгта. – Я сохранила девчачье любопытство к жизни… Это куда важнее любых молодящих эликсиров и притираний. Мне по душе Дигерэш и потому кажется даже несправедливым, что я там ещё не была. Буду считать такой весомый повод, как свадьба моей ученицы, знаком для себя: пора собираться в путешествие. Но предупреждаю: я не намерена вежливо держать язык за зубами. Если ты готова услышать моё честное мнение о твоём муже, то я принимаю приглашение.

    Мориса только от души рассмеялась в ответ: она знала, что даже и леди Бенгта одобрит её выбор. Так и случилось… О потерянном Даре своём она и вправду несколько раз уже сожалела за пятнадцать лет – но это были краткие мгновения, связанные не с желанием изменить собственную судьбу, а с необходимостью облегчить чужие.

    Теперь, всматриваясь в белокурую девушку с глазами цвета пасмурного неба, в её пугливо-осторожные, застенчивые слова, замороженные движения и жесты, Мориса как никогда досадовала на невозвратность Дара, а заодно и на строгий запрет Беарского Завета прибегать к помощи бывших подруг по оружию. Насколько же проще было бы узнать, почему эта юная Селеста такова, какова она есть. Мориса посмеивалась над собой и своими тревогами, но это не помогало: вопрос продолжал казаться ей важным. Распрощавшись с Даром, она всё равно слышала его тихое дыхание за спиной, и если ощущала беспокойство, то безотчётно верила ему – ещё и оттого, что не посещало оно её без оснований: хватало ему и суетных визитов к другим женщинам.

    Вежливый голосок гостьи оторвал от размышлений.

   - Леди Венсэлл, я понимаю, что и так чрезмерно много заняла Вашего времени, и моя просьба может прозвучать как навязывание своего общества…

    Девушка опустила глаза в пол, подбирая слова, и сама страшилась окутавшей их обеих тишины.

   - Не смущайтесь, Селеста, говорите: я уверена, что любая Ваша просьба не доставит мне ни малейшего беспокойства! – искренне заверила Мориса. – И если я учу Вас танцевать наши танцы, то потому, что мне это доставляет удовольствие. Если мой младший братишка Вам ещё не говорил – я ни с кем не провожу время просто ради приличия или чтобы показаться любезной. Вы подруга моего брата, и мне хочется узнать Вас поближе. Ведь Вы бы тоже хотели знать, что представляет из себя девица, занимающая мысли Вашего младшего брата?

    Оживлённая речь Морисы звучала так дружелюбно, что любая девица побойчее приняла бы её за приглашение к более близкому и нецеремонному знакомству, но эта девушка совсем потерялась от шутливой окраски голоса собеседницы. На бледных щеках Селесты, на мягкой линии скул выступили красные пятна, испуг в глазах так заблестел, что стал глянцевым, и напоминали теперь эти глаза камушки в ручьях горных ущелий.

   - Если я могу что-то сделать, чтобы Вы почувствовали себя у нас спокойнее и свободнее – просто скажите, - произнесла Мориса совсем уж мягко, взяв холодные ладони девушки в разгорячённые свои.

   - Дело в том… в том, что моим образованием никто толком не занимался, леди Венсэлл, - осмелилась выдохнуть девушка. – Я не знаю обычаев вашей державы и боюсь попасть в неловкое положение завтра на многолюдном празднике и стать предметом насмешек… Могу ли я завтра держаться рядом с Вами, леди Венсэлл? Вы так добры ко мне, что с Вами я чувствую себя гораздо увереннее…

   - Да пожалуйста! – отозвалась Мориса, стараясь не рассмеяться, чтобы не обидеть пугливую девчонку. – Охотно возьму на себя заботу о Вас. Хотя уверена, что вряд ли это понадобится: мой братец Аск Дэйтон наверняка захочет сам быть завтра Вашим спутником и тенью и никому этой роли не уступит. И раз Вас так заботят приличия: в Дигерэше никто не упрекнёт Вас в непристойном поведении, если Вы просто позволите себе весь вечер танцевать и смеяться.

    Только произнеся эти слова, Мориса отчётливо поняла, что было краеугольным камнем её тревоги: за несколько часов, проведённых вместе, она ни разу не видела эту девушку смеющейся. Даже улыбалась Селеста так, словно улыбка ей непозволительна и за неё накажут. Мориса даже забыла о собственном убеждении, что разным людям нужно совершенно разное, и спрашивала себя: «Да что ж такого нашёл в ней брат?!» Мориса даже внутренне поёжилась на миг: не услышала ли тихая гостья её громкую мысль?

***

Когда Одри Мэй была «в открытом всему миру состоянии духа», как с усмешкой сказал однажды магистр Офуш, она могла завести непринуждённый разговор с любым человеком. Чем больше нравился ей собеседник – тем сильнее хотелось написать его портрет, даже если человек не отличался примечательной внешностью. Но почему как раз тогда, когда совершенно не хочешь знакомиться с новыми людьми, когда жалкими и натянутыми выходят все разговоры, люди так и теребят тебя, как тряпичную куклу?

    Одри впервые в жизни раздумывала, идти ли ей на праздник. А что тут думать, если не пойти всё равно не получится? Матушка удивится и насторожится, для нее ни за что не придумаешь правдоподобную причину, почему вдруг её дочка, обожающая языки костров и тающие следы фейерверков, остается дома. Да и кто такая эта гостья Аска Дэйтона, чтобы отказывать себе в развлечениях, лишь бы не столкнуться с ней? Пусть глупые гусыни ведут себя так, но не Одри Мэй.

    Светловолосые широкоплечие гости с Оззунда как будто совершенно не замечали, что перед ними дурочка, которая отвечает на все вопросы скучно и невпопад. Двое молодых оззундских дворян нисколько не скрывали, что им понравилась девица из Северного Байитиса, из этого медвежьего угла. Одри Мэй мгновенно узнала, что им предстоит там учиться, что они прекрасные охотники на любого зверя, включая медведя, что готовы без единого гроша платы послужить у достопочтенного караванщика господина Томриша, чтобы освоить искусство драконьих наездников и почаще видеть госпожу Одри Мэй Томриш. Одри Мэй глупо улыбалась на это – и тем глупее это у нее выходило, чем старательней строили рожи за спинами оззундских парней её старые друзья, близнецы Патрик и Колин. Их матушка леди Хильда совершенно права: как таких детей отпускать на зимовку в Верхнюю Марку?

    К удивлённой радости Одри Мэй, к полуночи половину её душевной горечи словно темнота слопала на ужин. Может, виною тому были сласти и густое вишневое вино, которым она охотно угощалась? Жить всё-таки радостно, даже когда не очень радостно… Поэтому, когда её новые знакомцы на мгновение оторвали от неё взгляды, чтобы перекинуться парой слов с друзьями-земляками, с которыми прибыли в Дигерэш, она ничуть не растерялась и не расстроилась, увидев вдруг слева от себя, совсем близко, гостью из Восточной Короны. Ни Аска Дэйтона, ни леди Морисы не было рядом с ней, и растерянный вид её указывал, что она просто потерялась в пёстрой толпе гостей и случайно забрела на этот холм. При праздничном освещении и предметы, и люди кажутся совсем иными, но серебристо-голубоватый тусклый холодный цвет словно покрывалом окутал сейчас эту девицу перед глазами Одри Мэй. Она красива. Но начнёшь рисовать её - назавтра проснёшься с дрожащей рукой, будто таскала камни. Одри Мэй хотела развернуться к ней спиной, но сделала вдруг то, чего сама от себя не ожидала: постаравшись споткнуться на ровном месте, словно случайно толкнула белокурую девушку.

   - Ох, простите меня! – звонко раскаялась она, глядя ангельски кроткими синими глазами в настороженные испуганные глаза гостьи.

   - В такой толпе и посреди прыгающих огней легко споткнуться, - сочувственно ответила бледная девица.

   - Я не ушибла Вас?

   - Нет, со мной всё хорошо.

    Одри Мэй точно свела бы сейчас с ней знакомство, если бы не эти оззундские верзилы, которые могли бы и больше времени обмениваться остротами с друзьями…

   - Госпожа Одри Мэй, простите нас с растяпой Эмилем, что оставили Вас скучать! Представите нас Вашей подруге?

    Девица хотела что-то сказать, но неловко повернулась на склоне и упала бы, не подхвати её вовремя у земли один из оззундских парней – как раз «растяпа Эмиль». Испугаться эта трусиха могла и не спотыкаясь, так что всё с нею было в порядке, вот только потеряла она при падении какую-то свою вещицу. Одри Мэй заметила это первой, быстро наклонилась и подняла с земли блестящий предмет. Это был простой серебряный медальон, очень ей знакомый. Одри Мэй открыла его сразу, чтобы убедиться: да, тот самый. Аск Дэйтон подарил этому бледному лепесточку свой портрет, который Одри Мэй с какой-то глупой шуткой вручила ему перед зимовкой в Верхней Марке.

   - Зря я волновался, что Вы будете скучать, леди Селеста, пока я приветствую это посольство! – прозвучал знакомый голос, и тут же перед ними вырос его обладатель, рыжий Аск Дэйтон, неуловимо чем-то похожий на стоящих рядом гостей с Оззунда, посмотревших на него с уважением равных.

