Семь бурь по наследству. Анна Шумска

Оглавление

• АННОТАЦИЯ
• ЧАСТЬ 1
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ГЛАВА 13
• ГЛАВА 14
• ГЛАВА 15
• ЧАСТЬ 2
• ГЛАВА 1
• ГЛАВА 2
• ГЛАВА 3
• ГЛАВА 4
• ГЛАВА 5
• ГЛАВА 6
• ГЛАВА 7
• ГЛАВА 8
• ГЛАВА 9
• ГЛАВА 10
• ГЛАВА 11
• ГЛАВА 12
• ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Патрик еще подростком полюбил девчонку Николь, которую спас на улице от нескольких парней. Патрик не разменивается на мелочи и собирается войти в число лучших оружейников Короны, что означает – стать настолько богатым и влиятельным человеком, насколько доступно простолюдину.

    Это восьмой роман цикла «Дигерские летописи». История совершенно самодостаточная, лишь география и мироустройство те же. Возрастные ограничения: 18+

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

- Ну и что ты надулась, как мышь на крупу? – мягко укорила Николь соседка, и для доходчивости легко ущипнула чуть повыше локтя. – Мать замуж выходит за такого хорошего человека, а ты восседаешь на свадьбе, как статуя святого Ивара на Ратушной площади в столице. Ты это брось, девочка. Твоя мать заслужила, чтоб за неё порадовались все. А ты ещё и лучше всех знаешь, что за человек Даллас. Ты гордиться и веселиться сегодня должна, что сама его в дом привела. И хозяин справный, и обижать жену не будет.

    Тётушка Сью проследовала за Николь в погребок явно лишь за тем, чтобы высказаться, но Николь подсунула ей в руки деревянную кадочку с мочёными ягодами.

   - Я горжусь и веселюсь, тётечка! – тут же заверила она, сложив ладошки у подбородка. – Будь так добра, отнеси бруснику Бэсси на кухню, чтобы горячие сладкие пироги поспели вовремя. А я ещё чего-нибудь из солений на стол захвачу.

    Соседка загадочно хмыкнула, покачала головой, но задерживать свадебные пироги было не в обычае тётушки Сью. Оставшись одна в погребке, Николь прямо в своём роскошном, пошитом по случаю матушкиной свадьбы праздничном голубом платье уселась на бочонок с брусникой и принялась постукивать башмачками по утоптанному земляному полу в такт музыке наверху.

    Если бы не эта свадьба, Николь бы еще две зимы ждать, когда можно будет надеть такое длинное выходное платье, как у взрослой девушки – ей ведь всего-то двенадцать зим минуло. А тут вдруг с началом лета матушка сама привезла из города этот отрез шёлка невозможного небесно-голубого цвета и с легкомысленной девчоночьей улыбкой решительно вложила в руки Николь:

   - Сшей себе платье, какое твоей душе угодно. Хочу, чтобы на моей свадьбе ты была красивой и счастливой: я за Далласа замуж выхожу на осенние праздники. Он предложил на танцах на ярмарке, и я согласилась. Он накупил мне целую корзину сластей, с меня весом – и не оставил мне выбора!

    Так Николь и узнала о предстоящей свадьбе.

***

Завертелась вся эта история зимой, когда матушка Николь, известная не только в округе, но и по всему герцогству вязальщица и кружевница Бонни Дьюи, всерьёз простыла и так приболела, что на зимнюю ярмарку в город поехать никак не могла. Конечно, её кошелёк спасло бы серебро богатых заказчиц, которые даже и к ней домой приезжать не считали зазорным для себя, и к себе звали, - но расторговаться на зимней ярмарке тоже было весьма весомой статьёй дохода. Кроме того, все знали, что Бонни чудачка: ей мало было считаться мастерицей, чью работу ценят самые утончённые леди герцогства. Ей отчего-то важно было вязать и вышивать вещицы, которые мог купить любой.

