Судьбой обменяться не с кем. Анна Шумска

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ЧАСТЬ 1
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ЧАСТЬ 2
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Однажды пойманный на руднике вор-колдун в обмен на жизнь и свободу дал несколько советов расчетливому хозяину рудника. В том числе указал, на ком жениться. Не издевка ли это была? Жена стала единственной слабостью хладнокровного безжалостного человека, но наслаждаться своей купленной любовью ему довелось не так уж долго: он был вполне заслуженно убит кем-то из своих врагов.

    Это седьмая книга цикла «Дигерские летописи». История абсолютно самодостаточна, только мир тот же. И на своем пути вдовушка встретит нескольких персонажей предыдущих романов. Возрастные ограничения: 18+

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

При слове «вдова» Стэйси всегда представляла себе старушку или иссушенную думами и заботами женщину неопределённого возраста со скорбно поджатыми губами и плотно натянутой на голову тёмной повязкой, безжалостно скрывающей волосы. Как странно и нелепо, что про неё саму говорят теперь так. Стэйси Хансен, вдова. Что ж, придётся изображать вдову, как должно. Не все ведь вдовы рыдают, многие просто «уходят в себя». Она сменит управляющих на рудниках, продаст эту усадьбу и уедет, а где-нибудь подальше отсюда сможет снова вспомнить, как это – быть собой. Самое сложное – ходить с этим постным скорбным лицом, пока не уехала. Хочется пританцовывать у моря, заслышав музыку из прибрежных трактиров – едва получается удержаться. Свободна. Она свободна! Она свободна воистину: вдовушка-то Стэйси с деньгами.

***

Когда отец объявил, что отдаёт её замуж, Стэйси с матерью обе подумали сперва, что это глупая пьяная шутка. И обе младшие сестрёнки хихикнули в уголке за очагом над своими тряпичными куклами.

   - А можно не скалиться, дуры? – победно ухмыльнулся отец, для пущей убедительности оглушительно треснув кулаком по столу. – Девке уж пятнадцать зим миновало, она чертовски смазливая, и это не должно пропасть зря. Во всём должен быть смыыыыысл, дуры! Что не приносит пользы, то человеку без надобности…

    Язык отца заплетался, но корявый указательный палец бодро тыкал в жену и дочерей.

   - Что-то не рада ты, а, доченька? А должна бы! Вижу я, как ты мордашку свою от отца воротишь, как презираешь отца… Вот и избавишься от него, будешь перед мужем гордячку корчить. Пока он не возьмёт вожжи и не отхлещет тебя хорошенько. Жалею, что не занимался твоим воспитанием, не до тебя было – но ничего, муж наверстаааает…

    Отец куражился, Стэйси уже не слушала. Мать утверждала, что он не всегда был таким: житейские неурядицы сломали его, изуродовали. Они переехали с Оззунда на Фольнесс, на остров Нусте, когда Стэйси шла пятая зима. Она запомнила перепуганную матушку, которая плакала и твердила одно:

   - Ну чего тебе опять здесь не хватает, где всё уже своё и все свои? Кому нужны мы на краю света?

   - Жизнь не изменится, Улла, если мы сами её не изменим! – убеждал отец. – Так и будем прозябать здесь, а в колониях можно разбогатеть.

    Когда Стэйси немного подросла, то поняла: отца всю жизнь это мучило. Он происходил из Западной Короны, из совершенно обнищавшего дворянского рода Аддерли, и свою бедность считал мучительно позорной, а жизнь обвинял в крайней несправедливости. А еще ему казалось, что он просто живёт не в тех местах. Стоит переехать – и удача заметит его, ведь он этого достоин. Так он с женой и едва научившейся ходить дочкой сначала перебрался на Оззунд, где нанялся на службу к лорду Ларсу.

    К походной аскезе и риску, сопровождавшему жизнь воина, Кеннет Аддерли был не расположен, а потому служил экономом в маленькой крепости на отдалённом острове. Служба была не слишком докучлива, а непритязательной Улле хватало жалованья мужа: она обставила дом, обзавелась садом, огородиком, козочкой и подружками, и была бы совершенно довольной, если б не вспышки раздражения мужа, повторявшиеся всё чаще. Более всего Кеннета раздражало спокойное довольство жены: его жизнь опять получилась не такой, какую он рассчитывал обрести на новом месте.

   - Этого жалованья хватает лишь на то, чтобы сводить концы с концами и не голодать, - мрачно цедил он сквозь зубы. – Тебе не приходит в голову, что перелицовывать платья перед праздниками в замке лорда Ларса – это унизительно? Нет, ты как овца… Дал же Господь такую жену: никакого достоинства!

    Улла молча сдерживала злые слёзы, а Стэйси молча жалела матушку и задумывалась: и что это все, как дурочки, хотят замуж? Наверное, секрет прост: незамужних все жалеют и называют неудачницами просто из зависти, потому что тем не приходится терпеть ворчание и ругань мужей.

    Эконом Кеннет Аддерли полагал признаком дворянского достоинства высокие запросы. Подворовывать и продавать на сторону припасы он не считал зазорным для дворянина: это всего лишь жизнь, надо уметь вертеться. Но вертелся он то ли громко, то ли медленно, потому как однажды командор крепости Фильш просто поймал его за руку. Эконома должны были осудить на позорные тяжёлые работы, но ему вдруг неожиданно повезло: заселялись острова дальнего архипелага Фольнесс, не так уж давно освобождённые от дойтов, и колонистам обещали прощение мелких грешков и вольготную жизнь – только поезжай. Бывший эконом Аддерли сразу зацепился за предложение судьи, как клещ за собачью холку.

    Улла уже не плакала: быстро, деловито, с сухими глазами собрала вещички дочерей, которых было уже двое, продала козу и урожай огурцов с огорода – и объявила, что готова ехать. Несмотря на внешнюю кротость и долготерпение, она была сильнее мужа, он сознавал это и злился, судорожно принимался проявлять свою власть. Улла же решила для себя, что пора одевать на душу доспехи: она же всё равно не любит мужа, так почему её должны трогать его слова? И решению своему она следовала, пока всё ограничивалось словами. Теперь же подала голос:

   - Ты что, всерьёз, Кен? Стэйси совсем ребёнок! Ты отдашь своего ребёнка чужому ей человеку? Я – нет.

   - Ну и подохните все, когда меня повесят! – весело объявил отец, нарочито громко и натужно расхохотавшись. – Я тут одно дельце провернуть решил – выгодное. Не вышло. Просто не повезло. Впрочем, не важно, не бабьего умишка это дело. Уже в узилище сидел, когда этот человек ко мне заявился. Пропустили его, вишь, ко мне за звонкую монету… Вокруг да около ходить не стал: сказал, поможет выпутаться, да ещё и денег отвалит, если подпишу брачный договор. Неприглядно же, мол, если у него будет нуждающийся тесть. И договор готовый под нос подсовывает. Присмотрел, дескать, себе нашу девицу чернявую зеленоглазую, и аж в супруги законные взять желает… И вот я дома, как видите, любезные дамочки мои! Баранинку вкушаю, добрым элем запиваю. И что это вы не спрашиваете меня, кто жених? Где ваше девичье любопытство? А меж тем, это сам Хансен… Как тебе такой поворот, индюшка насупленная? Хансен!

   - Продал дочь, да? – тихо и пугающе спокойно спросила Улла.

   - Не начинаааай, а? У тебя три подряд – все девки, одних девок рожаешь. Такова ваша женская судьба, чтоб над каждой был поставлен муж. Годом раньше, годом позже – всё равно бы это случилось, так чего кудахтать? Жених не стар, чуть постарше меня будет, и это один из богатейших людей Фольнесса. В огороде Стэйси ковыряться больше не придётся, про работу тяжелей чем вышивка по шелкам и знать не будет, разве что на прислугу покрикивать. Чем плохо-то? Хансен меня предупредил, когда по рукам ударяли: если слово нарушу, повешенным мне быть непреложно. Вот тогда по миру пойдёшь с девками и уж точно ни от чего и ни от кого их не убережёшь.

   - Ничего, проживём, - сузив глаза, отвечала Улла.

   - Поговори у меня! – пригрозил муж, пытаясь встать из-за стола, но тут же шумно плюхнулся обратно на лавку, схватил тяжёлую кружку из-под эля, швырнул в жену и хотел было швырнуть и миску с бараньими костями, но Стэйси подошла к отцу и остановила его руку. Знала, что просватанную дочь не ударит: нельзя портить ей наружность. Случается так, что совершенно отчётливая мысль за мгновение рождается в голове, как будто её произносит какой-то голос. Она и правда презирает отца. В родительском доме лучше точно никогда не будет. А в неизвестности есть хоть какая-то надежда – Стэйси даже не отдавала себе отчёта, что подобная мысль указывает на то, что она дочь Кеннета Аддерли. Кроме того, ей было приятно вдруг осознать, что не так уж она никчемна, от неё что-то зависит.

   - Я охотно пойду замуж. Не хочу, чтобы матери и сёстрам пришлось мыкаться, потому что тебя всё равно однажды повесят – не в этот раз, так в следующий. Так они хоть при деньгах останутся.

   - Ай, умница, дочка! – осклабился отец. – Вот и славно. Подготовь её там, Улла, чтобы всё как положено – волосы, платье… Жених приедет завтра с невестой знакомиться, так что поворачивайся. Вот, держи и не зажимайся ни в чём там! – и Аддерли, вытащив из-за пазухи мешочек, в котором позванивало серебро, картинно запустил его через стол в сторону жены. Он был наконец-то доволен собой, и этот жест казался ему красивым.

    «Хотя бы назло отцу надо поладить с мужем», - твёрдо решила тогда Стэйси. Но решить одно, а следовать решению на деле – не так-то просто. У неё начали дрожать ноги, когда срочно привезённая наилучшая на островах портниха, подкалывая булавками подол первого в жизни «выходного» узорчатого платья Стэйси, на которое ушли безумные деньги, вдруг произнесла:

   - Ох и красота же господину Хансену достанется! Уж и работники на его рудниках надеются, что перестанет теперь ездить и зыркать, кого бы выпороть за провинности: затуманится и смягчится взор после ласк юной красотки.

   - Верно говорят о тебе, Фримма: шьёшь ты несравненно, а потому можно простить тебе то, что ты дура, - спокойно ответила на слова портнихи Улла, погладив дочь по плечу.

   - Госпожа, почему если человек правдив, так сразу дура? – не растерялась портниха. – Мы к свадьбе шьёмся или к чему? В своём ремесле я и правда хороша, вот за это спасибо. А девочке пора уж и готовиться, и привыкать. Если состоятельный господин берёт в жёны такое прелестное дитя, да без приданого – что ж ему надо-то? Точно уж не рубахи шить и не пиво зреть ставить, а для сладкого ублажения.

    Женщины из местных племён не утруждали себя почтительностью с пришлыми дворяночками, чьи мужья не были богаты и облечены властью. «Это идёт от дикости, а не от дерзости и бунтарства», - снисходительно объясняла жёнам новых поселенцев супруга командора Мерфи, наиглавнейшего человека на Нусте.

    Командорша жила здесь уже пять лет – с тех самых пор, как её муж был назначен служить сюда после печально известного головореза командора Ленвика. Эва Мерфи никогда не выражала фальшивых восторгов по поводу своей жизни на Фольнессе, но спокойно признавала, что с местным людом легко ужиться. Про гербы и древнюю гордость рода местные мало что понимали – какой со всего этого толк, если ты небогат и вечно на посылках у других? Знатностью они наделяли лишь тех, кто жил в довольстве. А что толку с какой-то родословной? Исконные островитянки и сами могли промотать на тысячу лет назад историю своей семьи и поболтать о предках – и кому с того тепло без дров или угля на зиму? Потому и не удивила портниха Фримма Уллу нисколько.

***

Йенс Хансен приехал верхом на чёрном дигерском жеребце с богатой сбруей. С ним был молчаливый почтительный слуга на крепкой тиульской лошади, навьюченной подарками невесте. Жених не был жирным стариком с одышкой, как представляла себе с перепугу Стэйси, решившая сразу готовиться к худшему: раньше ей Хансена видеть не приходилось. Напротив, это был высокий, сухопарый и тонкогубый мужчина средних лет, с острыми правильными чертами лица и цепкими серыми глазами, которые лишь случайным наблюдателям казались спокойно-прохладными. Он не сводил этих пристальных глаз с невесты и, казалось, был доволен всем, что видел. Думал он точно о том, о чём говорила портниха – или это с перепугу так кажется?

    Нельзя бояться, это последнее дело. Чтобы прогнать страх, Стэйси тихонько хвалила себя: она красиво вышла, очень вежливо приняла подарки, что все до одного были весьма дорогие, и пристойно поддержала беседу даже слегка дольше, чем от неё ждали. Пусть этот человек думает, что она спокойная и разумная. Нельзя бояться – надо присматриваться и все наблюдения оборачивать себе на пользу.

    Однажды они с матерью поехали на лодке на болотистый Нижний остров, собирать целебные ягоды. Матушка учила Стэйси переходить болото: никогда нельзя забывать проверять длинным шестом путь впереди и вокруг себя, чтоб не провалиться в трясину. Сначала даже забавно, но быстро изматывает. И что теперь, всю жизнь так? Нет, много раздумывать тоже нельзя.

***

Свадьбу жених назначил через семь дней после знакомства с невестой, пренебрегая правилами оззундской помолвки, традиции которой привычно соблюдались на Фольнессе. Играть свадьбу сговорились не в доме отца невесты, а в усадьбе жениха. Это тоже было не в обычаях переселенцев, но все понимали: не в потёртый же дом Аддерли звать таких гостей, каких позовёт Хансен.

    Впрочем, никто толком не знал, откуда родом Йенс Хансен. У него было достаточно денег, чтобы уломать островного волхва нарушить правила, если господину Хансену вздумалось жениться. Господин владел тремя богатыми рудниками, отбитыми у дойтов: скупил у оззундских дворян, получивших их в дар от Лорда-Хранителя за службу. Честные сделки, к которым никто не придерётся. Ни к одному из его деловых начинаний никто не мог бы придраться.

    Про него что только не поговаривали на Фольнессе, но все при этом знали: Хансен слушает россказни о себе с ленивым безразличием, и это не поза. Говорили опять же: всё это оттого, что сам командор Мерфи чем-то Хансену обязан. Спрашивать о таком у командора вряд ли кто-то дерзнул бы, но и без того было ясно, что с властями Хансен ладит. Близкой дружбы он при этом ни с кем не водил, но и ссор ни с кем не искал – просто держался особняком. По рудникам своим предпочитал разъезжать сам: верил лишь своему глазу. Проезжал безмятежно, словно равнодушно, никого не трогал – но после его объездов треть, а то и половина работников бывала выпорота: Хансен лишь спокойно отдавал распоряжения управляющим.

    Всё это охотно поведала Стэйси портниха Фримма, довольная оплатой и ничуть не обиженная ни на хозяйку, ни уж тем более на её красивую и притом ничуть не капризную девчонку, когда её позвали шить платье уже на свадьбу. Улла занималась другими приготовлениями, а портниха была рада поболтать с невестой наедине в её тесной комнатушке, шутя шикнув на любопытных младших сестёр.

   - Одно удовольствие на фигурку такую шить, тут и мастерства не надо: хоть мешок из-под зерна надень – всё равно глаз не отвести… Так вот я и говорю: человек Хансен опасный, будь настороже. Я вижу, глаза у тебя приметливые – так вот, такому гусю знать об этом и незачем. Иногда ох как хочется, чтобы узнали мужья, что мы о них думаем! Но уберегите боги, чтоб стряслась такая беда на самом деле… И хвала богам, что всё у тебя есть, чтобы лишнего ума за тобой Хансен не заподозрил.

***

На свадьбе своей Стэйси быстро устала и просто терпеливо ждала, когда всё это закончится, хотя очень любила праздники и танцевать вокруг костров на берегу могла без устали всю ночь. Мать догадалась – и молча и незаметно для других плеснула ей в винный кубок какого-то терпкого напитка, вернувшего звукам и краскам былую остроту и яркость. Улла всё больше молчала с тех пор, как услышала новость о брачном договоре, но глаза её просили прощения, и Стэйси так же молча отвечала ей глазами, что не злится и всё понимает. Отец торжествовал и упивался соседской завистью: он тесть Хансена. Какой-то поблекший последние годы, теперь он расфрантился, выглядел почти вельможей, и у Стэйси мелькнула лениво-удивлённая мысль, что её отец даже кажется со стороны красивым – для тех, кто не знает, что он за человек.

    Она радовалась, что может думать о посторонних вещах, пока Хансен, уже её муж, пожимал ей руки и мягко поглаживал колени поверх алого шёлка платья под столом с бахромистой скатертью. Он улыбался, как лис, и прерывисто дышал. Похоже, ему нравилось, что она сидит как ни в чём не бывало пред гостями и смотрит на них приветливо и безмятежно, пока он это проделывает. Это нашло на него после их свадебного танца. Он оплатил игру самых искусных музыкантов со всего Фольнесса. Стэйси никогда ещё не приходилось слышать, чтобы так согласно и причудливо играли вместе арфы, лютни и свирели, подхватывали дивный мотив друг за другом, не мешая друг другу – и она просто танцевала, вслушиваясь в музыку и не глядя ни на кого. Она кружила вокруг Хансена, как положено, а он ловил её за руки или за талию и притягивал к себе куда чаще, чем в ритуальном танце полагалось.