   - Вы в хорошей компании, - продолжил он, подмигнув Одри Мэй.

   - Эта леди не знает, согласна ли с тобой: мы даже познакомиться не успели, - тут же весело и беспечно пояснила Одри. – Я случайно наткнулась на нашу гостью и чуть не опрокинула её… Вот, возьмите, это Ваше! – она с невозмутимой вежливостью протянула гостье медальон: на глазах у всех, звонко защелкнув открытую крышечку.

ГЛАВА 7

Госпожа Дагни Томриш даже и не подумала скрыть удивление, встречая этого гостя, никогда раньше не посещавшего их дом – зачем бы ему наносить им нежданные визиты? По дороге, ведущей с луга Гри к усадьбе, годами ходят одни и те же люди. Их так немного, что нового человека заметишь издалека. Поджарый, длинный, шагает легко и неторопливо одновременно.

   - Магистр Офуш! Душевно рада Вам – но вот уж кого не ожидала! – так и заявила с улыбкой хозяйка усадьбы загадочному гостю.

    «Если уж прилетел в нашу глушь сам, то с разговором. Но не с чем-то горестным, нет – это бы я почувствовала», - так думала госпожа Томриш, учтиво провожая магистра в гостиную.

    Дагни сама не знала, почему так хорошо помнила и через много лет первое знакомство с этим человеком. Леди Мориса их познакомила в Беште, в первые дни, как привезла Дагни с собой в Дигерэш. При знакомстве с магистром Офушем молоденькая Дагни, забавно сейчас вспомнить, всерьёз оробела, хоть и постаралась не показать этого: мужчина показался ей красивым, несмотря на худощавость и насмешливые глаза. Смотрит – и будто видит насквозь. Тогда так казалось. Тогда не понять было, сколько ему лет, и сейчас так же не поймёшь. Нет, теперь-то видно, конечно, что половина его жизни точно позади.

   - Это кресло у нас самое удобное, в нем сидит Оттис, когда возвращается домой после перелёта с караваном. А если в доме уважаемый гость, то уступает ему. Присаживайтесь, магистр Офуш, и поймёте – в этом кресле и правда отдыхаешь не только телом, но и душою. Сейчас велю принести вина, сыра и ветчины… Трейси, голубушка! У нас гость!.. Если Вы к Оттису – ждать его недолго, не беспокойтесь…

   - И не думал беспокоиться, - с тенью улыбки заверил хозяйку гость. – Всё складывается как нельзя лучше. Я как раз предпочёл бы поговорить сперва с Вами. Дело касается Одри Мэй, Вашей дочери.

   - Она… С ней всё порядке? – встревожилась Дагни.

    Одри как раз опять повадилась испаряться из дому на весь день, пользуясь тем, что со Дня Осеннего равноденствия отец её каждый день летает по делам между Бештом, Тоссэн Тойрат и Верхней Маркой. Вот и она с того самого дня болтается по всему Дигерэшу, вдоль и поперёк, как в последний раз. Даже не всегда успевает вернуться раньше отца: хорошо хоть, что Оттису не до этого, у него какой-то новый торговый договор…

   - Всё в порядке, госпожа Томриш, - поспешил успокоить её магистр. – Одри Мэй у Малльшей, рисует в саду леди Хильду с младшей дочерью.

   - Ох, а я уже думала, она натворила что-то, - Дагни облегченно вздохнула и присела через стол напротив гостя.

    Она знала, что Одри Мэй дружна с магистром, уже не первый год: леди Мориса рассказала ей об этом. Заглянув в изменившееся лицо Дагни, она тут же заверила, что ничего опасного в том нет, одна только польза: у магистра Офуша можно почерпнуть множество знаний, интересных Одри Мэй.

   - Но она почти взрослая девушка… а магистр, я бы сказала, не старый дед. Толки не пойдут? – раскрыла Дагни причины своей тревоги.

   - Какая же ты стала кумушка-наседка, Дагни Томриш! – рассмеялась леди Мориса. – Всё не можешь забыть злые сплетни равнинных городов? Никому в Дигерэше даже в голову не придёт, что уважаемый людьми знаменитый волхв будет проявлять интерес к женщине, тем более к такому ребёнку! Все знают, что волхвы такого ранга прекрасно владеют наукой переплавлять плотские желания в свои дарования. Иначе они и не стали бы теми, кто они есть. Будь спокойна и радуйся, что у твоей Одри Мэй такой наставник. Я знаю, что говорю: сама многому у него научилась, и Фернан тоже.

    Дагни вняла совету, и вскоре ей пришлось удивиться: магистр Офуш, ни разу в жизни букашки не нарисовавший и уж точно не красивший шерсть, знал о природных красках и способах их изготовлять и применять, наверное, всё. Да и кроме этого, хватало занимательных вещей, которые он рассказывал Одри Мэй и которых она уж точно не узнала бы от отца с матерью. Когда Дагни задумала просить леди Иду подыскать дочери жениха, она и об этом вспомнила с довольством: Одри Мэй достаточно много знает, чтобы жених не принял её за глупую девчонку с дальних гор…

    Для чего магистр Офуш, неизменный близкий друг Лорда-Хранителя, прибыл к ним в дом и хочет вести разговор об Одри Мэй? Дагни испугалась вдруг, что кто-то прознал о том, о чем она сама догадалась, рассматривая рисунки из шкатулки. У неё склеились и мысли в голове, и слова во рту. Она даже не слишком удивилась тому, что рассказал и предложил магистр, дождавшись, когда выйдет из гостиной Трейси, натащившая королевскую гору угощений.

   - Вы знаете, госпожа Томриш, что у меня бывают ученики. В последние годы, когда Святой Епископат почти выпустил из когтей Восточную Корону – и оттуда приезжают. На Осеннее равноденствие с гостьей из Восточной Короны, леди Селестой Бьенсток, приехали двое сопровождающих. Один просто придворный, назначенный королём Иваром, второй вызвался сам. Это сын вдовствующей герцогини Отвилл, одной из знатнейших и богатейших дам королевства, которая может позволить себе быть оригиналкой и так же воспитывать детей. Саймон Отвилл желает перенять кое-какие мои знания, и, похоже, это не блажь, а серьёзная склонность. Я пригласил его в гости - праздник не располагает к обсуждению важных мелочей и условий – и там он увидел несколько работ Одри Мэй и загорелся во что бы то ни стало познакомиться с их создательницей. Одри Мэй охотно согласилась и назавтра тоже была у меня в гостях, знакомство состоялось при мне. Молодой герцог расхвалил работы Вашей дочери – совершенно заслуженно и даже со знанием предмета – и очень настойчиво, хотя и очень учтиво просил её согласиться обучать рисованию его младшую сестру Элизу, хотя бы до весны. Суть его предложения такова: госпожа Томриш будет жить в доме Отвиллов, как подобает дочери дворянина, на правах почетной гостьи и подруги его матери и сестры, и её дружеская услуга очень обяжет семью.

   - Что же, во всей Восточной Короне не нашлось учителя, что понадобилась моя Одри Мэй? – спросила Дагни.

    Она еще не могла решить, как относиться ко всему сказанному, и магистр уж точно прочёл это в её распахнутых глазах.

   - Это Восточная Корона, госпожа Дагни, - терпеливо пояснил он. – Даже такая дама, как леди Отвилл, вынуждена соблюдать некоторые условности. Всему, что знатные девицы должны знать, их обучают матушки и монахини. Герцогиня не может нанять дочери учителя-мужчину, а дама с такими умениями вряд ли отыщется. Другое дело – подруга семьи, да ещё прибывшая из Дигерэша: теперь каждое уважающее себя семейство в Восточной Короне считает нужным обзавестись дигерской роднёй или хотя бы друзьями.

   - А что Вы сами обо всём этом думаете, магистр Офуш? – прямо спросила Дагни. – Мне нужно узнать взгляд умного человека, чтобы не ошибиться. Да – и что сама Одри Мэй думает? Неужели согласилась бы долго гостить так далеко от дома?

   - Одри Мэй сразу же, без тени сомнения, ответила герцогу Отвиллу, что охотно примет его приглашение, если ей позволит отец.

   - Вот как? – искренне удивилась Дагни.

   - Что касается меня: я уверен, что поездка будет безопасна и полезна для Одри Мэй. Я всегда считал несправедливым, что женщины часто ничего не видят, кроме дома отца и мужа. Хоть как-то оправдать это можно лишь желанием уберечь дам от опасностей, подстерегающих в путешествии. Дом Отвиллов правит герцогством Варге, а ныне это богатая и безопасная земля. Молодой герцог Саймон неглуп и не похож на дикаря. Уверен, что в его доме не обидят гостью из Дигерэша, крестницу дочери Лорда-Хранителя. И если леди Ида или леди Мориса попросят выделить Одри Мэй эскорт от имени Лорда-Хранителя, то милорд им, разумеется, не откажет. Вашу дочь в дороге будут сопровождать гвардейцы. Одри Мэй сама попросила меня поговорить с Вами, госпожа Томриш, чтобы я подговорил Вас убедить отца отпустить её. Что Вы на это скажете?

    Дагни недолго помолчала – это не было неуютно: всё понимающий взгляд магистра Офуша не торопил её.