   - Матушка, зачем такой сложный красивый узор на обычном тёплом платке с собачьей шерстью? – спросила Николь пару зим назад.

   - Мне так хочется, - ответила Бонни, насмешливо взлохматив платок, как холку любимого лохматого пса Гуча. – Я всегда представляю людей, которые будут носить мои вещи. Вот купит лесоруб этот платок в подарок своей жене, и ей станет тепло не только от шерсти Гуча, а оттого, что о ней так думают, что дарят ей не только тёплые, но и красивые обновы.

    Николь больше было по душе шить, нежели вязать или вышивать. Матушка уверяла: всё равно, что ты создаёшь, но самые лучшие вещи выходят, когда думаешь о тех, для кого они предназначены. Этот секрет открыла ей дигерская мастерица, у которой она обучалась тонкостям мастерства. И Бонни уверяла, что ей ни разу не пришлось усомниться в словах наставницы.

    Сейчас матушка просто лежала в постели с блестящими глазами, горящими щеками и совершенно не своим сиплым голосом.

   - Я никогда не пропускала начало зимней ярмарки, Николь, - сипела она. – Всего один день остался, надо как-то вставать.

   - Отлёживайся и не думай, что тебя все вот так бросили! – объявила соседка тётушка Сью. – Мой Фил может отвезти туда да вот хоть твою Николь. Я бы и сама поехала, да на малых ещё хозяйство не оставишь. А Фила две зимы гоню на ярмарку, а ему бы всё сидеть, как барсуку в норе. Так хоть прикупит кой-чего нужного, что я давно задумала. Я Николь перескажу всё, что мне надобно, она ему и напомнит, у неё память цепкая…. Да не сипи ты, Бонни, побереги горло-то. Справится она, почти уж взрослая девка. Ты вон в её летах давно торговала… Ну и чего, что далеко? С Филом же поедет. Он хоть и барсук, а человек надёжный, за товаром присмотреть поможет, да и чтоб не обидел кто.

   - Матушка, я всё сделаю, как надо, я же каждый год с тобою езжу, - подала голос Николь, увидев, что мать молчит и раздумывает.

    Впрочем, думала Бонни недолго. Она с чуть заметным усилием приподняла голову с подушки, кивнула и даже слабо улыбнулась.

    И вот Николь одна стоит за прилавком на ярмарочной площади в Бассарно: она сама сказала дядюшке Филу, что он может спокойно прогуливаться, прицениваться к нужным товарам, заседать в трактирах и не бояться за неё. Она просто начала подозревать, что дядюшка Фил отпугивает от её прилавка покупателей. Ему бы в королевской гвардии служить, охранять казну или лорда-казначея. Крепкий угрюмый дядька за прилавком выглядел смешно и забавно только для одной Николь, которая хорошо его знала, но уж явно не для гостей ярмарки. Кроме всего прочего, здоровяк глядел уныло и даже обречённо: дядюшка Фил был стеснителен и чувствовал себя неловко посреди ярмарки, где все пялятся на него, как на деревенского дурня, как ему чудилось.

    Если и этого мало – на тех покупателей, что всё же отважились подойти посмотреть красивый и добротный товар Николь, дядюшка Фил смотрел подозрительно, как на воров, едва они брали в руки какую-нибудь вещицу с прилавка.

   - Дядь Фил, у нас даже Гуч на людей благосклоннее глядит, - шепнула ему Николь, не выдержав, когда три изящно одетые девицы, у которых загорелись глаза на тонкие кружевные сеточки для волос, смущённо отпрянули от прилавка.

   - Вот с Гуча шерсть и выдирают на платки и носки, - грустно шутканул дядюшка Фил.

    Но Николь было ничуть уже не смешно. Они с матерью никогда не привозили товар обратно домой – ни единой пары рукавичек. А со сторожевым волкодавом дядькой Филом не пришлось бы оправдываться, что поездка вышла убыточной.

   - Вам холодно тут стоять, дядюшка? Смотрю, переминаетесь с ноги на ногу. Тут вином горячим неподалёку торгуют, Вы бы может сбегали погрелись.