    Возвращались они на свои почетные места во главе стола под одобрительные усмешки и возгласы гостей Хансена – здесь были все важные люди островов Фольнесса, с которыми он вёл дела. Стэйси не раз бывала на свадьбах и видела, как смущались невесты, но упорно не желала изображать смущение. Она испытывала совсем иные чувства, имени которым не знала, но догадывалась, что их нужно прятать за безмятежностью.

   - Какая ж ты королевишна! – шепнул ей Хансен в ухо за столом насмешливо, но словно и с одобрением – и принялся за свои поглаживания.

    Стэйси знала дальнейший порядок: после танца волхв должен провозгласить несколько особых здравиц за молодых, процветание их дома и рода, гости должны осушить за это кубки – и молодым пора будет удаляться в свои покои, а гости хоть до утра будут продолжать пир, кто сколько выдюжит. Ноги делались ватными, когда звучали слова волхва, возносясь к сводам огромной залы. Куда лучше свадьбы на воздухе – там сквозь музыку слышно море и треск костров, а тут просто душно от свечного нагара…

   - Пойдём, пойдём же, плясунья моя! – услышала она шёпот Хансена – уже иной, упрямый и нетерпеливый – и словно горячим дымом обожгло ухо.

    Стэйси мягко подала ему руку и пошла с ним через всю залу к арке, ведущей на лестницу, по которой поднимутся они наверх. Она и сейчас старалась не смотреть ни на кого, но взгляд предательски зацепился опять за отца. Кеннет Аддерли сидел, красиво подбоченившись, и самодовольное торжество плескалось в его глазах – плюнуть бы в них сейчас.

    У подножия лестницы Хансен, прищурившись, обвёл её взглядом, подхватил на руки и без промедления молча понёс наверх. «Ну и чем быстрее всё это закончится, тем лучше», - убеждала себя Стэйси. Но посреди богато украшенных спальных покоев Хансен внезапно замер – и опустил её на пол, а сам уселся на постели и попросил – требовательно и в то же время покорно:

   - Станцуй ещё для меня одного. Ты же слышишь музыку внизу?

    И Стэйси кивнула и принялась танцевать, и сама себе удивлялась, что ноги слушаются её и танец выходит красивым и ловким… Но в чём-то она ошиблась, потому что Хансена как ветром сдуло с постели, и вот он уже снова танцевал с нею, уже крепко и властно прижав её к себе, и шептал с укором:

   - Ну что же ты, как неживая?! Такая красивая – и как из камня… Я твой муж, и мы одни. Ты даже не смотришь на меня – будто меня и нет… Так не пойдёт дело! Ты что ж, боишься? На трусиху ты не похожа, вот уж нет. Меня зовут Йенс – так и зови меня по имени и люби меня нежно. И всё у тебя будет – не сомневайся, я человек слова. Тебе должно понравиться всё, о чём я тебя попрошу. Я не из тех, кому приятно делать женщинам больно. Стэйси…. Всё наоборот, сладенькая моя девочка… Тебе сейчас будет очень хорошо. Улыбнись мне, поцелуй меня, расстегни мне шемизу, сними ремень…

ГЛАВА 2

Роль оказалась сложнее, чем та, к которой готовила её мать: Хансен желал не просто покорного тела, он непреложно полагал, что купил любовь. Он ведь всегда совершал лишь лучшие, оправданные покупки, делал прекрасные вложения.

    Нет, страшного ничего не случилось – если не думать о том, что теперь всегда нужно будет играть эту свою роль. Стэйси и сама не понимала, отчего муж кажется ей жестоким, хотя он не был с ней жесток. Он не сделал ни единого грубого жеста – напротив, не переставал целовать и ласкать её и просительным шёпотом подсказывал, что ей надо проделывать с ним. Слегка больно было лишь однажды, и то на миг. Если бы Хансен провернул всё это сам и быстро, то вообще ерунда. Но он всю ночь не мог угомониться, требовал разных нежностей, поцелуев и объятий, что злило и удивляло Стэйси: можно подумать, чужой человек может такого просить?! А стоны его наверняка и внизу слышны, но ему наплевать.

    Хансен остался весьма доволен.

   - Какая нега несказанная, - объявил он, когда перед рассветом устал наконец-то. – Ты просто создана для самых сладких утех, моя Стэйси. Не припомню такой чудесной ночи. Чего ты хочешь за неё?

   - Я хочу помощи для моей матери и сестёр, Йенс, - произнесла она, поняв вдруг, что сейчас может этого просить, самое время. – Ты же видишь: мой отец бестолковый человек, твои деньги не пойдут никому на пользу. Он пропьёт их или пустит на сомнительные дела, и матери с сёстрами ничего не достанется.

    Сейчас ей доставляло особенное удовольствие говорить так об отце.

   - Ты живёшь теперь не с роднёй, а со мной. Я спросил, чего ты хочешь для себя. Я умею быть благодарным, ты убедишься.

   - Я хочу этого для себя, - повторила Стэйси просто и тихо, без унизительной мольбы в голосе, как довольно отметила сама.

   - Ну, ладно, - растянул тонкие губы в усмешке Хансен. – Мне не жалко, ягодка моя сладенькая. Если это сделает твои зелёные глазки беззаботнее и ты будешь нежнее любить меня. Но одно тебе подскажу: не думай, что родня будет тебе благодарна. В таких случаях всё быстро начинают принимать, как должное. Не делай сама этой ошибки – и увидишь, как легко со мною ладить. Обними меня и спи, утром деньги для матери будут у тебя.

    Хансен сдержал слово. Стэйси проснулась очень поздно – нижний край солнца уже оторвался от морского горизонта.

   - Ты теперь госпожа и можешь нежиться в постели, сколько захочешь. Посмотри хотя бы, что лежит на твоей подушке, - предложил покровительственный голос. – Открывай сейчас же.

    На подушке лежал довольно немаленький и по виду увесистый мешочек из рытого лилового бархата, и Стэйси тут же подняла его, дёрнула за тесёмки и открыла.

   - Дигерское серебро, - подсказал голос за её левым плечом. – Если твоя мать поумнее отца, она на это сможет и трактирчик открыть – даже и не здесь в захолустье, а на Ноккесте, где живёт лорд-наместник и топчется большинство гвардейцев. Ну, что скажешь?

    Стэйси обернулась. Хансен, стоящий у постели, подмигнул ей, молча выжидая, что она ответит. На нём был узорчатый халат, едва прихваченный поясом: моду на такие привезли с юга аристократы материковых равнин. И мальчишки Фольнесса, сыновья переселенцев, смеялись над этим непонятным прихотливым предметом гардероба – может, и оттого, что для них он недостижимо дорого стоил.

   - Я не говорила о таких огромных деньгах. Ты очень добр, Йенс.

   - Только к тебе, моя обольстительная ласковая крошка. Надеюсь, больше не услышу разговоров о твоей родне и не увижу их здесь. Езди к ним сама, это я разрешаю. И обними поскорее своего милого Йенса.

    Ловушка захлопнулась, но Стэйси стало даже легче с этих пор безупречно выполнять супружеский долг и притворяться, что ей это в радость: по справедливости, Хансена теперь хотя бы было за что благодарить.

***

Улла долго отказывалась верить, что Стэйси не украла деньги у мужа, а он сам дал такую громадную сумму. Да, пусть даже откупился, чтоб не видеть тёщу, у которой жилистые руки от возни в саду и огороде – но ведь дал.

    Не зря все её подруги, как одна, говорили, что девочка у неё необычная – не просто хорошенькая, а из тех, кто наводит мужчин на такие неотвязные бесстыдные мысли, когда и многое отдать за благосклонность можно. Улла честно отвечала, что её это не слишком радует: ей ещё не приходилось встречать женщину, которой бы это обернулось во благо. К таким испокон веку липнут самые дурные люди, а когда дурной человек теряет голову – добра не жди.

    И вот теперь хладнокровный расчётливый Хансен, который гроша ломаного не потратит за просто так, дивно расщедрился после первой ночи. И, как знать – не порадоваться ли этому? Вдруг Стэйси нащупала верную тропку через это болото? Улла надеялась и уповала: вглядевшись в зелёные омуты глаз, запутавшись в кружении изящных созданных для танца ножек, муж не разглядит ничего лишнего и будет мягок с её девочкой, насколько этот человек вообще способен.

    А окрестные мальчишки действительно ходят, как в воду опущенные, с тех пор как стало известно, что темноволосую зеленоглазую плясунью, которая только недавно начала бегать на гулянья в круг костров над морем, отдают замуж за Хансена. Да, хоть Улла и сердито гнала от себя глупые мечты, которые явились в голову, как только дочка начала бегать на эти танцульки, но они всё равно возвращались. Улла мечтала о том, что однажды на гулянии Стэйси заприметит какой-нибудь молоденький гвардеец, заброшенный сюда долгом службы уроженец Дигерэша, где полюбившуюся девицу берут замуж и без приданого, и родители не противятся этому, а ещё и готовят дар отцу невесты. Дигерские дворяне не бедствуют, даже у самых скромных родов крепкие усадьбы. А ещё все знают, что они уважают своих жён…

    Улла смотрела, как самозабвенно танцует её дочка, с какими глазами она слушает печальные песни, как любуется огнём костров – и тревожно понимала, что Стэйси надо бы идти замуж по любви. Но это ж такая редкость, где ж ты её возьмёшь, когда на ненастном Фольнессе, где так тяжко вести хозяйство, все только и думают, как бы поправить дела выгодным браком… Улла ругала себя, что ждёт чуда – и всё-таки исподволь ждала его, а дождалась сватовства Хансена.

    Перед свадьбой она посчитала нужным подбодрить дочку, а заодно и саму себя. Сама протирая тряпицей посуду, поскольку единственная их пожилая прислуга опять расхворалась, Улла говорила с дочерью таким спокойным неспешным голосом, каким обычно рассказывала о поездке на рынок на соседний остров.

   - Наверняка тебе девчонки уже всяких страхов про брачную ночь понашептали – так их всем рассказывают, наплюй и забудь. Это что-то вроде обычая – девчушек перед свадьбой пугать. На деле-то редко совсем уж невыносимые мужья попадаются. А вот помнишь, за какого господина отдали Фэнни, дочку Ханны? Он же поперёк себя шире, жир так и колышется – и потный, и неопрятный, как конюх! Вот как с таким в постель лечь? Уж, верно, каждый раз Фэнни себя пересиливает. И таких женихов полным-полно. А Хансен мужчина видный, подтянутый и держится, как лорд. Он даже ест и пьёт красиво – ты заметила? Я почти уверена, что он не будет тебе противен. И он так на тебя поглядывает, что мне сдаётся, ещё и захочет тебе угодить.

    Стэйси слушала матушкины утешения молча – а когда дочка слушает молча, это означает, что она не верит произносимым словам.

***

Йенс Хансен был брезглив – в том смысле, что общими женщинами он брезговал. Даже и в дорогих весёлых домах довелось бывать в давности на материке, где шлюхи холёные, умеют музицировать и даже будто походят на девиц из хороших семей. Надеялся, с теми будет иначе. И всё равно не то – делить женщину пусть даже и со знатью столичной. Он и плащ-то с чужого плеча на себя не наденет, не то, что женщину. И весёлые дома для Хансена перестали существовать.

    Он заводил любовниц – на эту роль тоже подходила не каждая. Занятная судьба вынуждала Йенса Хансена всегда помнить об осторожности. Замужних дам, чьи мужья могли пригодиться ему в делах, он избегал – достаточно повидал, как раскрытые любовные связи срывали блестящие сделки и напрочь портили деловую репутацию. С девицами из хороших семей дело обстояло ещё хуже. Оскорблённый отец или брат могли отомстить жестоко, даже и до его прошлого могли докопаться. Нет уж, ни одна ухоженная нежная девственница не стоит такого риска. Да и рассказывали ему – робки и скованны эти воспитанные в благочестии знатные девицы, и особых восторгов обладание ими не вызывает, если только ты не влюблён. А уж от этого великодушные боги Хансена берегли.

    Оставались простолюдинки – но тоже не какие попало. Хансен предпочитал обставлять свою жизнь удобно и безопасно: женщина должна быть под рукой и вся, как на ладони, чтоб никаких тайн. Он сам нанимал прислугу, и, если какая-то девица была в его вкусе, приглядывался к ней пристально, и не к одной лишь наружности и фигурке. У сварливых, чрезмерно болтливых и имевших любовников до него шансов стать наложницей хозяина не было, как бы они ни были хороши собой.

    Если уж начистоту, ему хотелось бы девственницу, обладающую бесстыдством шлюхи, ласковую и пылкую от природы. Чтобы она без стеснения дарила любые ласки – но лишь ему одному. Хвала богам, он уже достаточно богат для того, чтобы самыми лучшими вещами владеть и пользоваться в одиночку. Но трезвомыслящий Хансен тут же криво ухмылялся себе самому: похоже, дружище, ты хочешь невозможного.

    А потом он выследил этого дойта, который повадился нагло воровать с его рудника нужные для какой-то дойтской чёрной ворожбы камни.

    Йенс Хансен часто следовал правилу: если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Конечно, если речь шла не о чёрной работе. Слежка была делом вполне по нему, так что Хансен не желал доверять её одним лишь стражникам, которых выделил ему для этого дела командор Мерфи. Стражники диву давались, как толково этот деляга продумывает засаду.

    Одной безлунной ночью Хансен сам поймал дойта, оглушил его сзади дубиной по голове и без обиняков объявил стражникам:

   - Отвезти его к командору успеете и завтра. Скажете, что был пойман утром – с вас не убудет. Когда он очнётся, мне надо потолковать с ним. Переночуйте где-нибудь поблизости, да хоть в посёлке при руднике!

    И Хансен оделил каждого серебряными монетами, дав столько, чтобы и после ночлега и хорошего ужина осталась приятная сумма за мелкую услугу и молчание. Как только довольные стражники ушли, он вылил на крепко связанного коренастого дойта ведро ледяной воды из пещерного источника, и тот открыл свои выцветшие белёсые глаза и с ледяной ненавистью вполне здорового и в здравом уме мерзавца уставился на Хансена.

   - Можешь не пытаться колдануть надо мной что-нибудь, - холодно, но довольно миролюбиво объявил на это Хансен. – У меня самые сильные амулеты от вашей братии, какие только можно купить на Фольнессе. Да и это неплохой оберег, - он дружески кивнул на увесистую дубинку.

   - Что я должен для тебя сделать, чтобы получить свободу вместо отправки в крепость? – тут же спросил дойт на ломаном местном наречии, мгновенно поняв, что за человек расселся перед ним на бочке с углём.

   - Делать – вот это не надо. Ищи алчных дураков. Я наслышан, что ваше колдунство всегда боком оборачивается, не обходится без тёмного подвоха. Мне нужно предсказание – это вы хорошо умеете, хотя для чужих и за звонкую монету делать не желаете. Ответишь на несколько моих вопросов – и я тебя отпущу на все четыре стороны, а в замке скажу, что ты меня усыпил и сбежал. Поверят и даже посочувствуют мне. Но на моих рудниках чтоб я больше тебя не видел – иначе и без людей командора, и без судилища обойдусь.

   - Спрашивай. Только учти – нарушишь данное слово, не спасут и амулеты. Страшного-то ничего не случится, но удача от тебя отвернётся навсегда.

   - Своей удачей я дорожу, - успокоил Хансен дойта.

    И стал Хансен спрашивать. Речь шла о вложении денег, доверии некоторым компаньонам и управляющим и наличии тайных врагов. Ответы дойта нравились Хансену и удивляли его: тот и впрямь будто сам вхож был во властные и купеческие круги архипелага. Похоже, молва не врёт о дарованиях этого тёмного народа. И Хансен решил задать ещё один вопрос.

    Сказать правду, в последнее время он всё чаще стал задумываться о том, чтобы прикупить пару торговых кораблей – не абы каких, а надёжных, виклантских. Но это было столь дорогое вложение, что рисковать доходами с рудников Хансен не спешил. Обдумывая дело неспешно, со всех сторон, он порешил, что самый безопасный способ – выгодно жениться и вложить в новое предприятие приданое жены. Тогда своими деньгами он точно не рискует, а уж что сказать тестю в случае гибели судов, он найдёт. Но сделать выбор меж выгодных невест он всё никак не решался: с каким семейством породниться, чтобы и с приданым не прогадать, и не прибавить себе сложностей, которые приносит спесивая родня?

   - На ком мне жениться? – прямо вопросил он дойта. – Ответишь – и можешь быть свободен, даже лодку без протечек тебе дам, чтоб ты навсегда убрался подальше с Нусте. Знаю, что воды ваш народец боится – но захочешь выбраться, потерпишь: здесь вода не заклятая.

   - Нет ничего проще твоего вопроса, но смотря чего ты ищешь. Можешь жениться на Эмме Дорти: деньги её отца заработаны честным путём и принесут тебе успех. Корабли, купленные на них, дадут тебе огромный доход и никогда не потонут. Со временем обзаведешься флотом из нескольких кораблей.

   - Послушай, любезнейший: я не слишком разбираюсь в ваших дойтских шуточках и не нахожу их смешными. Решил под конец надо мной поиздеваться? Эмма Дорти так визглива, восторженна и глупа, что я возьмусь сам водить свои корабли, лишь бы не сходить на берег и не видеться с этой квочкой, у которой ещё и зад тяжёлый.

   - Ты говорил о денежной выгоде, а не о том, чтоб жена тебе ещё и нравилась. Ты слишком многого хочешь. Вот что: женись тогда на старшей дочери Кеннета Аддерли.

    Йенс Хансен чуть не поперхнулся от такой издёвки.