   - А если и я попрошу Вас кое о чем, магистр? – ответила она вопросом. Гость обнадеживающе кивнул, и она продолжала:

   - Вернется скоро мой муж, так не говорите ему пока ничего. Я сама подберу наилучшее время. Мне надо сначала самой поговорить с Одри Мэй с глазу на глаз.

   - Тогда я, пожалуй, и ждать его не буду, - улыбнулся Офуш. – А то, как я объясню господину Томришу свой визит? Любовью к домашнему сыру и ветчине из Байитиса?

***

У Дагни не получалось долго делать вид, что она не замечает выжидательный взгляд дочери. Одри Мэй мгновенно обшарила глазами гостиную, ища следы присутствия своего посланника, - и по столовым приборам, которые не успели ещё унести, поняла, что некий гость побывал здесь. Дагни, перехватившей её взгляд, стало невыносимо жалко и дочку, и себя, и она заговорила без намёков и предисловий.

   - А ну-ка сядь! Был, был здесь магистр Офуш. Ты из-за Аска Дэйтона вздумала уехать подальше? Может, оно и правильно. Пока нет отца и ребят, давай хоть разок поговорим… Зря ты мне не доверилась, Одри Мэй: от меня бы ни одна живая душа ничего не узнала, а тебе легче было бы. Разве я такая глупая или суровая мать, чтобы ничего не знать? Если у меня такого не было, это не значит, что я бы не поняла. Я по рисункам твоим увидела правду: нашла их случайно, решив заглянуть в твою шкатулку для украшений. Ты из-за него так решила или просто хочешь без присмотра родителей пожить, посмотреть свет?

   - И то, и другое, - спокойно и просто призналась Одри Мэй, даже не пытаясь делать вид, что не знает, о чем говорит матушка. Дагни даже слегка воспряла духом: не отпирается, уже хорошо.

   - Мне-то страшно, конечно, котёнок мой – но к своей юбке тебя не пристегнёшь. А пристегнёшь, так только хуже сделаешь. Искать жениха тебе сейчас всё равно нельзя, как по мне: нельзя идти замуж с тяжёлым, занятым сердцем. Может, далеко от дома, с новыми людьми всё и правда побыстрее развеется-перемелется. С отцом я поговорю: сегодня же, если довольный будет после ужина. А если будет упрямствовать – с леди Морисой поговорю, и пусть магистр Фернан его убеждает: он точно найдёт, что сказать… Поедешь-поедешь! Не один год будут еще вспоминать, какая дигерская красавица у них гостила. Вернёшься домой – такой глупостью все прежние страсти и печали покажутся, ещё и посмеёмся с тобой вместе…

    Дагни говорила оживлённо, улыбалась и даже посмеивалась, когда получалось, и Одри Мэй вдруг молча порывисто обняла её и прижалась щекой к её щеке. Дагни сглотнула слёзы: не обманешь эту девчонку - будь у неё не такая зоркая душа, и дарований бы причудливых не было…

***

Они обе сделали друг для друга всё, чтобы им легко было попрощаться - Одри Мэй отчетливо это понимала, и тихо улыбалась, спускаясь из покоев леди Иды прямо в сад. Прежде чем расстаться, леди Ида открыла свой ларчик, что казался сплетённым из серебряных кружев, без раздумий достала оттуда серьги с довольно большими, но изящно огранёнными сапфирами, и вложила в ладонь Одри Мэй. Это были те самые – те, что для Одри Мэй казались самыми притягательными из украшений леди Иды, что содержали в себе синие камни. Она точно никогда не говорила об этом, но леди Горного Дома словно давно это знала.

   - Надень сейчас, я посмотрю. Тебе они пойдут больше, чем мне, ты сама это знаешь: как раз точно в цвет твоих глаз и делают взор ещё глубже. Да: они созданы для тебя, так бывает… Пусть замирает герцог Саймон Отвилл, вглядываясь в эту тайну! – говоря это, она щёлкнула пальцами и мелодично, с удовольствием рассмеялась и добавила: - И не только он… Кто знает?

    Хотелось бы знать – почему Бледный Лепесточек так трепещет перед этой женщиной, с которой можно говорить по душам о чём угодно? Должно быть, Лепесточку лишь одно в любом разговоре интересно: показаться лучше, чем есть. Как же Одри нравится милое прозвище, которое придумала она в первый же вечер для гостьи из Восточной Короны… Его точно оценили бы Патрик и Колин - и Одри Мэй еле-еле удержалась, чтобы не поделиться с ними своей находкой. Нет, насмешками над трусливыми дурочками пусть наслаждаются ревнивые глупые гусыни. Ей вообще нет дела до этой безжизненной красоты: она скоро увидит равнинные земли, где такие девчонки появляются на свет, и, быть может, поймет о них что-нибудь…

    Она так задумалась о предстоящем ей путешествии, что вздрогнула, услышав за спиной знакомый голос, глуховатый и слегка бархатистый:

   - Одри! Со мной можно не прощаться, уезжая из Дигерэша всего лишь на полгода?

    Одри Мэй остановилась и обернулась к догнавшему её Аску Дэйтону с приветливой кроткой улыбкой – почти как у Бледного Лепесточка, как ей казалось.

   - Мой отъезд не такое уж важное событие, чтобы я наносила прощальные визиты всему Тоссэн Тойрат. Я попросила твою матушку передать тебе мои добрые пожелания.

   - Тем не менее, ты нашла время попрощаться даже с Дерриком, - возразил Аск Дэйтон.

    Обычно он держался просто, дружелюбно и самоуверенно, но сейчас казался немного другим, чем обычно.

   - Почему «даже» с Дерриком? – распахнула глаза Одри Мэй, придавая им выражение своей матушки Дагни. – Он точно такой же мой друг, и он сам нашел время, чтобы добраться к нам в усадьбу и предложить полетать на лучшем драконе Дома Шоэнов над Кош-Байитис: вдруг я буду скучать по этим вершинам на плоских землях?

    Аск Дэйтон, идущий до этого рядом с ней, преградил ей дорогу.

   - Одри, твоя матушка не могла не сказать тебе, что я прилетал к вам дважды: сразу после Равноденствия и три дня назад. Я просил, чтобы ты хотя бы прислала почтовую сову с запиской, когда и где с тобой можно увидеться. Тебя нигде невозможно было найти и застать после этого праздника. Играешь в прятки, как ребёнок. Я хотел объяснить тебе, что не дарил твой подарок. Мне даже в голову не пришло бы так сделать. Да, я потерял его в Таванто – за это мне стыдно, за это прошу твоего прощения. Если это меня немного извиняет – я берёг его и в Верхней Марке, и в походе. Не знаю, как он смог потеряться. Я искал его сам и просил о том слуг короля Ивара, но всё оказалось безуспешно. Леди Селеста нашла его…

   - Понимаю: и решила оставить себе портрет приглянувшегося героя! - быстро ввернула Одри Мэй, перебив его. - И ты не знал этого до праздника, и представляю, как был растроган, когда узнал… Аск Дэйтон, если бы ты даже подарил ей этот простенький рисунок, на такое смешно обижаться. Когда я шью, вышиваю и рисую что-то для кого-то, мне не так уж важно, оставят ли люди эти вещи себе. Мне нравится, когда вещь находит того, кому она действительно нужна. И откуда ты взял, что я пряталась от тебя? Жизнь не крутится вокруг тебя одного. Я всего лишь занималась собственными делами. Прости, что не прислала сову с запиской! Если б я могла подумать, что ты будешь чувствовать себя виноватым, я бы сразу дала тебе знать, что ты это зря… Это после знакомства с леди Селестой ты стал считать, что все девушки обижаются на пустяки?

    Вот почему так тяжело вовремя прикусить язык, когда это нужно? Она так хотела попрощаться тепло, не показывая и тени неприязни к этой Селесте – как будто и нет никакой Селесты. Аск Дэйтон свёл брови, но вместо ответа спросил:

   - Хочешь, доставлю тебя домой на Ярни – самым длинным путём? До темноты времени полно. Пролетим над Кош-Байитис, в обоих Тесных фьордах, на Переплетённые вершины успеем заглянуть.

    Одри Мэй не раздумывала долго. Он перечислил её любимые места поднебесных прогулок. Она уезжает до весны, и не хочет прощания тусклого цвета. Отец бы точно запер её дома и выкинул ключ от комнаты в реку Дойтиш, узнав, что она прогуливается в местах, признанных опасными даже среди караванщиков. Но она-то даже с не караванщиком, а с лучшим драконьим наездником. Полёты настоящая страсть Мэллэрда-младшего, и никакой Бледный Лепесточек никогда с ним эту страсть не разделит. Хоть что-то останется Одри Мэй.

ГЛАВА 8

- Фернан, тебе не кажется странным, что Аск Дэйтон заинтересовался твоей оззундской библиотекой?

    Вопрос этот Мориса задала своему мужу, едва только удалось отправить спать их неугомонную дочку Ингрид, и они остались на террасе одни. Сегодня настолько безветренная ночь, что даже фонари над террасой не качаются и столбики огня стоят в них, как караульные. Несколько таких осенних дней случались по осени не каждый год, но довольно часто. Назывались они Замирающей осенью, и после них на Ваштанском плато могли наступить холода с сильными ветрами. Поэтому Замирающей осенью Мориса с Фернаном оставались на террасе до ночи: обоим хотелось подольше побыть под открытым небом, ведь скоро небесный нрав ожесточится и останется таким до весны.