   - Дорого, верно, вино-то, - предположил дядюшка, решивший быть к себе суровым. – Мне Сью денег в обрез дала, даже съестное всё с собой положила, чтобы в городе деньги не проедал. На ярмарке всё дороже, дело известное.

   - На ярмарке да, - не стала спорить Николь. – А есть такой трактирчик в конце первой же улицы, что направо от нас с площади уходит – так он и без всяких ярмарок работает. И там эль добрый, меды всякие, и недорого: всегда народ сидит и хвалит, даже и рыцари зажиточные заходят. Вы бы прогулялись: я торговать-то умею. Другие люди весь год зимней ярмарки ждут, чтоб хоть раз в год погулять как следует, а Вы домой вернётесь – и вспомнить нечего…

    Когда Николь всё-таки удалось выпроводить дядюшку, подобревшего даже с виду от благодарности, у неё и вправду сразу бойко пошла торговля. В Бассарно у них с матерью было много знакомых благодаря прославленному мастерству Бонни, и со многими из них Николь увиделась сейчас. Те, кто ещё и не сносил прежние шарфы, чулки и варежки, всё равно покупали хотя бы пару, едва узнав, что искусная мастерица приболела.

   - Красивая женщина твоя мать, - объявил бородатый господин Богарт, торгующий благовониями купец, сгребая в охапку пять шарфов для семейства. – Стан лёгкий, будто бы леди. Поклон ей передавай.

    Он вздохнул и вложил прямо в ладонь Николь маленький бархатный мешочек с серебром:

   - На праздник Вам.

    Николь радовалась, как маленькая: день солнечный, люди весёлые, музыканты играют в кафтанах нараспашку, будто бы им жарко на лёгком морозе, а пошитые её собственными руками простые зимние плащи разбирают не хуже, чем тонкое рукоделие матушки. Она смеялась с покупателями, расписывала свой товар и просто охотно болтала обо всём, и удивлялась сама себе: обычно была молчаливее и тише. Словом, всё шло сказочно, пока она не услышала нахальный заданный свысока вопрос:

   - Тебя как звать, цыплёнок?

    Николь подняла глаза от прилавка, где заново укладывала варежки, которые только что переворошила покупательница, и увидела мальчишку, на одну-две зимы постарше её. У этого дурня наверняка есть наглые старшие братья, от них он и набрался таких манер и вообразил себя взрослым. Одет, как купеческий сынок – чтоб видно было, что за всё дорого заплачено. И волосы золотистые волнистые по плечам.

   - Эй, цыплёнок, я к тебе обращаюсь.

   - Сам ты цыплёнок, - ответила несказанно осмелевшая за этот удачный день Николь. – Волосы тебе нянюшка на горячие палочки накручивает, красотка?

    Не успела она с удовольствием отметить, что наглец оскорблённо сдулся и подбирает слова, как к парню подбежала девчонка, способная отравить даже самый лучший день. Николь уже давно перестала задаваться вопросом, за что её так ненавидит Мойра, дочь трактирщика Клайва Тирса. Сам Клайв, молчаливый деловитый человек, был одержим приращением достатка семейства и никому из соседей не сделал ни добра, ни зла: он просто вряд ли замечал их, и с этим все давно свыклись.

    Жена Клайва тоже не слыла болтушкой. Гости постоялого двора на развилке двух трактов отзывались о хозяйке как о женщине безукоризненно чистоплотной, аккуратной, немногословной и вежливо-почтительной. Но жители прихода знали и другое: госпожа Тирс говорит хоть редко, но едко. Сын четы Тирс был так же молчалив и целеустремлён, как отец, и успел уже обзавестись своей лавочкой в Бассарно, а младшая дочь Мойра обладала куда более звонким голосом, чем родители и брат.

    Мойра была бессменной главой стайки своих ровесниц, и право придумывать развлечения принадлежало только ей.