   - Да, ты шутник. Аддерли нищий бестолковый авантюрист. Я слышал, что он столь никчемный, что его жена и дочери сами сажают репу в огороде.

   - Экий ты привередливый чистюля, - крякнул дойт. – Репа не репа, но, если тебе нужно хоть что-то, кроме денег – я говорю об удовольствии тщеславия – женись на старшей дочери Кеннета Аддерли. Эта девица родит того, кто станет в своё время властвовать надо всем Фольнессом, над всеми этими островами – и не как военный наместник, а как самовластный государь. Выбирай.

   - Что ж, спасибо тебе, вор-предсказатель, - произнёс Хансен. – Сейчас слегка развяжу тебе ноги, чтоб ты смог доковылять до берега. А уже в лодке развяжу руки. Мне не хочется, чтоб ты укокошил меня по дороге и твоё пророчество оказалось обманом.

   - Я вынужден держать данное слово, когда идёт такой торг, - ответствовал дойт. – Я не могу превозмочь древний закон. В этом мире всё связано, узор плетётся по правилам.

    Пока шли к лодке, Хансен смотрел в повеселевшую распрямившуюся спину дойта и раздумывал. Он был тщеславен, водился за ним такой грех, хотя Хансен старался не давать тщеславию воли: оно нередко мешало соображениям выгоды.

   - Выбирай! - напутствовал его дойт с издевательской усмешкой, когда Хансен с силой оттолкнул лодку от причала.

    Он так и стоял на берегу, пока огонь на корме лодки, в которой покидал остров Нусте дойт, не превратился в точку не больше светлячка.

    Можно было бы наплевать на слова дойта, но никак не удавалось. А необходимость женитьбы была ясна. Не тянуть же с этим до старости. В конце-то концов, ему нужен наследник, иначе зачем все эти рудники, да и корабли тоже? Противно было даже и представить, что после его смерти вся его собственность уйдёт в чужие руки. И ему нужна своя женщина – получше податливых служаночек, которые просты даже в постели, хотя и стараются ему угодить. Он многого добился, а девки в его постели – как у мелкого приказчика. Ему нужна женщина, которая не будет его раздражать. Именно поэтому Эмма Дорти не подходит. Выгода выгодой, но он же живой человек, чёрт побери – Йенс Хансен был озадачен таким невесёлым открытием.

    А не посмотреть ли и впрямь на старшую дочь Аддерли? Разве не любопытно, кого насоветовал ему дойт? Значит, эта бесприданница родит властителя Фольнесса. Что ж, в жизни случается всякое, это он хорошо знал. Хансен сперва расспросил о девице у своей старой прислуги, знающей все местные сплетни и дающей весьма точные оценки женщинам. Старуха охотно ответила:

   - Ребёночек совсем, только недавно на гулянки бегать стала. Да, не на вечера в хороших домах – кто ж этих Аддерли туда пригласит? На самые простые, что на берегу в круге костровом, где вся подряд молодёжь собирается. А несравненно хороша девчушка, и танцует, говорят, как дриада. И головы уже кружит, и сама того не понимает – не сознаёт своей силы дитя. И хоть не тихоня, а поведения строгого, без вольностей. Плохого ни от кого о ней не слыхала, даже и самым желчным бабам сказать нечего, кроме как бедными платьишками попрекнуть.

    Хансен ухмыльнулся и решил незаметно посетить ночную прибрежную гулянку и посмотреть на девицу. Мужи его возраста и положения не бывали на таких гуляньях, тем занятнее ему будет. А то и правда, слишком однообразную жизнь он ведёт.

    Случилось так, что явился Хансен на берег и встал за широким костровым кругом чуть в отдалении как раз тогда, когда музыканты заиграли новый ещё неизвестный танец – так объявил старший из них – и в круг решилась выйти на первый раз одна лишь пара. Крепкий бойкий молокосос из десятников командора Мерфи танцевал с дивной изящной девчонкой, первое же движение которой отозвалось во всём существе Хансена сладкой дрожью: вот кем он хочет обладать. Этот чёрный шёлк волос должен касаться его тела, искриться под его ладонями. Но может ли так танцевать девица? Двигается она так, будто все тайны греха ей известны, и в то же время странная черта есть в ней – что-то, что доводилось подмечать в бытность на равнинах у истинных леди, каких и нет на Фольнессе.

    Хансен даже и не отдавал себе отчёта, что выглядит сейчас не менее зачарованным дурнем, чем некоторые из стоящих вокруг юнцов, и его собственный управляющий нагло ухмыляется в усы, наблюдая за ним.

   - Кто это? – тихо спросил он управляющего.

   - Стэйси Аддерли, господин Хансен, - ответил тот.

***

Вернувшись домой, Хансен до утра сидел в кабинете, а иногда и расхаживал по нему, заглядывая в окно и пытаясь разглядеть в нём дальние огни трескучих костров на берегу, хотя они были скрыты холмом, и он знал об этом. В этом треске и сверкании, верно, до сих пор пляшет обольстительная малютка, которой суждена необычная судьба. Глядя на неё, в слова дойта верилось. Ей уж точно не дело репу сажать. Он оденет эту девочку, как королеву, и на балах архипелага равных ей не будет точно – даже и близко никого не поставишь. О нём будут говорить, что он женат на самой желанной женщине Фольнесса, ему будут завидовать. Каким образом его сын добьётся власти, пока неясно – но на новых землях, случается, расцветают новые, прежде неизвестные имена… Но как же необычно и славно будет жениться на девице, которую он так упоительно желает с первого мгновения.

    Назавтра он узнал от управляющего, что Кеннет Аддерли сидит в темнице за растрату – вот только сегодня и посадили под замок. Ну и чёрт с ним: выкупить, откупиться и забыть.

    Он в тот же день безразлично рассчитал и отправил восвояси из усадьбы всех женщин, с которыми была у него когда-то связь: там, откуда он родом, это считалось знаком уважения к молодой жене, и он вдруг подумал, что это и впрямь неплохой обычай. Он непременно скажет ей об этом, чтобы сделать приятное. Он всегда обдуманно добивался желаемого – а желал он сейчас не просто обладать девицей, но и расположить её к себе.

***

Вызванная сияющим самодовольным Хансеном экономка с таким почтением и нижайшим поклоном передавала молодой хозяйке увесистую связку ключей от усадебных чертогов и кладовых, что Стэйси сделалось не по себе. Ей бросилось в глаза усилие воли, с которым достойная женщина изображает покорство и смирение.

   - Только скажите, когда пожелаете собрать всю прислугу, госпожа Хансен, и я живо всех представлю пред Ваш взор, - снова поклонилась она.

   - У нас второй день свадьбы, Тура, - снисходительно процедил Хансен. – Леди совсем не до этого, успеет ещё вникнуть, она занята своим супругом. Твоё дело пока всегда быть по рукой, если ей понадобится узнать что-то, но не докучать ей при этом и не болтаться пред очами. И всем передай то же самое.

   - Вы можете идти и делать, что обычно, госпожа Тура, ведь по дому сразу видно, что Вы знаете, как всё обустроить наилучшим образом, - добавила Стэйси, которой стало пронзительно жаль женщину с умными глазами, привыкшими быстро принимать пристойное почтительное выражение. – Но как же Тура будет обходиться без ключей, Йенс, если ты велишь не докучать мне?

   - Хе! – одобрительно ухмыльнулся муж, сухо щёлкнув пальцами. – Есть вторая связка, не столь богатая, без драгоценных цепей и брелоков. А эту пристало носить супруге, а не экономке. И госпожа здесь одна – это госпожа Хансен. Не стой столбом, Тура, раз хозяйка велела тебе идти по делам. А ты..., - он тут же притянул Стэйси к себе на колени, не дожидаясь, пока экономка выйдет за дверь. - А ты не распускай слуг: с ними надо точно так же, как с роднёй. Пусть видят в твоей доброте награду за старания, а не обязательный порядок вещей. Не подумай, не то, что бы мне хотелось злобную и заносчивую жену, которая орёт и шипит в моём доме на прислугу – такие женщины во всём не слишком-то хороши, женская жестокость отвратительна… - тут Хансен прервался с краткой усмешкой и принялся покрывать лёгкими поцелуями её шею.

ГЛАВА 3

Когда Стэйси одолевала каменная тоска, она сердито встряхивала себя: что за глупости? – она ведь так хорошо поладила с Хансеном, и это должно её радовать. Она прекрасно сознавала, что муж её человек недобрый – слишком многое указывало на это – но с ней он был неизменно нежен: словно это забавляло его, как игра с котёнком. Стэйси делала вид, что доверяет его благодушной игривой нежности, и никак не могла догадаться: а Хансен вправду верит, что смог понравиться ей своими ласками и щедрыми подарками, или понимает, что она просто играет по его правилам? Одно она могла сказать точно: её муж далеко не глуп, обмануть его сложно.

    Наблюдая незаметно, как ведет себя её «милый Йенс» с рудничными работниками, домашней прислугой, управляющими, гостями и компаньонами, Стэйси признавала: чтобы продолжать пользоваться необычайной свободой, что предоставлял он ей в имении, ей нельзя выходить из роли. Она говорила себе, что игра стоит свеч. Никто не диктует, что ей делать, хотя бы днём: целыми днями муж был занят.

    Убедившись, что купленная любовь оправдывает вложения, воодушевлённый Хансен с удвоенным рвением принялся за дела, едва отгуляли свадьбу, и в делах этих ему невероятно везло. Правда, домой он теперь стремился отовсюду, где бы ни был. Если Стэйси, отвлечённая интересным для себя занятием, не успевала встретить его во дворе или на крыльце, то всегда слышала отчётливый зов, раздававшийся у порога:

   - Эй! Почему здесь не встречают своего милого Йенса?

    Тут надо было всё бросать и встречать милого. Завидев Стэйси, он тут же улыбался, полуприкрыв довольные масляные глаза, и выразительно запрокидывал голову, если спускалась к нему его жена по лестнице с верхнего этажа. И Стэйси понимала: отвязаться от него и сегодня не удастся. Ночи всецело принадлежали Хансену. Раз уж это всё равно неизбежно, Стэйси научилась исполнять свою роль, как красивый танец – вернее, как его продолжение.

    Часто именно так и обстояло дело: если вечером со двора или со стороны моря доносилась мелодия, муж умолял Стэйси потанцевать для него, и она танцевала – просто для себя, не глядя на него. И когда успевали улететь её мысли на широкий луг на мысу над морем, Хансен ловил её в разгаре танца и тут же брал. Он никогда не был груб, так старался ей угодить и так мало напоминал «дневного» Хансена, безжалостного к менее удачливым ближним. И Стэйси предпочитала надеяться: вдруг ей вправду удастся его смягчить, если он так ценит её ласки?

    «Дневной» Хансен, презирающий людей и до тошноты расчётливый во всех делах, был неприятен ей. Она не доверяла ему и никогда не смогла бы его полюбить. Ночи были временем, когда появлялся какой-то другой человек. Он был не противен телу, даже наоборот, и Стэйси оставляла тело обниматься с ним, а сама летала мыслями над маленькими прибрежными островками над морем, куда в детстве плавали они с друзьями, отвязав чужую лодку.

    Муж и впрямь казался благодарным: всё, что бы она ни делала днём, вызывало одобрение Хансена. Чтобы только не было времени задумываться и тосковать, Стэйси решила переменить кое-что в усадебном укладе, и выходило у неё пока неплохо, Хансен посмеивался:

   - Быстро же ты освоилась! Устраивай тут всё, как тебе угодно и удобно. Тура тебя просто превозносит, никаких склок в доме не стало… Если усадебное хозяйство тебя развлекает, чего я никак не ждал, то и славно. А настоящие развлечения увидишь на зимние праздники, на командорские балы… Если твои наряды не будут лучшими, я от раскаяния уйду спать в погреб.

    Чёрта с два бы он так сделал. И если здесь кому-то важны эти дорогие нарядные тряпки, так это ему. Стэйси всё же не забывала спрашивать его согласия на разные домашние новшества, и он присвистывал и кивал:

   - Да-да, сладкая. Согласен, сладкая.

***

Улла, когда приезжала к ней дочь, заявляла ей и себе:

   - Не будь такой печальной, детка: знала бы ты только, как тебе завидуют! Муж богат и щедр, не поколачивает тебя и не придирается даже.

    Стэйси обычно молчала на это, поднимая в усмешке уголок рта, но однажды, приехав к матери по первой позёмке, ответила:

   - Скоро завидная заколдованная жизнь закончится. Он спросил меня, почему я до сих пор не тяжёлая. Сказал, что во мне уже озеро его семени, а дитя всё так и не зачато.

   - Ишь, - спокойно размышлительно сказала на это Улла.

    Ещё не хватало жалеть и мучиться угрызениями совести оттого, что оказалась малодушна и не сумела помешать дочкиному браку. Стэйси так спокойно согласилась идти замуж, так невозмутимо готовилась к свадьбе, не боялась и не проронила ни единой слезинки, что сбила мать с толку. Улла думала тогда: что ж, может, и к лучшему это. Найти на этих островах столь выгодного жениха, ещё и не имея приданого – само по себе невероятное, редчайшее везение. Кто знает – может, Стэйси и впрямь надоело зваться дочерью неудачника Аддерли? Стэйси девчонка приметливая: насмотрелась вдоволь на жизнь матери и решила, что сама жить так не будет.

    Что ж, ничего удивительного в таком решении никто бы не нашёл. Тем более, как бы ни храбрилась Улла перед Кеном, но, если бы Кена ещё и заперли в темнице, без его невеликого жалованья семейству пришлось бы плохо. У неё даже и родни нет, к которой можно отправить младших девчонок, чтобы им со Стэйси идти в услужение. И кто на Фольнессе возьмёт в услужение дворянок, ещё и жену и дочь заключенного нечистого на руку эконома? Если и возьмёт, то лишь ради того, чтобы заполучить юную девчонку в свою постель, не давая взамен ни заботы, ни защиты… Что бы ни говорили про Хансена, но он захотел именно жениться на Стэйси. Нет, дочка своим охотным согласием выйти за него избавила семью от многих бед.

    Деньги, что дал Стэйси муж для матери, Улла закопала в укромном месте в саду, чтоб не нашёл их Кеннет: став тестем Хансена, он знатно прифрантился на полученный от зятя выкуп, завёл себе полюбовницу на соседнем острове, и точно не был бы против ещё одного нежданного денежного куша.

***

Раньше его забавляло, что его спокойной безжалостности побаивались, а теперь Йенс Хансен находил удовольствие и в том, что есть существо, с которым ему хочется быть бархатным. Это было неподражаемое ощущение, до сих пор не потерявшее свою остроту. Он словно себя забывал, лишь только ловил в объятия свою собственную жену. Даже от поганых дойтов может быть польза, если верно подойти к делу. Никогда сам бы он не додумался прийти на высокий берег, куда бегали бестолковые мальчишки, никогда не узнал бы, каким упоительно ярким может быть притяжение.

    Хансен вполне пережил бы, если б его юная жена не проявила ни малейшего интереса к усадебному хозяйству: не для этого он на ней женился, пусть бы предавалась праздности и холила свою красоту. Чем ближе подкрадывалась зима, тем чаще тревожило его другое: почему Стэйси до сих пор не носит его ребёнка? Он спросил её об этом – не затем, чтобы услышать ответ, а чтобы посмотреть, как она встретит вопрос. Его сладкая малютка оказалась еще и не такой глупой, какими считал он большинство женщин, и за полгода жизни с ней он не мог сказать, что знает её. Это не имело значения ночью, но с некоторых пор стало тревожить днём.

   - Лишь Небесам решать, когда, милый Йенс, - ответила она на вопрос, и зелёные глаза её обожгли его печалью.

    На следующий же вечер, вернувшись домой, застал он в своей усадьбе старую вдову Малин, самую знаменитую повитуху на Фольнессе, слывшую ещё и провидицей. И не где-нибудь – она ужинала с его женою в личных покоях Стэйси.

   - Что здесь делает Малин? – вопросил Хансен вместо приветствия, встревоженный и рассерженный тем, что жена не вышла встречать его, как обычно.

   - Дорогой Йенс, я решила дать ответ на твой справедливый вопрос, - мягко ответила маленькая чертовка, и тут же, не слишком-то спеша, поднялась из кресла, подошла к нему и поцеловала в щёку, встав на цыпочки – он невольно склонился к ней, как и всегда.

    По лицам обеих женщин – что молоденькой, что старой – было никак ему не прочесть, что за вести его ждут, а гадать он не любил.

   - Пойдём-ка со мной, Малин. Я хочу наедине с тобой перемолвиться, - повелел он и властно махнул рукой, поторапливая старую повитуху.

   - Я жду тебя здесь, Йенс, - услышал он приветливый голосок за спиною, но оборачиваться не стал.

    Повитуха шла за ним в его кабинет невозмутимо и бесшумно. Даже одышки нет у этой старухи, гляди-ка. В кабинете она огляделась без стеснения и сразу заговорила:

   - Вы знаете, господин Хансен, что мне весь Фольнесс доверяет. Я и троих детей супруги командора Мерфи принимала, и время их рождения точно назвала, и Вы знаете, как наградил меня командор…

   - Я в курсе происходящего на Фольнессе, - слегка поморщился Хансен. – Переходи сразу к делу, Малин.