   - Кажется, я догадываюсь, в чём дело, - ответил Фернан, услышав скрытую вдумчивую тревогу в голосе жены. – Твой брат не оставляет идею похода на дойтов и ищет сведения о них. Лорд Аллен утверждает, что в юности и твой отец носился с подобной идеей – правда, недолго: согласился, что слишком мало было сведений о противнике, чтобы рисковать людьми. Послушать лорда Аллена – так кто не задумывался о походе на дойтов, тот не Мэллэрд. Я слишком увлёкся, расхваливая книги, найденные в святилище Юлве, которые сам ещё не все осилил. Аск Дэйтон наслушался моих рассказов и понадеялся, что в такой сокровищнице точно найдётся что-то нужное ему. Что ж, пусть ищет: если ничего не найдёт, узнает массу другого, знание не бывает бесполезным.

   - Да, всё так – и немного не так, - выдохнула Мориса, поведя тонкими плечами под тёплым покрывалом, только что наброшенным на них мужем. – Ты замечал раньше, чтобы Аск Дэйтон был одержим чтением? Лорду Аллену, магистру Офушу и тебе – никому из вас троих не удалось приохотить его к книжной учёности. Вспомни, как он улепётывал от тебя на поднебесные прогулки, лишь бы не учиться древним мёртвым языкам? И вдруг такое рвение…

   - Может, просто пришло время? – предположил Фернан.

   - Но он как будто торопится куда-то. Хотя при всём своём упрямстве знает, что отец тоже не передумает и не поведет войско на тот берег Дойтиш без веских причин. А ещё, Фернан, очень странно то, что всем этим он занялся в то же время, когда его мысли занимает тихая девица из Восточной Короны.

   - Чтение помогает отвлечься, чтобы позже собраться с ясными мыслями, - охотно пояснил муж, гладя завиток волос на её гибкой шее.

    До сих пор, по прошествии лет её волновало: как таким сильным пальцам подвластны столь нежные касанья?

***

Почему прекрасно сохранились никому не нужные летописания жизни вождей кланов, торговые и союзнические договоры – а эта книга наполовину съедена кожеедами, наполовину испорчена солёной водой? Аск Дэйтон и дочитал-то её лишь потому, что решил искать волнующие его сведения во всех подходящих источниках и придерживался решения. Хоть и понял сразу, что из неё вряд ли что-то удастся почерпнуть, всё равно прочитывал каждый сохранившийся различимый отрывок. Оставалась одна страница, уже истончившаяся почти до прозрачности, начавшая сворачиваться в узкую трубочку. Там, вверху страницы, Аск Дэйтон и нашел нужное ему изображение, и прочёл под ним начало описания.

   Кристалл сей мал, но потерять не бойся:

   К сплетенью солнечному в полдень приложи -

   И никогда его не потеряет

   Тот, кого он владельцем изберёт.

   Немой заговорит, и обретет безумный

   Рассудок трезвый - что давать советы

   Он сможет, и никто не заподозрит

   Его вчерашней глупой немоты.

    Дальше – ставшие привычными следы морской соли. На самом деле, дальнейшее неважно: все артефакты, описанные в этой книге, находятся в одном схроне - и карта его, помещённая на первой странице, вполне ещё различима. Будем считать, что съеденное солью было бесполезным: эта книга изобилует странными метафорами для наслаждения знатоков вроде зятя Фернана и лорда Аллена, ну а ему самому для руководства к действию вполне достаточно того, что он прочёл.

***

- Пройдёт ещё лет пять – и мы с тобой будем разводить на этом берегу Дойтиш костры и жарить дичь? – тихо спросил один из двоих сидящих на берегу реки мужчин другого, и оба так же тихо коротко рассмеялись.

   - Согласен, задерживаться здесь на привалах – дурная привычка, милорд. Притупляется чувство опасности, - уже почти серьёзно согласился человек помоложе, к которому обратился с насмешливым вопросом первый - седой, но видный и моложавый, и столь же статный, как и его спутник.

   - А скажи мне, почтенный землевладелец: мог бы ты хоть один лунный месяц обойтись без этих наших вылазок?

   - Мог бы – если бы понадобилось, - спокойно усмехнулся его собеседник.

   - Ты в этом весь, Фернан. Не меняешься. А я бы вот загрустил, если бы мне пришлось перестать переносить тебя через границу и присматривать здесь за тобой. Это вошло в привычку, подобную дружеским поединкам.

   - Благодарю за словечко «присматривать», милорд. Воспитатель отвёз несмышлёныша в гости к дойтам, - прозвучало в ответ. Оба снова тихо расхохотались.

    Магистр Фернан Венсэлл, зять Лорда-Хранителя, не был человеком войны и не ходил в походы с дигерским войском: он присоединялся к ним лишь на недолгое время, если требовались знания, которыми никто больше не обладал. Он и в Верхней Марке не проводил всю зиму – это было незачем. Незаметная служба, которую взял он на себя, состояла в другом. Оборона от врага, которого почти не знаешь, не может быть успешной бесконечно. Дойты давно заслуживали более близкого знакомства, и этому не должно мешать их несогласие.

    Фернана более чем устраивало, что его тихие походы обходятся без триумфальных встреч. Лорд Аллен, переносивший его через реку-границу на правах единственного дракона, способного выжить в землях дойтов, тоже не горел желанием выступать триумфатором, охотно оставляя эту роль мужам Дома Мэллэрдов, хотя бы наделённым воинским тщеславием. Многолетней дружбе Главы Горного Совета и зятя Лорда-Хранителя общее их дело придавало оттенок заговора, что веселило обоих.

   - Они не могли знать, что мы придём сегодня, и всё-таки необычно усилили охрану, - после недолгого молчания без предисловий заговорил Фернан, продолжая смотреть на речную рябь и не поворачивая головы к собеседнику. – Кто-то ещё недавно потревожил этот схрон, другой причины я не вижу. Наших с Вами следов дойты читать не умеют – хотя мне не следовало так привыкать к этой мысли, в любой момент всё может измениться.

   - Я рад, что твоя осторожность не покрылась жирком самодовольства, - охотно отозвался Глава Горного Совета. – Не то что я был бы изумлён, узнав, что кто-то здесь шастает и кроме нас. Это как раз было бы не удивительно, будь сюда проще попасть. Знать бы, как этот бродяга сюда добирается, если он с нашего берега: служилые драконы не выживают на этом берегу, а за последние годы ни один служилый дракон в Дигерэше не погиб и не пропал. Если дракон достаточно вынослив, он может и сумел бы, конечно, добраться до этого берега без ущерба для здоровья, но ему пришлось бы просто сбросить всадника ещё в воздухе… Отмахиваться от тревоги, усыплять её я бы не стал. Это какая-то простая загадка, но для терпеливых.

    На этих словах оба снова ухмыльнулись, переглянувшись: разбираться в этом только им двоим.

***

Довольно забавная неожиданность, что эта девица заговорила о каком-то условии, да и просто произнесла фразу длиннее трёх-четырёх слов. Что ж, занятно послушать, что побудило её так неслыханно осмелеть.

   - Когда Вы говорили, что Томми нельзя жить при дворе, святой отец Дариус, я соглашалась с Вами, с Вашими мудрыми доводами. Но теперь у меня…точнее, у нас с Томми есть свой дом. Как раз в таком месте, где ему будет хорошо.

   - Лучше, чем в святой обители? – вкрадчиво, со сдержанной строгостью поинтересовался у девушки старец в тёмно-фиолетовой сутане дорогого сукна.

   - В обители лучше блаженным, нуждающимся в крове Господнем. А когда мой брат выздоровеет, его место в миру. Он единственный наследник нашего рода. Вы сами говорили мне, что Томми вернет славу нашему роду. Жизнь в усадьбе подготовит его к этому – ещё ведь совсем не поздно начать обучать его всему, что должен знать и уметь молодой дворянин…

   - Это и есть твоё условие, дитя моё? – благосклонно спросил старец, вовремя сумев пресечь вопросом ненужное дальнейшее многословие.

   - Да. Только это, святой отец.

    Похоже, заготовленный запас храбрости у девицы иссяк, и бледное личико её приняло растерянное выражение. Собеседник её не спешил с ответом, но всё же ответил ей.

   - Что ж, просьба любящей сестры должна быть услышана. После исцеления брат останется жить с тобою, если ты не станешь препятствовать моим визитам к нему – в то время, которое изберу я сам.

   - Тот, кто исцелит Томми, будет самым почетным гостем в нашей семье, - девица низко, даже чрезмерно низко поклонилась. Будь это кто другой – можно было заподозрить скрытую издевку, но сейчас был иной случай.

   - Мы уже говорили с тобой об этом, дитя, - устало напомнил священнослужитель. – Я предпочел бы обойтись без почестей и далее оставаться в тени, как и прежде. Нельзя требовать скромности и смирения от паствы, если сам не являешься примером этих добродетелей. Но, пожалуй, твоя сестринская мудрость даже достойна похвалы: после таких перемен твоему брату потребуется уединение и особенная забота, а среди других воспитанников обители он не получит этого в полной мере.