   - Почему бы и не перейти, раз дело ясное, - пожала сухими плечами повитуха. – Молода просто Ваша милая ласточка, господин Хансен. Только-то и всего. Я бесплодный пустоцвет вижу сразу…. Да Вы ведь и это знаете. Дак вот: года три подождать придется – и пойдут у вас наследнички, чернобровые красавцы-сыновья. Бывает так, сколько угодно – ну очень уж юного птенчика Вы замуж-то взяли. Она и девицей-то недавно стала, да и ела у родителей не досыта, и не в праздности жила, никто не баловал. Чего ж Вы хотели? Время и забота всё сами сделают – я за слова свои отвечаю. Сладких сочных ягод да орехов побольше, что везут с юга, сна без тревог да радости беспечной – вот тогда спустя время плоды и пожнёте, господин мой. Ни тени нездоровья нет на Вашей ласточке, и детей здоровых и смышлёных она родит. Не горюйте, господин Хансен: если вдуматься, так Вам повезло. Наслаждайтесь сладостью, пока жена принадлежит лишь Вам и не измотана родами и беспокойством о детях. Вот вспомните ещё мои слова, когда у вас будет полон дом суеты.

    Внимательно прощупав взглядом лицо повитухи, Хансен подошёл и вложил ей в ладонь пять серебряных монет:

   - Благодарю, Малин. Ты успокоила меня и порадовала. Иди. К госпоже по пути не заглядывай, ступай уже домой.

   - Премного благодарна щедрости Вашей, - привычным церемонным и уверенным, полным достоинства поклоном попрощалась с ним повитуха и отправилась восвояси.

***

Уже только посреди двора обернулась старая Малин на окна покоев «ласточки». Малышка Стэйси стояла у окна, как она и думала – и Малин на мгновение подняла руку и весело махнула ей: не горюй, мол. Ну и прибыльный денёк выдался: сначала ей заплатила славная Улла, а теперь и Хансен денег на радостях отвалил. Она правду сказала и Улле, и её красотке Стэйси: та не маленькая уж, мужняя жена. За детьми дело не станет, мужчине и стараться не придётся: девчонка из тех, про кого говорят «только мимо пронеси». Но повидала Малин на своём веку индюков самонадеянных, что на себя самих ни за что попенять не догадаются. И не знают-то, что слава неутомимого любовника не равна способности зачать ребёнка.

   - Муж твой, детонька, на эти острова прибыл, когда тебя и на свете не было. И за всё это время не пришлось мне слышать, чтобы у кого-то появилось от него дитя. Ты уж верь мне: такие вещи просачиваются, даже если женщина обещалась молчать. Особливо я в своём деле про всё это знаю. И кому за молчание заплачено, тоже сразу видать: уезжают они в более тёплые да привольные места с этими деньгами.

   - Мой муж мог быть очень осторожен, чтоб не платить лишнего – это похоже на него, - возразила зелёная девчонка, сверкнув зелёными глазами, и Малин покачала головой: надо ж, такое дитя, и муж-то её пока лелеет, а цену она ему знает.

   - Неееет! – уверенно протянула она в ответ. – Хоть ты и сметлива не по годам, я тебе скажу: даже и такие, как твой Хансен, всего предусмотреть не в силах. Боги-то и то, думаю я, за головы хватаются в Небесах Надгорных, когда видят неурядицы нашего мира, где быть их не должно. А тут – человек смертный. И таких, как твой муж, я видела. Знаешь, что бывает, когда от них ждут дитя, которое им не нужно? Такие девушки горемычные идут ко мне и моим товаркам, чтобы избавиться от плода – таково условие полюбовника, чтобы сохранить его расположение, или службу у него, или просто спокойно жить на Фольнессе. Так-то. И твой муж, уж прости мне, тоже вряд ли пёкся, чтобы не обрюхатить никого: знал, что легко избавится от досадной помехи. Он просто бесплоден – я лишь в этом и вижу причину.

   - И ты сможешь о таком ему сказать, тётушка Малин? – с деланным спокойствием спросила девчонка.

   - Ну я ж сижу пред тобою живая и здоровая! – фыркнула старуха. – Как думаешь, говорила я господам это? Женщин-то мне жаль, понятно – но своё благополучие всякой дороже. У меня ж тоже две дочери, внуки, правнуки – и дом наш здесь, в немилостивых этих краях, и гнев господ здешних нам не на руку.

   - Я тебя поняла, - без упрека заверила госпожа Хансен. – Но что ты мне посоветуешь делать?

   - Я скажу твоему мужу, что ты слишком юна и дети будут позже – скажем, через три года. Так и вправду частенько случается.

   - И мне просто ждать эти три года, тётушка Малин, когда обман раскроется?

   - Ох, дитя моё прекрасное – да конечно ж нет… - Старуха хитро усмехнулась, словно посетило её приятное воспоминание. – Уж за это время, будь уверена, найдёшь ты себе возлюбленного, да и дитя понесёшь от него. Так лишь в таких случаях и делают. Выбирай умного, не кичливого, чтоб берёг тебя и молчал, как немой, никому не хвалился, что любовь ему даришь. Ты же как маячок на этих серых скалах – всякого манишь. Так что выбор будет… Ну что ж ты так смотришь-то? Ты что ж, думала одного этого знать, за которого поневоле шла? Это ж последнее самой себе наказание: с любимым-то оно всё по-другому покажется. Я желаю тебе обязательно испытать это хоть раз – пусть даже и ненадолго. Оно того стоит – вспомнишь вот мои слова. Не слушай тех, кто будет тебе говорить, что все мужчины одинаковы, эти женщины сами себя выдают: счастья у них не было.

***

Стэйси успела с детства привыкнуть, что зимой жизнь застывала, как пологие холмы и прибрежные скалы за окном. Поддерживай очаг да пряди пряжу, а как стемнеет – ложись спать. Эта зима дружелюбно посмеялась над её невежеством: оказалось, зимние праздники по красоте и яркости не уступают летним, а те мелодии, что уже стали привычными летом и не так теребили душу, горели зимою над горизонтом, как костры в снегах. На Солнцестояние Хансен повёз молодую жену по гостям, по зимним праздникам. На всех островах архипелага, не исключая столичный Ноккест, были у него нужные связи. И все эти важные люди, приглашенные летом на его свадьбу, при прощании во всеуслышание приглашали посетить их зимою.

   - Ты так пленила своим танцем весь этот сонм знатных индюков, моя дивная Стэйси, что, когда гости начнут разъезжаться, нас наперебой станут приглашать на Солнцестояние. Улыбайся и обещай быть, - подмигнув ей, велел Хансен, когда на второе свадебное утро должны были спуститься они вновь к гостям.

    Нет, он попросил очень мило – но всё же повелел: так же, как мягко и просительно велел освободить его от одежд ночью. Стэйси только что нежно отблагодарила его за подарок для матери, и он просто невыносимо сиял и не мог удержаться от масляной улыбки, следя взглядом за женою.

   - Что-то ты слишком тиха и серьёзна, - заметил он, поймав её за руку, усадив к себе на колени и наматывая на палец прядь её волос. – Разве дело скрывать, что ночь тебе понравилась? Не будь жестока ко мне. Но если ты так строго и безмятежно будешь вести себя в гостях, что бы ни случилось – это другое дело. Пусть все увидят, что я женился на леди.

    Стэйси при всём желании не могла бы вести себя иначе в домах тех людей, к которым он её привозил. Она не испытывала трепета перед богатством и знатностью – такой была от природы, но и не спешила доверять новым знакомым, которых не могла пока понять.

    Юная жена Йенса Хансена никого не дичилась, была мила и спокойно-приветлива, но многие внезапно догадывались, что это всего лишь обманчивая оболочка, когда госпожа Хансен выходила танцевать. Казалось, её мужа это забавляет и греет его тщеславие. Стэйси всякий раз подмечала: как бы ни был он занят важным для него разговором, с кем бы ни беседовал – он не упускал её из виду, когда она танцевала или говорила с кем-то, и подмечал все устремлённые на неё взгляды. Или так только казалось? И если даже верить повитухе Малин и следовать её советам – то как можно улучить миг, чтобы хоть парой слов с кем-то перекинуться, не будучи под прицелом пристального, пронизывающего, как сквозняк, серого взгляда Хансена?

ГЛАВА 4

Новый командор крепости Ноккест, знакомство с которым было одной из главных целей визита Хансена на столичный остров, оказался записным воякой из северной глуши Оззунда, интерес и уважение которого ничем иным, кроме искусного владения оружием, заслужить было нельзя. К обществу дам командор Колман был равнодушен, в торговле ничего не смыслил, на местных деляг поглядывал с подозрением – а впрочем, чем больше пьянел, тем откровеннее скучал на своём же празднике, пока не придумал устроить состязание в стрельбе из лука.

   - А вот есть у меня один провинившийся десятник… Иди-иди сюда, Тим! Я обещал, что найду тебе запоминающееся наказание? Я всегда держу слово. С чего бы мне тебя ещё сюда приглашать, как сам думаешь?

    На этом весомом вопросе он вручил подошедшему Тиму небольшое яблоко с фруктового блюда, обвёл указательным пальцем круг собравшихся вокруг него дворян и объявил:

   - Какой праздник без состязания? Кто с большего расстояния пронзит стрелою яблоко на безмозглой башке Тима во дворе, тот для меня первый приятель будет на Фольнессе. Меня вы обскачете в этом вряд ли, а вот кто высокочтимый второй – сейчас и узнаем! Воителей своих погляжу в деле, а вы, господа негоцианты и владельцы рудников, можете заключать пари, ставить серебро на победителя. И попробуй только раньше времени завалиться в сугроб со страху, Тим.

    Кое-кто из стоящих вблизи дам захихикал, а Стэйси почти незаметно поморщилась: вряд ли этот лопоухий Тим совершил такое злодеяние, чтобы в яблоко на его голове целились подвыпившие разгорячённые сотники, которые вполне могут и промазать. Как бы эти дуры хихикали на его месте? И вдруг услышала спокойный, почти ленивый голос своего мужа:

   - А на себя самого негоциант и владелец рудников может поставить? Моя ставка против Вашей, что я буду первым, а Вы – высокочтимым вторым.

   - А по рукам! – весело бухнул командор. – Все во двор, господа!

    И гости из сырой залы потянулись на широкий мощёный замковый двор, очищенный от снега – там не было и сугробов, куда падать бедолаге Тиму, одни скользкие камни.

    Стэйси отвлеклась от состязания – ей этого хотелось. Она вдыхала солнечный морозный воздух и старалась смотреть в море за крепостную стену, за которой летали кайры под быструю зажигательную мелодию, что играли музыканты – теперь командор повелел играть во дворе. Мужчины хохотали и подначивали друг друга, и голоса их и смех прорывались сквозь музыку.

   - Вам не занятно, победит или проиграет Ваш муж, госпожа Хансен? – услышала она негромкий мужской голос за спиной, показавшийся ей знакомым.

    Стэйси тут же обернулась. Это оказался баронский сын Уилл Финли, молодой наёмник из Срединной Короны. У них на Нусте тоже служили такие мальчишки с далёких материковых равнин. Чаще всего это были младшие сыновья из столь же небогатых семей, как родное семейство Стэйси Аддерли.

    Выросшая на Фольнессе Стэйси хорошо знала, что все они выбирали здесь один из двух путей. Одни решительно рвались наверх, держались ближе к командорам, лезли из кожи вон, чтобы доказать право войти в ближний круг. Другие просто честно служили, не искали покровителей и не особенно жаловали командорские званые вечера: их дворянское самолюбие не терпело снисходительного участия сильных мира сего. Но такие мальчишки хотели развлекаться и танцевать не меньше состоятельных рыцарей. И с весны до осени, когда не стояли в караулах и не выходили в море на сторожевых кораблях, они тянулись на танцы на широком мысу высоко над морем, в огороженный кострами круг, посреди которого так полюбила с первого же дня танцевать Стэйси.

    Отец рявкал на неё не оттого, что она бегает на эти «убогие танцульки» и возвращается поздней ночью, а оттого, что там «никого путного не встретишь: у одних подлое происхождение, у других из имущества один ржавый герб». Правда, вечерами Кеннет Аддерли частенько засыпал пьяным мертвецким сном, и идти можно было куда угодно. Матушка Улла отпускала Стэйси – лишь прямо рассказала о подстерегающих любую девицу опасностях и объявила, что верит: дочка будет разумной. Об остальном мать не волновалась: на Фольнессе царил строгий порядок, насилие над дворянками каралось крайне жестоко, и опасности девчонкам грозили лишь те, что происходят от собственной глупости.

    А Стэйси пока просто нравилось танцевать у моря, которое подхватывает и закручивает в волны мелодии, разносит их с острова на остров и забирает в глубины – она была уверена, что так оно и есть. Простолюдины смущались заговаривать с дочерьми служилых дворян, пусть даже и бедней себя самих, а некоторые мальчишки-наёмники из крепости заявляли, что ходят сюда только из-за неё. Стэйси в такие слова не слишком верила и не вдумывалась. С гвардейцами весело танцевать и занятно болтать. Они рассказывали о жизни равнин, откуда сама она была родом, и Стэйси сравнивала ту жизнь со своей и пыталась представить, как её семья могла бы жить, если бы отец не увёз их на Север. Да, от этих парней она многое узнала, радовалась встрече с ними и никому не отдавала предпочтение: все славные ребята.

    И сейчас, на блистательном празднике командора Колмана, когда её пригласил на танец Уилл Финли, она безошибочно узнала в нём такого же мальчишку, как были на Нусте, и её вдруг длинной острой иглой насквозь проколола печаль. Молодой светловолосый рыцарь был очень учтив с ней, а светло-карие глаза его смотрели с какой-то пристальной грустью, и Стэйси откуда-то знала, что это связано с ней самой. Он долго не отпускал её руку после танца, и она, поймав его пристальный взгляд, выразительно скосила глаза, показывая в сторону своего мужа, сидевшего в кругу возле командора и военного наместника Фольнесса. И он понял и отпустил ладонь.

    Теперь Финли стоял у неё за спиной – и он снова тихонько, незаметно притронулся к её руке, задав свой вопрос.

   - Я и сама умею стрелять из лука – не блестяще, но не слишком плохо. Но такие развлечения, как сейчас, мне не по душе. Мне всё равно, кто победит или проиграет, лишь бы стрела не влетела в глаз этому Тиму, в чём бы он ни провинился. Он живой человек, и это негодное наказание.

    Она говорила совсем тихо и ровным голосом, чтоб никто не услышал, кроме задавшего ей вопрос. Подумаешь! Нельзя же постоянно говорить только эти скучные пристойные фразы, которые должна произносить на таких праздниках госпожа Хансен. У этого парня неглупый взгляд, в котором отразилось понимание в ответ на её слова.

   - Я и сам думаю так же, милосердная госпожа Хансен. Потому и не участвую в этом, хотя тоже стреляю не слишком плохо. Смотрите – здесь кое-кто уже танцует в стороне от состязания. Я понимаю, что Вы не можете сейчас отсюда уйти, но так хотел бы хоть раз ещё станцевать с Вами. Могу я верить, что случай мне представится?

   - Праздник еще не кончился, - ответила Стэйси, на миг окутанная странной тревогой.

    Этот рыцарь Уилл всё же не так открыт и простодушен, как шестнадцатилетние мальчишки из крепости Нусте. Он постарше, двадцать зим миновало уж точно, он видный парень и знает это. И он понимает то, чего понимать не должен. Муж Стэйси таков, что она не может уйти: она должна делать вид, что с замиранием сердца смотрит на своего меткого мужа, который точно выиграет это состязание. Командор Колман уже чертыхается и суетится, а Йенс Хансен нетороплив и спокоен. «Непревзойдённый стрелок! Кто бы знал…», - доносится до неё шёпот. Хансен успевает не только сосредотачиваться на цели, но и бросать взгляды на жену, и тогда уголки его губ подрагивают в лукавой лисьей улыбке. Никогда он не простит, если Стэйси останется равнодушна к его таланту…

   - Возьмите, согрейтесь! – Финли протянул ей чашу с горячим вином, которым нарядные служанки обносили гостей.

   - Пахнет пряностями, - Стэйси с нескрываемым удовольствием втянула носом аромат, принимая чашу. – Люблю пряности, но какие же они дорогие…

   - Я тоже, госпожа Хансен. А Вы сами, как редкая дорогая пряность.

    Стэйси не успела ничего ответить на это помпезное сравнение.

   - Признаю свой проигрыш, дружище Йенс! – рявкнул тут командор – и все бросились поздравлять Хансена с победой.

***

Своему новому приятелю Йенсу Хансену и его юной супруге командор Колман выделил наилучшие гостевые покои и велел принести туда вина и редких сладостей «на всю оставшуюся ночь».

   - Ну, как ты находишь командорский праздник на Ноккесте, виноградинка моя? – вопросил у Стэйси довольный муж, одной рукой медленно распуская шнуровку её чарующего лилового платья, которое Фримма сшила по его вкусу из самой дорогой и редкой ткани, а другой поднося ей ко рту ягоду за ягодой.

   - Ты красиво целился и красиво стрелял, - отвечала Стэйси с мягкой улыбкой.

    Всегда лучше отвечать ему что-то близкое к правде: стрелок он и впрямь великолепный, и лук он держит куда красивее, чем командор Колман. Окаменевшему от страха и унижения Тиму её муж с преувеличенным насмешливым почтением вложил в ладонь ровный столбик серебряных монет за развлечение, и это было мерзко. Это воспоминание лучше забросать камнями в уголке памяти.

   - Да ну? – с хитрой ухмылкой поднял брови Хансен в ответ на её слова. – Скажи мне лучше, что тебе в это время красиво лил в уши тот белобрысый юнец, что не отходил от тебя? Я, моя сладкая, всегда вижу тех, кто желает быть на моём месте. Вот только не бывать никому на моём месте. Я и сам не прыгаю по чужим постелям, как иные облезлые коты, а уж тобой точно делиться ни с кем не буду. Разве я сам не забочусь, чтобы тебе не казалось мало? Ты думаешь, я позволю тебе испробовать всех этих рыцарей, которые стёрли о тебя глаза? Мне не жаль этих завистливых голодающих, и в этом деле я уж точно обойдусь без компаньонов. Немедленно пригласи своего милого Йенса войти…

***

На следующий день они уезжали: их ждали ещё на одном празднике. Стэйси так и не пришлось больше потанцевать с Уиллом Финли. Он хотел подойти что-то сказать на прощание, но Стэйси запретила ему, быстро мотнув наклонённой головой, когда Хансен на миг отвернулся. Парень сразу помрачнел, а взгляд его показался вдруг Стэйси виноватым. Да, он не дурачок, точно станет командором какой-нибудь крепости, заживёт получше и не станет наказывать своих людей так, как Колман наказал Тима.

    Она уже давно не вспоминала рыцаря, когда посреди весны, гуляя по рынку в гавани, услышала его приятный приглушённый голос за спиной.

   - Госпожа Хансен! – окликнул он.

    Стэйси остановилась и живо обернулась: гвардеец стоял в двух шагах от неё и смотрел напряженно, пристально. На празднике Солнцестояния на Ноккесте, во время танца с ним, она упомянула в разговоре, что ей по душе дигерцы, говоря совсем не о наружности. Но светлые густые волосы молодого воина, зимой волнами ниспадавшие на плечи, теперь были очень коротко острижены, как у дигерца, и это весьма ему шло.

   - Я рада видеть Вас, барон Финли, - совершенно искренне объявила она, по незнанию великодушно наделив парня отцовским титулом, которого он ещё не имел, - но при одном условии: если Вас не выслали со столичного острова служить на Нусте за какие-то провинности!

    Она и вправду была рада видеть его и не прочь поболтать с ним. Жаль, что нельзя пригласить его в гости: кому бывать в доме, выбирает Хансен. Ей можно приглашать лишь своих приятельниц, до которых ему нет дела, но он рад, когда это оказываются командорские племянницы.

   - Нет, ссылки не в духе изобретательного старины Колмана! – от души рассмеялся Финли, не сводя с неё глаз. – Давайте мне Вашу корзинку. Неужели Вам некого отправить на рынок, что Вы ходите за покупками сама? Это безобразие, но я этому рад – иначе пришлось бы придумывать, как ухитриться Вас встретить.

   - Я люблю погулять по рынку и гавани, служанки тут неподалёку тоже гуляют, отпустила их поболтать с приятелями. И всё-таки – что Вас привело на наш дальний Нусте?

   - Вызвался доставить указ лорда Ларса в эту дальнюю крепость, чтобы не сидеть в столице. Теперь я гость вашего командора Мерфи на несколько дней. Можем мы с Вами хотя бы недолго прогуляться по берегу – за гаванью, где нет такой толпы? Конечно, если Ваши служанки преданы Вам и у Вас не будет неприятностей.

   - Да, они про меня не болтают, - уверенно улыбнулась Стэйси. – Пойдёмте.

    Пока пересекали рынок и гавань, гвардеец с Ноккеста следовал рядом со Стэйси на почтительном расстоянии, а когда мостовые уступили место песку и гальке, придвинулся к ней поближе и стал мягко придерживать её за локоть – словно она, бегавшая тут с детства, могла упасть на намывах недалеко от края прибоя, и её унесло бы в море. Стэйси не хотела его обидеть, а потому ничего на это не сказала – пусть придерживает, но почему он молчит, как заговорщик?

   - Мне нравится гулять у моря молча, - сказала она и не слишком-то соврала.

   - А я просто верные слова подобрать не могу, - ответил на это Финли, слегка сжав её острый локоть. – Можно, скажу, как есть? Мне повод был нужен Вас увидеть. Я с зимы, с праздника у командора Колмана не могу избавиться от мысли: я должен убедиться, что у Вас всё благополучно.

   - А почему должно быть иначе?

   - Нет, у Вас и не должно быть иначе! - резко мотнул головою Финли и замолчал, и Стэйси остановилась тогда и в упор глянула на него. Светло-карие глаза его взволнованно и вопросительно изучали её лицо. И он продолжил:

   - Командор Мерфи был так любезен, что пригласил меня остаться на свадьбу леди Кирсти, своей старшей племянницы. Мне придётся придумывать для себя какие-то веские оправдания перед командором Колманом, почему я задержался на Нусте и проводил время в праздности – но всё это не стоящие внимания пустяки, если на этой свадьбе будете Вы и мы снова сможем потанцевать вместе, самая прекрасная госпожа.

   - А потом Вы вернетесь на Ноккест, на Вашу голову водрузят яблоко, и Вы услышите весёлый свист стрел! – тут же отозвалась Стэйси.

    Уилл Финли так довольно улыбнулся на это, будто она сказала что-то приятное.

   - Буду вспоминать Вас – и ничего не замечу, - объявил он, снова нежно сжав и погладив её локоть.

    Стэйси хотела сделать вид, что ничего не поняла, но все-таки едва слышно фыркнула. Мальчишки с материковых равнин так воспитаны, что легко ведут медовые речи, и это очень приятно слушать, но на деле это наверняка не больше, чем болтовня. Так велит обычай волокит и в тех краях, откуда родом её родители и она сама. Все они просто хотят того же, что её муж, и когда задумывают попросить об этом, заходят издалека. Уилл Финли просто беден, он не может купить и требовать. Каков человек на самом деле, можно увидеть лишь тогда, когда он разбогатеет, как «милый Йенс» …

   - Я скучный спутник, госпожа Хансен? Простите, я всей душой хотел бы развлечь и развеселить Вас, но ничего не приходит в голову, когда иду с Вами рядом. Только подскажите: что доставило бы Вам удовольствие? Я хочу воспользоваться своим временем на Нусте, чтобы говорить и делать всё, что сделает Вашу жизнь приятнее.

   - Расскажите о королевском дворе Гриссенда – приходилось ли Вам там бывать? Знакомы ли Вы с королевскими дочерьми? – придумала тут же Стэйси. – Говорят, матушка не слишком ими довольна: они осмеливаются подражать непринуждённым манерам королевы Юнис из Западной Короны и даже высказывают собственное мнение, где это не нужно. Это всё правда или наши островные сплетни на краю света?

    Её не слишком привлекала придворная жизнь, скорее даже пугала – тяжко, должно быть, каждый шаг делать по правилам. Но слушать об ином укладе жизни ей всегда было занятно, да и надо было отвлечь чем-нибудь этого парня, у которого слишком уж подозрительно горят глаза. Стэйси гораздо больше нравилось, когда мальчишки рассказывают что-то дельное, а не болтают свои слащавые глупости.

ГЛАВА 5

Всё началось с этого проклятого потонувшего корабля, с этого старого корыта, которое владелец из жадности не желал менять на добротное виклантское судно. Бедные служилые дворяне из Срединной Короны никогда не брезговали торговлей, особенно если нанимались служить в такие земли, где было на чём заработать. Отправляя Уилла служить, отец его, Финли-старший, напомнил ему об этом, и Уилл помнил отцовский наказ и присматривался на Фольнессе – не подвернётся ли шанс разбогатеть? Тем более что ему повезло: служить попал он не в самую глухомань, а на столичный остров Ноккест. Там и свёл знакомство с этим негоциантом – выручил его в трактире, когда подвыпившего купца стали задирать какие-то подозрительные рожи и уже завязалась неравная драка. Купец Каспер отблагодарил молодого рыцаря, начальника каких-то там караулов: предложил стать его компаньоном.

   - Не буду скрывать, господин Финли: мне несподручно столько денег сразу вкладывать, отправляя дорогую руду морем – я не так уж богат, друг мой, чтоб все свободные средства сразу куда-то в одно дело смело вложить. А нанимать корабль, чтоб отправлять его наполовину порожним – тоже глупость несусветная. Я за найм корабля заплатил бы сполна и сам, один – этот капитан мой давний знакомец и дорого с меня не сдерёт. И где руду выгодно скупать, по цене как для родича – тоже мне ведомо. Вот если желаете в половину руды вложить средства – вот Вам и дело готовенькое. Самому почитай и бегать не надо, можете служить себе в крепости, как прежде, и в ус не дуть – за Вас уже всё придумано. Вам только за серебром своим прийти, за прибылью – да отпраздновать сообща, если простолюдину не откажете принять приглашение к доброму столу.

   - Я благодарен за предложение и был бы рад войти в такое дело, но мне нечего вкладывать, господин Каспер, - напрямик признался Уилл, которому тут же захотелось хорошенько накачаться дешёвым элем от охватившей его тоски и безысходности: бедным везде путь заказан.

   - Да, да… - задумчиво и серьёзно закивал купец. – Я ж понимаю, да: от хорошей-то жизни разве б Вы покинули свои весёлые равнины, нанялись бы в наёмники в холодную эту глушь? А и тут не разживёшься на жалованье… И что делать? Смотрите сами – дерзнуть или нет. А вот есть человек один, знакомец хороший тоже – он деньгами господ ссужает, и не так уж жаден, как иные. И понимающий: до возвращения корабля, до получения прибылей и беспокоить Вас не будет. На этих островах иначе и нельзя, не умеющий ждать ни с кем не поладит.

    Уилл думал всю ночь над словами купца Каспера. Негоциант уже не мальчишка – наверное, уж знает, что говорит. С жалованья лет десять деньги надо откладывать, чтобы дело начать – это если без войны выгодной, а войн таких уже и нет. Это и отец ему говорил: раньше можно было в походах разбогатеть, а теперь жизнь пошла спокойная, и все её взялись обустраивать – у кого есть на что. Сам Финли-старший слишком любил деревенскую вольность и простые развлечения вроде охот и незамысловатых пирушек, так что бедность не слишком ему досаждала. Скромные доходы с земель своих он весело проматывал в столице, но для единственного сына хотел совершенно другой судьбы. Непонятно, в кого должен был Уилл уродиться благоразумным и настойчивым, но отец упрямо ждал от него этого. Сын и сам ничего не имел против: жизнь отца не казалась ему пределом мечтаний.

    На Фольнесс юный Финли прибыл, окрылённый надеждами – но очень скоро понял нехитрую истину: ничего не вложив, ничего не заработаешь. Есть тут начальники караулов, да и сотники даже, кто с десяток лет на жалованье кукует, только что за жилище платить не надо: сырые крепостные стены, они для гарнизона бесплатные… Нет, не просто же так судьба подбросила ему этого купца Каспера, из-за которого у него теперь синячище под глазом и рассечена щека.

    Он посоветовался с обоими приятелями, которых успел приобрести в крепости Ноккест, но ни Вилли, ни Нолан не поддержали его затею:

   - И охота тебе связываться? Купца этого ты первый раз видишь. Ну и что, что договор? Ты когда-нибудь хоть чем-то торговал? Тебя учили? Тебя только военному искусству и учили с детства, а эти их запутанные торгашеские дела тоже с детства усваиваются, от отцов…

    Уилл слушал, но уже знал: он сделает по-своему. Вот когда пригласит приятелей на пир по случаю большого куша, тогда и увидим, как они заговорят. И наутро он отправился к своему свежеиспечённому компаньону, и тот отвёл его к ростовщику Фергусу.

    Потом, когда пьяный несчастный купец Каспер истово клялся на всех попавшихся под руку книгах, что всё было сделано толково и правильно, но Небеса за что-то прогневались и допустили такой провал, Уилл тоскливо ругал себя последними словами. Ведь груз закупался и грузился не в один миг – почему ему не пришло в голову самому хоть что-то узнать о корабле, о его надежности? Почему он понадеялся во всём на этого дубину Каспера, который пожадничал нанять судно хотя бы поновее?

    Всё это он высказал в глаза купцу в самых неприятных выражениях. Не хотел – но сказалась долгая маета ожидания пропавшего корабля, долгие поиски и обуявшая сердце нечеловеческая какая-то тоска, когда пришли вести о гибели судна в шторме недалеко от материкового порта Браде.

   - Виноват, друг мой, один я виноват, - только и ответил Каспер на его грязные ругательства, а по возвращении домой взял, да и повесился.

    Ростовщик Фергус выжидать время траура не стал, заявился к должнику в тот же вечер, как прошла тихая тризна по купцу. Уилл предложил ему было отдавать долг частями, он готов был почти не оставлять себе жалованья, пока не выплатит всё до гроша, но Фергус почти весело ухмыльнулся.

   - Я человек не злой и понимаю: судьба всеми правит. Но моё ремесло кормит всё моё семейство. Что станет с ними со всеми, коль я начну входить в положение каждого опрометчивого господина, который рискует чужими деньгами, а? Три дня Вам сроку, как в договоре указано. Это не так уж мало, чтобы достать деньги – особенно владея оружием.

    Ростовщик подмигнул должнику, вежливо откланялся и ушёл, и его упоминание об оружии могло бы обернуться для него весьма некстати: желание догнать его и покончить с ним битый час преследовало Уилла, но всё же он удержался. Видно, ростовщик понимал, с кем имеет дело, и не боялся такого исхода.

    Три дня эти были незачем. Вместо того чтобы искать деньги, незадачливый делец Финли бродил, как неприкаянный, с пустотой в голове и в сердце, и эта пустота ещё и ныла и болела. Никто не даст ему взаймы таких денег – чем ему отдавать? Командор ещё и припечатает каким-нибудь точным издевательским прозвищем – и носи его с тех пор, как клеймо. Выхода лишь два: или последовать за купцом Каспером, или идти на тайное тёмное дело, за которое заплатят. А за кого ж тут так хорошо заплатят, чтоб хватило рассчитаться? Разве что за убийство лорда-наместника. Уилл даже поморщился: до какого же дна он незаметно опустился, если такие мысли роятся? Два дня он тоскливо пил, ужасаясь сам себе, а когда на третий явился к Фергусу, ростовщик встретил его весьма приветливо – словно в гости заглянул милейший приятель.

   - Пожалуйте к столу, господин мой славный. Да пожалуйте же, пожалуйте! Вы так осунулись, что никак не годится молодому красавцу рыцарю так осунуться. Не смотрите так настороженно, ешьте и пейте: мне не резон травить Вас. Я человек сугубо практический, я прознал о Вас, что мне было нужно – и вот что подумал… А что я подумал, мы узнаем, когда дрогнем кубком о кубок! В этих кубках неплохой ваштанский мёд, мой рыцарь.

    Ростовщика любой, кого сейчас ни спроси, принял бы за человека в славнейшем расположении духа. Если б и задумал ростовщик отравить Уилла, тот дошёл до такой точки, что был бы не против: самому всё равно не решиться покончить со всем разом, хоть и жить тяжко. Но жидкость в кубке оказалась райским напитком, каких он и не пробовал доселе, и жить вдруг захотелось вновь.

   - Так вот, наиславнейший мой рыцарь, что я подумал, собрав о Вас сведения: средств у Вас и вправду нет, Вы не лукавите, а я понимаю, что взять их быстро на Фольнессе ныне неоткуда даже и с оружием. Если Вы в петлю полезете или в море запрыгнете с крепостной стены – что, несомненно, благородному человеку более свойственно – я и вовсе ничего не получу с Вас, а это уж точно меня не устроит. Вдова-то купеческая мне сразу всё выплатила, усадьбу и дело продала да выплатила. А посему – согласен я с Вами на рассрочку, да даже и на долгую. Авось судьба к Вам переменится, так и быстрее со мной рассчитаетесь.

   - Не забуду Вашего великодушия никогда, господин Фергус! – заверил Уилл с совершенно искренним благодарным поклоном.

   - Знаю, что Вы оцените его, - благосклонно медленно кивнул Фергус. – Мне нужна от Вас за понимание и участие маленькая услуга, оказать которую – я более чем уверен! – доставит Вам немалое удовольствие, и Вы совсем простите мне беспокойство, ещё и будете благодарить.

   - Что за услуга? – спросил Уилл как можно любезнее, стремясь скрыть нетерпеливую настороженность, которая могла и обидеть сговорчивого ростовщика и испортить всё дело.

   - Клянусь не испытывать Ваше терпение! Есть у меня враг. Ну, не то что бы открытый враг: бороться с таким человеком открыто я не возьмусь, и ни один здравомыслящий человек не взялся бы. Но человек подлейший и полагающий себя неуязвимым в своей подлости – настолько чисто он обделывает свои дела, что ни один судья не подкопается. Однажды он обошёлся со мной бесчеловечно, унизил меня, лишил возможности подняться выше, перешёл мне дорогу. Я желаю отомстить ему.

   - Моими руками? - спросил Уилл, уже зная, каким будет ответ.

   - Так, - коротко кивнул Фергус. – Не тревожьтесь: когда я назову Вам его имя и Вы полюбопытствуете о нём, то Ваша совесть совершенно успокоится: Вы сможете считать себя рукой Провидения, как любят говорить у вас на материке. Сочувствующих ему уж точно не будет – только если злорадствующие…

    Похоже, подвыпивший ростовщик вздумал растекаться мыслию по древу, но Уилл не подписывался на такую неторопливость.

   - Что от меня требуется? Если я наёмник – это означает гвардейца, действующего по приказу государя державы, с которой у него договор, а не наёмного убийцу.