   - Когда ко мне привезут Томми? – робко, но с упрямыми нотками в голосе спросила девица. – Я ведь и сама могу приехать за ним в любое время дня и ночи, чтобы не ждать оказии – если мне будет дозволено…

   - Какая оказия, дитя? – кисло улыбнулся старец, стараясь скрыть усталость от разговора с чувствительной суетной дурочкой. – Как только у тебя в руках будет целительный камень, ты сразу пришлешь ко мне человека с медовыми сотами, и я прибуду в тот же день… А теперь, обдумав и одобрив твоё справедливое условие, - прибуду ещё и не один.

   - Вы сами привезёте Томми, святой праведный отец Дариус? – выдохнула его юная собеседница так, будто все листья разом с деревьев осыпались.

   - Разумеется, возлюбленная дочь моя. Ты права в своей невинной мудрости: где, как ни в новой родовой усадьбе, должен увидеть новую жизнь юный барон Бьенсток? Не трепещи, как осиновый листок: разве я когда-либо тебя обманывал? Разве мои советы, моё попечительство уже не сделали твою жизнь счастливее? Если ты и дальше продолжишь дарить меня своим доверием, ты обретёшь больше, чем осмеливается сейчас желать твоё смиренное сердце.

    …Чуть позже, глядя вслед удаляющимся всадникам – своему гостю и двум его сопровождающим – Селеста Бьенсток не впервые цепенела от жутковатого удивления: как такой древний, чуть ли не столетний старец до сих пор держится в седле, как молодой? Лучше даже не задумываться, где источник таких умений. Не всё ли равно, что за силы исцелят её брата? У дигерцев и вовсе своя вера, и они не боятся чужой и не бранят её… Томми. Как бы ни рвались слететь у неё с языка другие вопросы, для них не пришло время.

    Пусть сначала Томми обретёт ясный разум и голос, а потом можно подумать и о себе. Да, она согласна с отцом Дариусом: первое время Томми понадобится уединение, но это же не навсегда. Чуть позже они начнут приглашать соседей и сами ездить в гости. Она наймёт Томми учителей – а может, даже одного, но щедро одаренного и мудрого учителя, как магистр Дорш у принца Торна, сведущий в мироустройстве не меньше, чем во владении мечом и луком. А что ж? У неё хватит на это денег, если не тратить их глупо, на драгоценности и наряды. Она баронесса с приданым, с землей и собственными средствами. Но король Ивар не такой уж умелый лжец, как ему самому кажется. По его быстрым глазам Селеста сразу поняла, что вовсе не он выделил ей в приданое этот добротный маленький замок и ухоженные земли: он бы просто не подумал об этом. Он не дурной человек, просто другой. Она точно знает, кто это сделал – кто бы что ей не рассказывал.

    Грешна она: мерзкий грех неблагодарности на ней. Чем больше делает для них с Томми отец Дариус, тем меньше хочется его видеть. Она предпочла бы каждый день по нескольку раз упоминать его в своих благодарственных молитвах – молиться коленопреклонённо, чувствуя холодные острые бугры серого камня под своими коленями – но только освободиться от его опеки, от выполнения его указаний, и не видеть его в своём доме. Хочется, чтобы под этой аркой из серого с едва заметными вишневыми прожилками камня проходили совсем другие гости, чтобы красивый, хоть и непонятный ей пока дигерский язык зазвучал под сводами.

ГЛАВА 9

- Нам с матушкой давно наскучили местные развлечения: наполнением всех визитов служат одни только сплетни. Что я могу поделать, если мне скучно слушать, кто из наших баронесс нашел более выгодную партию для своего сына или дочери, кто получил наследство, а кто вот-вот разорится? Никто не говорит ни о чем по-настоящему занятном… Мы ездим только на большие балы в Таванто: там хотя бы всегда прекрасные музыканты, с каждым годом всё причудливее фейерверки, и можно встретить людей, речи которых интересно послушать. Меж тем, мой брат провёл у вас в Дигерэше один лунный месяц – и его рассказов хватит до весны! Я бы тоже так хотела свести знакомство и с магистром Офушем, и с семьёй дигерского государя, разумеется… Милая, славная Одри Мэй – ты не находишь, что у нас здесь скучно? Только ответь мне честно, не бойся меня обидеть. Я только вчера говорила матушке, желая ей доброй ночи, как я благодарна Саймону, что он придумал пригласить тебя в гости!.. Но если ты скучаешь, мы придумаем какие-нибудь развлечения. Несправедливо, что ты учишь меня своим утончённым искусствам, а я лишь докучаю тебе своей болтовнёй!..

    Одри Мэй через пару дней знакомства с леди Элизой Отвилл поняла: это болтушка, которой долго было не с кем болтать. Её матушка не слишком расположена к досужим беседам: вдовствующая герцогиня Меган Отвилл предпочитала необременительное молчание. Она не была заносчива – она просто уже выговорилась: так понимала её молчание Одри Мэй. Элиза не казалась глупее матери – если только поживее. В шуршащем ворохе её болтовни попадались интересные наблюдения и суждения, и Одри Мэй всё чаще казалось, что трескотнёй Элиза всего лишь старается отпугнуть грусть и скуку. Ученица она была старательная и аккуратная: пугающе точно следовала всем советам Одри Мэй, срисовывая её рисунки. Больше всего на свете Элизе хотелось отличаться от других девиц, и ради этого она готова была извести сколько угодно дорогой бумаги: матушка нисколько ей не препятствовала.

    Одри Мэй пока что только радовалась, что вдовствующая герцогиня и её дочь живут особняком и не слишком жалуют местное общество: их неспешная жизнь казалась ей красивой и ещё не успела наскучить. Она не очень-то и горела желанием принимать с хозяйками гостей, приехавших ради знакомства с их дигерской гостьей. Одри Мэй нарисовала по памяти два удачных портрета молодого герцога Саймона, который сейчас проходил обучение у магистра Офуша. Он должен был вернуться домой только к зиме, когда дядюшка Офуш отправится со своим совереном на зимовку в Верхнюю марку. Леди Меган не выказывала шумных восторгов, но повесила один портрет сына над камином в гостиной зале, а второй в своей спальне.

   - Матушка говорит с тобой за обедом более десяти слов! - хихикала Элиза. – Я ещё не видела, чтобы она кому-то так благоволила.

    А с первым большим снегом, который не растаял, как три предыдущих, в Варге, в имение Отвиллов приехал король Ивар.

    Прибыл он неожиданно, но герцогиню Меган, казалось, ничуть не вывел из равновесия его визит. Эта дама знала толк в приёме высоких гостей, хотя и не получала от этого особенного удовольствия. В первый же день, как Одри Мэй прибыла в поместье Отвиллов, герцогиня без всякой позы и бравады призналась гостье за ужином:

   - Я предпочла бы проводить время среди своих картин и книг. Читать, музицировать и гулять верхом по окрестностям. Я наслаждаюсь своим вдовством. Мне столько ролей приходилось играть в жизни, что я давно не нахожу ничего забавного в этом притворстве. Пока жив был отец Элизы и Саймона, он возил меня, как говорящую куклу, повсюду, где моя болтовня могла принести ему пользу. Уж не знаю, радовало его больше или печалило, что у меня есть кое-что в голове. Теперь и не спросишь, и я рада этому… Вас не пугает моя откровенность, дорогое дитя? Не считаете меня чудовищем?

   - Нисколько, - честно заверила Одри Мэй. – Вас же выдали замуж, не спрашивая? А я тоже люблю проснуться утром и знать, что день пройдёт так, как задумала я сама. Я же никому не приношу этим зла, правда?

   - Тогда мы точно подружимся с Вами, - довольно хмыкнула герцогиня – и тут же углубилась в расходную книгу имения, предоставив девушкам продолжать разговор вдвоём. Герцогиня Меган, несмотря на искреннюю тягу к искусствам, была очень практичной особой.

    Спальни Одри Мэй и Элизы располагались по соседству: герцогиня полагала, что девицы всё равно будут бегать перед сном секретничать друг с другом – так почему бы не сделать эту возможность удобнее? Элиза и правда прибегала каждый вечер и каждое утро.

   - Не знаю, как я отпущу тебя обратно в Дигерэш? – часто вопрошала она, закатывая нежно-карие глаза к потолку. – Я так привыкла, что могу перемолвиться с тобою словечком.

    Одри Мэй нисколько не тяготила привязанность Элизы: ей было приятно чувствовать себя нужной здесь, когда она так далеко от мест, где продолжали жить её мысли. Дома можно поболтать с Дерриком, навестить леди Морису, леди Иду – всегда услышишь что-нибудь про Аска Дэйтона, и тогда будто повидалась с ним. Одри Мэй и здесь успела нарисовать пару его портретов и очень хотела бы поговорить о нём, но опасалась, что быстроглазая Элиза тут же разгадает её тайну: при всей своей болтливости Элиза вовсе не дурочка. Всё-таки обнаружив эти портреты, Элиза и так забросала Одри Мэй вопросами:

   - Что, неужели сын Лорда-Хранителя и правда так хорош собой? Ты не польстила ему, когда рисовала? И действительно так отважен и серьёзен, как о нем говорят слухи? Матушка рассказывала, что его отец любил поразвлечься на равнинах в его годы, а вот молодой Аск Дэйтон серьёзен, как свой дед. Поговаривают, что его сердце уже занято воспитанницей покойной королевы… Я редко говорю, что мне чего-то жаль – но сейчас честно готова признаться: как же мне жаль! Я выскажу матушке, что её стремление держаться подальше от королевского двора иногда служит нам дурную службу. Если бы мы приехали тогда на праздник в честь завершения похода, на месте этой тихони Селесты Бьенсток могла бы быть я… Милая Одри Мэй, а ведь не всё ещё и потеряно! Если ты пригласишь меня с ответным визитом к себе в Дигерэш, я могу попробовать заставить статного дигерца забыть этого мышонка… Ха-ха-ха… Это же шутка, дорогая Одри Мэй, не смотри на меня так! Я знаю, что напрашиваться в гости – верх невоспитанности, но нас ведь никто не слышит…

   - Я бы и сама с удовольствием предложила тебе погостить у нас, - с улыбкой пожала плечами Одри Мэй. – Но обычно дамы с равнин не согласны добираться в гости на драконах, поднебесными путями.

   - Да, сама мысль об этом приводит в дрожь! – честно съёжилась Элиза. – Как и то, что ваш Глава Горного Совета дракон-оборотень. Зачем это, Одри Мэй?..

    Одри смешили притворно испуганные глаза Элизы. Надо обязательно нарисовать её такой – и не показывать ей, чтобы не обиделась.

   - Затем, что никого лучше для этой роли и не придумаешь, - с удовольствием отвечала она. – Лорд Аллен еще и воспитатель Лордов-Хранителей, и леди Морису тоже он воспитывал.

    Каждый день Элиза просила новых рассказов про Дигерэш. Одри скоро начала подозревать, что к весне Элизу перестанут пугать и перелёты на драконах – любопытство пересилит страх, и домой Одри Мэй Томриш вернется не одна. А что, это было бы забавно!..

    Одним морозным снежным утром Элиза впорхнула в спальню Одри Мэй, необычно наряженная для раннего времени суток, и с интригующей улыбкой объявила:

   - Хватит разгуливать по комнате в одной шемизе. Пойдем ко мне, выберешь себе любое платье…

   - Да я достаточно платьев привезла с собой, - рассмеялась Одри Мэй с недоумением: что за странные затеи с утра?

   - Я знаю, что ты не обидишься на правду, моя славная подруга, но твои платья слишком уж скромны для такого случая. К нам с рассветом прибыл король Ивар! Ты так крепко спишь, как младенец с чистой совестью, вот и не слышала ничего. Хотя, надо отдать королю должное, он прибыл без шума, это частный дружеский визит. Правда, раньше я не подмечала особенной дружбы матушки с королём - но, когда у него дела в Варге, где ж ему останавливаться, как ни в доме герцога? Что касается самого герцога – Его Светлость братишка Саймон с королем очень даже ладит… Кстати, забавнейшее совпадение: у короля Ивара столь же яркие синие глаза, как и у тебя – ты не удержишься от улыбки! И тебе наверняка захочется его нарисовать: ты согласишься, что наш король весьма хорош собой… Только не говори, что ты боишься и волнуешься! Король скоро лопнет в гостиной от нетерпения, так он жаждет познакомиться с чудесной мастерицей, чьими работами матушка уже успела похвастаться.

    Одри Мэй не боялась и даже не волновалась: в её натуре, к добру или к худу, не было трепета перед королями.

   - Я соберусь быстро! – заверила она. – Он не успеет лопнуть, не оставлю Восточную Корону без монарха. Элиза, а ты мне оставь право надеть моё собственное платье: ты выше, у тебя роскошная грудь, которой я могу только позавидовать, а перешивать наряды нам некогда.

    На самом деле, Одри Мэй и не думала завидовать роскошной груди, наверняка мешающей быстро бегать, но должна была настоять на своём: её просто скроенные дигерские платья казались ей образцом вкуса по сравнению с тяжёлыми и вычурными нарядами Элизы. Она даже широко улыбнулась, представив, что сказали бы Патрик и Колин, увидев её в платье с множеством бантиков из золоченой тесьмы. Они хохотали бы до Летнего солнцестояния, эти два весёлых дурня… Элиза очень удивлённо покосилась на Одри Мэй, но на этот раз почему-то смолчала.

***

Король Ивар оказался весел и любезен, и вскоре за завтраком сложилась непринуждённая оживлённая беседа. Элиза была права: это весьма видный мужчина средних лет. Что там говорить: настоящий красавец, если б не портила его сегодня некоторая одутловатость лица – наверняка перебрал вчера с хмельным зельем. У Одри Мэй был намётан на это глаз: она всё-таки дочь караванщика, и друзья отца нередко пировали в их доме, и она достаточно повидала с утра их весёлых приветливых лиц… Нарисовать его было бы неплохой затеей – вот только сможет ли он долго сохранять одно выражение, которое Одри задумает «схватить», или будет играть лицом, как малышка Ингрид Венсэлл? Слишком уж оживлённым, даже не по возрасту непоседливым кажется король. И если вдовцы так веселы, с такими полными огня глазами – должно быть, брак очень тягостное испытание, раз избавление от него так молодит. Леди Меган и Элиза многозначительно переглядывались, и Одри Мэй пришла в голову мысль: вдруг герцогиня задумала породниться с королём? Одри Мэй тут же предположила, что из этой затеи вряд ли что-то выйдет: она и сама не могла объяснить, почему так подумала, но словно знала это.

   - Снег сегодня мягкий, как пух, и блестящий, как дигерское серебро. До скользкого тусклого наста ещё ползимы. Не прогуляться ли нам вчетвером верхом по вашим зимним лесам, герцогиня? Утром меня заворожила эта дорога. Что скажете на это, дорогие дамы?

    Герцогиня Меган извинительно улыбнулась и ответила:

   - Должно быть, Вы позабыли, Ваше Величество: я должна разбирать баронскую тяжбу. В отсутствии сына эта обязанность ложится на меня: такой меж нами уговор. Если Вы тоже заглянете на судилище, этим бездельникам целый год будет о чём посудачить, и они даже помирятся. Но я догадываюсь, что Вам это не слишком интересно. Поезжайте на прогулку с этими двумя обворожительными девицами и даже не думайте вежливо мне лгать, что в их компании Вам будет меня недоставать.

    Король одобрительно рассмеялся, и герцогиня Меган ему в тон.

   - Ваше величество! – едва затих дружеский смех, смиренно подала голос Элиза. – Я всей душою сожалею, но тоже не смогу составить Вам компанию: мне нездоровится с вечера.

   - Сколько бедная мать ни умоляет эту щеголиху одеваться теплее, это бесполезно, - вздохнула герцогиня Меган, с мягкой укоризной поглядывая на дочь и взглядом ища у короля сочувствия.

   - Мне действительно жаль – но я уверен, что Ваше здоровье быстро восстановится, Вы юны и полны жизни, - король учтиво поклонился Элизе, но по нему нисколько не было заметно, что ему жаль. Он тут же стремительно обернулся к Одри Мэй:

   - Вы моя последняя надежда, леди Одри. Не оставьте самого верного союзника Вашего государя тосковать в одиночестве посреди залитых солнцем снежных равнин.

    Одри с удовольствием согласилась на верховую прогулку. Герцогиня Меган и её дочь были скучными спутницами в таком развлечении: дамам обычай их земель предписывал ехать шагом, держаться прямо и величественно, а Одри Мэй училась верховой езде в Дигерэше вместе с мальчишками… Может, хоть этот король окажется поживее полудохлого карпа?

    Прогулка с королём и правда сразу обещала быть приятной. Пока до леса было далеко, они, не сговариваясь, съехали с тракта и то непринужденно гарцевали в поле, то гонялись друг за другом. Она всегда нагоняла короля, а король делал вид, что не может догнать Одри Мэй, его это забавляло: наверное, он уверен, что глупая девица не видит, как он придерживает коня.

    Лесные дороги в герцогстве Варге содержались в совершенном порядке: это было даже предметом гордости молодого герцога Саймона, он упоминал об этом, когда гостил у них в Дигерэше. Едва тракт нырнул в лес, как Одри Мэй внезапно пустила коня рысью, пригнувшись к холке, как учил её в детстве Аск Дэйтон: ей с тех пор и нравилась эта манера. Королю надоело притворяться и, пока ширина лесной дороги позволяла, он скакал с нею рядом, почти стремя в стремя, глядя на неё пристально и как-то тяжеловато – почти как истинный преследователь. Одри Мэй никак не удавалось обойти его, хотя и очень хотелось. А вот король легко мог бы вырваться вперед, но ему не хотелось этого. Одри продолжала удерживать скорость из чистого упрямства, и неизвестно, сколько бы ещё могла держаться, но оба не замечали, как дорога стала сужаться, пока не раздался предательский треск ткани – странный звук для лесной тишины. На полном скаку Одри зацепилась меховым плащом за крепкую ветку дерева, и пола плаща порвалась, и улетела в снег застёжка, хорошо хоть сам плащ король успел подхватить. Оба сразу остановились.

   - Вы не поранились? – спросил король, испытующе глядя Одри в глаза.

   - Нет, Вы же видите. Да и эти прорехи можно зашить, и не стало холоднее, - быстро заверила она, увидев, что король снимает с себя плащ, чтобы надеть ей на плечи.