   - Как же жаль, что столь честному рыцарю не повезло!.. Нет, нет – упаси Вас все боги равнинные и горные от такого. Я не прошу Вас избавить от моего врага этот мир – кто я такой, чтобы решать, кому жить, кому умереть? Я человек набожный. Я хочу, чтобы Вы соблазнили его жену – утверждают, что она единственная его слабость. Это не составит большого труда: она совсем юна и выросла здесь на Фольнессе, где не знают куртуазных манер. Он трезвомыслящий и расчётливый человек, он соблюдает законы и ладит с властями куда изящнее даже, чем я, так что опасаться последствий его гнева Вам не придётся. Когда он узнает, он проглотит это, как медленно разрушающий яд. Он вдруг уверовал, что для него возможно счастье – он должен разувериться в этом. А сверх того – вскоре узнать, что всему Фольнессу известно, что этот вечный непотопляемый удачник – рогоносец. Но последнее уже моя забота, не Ваша, мой рыцарь.

    Уилл думал недолго. Напряжение последних дней, как оказалось, слепило из него совсем другого человека, чем тот, кем он привык себя считать. И этот человек согласился на условия ростовщика, облегчённо вздохнув. Ещё в Гриссенде, столице Срединной Короны, у Финли-младшего случилось несколько романов с юными замужними женщинами – по одному на каждый приезд – и все вспоминались очень приятно. Долго добиваться благосклонности никогда не приходилось.

    Молодой человек уже успел понять, что женщинам он нравится, несмотря на его бедность: они находили его красивым и весьма милым в обхождении, искали его внимания и светло печалились, когда приходилось расставаться с ним. И кто же не знает, что девицы не сами выбирают себе мужей? А когда они уж не девицы, а молодые жёны, то они намного смелее своих незамужних подруг, когда подворачивается им приятный поклонник.

    Наутро, как сговорились, он встретился с Фергусом у рыночной площади, чтобы тот показал ему, кого следует обхаживать на зимнем празднике. Это же предвестие успеха и даже знак свыше, что как раз сейчас госпожа приехала сюда из своего захолустья на ярмарочный торг. Они стояли в тени прилавка какого-то дальнего родственника Фергуса, когда к прилавку подошла прелестная и совсем юная темноволосая девчонка, про которую Уилл отчего-то сразу подумал и «только бы она», и «только бы не она».

    Шаг её был почти невесомым – будто ветром принесло эту точёную фигурку. Но не только несомненное её очарование заставляло всматриваться в её лицо: выражение больших зеленых миндалевидных глаз было необычным. Глаза эти гораздо взрослей чудесного юного личика. Она не выглядит удручённой – но откуда тогда такой печальный свет в завораживающей вдумчивой полуулыбке? Вообще-то должник должен бы радоваться тому, что сам мгновенно ярко пожелал того, чего так хочет от него Фергус. Мысль об этом и затягивала, и пугала. Не выйдет, не выйдет из этого приятной весёлой интрижки… Это ноющий шрам оставит. Но он не будет думать об этом: он бы и без условий ростовщика точно занялся бы её обольщением, не раздумывая о последствиях.

   - Я же говорил Вам, мой мальчик: эта услуга доставит Вам немалое удовольствие, - спокойно и довольно отозвался ростовщик за спиной на его молчание. – Могли ли Вы представить такой славный и сладкий способ рассчитаться с долгом?

    Скоро предстоял праздник Зимнего Солнцестояния, и ростовщик согласился: это будет самым лучшим временем, чтобы свести знакомство с женой его недруга. Он не спешил: сообразив, что должник загорелся целью, рассудительно готов был подождать, лишь бы точно сбылись все надежды. Он уже не сомневался, что они сбудутся.

    Уилл, ожидая назначенного дня, почему-то вдруг вздумал выискивать себе оправдания в собственных глазах, чего никогда не случалось с ним раньше. Ради этой цели он и впрямь навёл скрупулёзные справки о враге ростовщика, и все сведения из самых противоречивых источников подтверждали: этот Хансен человек с неясным прошлым, расчётливый, безжалостный и холодно вероломный, когда интересы компаньонов расходятся с его интересами. Какой же безнадёжной печалью должна полниться жизнь с ним для малютки с такими чудесными глазами, живущими без приюта и утешения… Упоительно представляя себя ласковым любовником из обожаемых дамами томных баллад, Уилл даже забывал о долгах.

    Он не мог решить, ликовать ему или печалиться, что после дня и ночи Солнцестояния он принялся неотвязно думать о Стэйси Хансен. Казалось, стоит внезапно обернуться – и он успеет увидеть ускользающий танцующий силуэт за спиной. Если бы только удалось получить в подарок хоть толику той страсти, что вкладывала она в танец… Жизнь обрела какой-то невидимый тайный смысл, всё стало другим – и легче, и тяжелее. Зато его до странности мало волновало, что он совсем обнищал, отдавая ростовщику Фергусу всё своё жалованье. Тот сиятельно гостеприимно улыбался, встречая своего должника на пороге, и подбадривал его скабрезными шуточками. Уилл делал вид, что смеётся над ними: ему казалось кощунственным показать этому деляге, что он увлёкся всерьёз, и увидеть гаденькую ухмылочку. Пусть думает, что хочет.

    Когда подвернулась возможность отправиться на Нусте, Уилл Финли ликовал, как ребёнок, и даже терялся, сознавая своё ликование: неужели так влип? Похоже это было на ту самую истинную страсть, что его более опытные приятели из Гриссенда называли снисходительно выдумкой менестрелей.

    Уилл не думал о том, что может потерпеть неудачу. Юная жена владельца рудников была так приветлива с ним на празднике, смотрела благосклонно, а сдержанность её точно объяснялась лишь тем, что она опасалась гнева следившего за ней мужа. Правда, Уилл непонятно с чего заранее вообразил, что муж малютки отвратительный подстарок вроде своего ненавистника ростовщика, но тот оказался видным поджарым мужчиной средних лет с пронизывающим взглядом и тонкими губами, на которых нередко играла уверенная, презрительная слегка усмешка. Одет он был со вкусом и в то же время с намёком на безразличие к таким мелочам, как одежда – эта манера свойственна обычно аристократам, а не людям такого пошиба, как он. Молодой рыцарь ревниво признавал: такой человек не прыщ плюгавый, до него ещё дотянуться надо, он вполне способен увлечь собой и девицу, и даму поопытнее.

    Когда господин Хансен состязался с командором Колманом в стрельбе из лука, доставляя удовольствие всей толпе гостей, он был словно бы наедине со своей мишенью, не замечал никого – и притягивал множество взглядов: это и впрямь было красиво. И пугающе. Незадачливый Тим с яблоком на голове был для стрелка неодушевлённым предметом или кем-то вроде полевого кролика, и это каким-то образом понимал внимательный зритель. Не потому ли госпожа Стэйси Хансен и не хотела смотреть, как стреляет её муж? Уилл понял тогда – даже с некоторым удивлением: она совсем не любит этого человека. Она безупречно мягко подаёт мужу руку, завораживающими кошачьими движениями притрагивается к нему в танце, вызывая блаженство в полуприкрытых его глазах – но это часть роли. Не любит – но играет привычно и точно. Поняв это, Уилл позорно растерялся. Всё оказалось и проще, и сложней, чем он думал. Какая она на самом деле? Узнать это хотелось теперь не меньше, чем предаваться с ней любовным утехам.

    И вот он на полудиком острове Нусте, идёт вдоль моря рядом со столь желанной ему девчонкой, которая при всей своей несомненной доброте отчего-то решила быть жестокой с ним. Она была непроницаемо спокойна в ответ на его ласковые прикосновения, восхищение её красотой и грацией и заверения в готовности доставлять ей радость. Она смотрела тогда с такой холодноватой усмешкой в острых зелёных глазах, какую словно бы переняла у своего мужа. Теперь, когда она шла совсем рядом, мысли о нём стали вдруг вызывать у воздыхателя ревнивую ярость. Это из-за страха перед этим человеком юная красавица не решается показать, что ей понравился поклонник. Ничего, он преодолеет это.

    Во всяком случае, она не разыгрывает святое возмущение, как делают лицемерки, набивающие себе цену. Она просто осторожная умница, доверия которой нужно добиваться мягко… Хотя это становилось всё труднее: чем дольше шёл он рядом с ней, тем сильнее хотелось обнять её и осыпать поцелуями. Кто знает – вдруг именно этого она и ждёт от него и досадует, что он так недогадлив? Вдруг распаляет его прохладой? Тьфу ты, пропасть…! И этот кусок елового пня ещё мнил себя опытным любовником…

   - Проверьте: всё ли на месте в Вашей корзинке? И нет ли там чего лишнего? – предложил Уилл, передавая прикрытую тонкой вышитой тканью корзинку желанной своей госпоже Хансен, когда она просто объявила, что ей пора домой, как ни жаль.

    Она улыбнулась его чудачеству, но всё же сразу молча приподняла кружевную ткань – и достала из корзины лежащую поверх свежей весенней зелени причудливую перламутровую раковину, на редкость изящную, которую Уилл успел ловко подложить туда.

   - Какая находка! – улыбнулась вдруг она, как ребёнок. – Вы сами нашли её на Ноккесте, барон Финли? Или уже у нас на Нусте? Не думала, что здесь такие есть, никогда не видела – теперь буду искать! Это ведь мне, да?

    Она положила раковину на ладошку и, расположив её на уровне глаз над морем, рассматривала этот смешной подарок. Ну и девчонка: радуется какой-то ракушке, как драгоценности. И так мила, что никто не мог бы сейчас не думать о том же, о чём раздумывал он. О, наконец-то она заметила:

   - А ведь там что-то лежит внутри – тёмное, мягко поблескивает… А ну-ка сейчас достанем…

   Стараясь справиться с дрожью в руках, Уилл спросил:

   - Неужели Вы могли подумать, что я стал бы дарить Вам пустую раковину? Что бы я за болван был после этого? Она просто вроде шкатулки, считайте так, леди Стэйси.

    И вот она уже бережно держит меж большим и указательным пальчиком необычайно крупную чёрную жемчужину, отливающую под солнцем то синим, то зелёным перламутром.

   - Вот это – Вам, - произнёс Уилл, как ему показалось, к месту и весьма выразительно.

   - Эй, признавайтесь, барон: Вы спасли от гибели лорда-наместника, и он высыпал Вам на голову мешок дигерского серебра? – услышал он в ответ. – Я не разбираюсь в цене таких вещиц, но знаю, что они редкие и дорогие. Я не могу это взять, ну уж нет!

   - Клянусь, что она досталась мне задаром! – упрямо объявил Уилл, спрятав руки за спину, не успела Стэйси решительно протянуть ему жемчуг. – И я сразу же решил, кому её подарю. Леди Стэйси, моя жизнь тусклая, как у любого бедного солдафона. Вы сами знаете, какая – Вы ведь выросли здесь. Не лишайте меня радости вспоминать, что однажды я подарил редкую жемчужину самой красивой и чудесной даме! Я от всей души!

   - Ваша елейная болтовня, барон, не так трогательна, как Вам кажется, - фыркнула девчонка, явно стараясь скрыть растерянность от такой горячей просьбы.

   - Очень Вас прошу, - уже тихо и покорно, склонив голову, произнёс Уилл.

   - Хорошо, - отозвалась вдруг она. – Тогда я тоже буду вспоминать Вас и желать Вам счастья и удачи, барон Финли. А это правда красивейший жемчуг. Я слышала, что такой чёрный рождается тогда, когда радуга одним концом касается земли, а другим моря. Жаль, что придётся всегда прятать её и выносить на свет лишь тогда, когда мужа нет дома. Но я не забуду это делать: во тьме жемчуг быстро теряет живой блеск. Давайте так: считайте, что отдали ее мне на хранение, тогда я её приму. Если у Вас когда-нибудь не будет денег и я узнаю об этом, то просто продам её и помогу Вам.

    Она коротко рассмеялась и вложила жемчужину обратно в раковину, а раковину вернула в корзинку под невесомое вышитое покрывальце, и тогда сказала:

   - Мне пора. Увидимся на свадьбе леди Кирсти и обязательно потанцуем.

   - Могу я увидеть Вас до этой свадьбы? Я не сумею быть на одном острове с Вами и не видеть Вас так долго. Я приду, куда Вы велите и когда велите. Я здесь только ради Вас.

   - Вы здесь по службе и заодно развлечься, - просто и жестоко, даже без издевки в голосе переиначила его слова маленькая чертовка. – Нельзя недооценивать моего мужа. Вы его просто не знаете. Он прознает обо всём, а он не тот человек, который простит Вам это. Ещё не хватало мне за Вас бояться. Ни слова больше с Вами не произнесу, если вздумаете притащиться в усадьбу. До встречи на свадьбе, барон Уилл.

    Она уходила, и Уилл наклонился и притронулся лёгким поцелуем к её щеке. А она усмехнулась, пожала плечами и ушла, помахивая корзинкой. Нет, он всё-таки добьётся своего, во что бы то ни стало станет её любовником. Она тогда не будет так снисходительно хмыкать, она станет смотреть с нежностью, присылать ему милые письма. Красавицы Гриссенда млели от его умелого ласкового обхождения. Она взяла его драгоценный подарок, она тревожится за него, и она назвала его по имени, чего не делала раньше. Он не соврал: жемчужина досталась ему задаром, и это точно на удачу в любовных делах.

ГЛАВА 6

В тот вечер Уилл просто шёл через полупустой уже рынок в крепость с тяжёлой плетёной бутылью красного вина, когда его чуть не сбила с ног эта крепкая пьяная старуха. Ноги она отдавила гвардейцу знатно, а вместо извинения ещё и сплюнула ему под отдавленные ноги:

   - Шляются тут, бездельные черти, шваль-шелупонь!..

    От такой наглости Уилл слегка опешил.

   - Он ишшо и выпучился! – хмыкнула бабка.

   - Ты ошалела, старая? – опомнился Уилл. – Грибов поганых объелась и прокисшим элем запила? Ты с начальником караула говоришь. Я могу отвести тебя в крепость и посадить под замок, и командор велит ещё плетей тебе всыпать перед тем, как отпустить.

   - Да и ладно, и веди, раз совесть твоя тебе позволит, гнус бесстыжий! – снова сплюнула ему под ноги бабка – и разрыдалась вдруг безутешными пьяными слезами, присев на скособоченную скамеечку у какого-то пустого прилавка. – И так обчистили, украли всю выручку… Я эти горшки-то рунами всю зиму расписывала, и расторговалась-то хорошоооо…

    Она выла, покачиваясь, скамейка противно скрипела под ней, а в тусклых глазах с красными прожилками плескалось непритворное отчаянное горе. Уилл сам не понял, как вышло, что протянул бабке три серебряные монеты, последними оставшиеся у него после расчёта с ростовщиком Фергусом.

   - На, бери. Бери-бери, меня они всё равно не спасут, а тебе подспорье.

    Бабка вдруг подобрела, перестала выть и будто даже протрезвела, взяла монеты и вперила в Уилла вполне осмысленный едкий взгляд – будто проколола насквозь. А потом пошарила под платком, перетянувшим крест-накрест её поношенное одеяние, извлекла из-под лохмотьев неожиданно красивую и блестящую раковину, достала из нее большую черную жемчужину, сунула под нос Уиллу, сразу же убрала обратно, и решительно вложила раковину ему в руку:

   - Это тебе подарок, сынок, красавчик ты мой несчастный…

    Ну точно сумасшедшая старуха.

   - Я не могу это взять, - сказал ей Уилл. – Ты протрезвеешь завтра, старая, и за голову схватишься, что потеряла такую драгоценность. Сама по выручке плачешь, а это ведь гораздо больших денег стоит, чем твои расписные горшки, из-за которых ты напилась….

   - Йехх! – развеселилась бабка. – Дурень ты гвардейский, её продавать нельзя, грех это. Только дарить от души… Только дарить! Я вижу, что тебе очень скоро пригодится она. Будешь ранен – к ране приложи. Очень, очень пригодится, спасёт.

   - Спасибо тебе, - только и нашелся сказать изумлённый Уилл и огляделся по сторонам: был ли кто свидетелем странного подарка гвардейцу от пьяной старухи?

    А когда взгляд его вернулся к колченогой скамейке, бабки на ней уже не было. И куда только унесло её, как штормом? Ещё и бутыль его с вином из-под носа упёрла, которую он на мостовую поставил – ну и продувная старушенция… Ну хоть попьёт чего получше, чем обычно. Он выложил на ладонь тёплую щекочущую жемчужину. Почему в ней словно даже черты лица видны? Нет, ростовщик Фергус её точно не получит в счёт долга. О каких ранах толковала старуха? Он знает, к какой ране приложит этот жемчуг: подарит грациозной госпоже Стэйси Хансен, и этот подарок даст знать чернявой жемчужинке о его страсти.

***

Племянницы командора Мерфи, леди Кирсти и леди Нелли, остались сиротами с приданым, и вынуждены были переехать на Фольнесс к дядюшке: не годится двум юным девицам жить на Оззунде одним, без старших. Что разумеют они в жизни? Сейчас ещё и алчные охотники за деньгами набегут… Командор решил забрать девочек к себе, и жена Эва горячо поддержала его и тут же начала обширную переписку, подняв все родственные связи: принялась искать девицам достойных женихов. Она по-своему полюбила этих девочек: благодаря им в её скучной островной жизни появилось приятное занятие – сватовство. Кроме того, белокурые девочки были богаты и красивы, с ними можно было вспоминать беломраморную столицу лорда Ларса, и с ними было куда занятнее болтать, чем с простенькими гвардейскими жёнами, что беспокоились о своих скудных садах и огородах, когда налетала буря.

    А девочки, которым мало было общества друг дружки и тётушки, сразу вдруг подружились с представленной им молодой женой местного воротилы господина Хансена. Особенно младшая, Нелли – девушки оказались ровесницами. Что ж, на юную Стэйси не только посмотреть приятно, с ней так мило беседовать. Леди Эва была рада, что жизнь этой девочки так ловко устроилась, и назидательно указывала племянницам на её примере, как много значит удачное замужество и умение угодить мужу. Рассудительная послушная Кирсти соглашалась с тётушкой, более строптивая Нелли отмалчивалась.

    И вот Кирсти нашли блестящую партию: на ней женится один из командоров лорда Ларса, молодой правитель большого оззундского острова с крепостью, единственный сын в семье, да ещё и родня правящего Дома Дарэнов, из боковой его ветви. Всё хорошенько разузнав о женихе, Кирсти решила, что он нравится ей, а ещё больше ей хотелось поскорее сбежать с унылого Фольнесса, стать хозяйкой просторного замка и устраивать празднества по своему вкусу. Что ж, она разумная девочка – а значит, будет и счастлива.

***

Стэйси принуждала себя светло и весело улыбаться, желая счастья невестам на свадьбах: на самом деле, ей чаще бывало их жаль. Не прошло и года, как состоялась её собственная свадьба, и свежи были воспоминания о тоскливом чувстве прощания с хоть какой-то свободой. Но Кирсти кажется радостной, и жених её как будто открытый и дружелюбный человек. Как же хорошо, что можно сбросить эту пелену бесприютной грусти, которая вечно мешает жить – и просто танцевать и веселиться.

    Ей едва удалось вывернуться из-под неотвязного взгляда Уилла Финли, когда она въехала верхом бок о бок с мужем в празднично украшенный командорский двор. Вот ведь – как будто поджидал… Уилл, похоже, славный парень, а забавляется такой чепухой. «Милый Йенс» и сам умеет смотреть так, словно собрался съесть её на ужин. Вряд ли кто-то изобразит этот взгляд лучше её мужа.

***

Уилл боялся даже надеяться, что всё сложится так, как складывалось в тот вечер: словно языческие боги этих Северов раздвинули в небесах давно запылившийся занавес и забавлялись забытым зрелищем. Когда вся свадьба высыпала танцевать в вечерний сад, вниманием Хансена всерьёз завладел кто-то из рудознатцев – такой редкий человек, что сочетал в себе учёность волхва со сметкой торговца. Владелец рудников так увлёкся полезным для него разговором, что перестал следить за женой своими пронизывающими глазами, и Уилл уже на третий подряд танец пригласил её. Танцуя, ловил узкие нежные ладони – ускользающие, но такие горячие. И понимал всё отчётливей: нельзя упускать время, вот же оно, кланяется и подмигивает ему из острого тёмного угла: «Действуй…».

   - Пойдёмте к озеру, - нежно, но настойчиво попросил он, и прелестная Стэйси едва заметно кивнула, соглашаясь. Но и не забыла бросить цепкий взгляд через весь танцующий круг к костру, возле которого муж её предавался важной беседе, прикладываясь неспешно к винной чаше.

    И они ускользнули туда, где не было свадебных огней, где у деревьев погуще молодая листва и где укроют сокровенное такие маленькие, узкие уютные гроты. Уилл ликовал: она спешит не меньше, чем он, она тоже желает остаться с ним наедине хотя бы ненадолго, сама ведёт его туда, где никто не увидит их…

   - Барон Уилл, давайте начистоту, – разорвал тишину отчётливый голосок, как только они скользнули под низкую каменную арку первого же грота. – Я не хотела этого разговора, но вижу, что его не миновать. Только не подумайте, что я желаю Вас обидеть.

    Она говорила спокойно и вдумчиво, без свойственной красавицам высокомерной снисходительности, и Уиллу показалось, что в голосе её таится грусть. Он даже растерялся слегка: всё шло совсем не так, как он размечтался. И тут же со злостью себя одёрнул: нашёл время теряться, когда пора проявить настойчивость, которая так нравится многим женщинам.

   - Нет, прошу Вас! Не спешите рвать мои надежды, милая, славная Стэйси! – взмолился он, подхватив её руки и приложив к своей груди – туда, где должно быть сердце. – Я Вас обожаю! Нельзя отказывать человеку, так обожающему Вас! Это намного больший грех, чем измена нелюбимому мужу… Я Ваш пленник, я не могу думать ни о чём другом… Только Вы можете сделать меня самым счастливым или самым несчастным человеком… Если Вы полагаете, что я недостаточно хорош для Вас, я сделаю всё, чтобы разубедить Вас, подарю Вам блаженство…

   - Уилл, - она ничуть не смутилась, но было видно, что она подбирает слова. – Я всегда рада Вам, рада поболтать и потанцевать с Вами, и уж точно не воображаю, что Вы для меня недостаточно хороши. Но мне не нужно то, чего Вы так хотите. Я не буду ради этого рисковать всем. Все эти утехи того не стоят.

   - Вы говорите так лишь потому, что Ваш муж чёрствый, жестокосердный человек, с которым Вам не может быть хорошо! – пылко возразил Уилл и начал осыпать поцелуями её ручки, но тут же услышал в ответ:

   - Чем Вы лучше моего мужа? Каким бы он ни был, мне он даёт защиту и достаток. А Вам безразлично, что будет со мной, когда он узнает об измене. Для Вас я такая же вещь, как и для него. Он даже честнее: пользуется тем, что он честно купил на глазах у всех.

   - Я не вправе Вас упрекать, что Вы научились у этого человека жестокости! – не унимался Уилл. – Но я знаю, как доказать Вам свою любовь и преданность: я просто увезу Вас. К чертям эту постылую службу в этой постылой дыре, мы отправимся с Вами ко мне на родину. Там никто не знает, что Вы чья-то жена… Поселимся в Гриссенде, найду себе службу там, чтобы Вы ни в чём не нуждались, моя милая, моя драгоценная любовь…

   - Куда я пойду в Вашем Гриссенде, когда Вы ко мне остынете – в весёлый дом? – спросила тогда его милая без всякой злости, всё с той же рассудительной грустной иронией.

   - Вы почти ребёнок, а уже так разуверились в любви! – Уилл так разошёлся, что решился нежно обнять предмет своей страсти, но Стэйси решительно сбросила его руки, и он поостерегся настаивать: придется действовать медленнее, хоть это и мучительно, почти невыносимо, желание доставляет почти физические муки…

   - Дело не только в страхе за себя. У Вас даже мысли не мелькнуло, каково придется моей семье. Мой муж сживёт их со света, если я убегу от него. К нему прислушивается сам командор Мерфи – да даже лорд-наместник на Ноккесте! Моим родным останется только головой в воду, если Хансен решит им отомстить за своё унижение. Вы думаете, я вышла за него, потому что мне нужны эти тряпки и побрякушки? Я никогда не стеснялась своих дешёвых платьев. Я замуж вышла, чтобы не зависеть от никчемного отца и помочь семье, чтобы они стали роднёй влиятельного человека и не нуждались больше. Хансен не пожалел денег для моей матери. Будет наглым оговором сказать, что он не добр ко мне. Уилл, я не хочу несчастий ни Вам, ни себе и своему роду.

   - Хотя бы одну встречу… одну встречу мне подарите! – не собирался сдаваться он. – Вдруг Вы передумаете после неё? Вы не можете всю жизнь думать лишь о других, пусть Ваш отец заботится о своей семье, это больше пристало мужчине, а не юному хрупкому созданию…

   - Я не сгущаю краски, когда говорю, что мой муж опасный человек, - эта девчонка тоже не думала сдаваться. – Когда на Ноккесте он целился в то яблоко на голове бедолаги, я вдруг поняла, что ему ничего не стоит убить человека. Он убьёт – и пойдёт к цирюльнику начисто бриться и орошаться душистой водой. Это пустой разговор, Уилл: если бы даже я хотела, и ради Вас, и ради себя я бы всё равно должна была Вам отказать. Всё, нам пора возвращаться: Хансен заметит моё отсутствие, если уже не заметил.

   - Так и знайте, что я не слышал отказа. Вы просто взволнованы, и я надеюсь, что Вы передумаете, моя чудесная жемчужинка… И хотя бы один поцелуй – а то я никуда не уйду! Моё сокровище, моё обожание…

   - Только один – и быстро, - согласилась она, как будто речь шла о прогулке. – В знак того, что разговор окончен.

    Просиявший Уилл старался изо всех сил сдерживать страсть, чтобы не отпугнуть пленительную малютку, и целовал так нежно, будто от более пылкого поцелуя она растворится в воздухе. И за талию держал почти невесомо, а Стэйси положила ручки ему на грудь, и жест этот показался ему таким кротким, что земля поплыла под ногами от восторга…

    И вдруг его жемчужинка вывернулась из его рук.

   - Идёмте, - мягко приказала она – и вышла из грота. – Я пойду вперёд, а Вы обойдите сад и появитесь на лугу для танцев позже и с другой стороны. Нам нельзя заявляться вместе.

   - Я всё сделаю, как Вы желаете, моя бесценная! – заверил Уилл.

***

Когда ближе к рассвету гости свадьбы разбрелись спать по командорскому замку и всей крепости, а кто и в поселение за крепостной стеной, Уилл уснуть не мог. Какие только мысли не роились в его голове, толкая друг друга. Никогда его так не трясло от страсти – а теперь ещё и от ревности. Быть может, как раз сейчас, в это мгновение Хансен в покоях почётного гостя «пользуется тем, что он честно купил на глазах у всех». Вот ведь как она сказала…

    Лишь сегодня он понял, что жена Хансена не только пленительная юная красавица, как бы ему этого ни хотелось. Она говорит вещи, которые не ожидаешь услышать от такого ребёнка, а любовные речи для неё будто пустой звук. Покорить её будет не так-то просто, как он думал, и быть её мужчиной – не для всякого. «Чем Вы лучше моего мужа?» Но он не отступит. Когда он вызовет в ней ответную страсть, она привяжется к нему. Она согласилась на поцелуй, и ей понравилось – это совершенно точно, он безошибочно почувствовал это.

    Да. Он увезёт Стэйси в Гриссенд. Это же так просто: побег развяжет его и с ростовщиком. Найти сговорчивого капитана несложно. А нынешний король Берт не станет гневаться, когда узнает, что наёмник сбежал с Фольнесса, потеряв голову из-за обворожительной дамы. Еще и похохочет довольно: он любит пикантные истории, это расположит его к барону Финли.

    Завтра второй день свадьбы в Доме Мерфи, и в этот день всё должно решиться. Подсыпать бы что в вино этому мерзкому чёрту Хансену, чтобы он прохрапел весь этот день. О, боги этого сурового Севера, если нельзя избавить её сейчас от объятий постылого мужа, пусть она представляет на его месте своего пылкого воздыхателя! Он не мог не взволновать её, она просто мастерски владеет собой – вынуждена была научиться этому… Как же он влюблён… Какие бесстыдные сцены рождает его воображение, и никак не отогнать эти видения: страсть сделала его безвольным…

ГЛАВА 7

- Этот дойтский шарлатан… он указал мне на тебя. Изрёк, что ты родишь сына, который обретёт могущество. А я-то, дурак, уши развесил и порадовался: она ещё и такое юное прелестное дитя! Шлюха бесплодная! Отыскать бы того дойта, я бы в назидание подобным шарлатанам укоротил его на голову…

    Хансен занёс руку – и точно отвесил бы ей небрежную оплеуху, если бы она дёрнулась от испуга. Стэйси заставила себя стоять, не шелохнувшись, и смотреть ему в глаза. Он хмыкнул, качнул головой и растянул губы в кислой ухмылке, но руку опустил.

   - Ты несправедлив ко мне, милый Йенс. Ты же так умён – и кому ты поверил? Не узнаю тебя. Какому-то сплетнику, который зарабатывает свои дурно пахнущие гроши, подслушивая и подглядывая? Да, я не скрываю: я решила поговорить с этим гвардейцем наедине, но лишь для того, чтобы сказать, что он ни на что не должен рассчитывать. И я убедила его: он оскорбился и больше ко мне не подойдёт. Это – правда. По-твоему, я такая дурочка, чтобы изменять человеку, который дал мне всё?

   - Иногда мне кажется, неплохо бы тебе быть поглупее, - ответил он, испытующе прощупывая взглядом её лицо. – Но не в этом случае. Да, ты не глупа и не труслива. Может, ещё и оттого я так к тебе привязан и так тебя желаю. Ты та ещё штучка, но со мной ты нежна, моя сладкая. Вижу, что ты не врёшь. И соврёшь – увижу. Я всегда буду так же добр к тебе, как сейчас, при одном простом условии: шлюхой ты будешь только со мной. Как видишь, я не требую ничего невозможного, другие мужья куда капризней. А я лишь хочу владеть своей женой без компаньонов. И ещё надеюсь, что наследника мне всё-таки не придётся ждать три года, что старая Малин слегка ошиблась, потеряла меткость глаза. Не сердись на своего милого Йенса, Стэйси: я не хотел тебя бить, это всё ваштанский мёд и ревность… Иди ко мне на руки, я отнесу тебя в постельку, и ты вернёшь мне радость и покой.

***

За себя Стэйси уже не тревожилась: Хансен и правда поверил ей. Неужели он действительно видит людей насквозь и чует ложь, как лис мышей под глубоким снегом? Повитухе Малин легко советовать «найди возлюбленного». Возможно ли это с таким мужем? Слишком опасно. Как хорошо, что она не влюбляется ни в кого. От всей этой любви люди только глупеют. Вот как теперь дать знать этому дурню Уиллу Финли, что он должен быть крайне осторожен и как можно быстрее убраться с Нусте? Даже записку не напишешь: муж следит за ней в оба острых серых глаза. Пожалуй, она знает, как помочь барону догадаться, что отказ – это отказ.

   - Могу я попросить тебя кое о чём, милый Йенс? – спросила она у размягчённого любовными утехами мужа.

   - Ты всегда выбираешь верное время, сладость моя, - довольно расхохотался он. – Проси, буду рад исполнить твою прихоть.

   - Отложи обсуждение дел хотя бы до конца этой свадьбы, не оставляй меня одну. Я хочу танцевать во второй день праздника только с тобой.

   - Тебе мало танцев в постели? Что ж, мне нравится твоя милая причуда. Буду танцевать с тобой, расшаркиваться, приносить лучшие лакомства и шептать разные бесстыдства тебе в ушко, чтобы ты краснела от смущения и стыда. Да, это забавно! Буду вести себя, как совратитель, который ещё только хочет заполучить птичку в свои сети… Пусть все эти бездельники видят, что им не светит ни-че-го.

***

Никогда ещё, казалось Уиллу, не был он так взбешён. Что за игру она ведёт? Измывается над ним? Она не только не старается ускользнуть от своего мужа, она почти за гранью всяких приличий показывает, как он ей мил. Она ни на кого больше не взглянула за весь день, будто и нет других мужчин, а вокруг этого чёрта трётся, как кошка. Тьфу, сил человеческих нет смотреть на это. Как мерзко прикрывает глаза этот рудничный дьявол – и из этих узких бойниц так и льётся его похоть. И что это за девчонка такая? А вдруг она решила испытать Уилла? Сложит он оружие, разозлится, плюнет – значит, не так уж и влюблён, хотел лёгкой победы, да и всё. Да, есть ведь такие мучительницы, вот и ему «повезло». Ничего, поглядим. Уилл ещё посмеётся с ней вместе, вспоминая это в любовном гнёздышке в Гриссенде. Но почесать кулаки о самодовольную морду Хансена от таких мыслей хотелось ещё больше.

    С досады Уилл напился на свадьбе, чем не сильно кого-то удивил: таких и без него хватало. Он даже умудрился повздорить с небезызвестным здесь задиристым сотником Джорданом, который довольно громко объявил, что не прочь бы ночами быть на месте Хансена – может, и сам Хансен это слышал. Уилла и сотника разняли и заставили помириться, свадьба знати обошлась без драки – одним это понравилось, другим нет: на всех никогда не угодишь. А когда первые гости стали разъезжаться, Хансен с женой уехали среди первых. Уилл тоскливо смотрел, как муж легко подсадил Стэйси на коня, как игриво приобнял на миг её колени – и вот они уже гарцуют рядышком, и их можно принять за счастливую парочку.

    Едва рассвело, Уилл потащился к морю, побродить в скалах среди низких сосен с извилистыми шершавыми стволами.

   - Обернитесь, любезный рыцарь. Ну что ж Вы за барахло такое, что медлите?

***

Леди Эва Мерфи, против своего обыкновения, не стала просить мужа о снисхождении для гвардейца. Это не тот случай: за тупое и бессмысленное убийство такого молодого, красивого и обходительного рыцаря пьянчуга Джордан не заслуживает прощения. И прежде всего – он испортил блестящую свадьбу леди Кирсти, и супружеская жизнь девочки началась со слёз.

    Зря Джордан бухался на колени пред командором и повторял истово, что лук со стрелами украли у него, когда он спал мертвецки пьяным.

   - Милорд, неужели бы я прошёл весь фольнесский поход против дойтов и остался живым, если бы был таким непроходимым дурнем? Неуж бы я оставил свою стрелу в сердце парня? Да и спросите любого: хмельным я заваливаюсь спать, а наутро прощения прошу у всех, кого обидеть мог под пьяную лавочку. Я хоть и вспыльчив, но таить злобу – это не про меня. Не мог я такого славного парня взять да пристрелить. Да спал же я до полудня, милорд! Меня и растолкали-то, когда покойника в скалах нашли…

    Командор Мерфи только сопел, как дигерский служилый дракон: можно подумать, мало он видел таких, кто с похмелья не помнил, что творил пьяным. Представив холодный презрительный упрёк лорда-наместника в том, что распустил в своём захолустье пьянчуг, Мерфи устало отрывисто хлопнул ладонью по столу:

   - Повесить. Безо всякой красы назидательной – просто повесить.