    Король всё равно посчитал нужным укутать её: возражать было бесполезно.

   - Я не смогу больше ехать быстро, - сказала она вместо благодарности. – Ваш плащ такой тяжелый: быть может, под подкладкой вшиты доспехи?

   - Это просто медвежий мех, - довольно рассмеялся король Ивар. – Я пришлю Вам новый плащ: свой Вы порвали по моей вине, состязаясь со мной в быстрой езде. Я постыдно рад этому: наконец-то мы можем спокойно ехать и беседовать. Теперь все девицы в Дигерэше столь же искусные наездницы, как Вы, леди Одри?

   - Не все, но нас немало, - охотно отвечала она. – Я живу в Северном Байитисе, в горной местности на севере Дигерэша. Сама наша усадебная жизнь устроена так, что многие женщины неплохо ездят верхом, многие метко стреляют из лука, некоторые совершают и перелеты на драконе в одиночку – хотя в других местах это не принято.

   - Я когда-то недолго учился в Байитисе, я это знаю, - усмехнулся король. – И уверен, что уж Вы-то мастерски управляетесь с драконами.

   - Да, я же дочь драконьего караванщика. Правда, моя матушка с равнин - из Срединной Короны, из Витре. И для неё до сих пор одно из самых больших неудобств дигерской жизни – необходимость лететь в гости или по делам на драконе, пусть даже за спиной отца или управляющего.

   - Что же сподвигло леди с равнин поселиться в столь суровой местности? – вопросил король.

   - Моя матушка простолюдинка, - с удовольствием пояснила Одри Мэй. Ей стало отчего-то интересно узнать, изменится ли что-то во взгляде и повадке короля, когда он узнает, что леди Одри невысокого происхождения.

   - Вы меня удивили, - тут же отозвался король Ивар, ещё пристальнее вглядываясь в неё. – Обычно девушки не гордятся такими подробностями, скрывают их и радуются, что можно ограничиться сведениями о том, что отец дворянин.

   - Я горжусь своей семьёй независимо от того, как судят другие о поводах для гордости. Моя мать бежала в Дигерэш от преследования Епископата: совершенно одна, не представляя, что её ждёт и будет ли она жива завтра. Это и не всякой аристократке по плечу. И да, она погибла бы: её спасла леди Мориса Мэллэрд, но это не умаляет её собственной отваги. А мой отец один из самых смелых людей в Дигерэше – и это не я придумала.

   - Разумеется, третий после Лорда-Хранителя и его сына, - с улыбкой предположил король Ивар.

   - Вполне вероятно, что и так, - невозмутимо подтвердила девица, не замечая поддразнивающей добродушной насмешки в глазах и голосе короля.

   - Значит, Ваша крёстная леди Мориса? Не ошибусь, если предположу, что она приняла участие и в Вашем воспитании.

   - И она, и леди Ида Магдалена.

   - В Вашем голосе звучит тепло, когда Вы говорите о них.

   - Да, я привязана к ним, как к своей семье.

   - Леди Одри, Вы слышите то же, что и я? – спросил вдруг король Ивар, внезапно остановившись.

   - Шум воды – как в скалах ручеёк журчит, - оценила Одри Мэй, прислушавшись.

   - Ага: значит, мы почти нашли тот самый незамерзающий ручей герцогства Варге? – торжествующе поднял правую руку король. – А найти его с первого раза, как заехал в эти места - очень добрая примета. Давайте спешимся и пойдём на звук, поищем его?

    Одри Мэй слышала про незамерзающий в морозы узкий стремительный ручей. Если увидеть его в движении – в удачную минуту можно воссоздать в памяти и нарисовать. Тут и морозов-то таких не знают – когда драконы ворчат и многозначительно звонко постукивают кончиками заиндевелых когтей по промёрзшей земле! Что бы ещё знали об этом равнинные жители… Но посмотреть на красоту никогда нельзя отказываться: она всюду разная, мир неиссякаемая сокровищница.

    Король протянул ей руку, Одри бесшумно соскользнула из седла на землю – и вздрогнула вдруг от угрожающего шума за спиной: будто громадный орех раскололся. Это обломилась и рухнула о подмороженную землю огромная дубовая ветка. Едва оглянувшись и увидев источник звука, Одри выдохнула и улыбнулась, и король Ивар тут же заключил её в тёплое кольцо рук.

   - Не бойтесь: прежде, чем на Вас что-то упадёт, этому придётся переломить мою спину. Вы сами не понимаете, как Вы прелестны. Я в каком-то завороженном забытьи - перед глазами только Ваше живое личико, быстрое изящество Ваших жестов. Я готов всё для Вас сделать. Всё-всё. Просите, что угодно.

    Не дожидаясь просьб или возражений, он тут же принялся нежно целовать её в губы, хитрым требовательным языком обволакивая её рот и проникая в глубину. Одри Мэй обеими руками изо всех сил оттолкнула его от себя, и он в недоумении разомкнул объятья.

   - Я подданная Дигерэша, Ваше Величество. У меня есть всё, что мне необходимо для жизни, и я не нуждаюсь в королевском покровительстве! Я сама вернусь в усадьбу Отвиллов, не нужно сопровождать меня.

    Король молча смотрел, как она снова во мгновение ока оказалась в седле и удалялась от него. Это лишь его досадное упущение: поспешил. Всё оттого, что честно вдовел с лета до зимы: впервые в жизни настолько хотелось отделить прошлую жизнь от будущей, что ни единой женщине не нашлось места в этом тусклом пласте времени, растянувшемся на полгода. Не нарочно он воздерживался от альковных забав: сам кисло посмеивался над собою, что забросил их…

    Совершенно того не желая, Одри Мэй только сильнее распалила интерес и желание короля Ивара. Он уже забыл, когда встречал сопротивление. Этот искренний детский гнев делает её обворожительной. Сбросила его плащ на снег, ещё и проехалась по нему. Ему предстоит славная, сладкая, чудесная игра. Когда он завоюет расположение этой девочки, он получит истинное, непревзойдённое удовольствие. У него будет по-настоящему страстная юная любовница. Он много лет не загадывал себе эти приятнейшие загадки: какие выбрать подарки, когда и как приехать, что сказать, чтобы вызвать желание хотя бы ладошкой по щеке или затылку погладить его в ответ? Зная дигерское умение и самим передвигаться бесшумно, и чужие передвижения замечать, король Ивар не спешил догонять порывистую девчонку, но и не собирался терять из виду: надо сопровождать и оберегать её на расстоянии, чтобы она не почувствовала слежки, но и не оставалась без присмотра.

ГЛАВА 10

Одри Мэй вовсе не рассчитывала, что сможет запутать следы и избавиться от взгляда в спину – это зимой-то и в таком редколесье? Отсвет торжества накрыл легким крылом её душу, когда она поняла, что действительно запутала след. Но торжество оказалось ускользающим и мелким, как лужица.

    Одри была зла на себя и немного растеряна: она не чувствовала себя оскорблённой желанием короля Ивара. Бархатный, ласковый поцелуй короля не был ей противен. Ну и что с того – перед кем она виновата? Не считая отца и братишек, ни одному мужчине на свете нет до нее никакого дела - конечно, если малолетних бездельников Колина и Патрика не считать за мужчин. Если она каждую ночь перед сном, глядя на пляски свечного пламени на стенах и потолке, вспоминает каждую мелочь последнего перелёта с Аском Дэйтоном, каждое словечко их болтовни на лугу Гри, прощание в усадьбе, под грустным всезнающим взглядом матушки – это совсем не значит, что и он хоть раз это вспомнил.

    По плоской земле равнин быстро катятся сплетни, рано или поздно достигают и подножия дигерских гор. Услышит Аск Дэйтон, что Одри стала очередной любовницей известного сластолюбием короля, и просто скажет: «Одри Мэй? Да, это взбалмошная девчонка, ни один король не соскучится». Вот и всё. «Не твоё дело чужие любовницы! - мысленно пресекла она рассуждения Аска Дэйтона. – Колин с Патриком и то вежливо помалкивают». Одри стало вдруг очень смешно: надо же, куда за мгновение завели её мысли! - и она даже фыркнула вслух, и конь удивлённо повёл ушами.

    Интересно бы знать, куда это она заехала? Давно, долго уже едет без дороги, и лес гораздо гуще. Ага, хотя бы одна мелочь радует - места обитаемые, проезжие: вот ещё следы конских копыт. Не больше часа прошло, как проехали двое всадников. Надо признаться себе, что заблудилась, и решить: ехать по своим следам назад или по этим чужим вперёд. Одри Мэй остановилась подумать – и тогда лишь заметила меж расступившихся деревьев, довольно далеко, небольшой рубленый дом из тёмных брёвен. К нему и вели следы на снегу. Лошадей было не видно – должно быть, привязаны за домом, под навесом или в сарае.

    Одри Мэй хотела было пустить коня рысью, но почему-то безотчётно остановила себя: как знать, что за люди там? Ну и дурочка же она: возвращаться к любезному развязному королю ей не хочется, а в логово к незнакомцам готова влететь на полном скаку. Нет, у этой девицы солома в голове. Одри снова фыркнула – и вдруг ей показалось, что она слышит женский плач. Заехав за необъятный бук, за которым её не могли бы увидеть из окон, она неслышно спешилась и прислушалась: да, звуки доносились из дома, и там плакала женщина.

    Одри была не плаксива, и матушка даже шутливо укоряла её за это: «Иногда девушке полезно всплакнуть, от этого легче становится, нельзя же всё держать в себе». Матушка сама следовала этому правилу, но Одри больше нравилась манера леди Иды и леди Морисы собираться с духом и молча безжалостно выжигать слёзы изнутри. Правда, леди Ида однажды сказала, что это очень дурная привычка, свойственная беаркам, и подражать ей не следует.

    Женщина в доме плакала не из каприза: тихий голос её звучал так горестно и отчаянно, что Одри Мэй насквозь прошил озноб. Она и сама себе не могла потом объяснить, почему сделала то, что сделала: привязав коня, завязала ему морду, чтобы не подал голоса, и стала подкрадываться к дому, перебегая от дерева к дереву, пока не оказалась возле окна и не смогла заглянуть вовнутрь. Бросила взгляд – и тут же отшатнулась от окна за угол, вжавшись спиной в замерзшие брёвна стены. Голоса было слышно и отсюда посреди такой мертвой лесной тишины, а заглядывать второй раз было слишком опасно: её могли заметить. Дом казался едва обжитой сторожкой какого-нибудь баронского егеря, и в нём сейчас стояли перед давно остывшим очагом два человека, старец и молоденькая девушка.

    Старец показался на беглый взгляд очень древним – не на вторую ли сотню лет замахнулся? Высокий, сухой, но не согбенный – спина гордо выпрямлена, как у гвардейца на карауле, и есть что-то в этом неуловимо мерзкое. Дрожа за углом дома, Одри Мэй старалась задавить в себе изумление и страх, вслушиваясь в продолжение давно длящегося разговора. Девицу она узнала сразу: это была Селеста Бьенсток, Бледный Лепесточек. Она уже не рыдала, она лишь тихо произносила иногда несколько бесцветных слов в ответ на то, что неожиданно красивым, прекрасно поставленным благообразным голосом говорил ей старик.

   …. – Ты противоречишь сама себе, дочь моя. Чего просила ты у Господа все последние годы? Исцеления твоего брата Томми. Господь в своей неизреченной милости сделал это для тебя – не так уж согрешу, если напомню, что орудием своим он избрал меня. Так почему ты в своей чудовищной неблагодарности не желаешь сделать даже что-то ничтожно малое во имя богоугодного дела?

   - Вы говорили мне, отец Дариус, что Томми перестанет болеть и слабеть, если я продолжу заверять сына Лорда-Хранителя в своих чувствах. Но с каждым Вашим визитом Томми слабеет всё больше.

   - Где же ты усмотрела обман с моей стороны? Ты должна довести дело до помолвки и явиться в Дигерэш с братом, как невеста – тогда и увидишь, как переменится Томми. Ты же топчешься на месте, а винишь в своих бедах меня. Ты дотянула до зимы, дигерский наследник отправился в Верхнюю Марку с отцом, и теперь до весны не вернется из крепости. Я должен был избрать другую девицу, не столь бесполезную: даже сильнейший приворот с принесением жертвы не впрок такой сонной мухе, как ты… Ты не можешь вызвать даже простую низменную похоть, которая побудила бы честного юнца поскорее просить твоей руки!.. Я диктовал тебе письма – но я узнал, что ты отправляла иные! Ну же, прекрати показные рыдания, лицемерие не меньший грех, чем уныние! На этом дигерском роду и впрямь стоит сильная защита: возможно, большего, чем есть, и нельзя было добиться… Что ж, тем усерднее и убедительнее должна быть ты сама. Ты должна вызвать не только лишь участие и желание позаботиться о тебе, но и страсть – неуправляемую или весьма плохо управляемую. Господь мне свидетель, я не хотел раскрывать тебе, что благочестивая королева Эдвина явилась жертвой для этого приворота, но ты не оставила мне выхода своим упрямством и своеволием. Если ты не выполнишь свою часть договора, гибель королевы окажется напрасной.

   - Если бы Вы только назвали мне цель всего этого, отец Дариус! – взмолилась Селеста, и умоляющий голос её перешёл почти в визг. – Что за благая цель, ради которой всё это происходит, и при чём здесь мой несчастный Томми?! Раньше его разум хотя бы блуждал во тьме, теперь он всё понимает и ему страшно, и он не говорит мне, отчего!

   - Я могу вернуть всё назад, если угодно. Томми вновь замолчит и станет блаженным дурачком, сын Лорда-Хранителя удивится, что он в тебе находил, а гибель благочестивой королевы Эдвины, так любившей тебя непонятно за какие неразличимые мною достоинства окажется напрасной. Не нужно быть провидцем, чтобы понять по твоим глазам, что такое решение тебя не устроит – так чего же тогда ты хочешь, неразумная дочь моя?.. Ты молчишь, оттого что ответить тебе нечего. У меня множество дел – ты отнимаешь моё время. Я немолод, очень мягко говоря, и мне всё труднее восполнять силы – но ты жестоко отнимаешь и мои силы. Королева Эдвина была совершеннейше здорова: ты знаешь, сколько ушло у меня сил на то, чтобы остановить её сердце? Ты ни в грош не ставишь мои усилия. Я нянчусь с тобою лишь из непонятного мне самому глупейшего милосердия. Сейчас ты выпьешь этого напитка, чтоб перестать дрожать и стать спокойнее и веселее, отправишься домой и будешь исполнять назначенное тебе Провидением. Не забывай никогда: жизнь твоего брата зависит от твоего послушания…

    В доме воцарилась полная тишина: Одри Мэй даже засомневалась – может, это она сама оглохла? Кровь дочери караванщика Оттиса Томриша заговорила в ней: поговаривали, что отец её умеет чувствовать опасность. Если она прождёт здесь еще в надежде что-то услышать, этот мерзкий отец Дариус точно её обнаружит. И назавтра будет красивым голосом внушать Бледному Лепесточку: это по её, Селесты, вине к гибели благочестивой королевы прибавилась гибель никчемной дигерской язычницы – как ни крути, а тоже Божья тварь…

    Одри Мэй казалось, что возвращение к коню заняло у неё полдня.

   - Келси, прости, прости меня и помоги… Давай быстро, бесшумно, как тени, - умоляла она шепотом, целуя лошадиную морду, словно извиняясь за надетый на эту морду мешок, оскорблявший достоинство Келси.

    …Было странно и страшно: ехала она совершенно точно назад, по своим же следам, но будто крутилась на месте и возвращалась всё к тому же буку. Келси стал нервно подрагивать: тоже чуял недоброе. Только бы не заржал… Отчаяние ширилось в груди со скоростью речного потока. Не думать, не думать. Вспоминать что-нибудь приятное… Перебирая воспоминания, выкопала вдруг в них смешную детскую считалочку, которой научила её давным-давно леди Мориса, когда играли они в прятки. Считалка была длинная-предлинная, чтобы все успели спрятаться, но сейчас Одри Мэй услышала вдруг отчетливо именно эти слова, произносимые голосом леди Морисы.

   Если ты нашла каштан -

   Положи его в карман:

   Тёмной ночью даже

   Путь тебе покажет.

    Одри Мэй вздрогнула: каштан как раз болтался у неё над головой. Единственный каштан, оставшийся почему-то на ветке. Гнилой уже, наверное, но ей не до выбора, ей его не жарить и не есть… Приподнявшись в седле, Одри как раз смогла дотянуться до него со второй попытки, сорвала и судорожно сжала в дрожащем от напряжения кулачке, а потом сунула в глубокий карман плаща. «Утешительная глупость или начало сумасшествия?» - мысленно спросила она себя.

    Скоро она стала понимать, что заколдованный круг разомкнулся, но поверила не сразу, а лишь тогда, когда столкнулась на тракте нос к носу со злющим королём Иваром.

   - Да Вы…, - начал он гневно. – Что я должен думать – что Вы на небо вознеслись вместе с жеребцом герцогини Меган?! Следы просто прерываются посреди леса! Я по горло сыт Вашим колдовством, говорящим лишь о Вашей глупости!..

    Одри Мэй поняла вдруг, что не может произнести ни слова. Она не виновата – зачем король так бушует, не разобравшись?.. Лицо его тускнело, затуманивалось, и мир вдруг заволокла тёмная пелена.

***

Очнулась Одри Мэй в замке Отвиллов. Герцогиня Меган, сидящая на её постели, шумно вздохнула и произнесла:

   - Ну вот. Я самонадеянно считала, что разбираюсь в людях, но Вы преподали мне урок, душечка Одри Мэй. Я думала: эта дигерочка и впрямь бесхитростна, как утверждал Саймон. А Вы заставили короля Ивара сделать сотню-другую кругов по лесу, а когда соизволили ему показаться, сразу хлопнулись в обморок, чтобы он Вас ещё и на руках принёс в дом. Мы еле отобрали Вас у него. Что ж: он любит яркие впечатления, а тут куда уж ярче!

    Одри Мэй и не представляла, что леди Меган может быть такой словоохотливой. Глаза герцогини блестели довольнейшим блеском, и она с удовольствием продолжала рассказ.

   - Такой сердитый, такой насупленный! Как это ему идёт! Ходит за дверью по коридору, как барс в клетке. Вытянул