***

Леди Нелли Мерфи, и так потерянная из-за расставания с выданной замуж старшей сестрой, неприкаянно слонялась верхом вдоль морского берега, и сама себе не могла объяснить, как принесло её в усадьбу подруги. Хозяйка как раз стояла посреди двора и беседовала с экономкой, когда приехала гостья. И Нелли, не глядя передав конские поводья конюху и не стесняясь экономки, сразу поспешившей по делам, бросилась со слезами в объятия подруги. Стэйси гладила её по волосам, поправляла в них драгоценные заколки – и молчала. А Нелли просто плакала, сжимая её плечи:

   - Дикий какой тут край… Нравы дикие… Одни пьют с тоски беспросыпно, другие гибнут безвинно… О, Стэйси! Как ты можешь быть так спокойна, как ты можешь так молчать?.. Ведь он…

   - Пойдём на мыс к морю прогуляемся? Пойдём, пойдём скорее, - быстро отозвалась на это подруга, взяла Нелли за руку и скоро выскользнула с растерянной гостьей за ворота. Шла она быстро, хотя и не бежала, и Нелли послушно поспевала за ней: Стэйси будто опасалась опоздать куда-то, и не останавливалась, пока не пришли они в уютную ложбинку на мысу, словно созданную для девчачьих секретов – даже два плоских серых валуна с красными прожилками приглашали там присесть.

   - Ну вот, теперь присядем. Увёз уже Кирсти лорд Фальзен? – спокойно спросила Стэйси, чтобы хоть что-то сказать и сделать вид, будто ничего не случилось.

   - Ты думаешь, сейчас пристойно и красиво быть спокойной? – повторила Нелли с остановившимся оторопевшим взглядом. – Я же видела, как этот несчастный молодой рыцарь на тебя смотрел, как танцевал с тобой и никого больше не видел. Ты даже не приехала, чтобы посмотреть, как вздёрнут его убийцу.

   - Тоже мне, зрелище – смотреть, как вздёрнут невиновного.

   - Но вина Джордана доказана – мой дядя объявил это! – горячо возразила растерянная Нелли.

   - Твой дядя тоже может ошибаться. Всегда найдётся кто-то хитрее.

   - И конечно, это ты? Ну и кто же убийца Уилла Финли, госпожа Проницательность?

   - Я не знаю, - отрубила Стэйси. – Но уверена, что его не найдут. Повесили пьянчугу и скоро успокоятся.

   - Не подозревала, что ты такая, - произнесла вдруг тихо Нелли, вглядываясь в подругу. – Я думала, мы поплачем сейчас вместе, вспоминая погибшего, и нам станет хоть чуточку легче.

   - Да почему все думают, что горюют лишь те, кто разводит сырость? – отозвалась Стэйси, вздрагивая от услышанной в собственном голосе тоски. – Просто ты ещё видишь смысл в рыданиях, а я уже нет. Я должна привыкать, что моя жизнь всегда будет такой, как сейчас. Уилла Финли нет, а мы с тобой есть… Нелли, прости меня, не рыдай ты так только! Ты такая хорошая, ты не лицемерка вроде меня.

    Стэйси замолчала и обняла подругу одной рукой, а другой снова принялась гладить ее по голове, как маленького ребёнка.

***

Йенс Хансен въехал в центральные усадебные ворота как раз, когда его жена прощалась у ворот с подругой. Что и говорить, Стэйси умница: сумела расположить к себе и жену командора Мерфи, и его племянниц. Да и командору столичного Ноккеста, Колману, и его супруге пришлась по душе юная госпожа Хансен. Что ж, ему на руку обаяние Стэйси, растапливающее людские сердца. Ему даже стало больше везти в делах после этой женитьбы, которую он считал не просто удачной, но и счастливой, пожалуй. Поймал себя однажды на этой мысли и усмехнулся, подивился: слово «счастье» произносил он крайне редко и с оттенком иронии. А тут вдруг – скажите на милость, какие новости… Позволит ли он кому-то лишить его этого дивного подарка? Забавный вопрос.

    Он выстрелил в то же мгновение, как мальчишка обернулся, увидел и узнал того, на чью жену позарился. Все эти мстительные отповеди напоследок – ненужная мишура. Каждый сам знает, за что ему прилетела стрела. А стрелы у этого пьянчужки с подлым грязным языком слишком длинные: точность попадания хромает, когда стреляешь такими. Впрочем, это обычно у других – не у Йенса Хансена.

    Пока неудачливый парень не покинул этот мир, стрелок спокойно ожидал всё на том же месте. А когда понял, что всё – подошел и сосредоточенно оглядел убитого. Вот, есть то, что нужно. Ещё тёплое тело тревожить он не стал, лишь осторожно и ловко снял с указательного пальца парнишки узкий серебряный перстень с продолговатой янтарной вставкой, похожей на зернышко миндаля. Должно быть, единственное наследство. Запоминающийся, подойдёт.

    А теперь, учтиво распрощавшись с племянницей командора, приобнял он за плечи восхитительную свою жену и шёл с ней неспешно к дому через усадебный двор. Пожалуй, она и впрямь не соврала ему: из двух девчонок куда более опечаленной и потерянной кажется леди Нелли. Да, Стэйси не так легко сбить с толку, но это не значит, что невозможно. Так что она должна знать. Девочка неглупа, ей не придётся объяснять дважды.

***

Муж был мягко молчалив сегодня, медленно оглядывал её, пока несли им ужин, раньше положенного отослал слуг и вальяжно разлил густое вино по небольшим изящным чашам.

   - За что ж выпить нам сегодня с тобою, драгоценная душенька моя Стэйси? – на этих словах достал он из поясного кожаного кошеля, что носил у ремня, какой-то небольшой предмет – и тут же крутанул посреди обеденного стола, как волчок или монету. Когда Стэйси вгляделась, то поняла, что это мужской перстень, и узнала его. Пальцы уроженцев материковых равнин иногда были унизаны перстнями – но это тех, что побогаче. Этот перстень был единственным украшением Уилла Финли. Увидев, что Стэйси на миг остановила на перстне взгляд во время первого их танца, Уилл сказал, чтоб завязать разговор: «Это отцовский. Отец мне передал его, когда провожал служить на этот архипелаг».

    Перстень уже остановил своё тяжёлое вращение и застыл посреди стола, а муж меж тем спокойно наблюдал за Стэйси, и от его взгляда знобило. Нельзя обнаруживать страх. Да уже и не так страшно, как в первый миг, когда узнала она о гибели Уилла и сразу же поняла, кто убийца. И знала, что не придумала это.

   - Смотрю, ты догадалась, что это сделал я, - без тени угрозы в голосе произнёс Хансен. – Видишь сама, как я доверяю тебе. И как забочусь о семейной чести. Но если лишь я один буду о ней заботиться – так не пойдёт. Способы уберечь тебя от ошибки у меня просты, как видишь, и не станут иными впредь. Ты же милосердна, девочка, и не хочешь, чтобы так нелепо прерывались по глупости молодые жизни? Иди сюда, садись ко мне на руки, я же люблю ужинать так с тобою, ты знаешь. Таков уж твой милый Йенс, что тебе нечего с ним бояться.

***

Улла заподозрила неладное, как только увидела дочь, спрыгнувшую с коня во дворе, и тут же подбежала к ней и поймала в объятия, пока девочка не упала.

   - Что ж ты творишь, дура ты окаянная? – едва слышно вопросила она, расцеловывая свою Стэйси в обе щеки, чтоб не привлекать внимания прислуги и соседок. – Хорошо хоть девчонки на лугу играют с соседскими детьми, а то увидели бы старшую сестру в таком виде… Ты же пьяна, как сапожник, да еще и средь бела дня, прямо с утра… Как ты только в седле удержалась, не сломала себе голову?..

   - Матушка, просто отведи меня без причитаний в сад в нашу летнюю кухню, - попросила дочь глуховатым и усталым, но отчётливым голосом.

    Слегка отлегло от сердца: значит, не так уж и сильно пьяна, укачало с непривычки в седле под хмельком. Вот только глаза Стэйси очень уж Улле не нравились. Ведь не такова её девчонка, чтобы напиваться по пустякам, как портовая шалава.

   - Что случилось? – спросила Улла, едва присели в летней кухне на тяжёлую скамью, подала дочке узкий ковшик с водою и терпеливо ждала, глядя, как долго и жадно пьёт Стэйси холодную родниковую воду.

   - К матери приехала – погоревать вместе, - горько ухмыльнулась Стэйси, передумав вдруг рассказывать о страшном камне на сердце. – Парень, которого висельник Джордан убил, просил меня о любви. Я ему отказала. Теперь мне не по себе, что его больше нет на свете, хоть я в этом и не виновата.

    Так и не смогла она заставить себя рассказать хотя бы матери, кто настоящий убийца молодого гвардейца Финли. Что бы это дало? Только омертвляющий душу страх за свою дочь, который посещал бы матушку ночами. Они не сумели бы ничего доказать пред командорским судом. И лучше не думать, как жить дальше с «милым Йенсом». Как-то леди Эва Мерфи шутя брякнула, что излишние раздумья могут и до сумасшествия довести. Быть может, она тоже когда-то договорилась с собой поменьше размышлять?

   - Матушка, те деньги, что я дала тебе после свадьбы – они целы?

   - Да. Под вишней, в чугунке. Тебе они нужны?

   - Не мне – всем нам. Давай с тобой возьмём в охапку Сондру и Фриду и сбежим отсюда? Отправимся на материк, куда-нибудь в глушь, заведем маленький постоялый дворик. Будем грибы и ягоды сушить, рыбу ловить. Девчонки уже большие, скоро смогут помогать, как взрослые. Не пропадём. Можем и в Дигерэш податься – там уж точно никто не вытаращит глаза, что женщины одни ведут дела.

   - А твой отец?

   - Ты сама сколько раз говорила, что оставила бы его охотно его шлюхам, если бы он к ним переехал. Вот и оставь.

   - Да мало ли что я говорила в сердцах, - грустно хмыкнула мать. – Когда кончатся деньги, он просто сгинет. Что, эти шкуры будут о нём заботиться? Это только в его дурной пропитой голове они его любят. А я любила когда-то давно. И не смотри на меня так: можно подумать, любят всегда заслуженно! Чаще всего нет. Да и не только в нём дело, дочка. Сондра и Фрида здесь сёстры госпожи Хансен, а это значит, им может улыбнуться удача в жизни. А ты предлагаешь, чтобы они вместо этого всю жизнь горбатились, как служанки, на лесном постоялом дворе? Я понимаю, что тебе сейчас тоскливо, девочка: мимо тебя призрак любви промелькнул. Но всё не так уж плохо – ты увидишь, когда здраво поразмыслишь попозже.

    У Стэйси чуть было не слетело с языка, что недавно матушка и для неё мечтала о счастливой судьбе – теперь сбросила её со счетов? Старшая дочь принесла семье благополучие – ну и чего же ещё ей надо?.. Слова роились в голове, как разгневанные пчёлы. Стэйси смолчала, пожалела мать. Она не вернётся больше к этому разговору, будет изображать благополучную госпожу. Благополучную до тех пор, пока «милый Йенс» не устанет ждать наследника. Надо помнить теперь: выход искать только ей самой, одной.

    Но судьба, пройдя годовой круг до следующей весны и наблюдавшая за Стэйси, решившей надеть на душу броню, вдруг сжалилась над ней и сделала ей щедрейший подарок – свободу. Узнала она об этом просто: вечером вместо мужа приехал Снидли, один из рудничных управляющих, и с виноватой одышкой сообщил, что господина Хансена нашли у Верхнего рудника мёртвым. Его просто застрелили, как сам он однажды застрелил Уилла Финли.

***

Почему Стэйси опасалась, что кто-то может заподозрить её в причастности к гибели мужа, она и сама себе не могла объяснить. Едва услышав о его смерти, она призналась себе, что ощутила лёгкость, которую трудно передать словами. Как будто у нее на шее был камень, тянувший её на дно – и вдруг кто-то перерезал канат, камень стал тонуть, а она выбралась из-под толщи воды на поверхность и увидела солнце. Разумеется, командор Мерфи вряд ли мог предположить такие мысли, глядя на растерянную юную вдову. Он даже и допрос ей учинять не стал – лишь звал гостить у них с супругою, сколько и когда ей заблагорассудится. На поминках, устроенных ею по равнинному обычаю, Стэйси обещала: после положенных дней уединения она непременно приедет к ним.

    Нелли Мерфи пристально всматривалась в подругу и будто хотела спросить что-то, но не решалась. «Догадалась, наверное, что я не горюю», - тихо усмехнулась про себя Стэйси. Она не чувствовала за собой ни малейшей вины за свою тайную радость: она ведь не молила никого из богов о смерти Хансена, об отмщении убийце, и уж тем более не вынашивала никаких планов. Она просто закрылась на семь амбарных замков, а её оболочка жила жизнью госпожи Хансен. И теперь она радуется не смерти этого злого и сильного человека, питавшего к ней неодолимую страсть, а своей полной свободе.

    Стряпчий, присланный лордом-наместником, заверил вдову: имущественное положение её более чем прочное. Дела её покойный муж вёл блестяще. Родни у него нет, насколько известно, а потому госпожа Хансен единственная наследница. Стряпчий даже мягко предостерёг её от охотников за богатым приданым: такие ведь непременно появятся сразу, как только пройдёт пристойное время после кончины супруга.

    Стэйси еле сдержала улыбку: нашёл кого предостерегать от неразумного замужества. Вот уж ей точно не нужно это по доброй воле. Свобода упоительна – особенно когда нужда не ухмыляется твоей семье в лицо и ты не зависишь от прихоти подлого безвольного отца.

    Убийцу Йенса Хансена так и не нашли – и вдова не ездила к лорду-наместнику умолять и требовать продолжать поиски.

ГЛАВА 8

Найти новых управляющих на её рудники неожиданно помог Стэйси лорд Биргер, совладелец одного из самых крупных рудников на Фольнессе. Командор Колман поведал юной вдове, что это личный друг короля Лукаса из Западной Короны – ещё с тех пор, когда король из дома Лемертов был изгнанником, служившим оззундскому лорду Ларсу. Приезжал лорд Биргер на Фольнесс не так уж и часто, по его собственным словам, а тут нагрянул как раз вскоре после смерти её мужа. Стэйси хотелось верить, что такое совпадение на удачу: этот молодой человек, известный своей честностью, дал ей несколько очень дельных советов – и нисколько не смеялся над её невежеством в делах.

    Отец при редких встречах избегал прямо смотреть в глаза старшей дочери, а матушка как будто догадывалась о задумке Стэйси уехать отсюда, но молчала до поры. Ну и хорошо. Стэйси не желала ехать наобум, припоминала сейчас всё, что слышала за всю свою коротенькую жизнь о разных землях, и всё чаще подумывала обосноваться в Дигерэше: там уж точно не вызовет пересудов, что молоденькая вдова живёт где-то в горах сама по себе и держит небольшое дело, полагаясь на порядочных управляющих.

    Но сначала надо наведаться в Срединную Корону – отыскать семейство Финли и отдать младшей сестре Уилла перстень с миндальным зёрнышком из янтаря и чёрную жемчужину, которую её брат подарил по глупости чужой жене, из-за которой погиб. Уилл как-то упомянул, что у него есть единственная сестра, ровесница Стэйси. Вовсе не обязательно самой идти к ней: можно отправить человека, который скажет о её брате несколько почтительных слов и отдаст это хоть маленькое, но наследство.

    Пока не были улажены дела с рудниками и усадьбой, Стэйси торопила время, считала тяжёлые неповоротливые дни, досадовала: над ней больше нет ничьей власти, почему она по привычке продолжает притворяться кем-то другим? А когда уже ничто не мешало ей уехать, она несколько дней ходила как в бреду, словно ожидая какого-то окончательного знака, как сигнала с маяка. И дождалась: одной бессонной ночью, когда убывающая луна совсем отощала, к ней приехала вдруг Нелли – непривычно небрежная, неприбранная, без щегольской сеточки на волосах, и в строгом дорожном платье.

   - Мне больше не к кому прийти, кроме тебя, - произнесла Нелли, ступая под арку двери. – Дядя решил выдать меня замуж, Стэйси – и это окончательное решение. Тётушка Эва даже сменила тон со мной. Я привыкла, что она мило воркует, как голубка – а тут вдруг просто объявила, что я должна послушаться дядю, другого пути не дано. Что каждой девушке когда-то приходится выполнить свой долг перед семьёй, что все через это проходят, а кого чаша сия минует – тем ещё и хуже.

   - Садись в моё кресло – хочешь? – предложила на это Стэйси, уступив подруге удобнейшее изящное плетёное кресло, в котором как раз особенно уютно умещались хрупкие девушки. Поговаривали, что такие кресла ввела в моду у себя в Таванто государыня из Восточной Короны. Она считалась законодательницей мод, и Хансен не мог не заказать доверенному негоцианту привезти его жене новинку, «как у королевы Одри».

    Нелли, на удивление, даже не упрекнула подругу за отсутствие «охов» и «ахов», а послушно забралась в кресло, неслышно сбросив