    Дочку мастерицы Бонни Дьюи ничуть не прельщало кем-то командовать, но и подчиняться никому она не желала. Если отец Мойры богаче отцов других девчонок, это не значит, что все должны теперь играть в те игры, в которые хочет Мойра. Тем более что забавы Мойре нравились дурацкие. К примеру, незаметную верёвку протянуть поперёк улицы, чтобы пьяный сапожник Эван споткнулся об неё и завалился в грязь. Или завязать в узлы всё бельё вдовы молочника, что сушится на заднем дворе, чтобы суеверная вдова подумала, что в округе завелись ведьмы и наводят на неё порчу.

   - Ты не умеешь веселиться, - презрительно бросила ей однажды Мойра, услышав мнение Николь об этих забавах. – Скучная, тощая – фу! Ой, так и будем тебя теперь звать: Костлявая Николь.

    И все подружки Мойры повторили, пересмеиваясь, понравившееся прозвище: Костлявая Николь.

    На «Костлявую» Николь решила не обижаться. Хоть она и ела досыта, но и вправду оставалась очень щуплой и плоской, а её матушка Бонни говорила, что сама была в её годы точно такой же тощей. А теперь матушка изящна, словно леди из замка, верно купец сказал – и Николь однажды станет такой, когда эти вредные девчонки расплывутся.

    Но прошло совсем немного времени, и Мойра всё-таки придумала, что может задеть эту Костлявую. У всех девчонок в округе имелись какие-никакие законные отцы, а Николь была нагулянная. У искусной мастерицы Бонни никогда не было мужа. Досужие кумушки изумлённо сходились на том, что она как будто к этому и не стремится: к ней ведь, несмотря на прижитую во грехе Николь, сватались не самые завалящие мужчины, даже зажиточные, а она отказывала всем.

   - Бонни смазливая, это да – ну и звонкую монету своим ремеслом зарабатывает, так что и приданое есть. Но очень уж она заносится – словно канцлера со сватовством ждёт!

    Так беззлобно поговаривали в округе о её матушке. А Николь была только рада, что Бонни не хочет замуж: им так хорошо живётся вдвоём, никто ими не распоряжается и не рычит на них. Однажды она так и сказала матери, и Бонни звонко рассмеялась:

   - Что правда, то правда, дочушка! И ты учись ремеслу, и не придётся тогда идти замуж или в услужение лишь ради того, чтоб не жить впроголодь.

    О своём отце Николь никогда не спрашивала: сколько раз так и подмывало, но не давало что-то. Если бы матушке было легко об этом говорить, она бы давно уж рассказала и сама. Не говорит – значит, и не надо это ворошить. Если это мерзкая история, так лучше и вовсе её не знать.

    Николь ни за что не додумалась бы сама, что стыдно и позорно родиться не в браке. Но оказывается, даже ленивой и туповатой быть лучше, чем той, чья мать не была замужем за отцом.

    Бонни Дьюи платила пономарю за то, чтобы он обучал её дочку красивому письму и священной истории. Все вокруг удивлялись, зачем вязальщице взбрело в голову так учить дочь, но спрашивать не решались. А однажды слякотной осенью Мойра с подружками подкараулили Николь на дороге, когда она шла от пономаря, и забросали комьями грязи её новое платье.

   - Как только вырасту и смогу сама зарабатывать на жизнь, уеду отсюда, - сказала Николь за ужином после долгого молчания, переодетая и умытая, сверкая ожесточёнными глазами. – В большой город, где никто меня не знает. Надоело слушать, что я костлявый плод греха.

   - В школу мастериц сначала учиться поедешь, - спокойно подтвердила мать, приобняв ершистую Николь за плечи. – В ту самую, где я училась, в предместье Таванто. Вот тебе и большой город, целая столица пред тобою. Выучишься – тогда и решишь, куда дальше.

   - А ты? – спохватилась Николь, оттаивая в кольце мягких рук матушки.

   - Вот устроишься, так может и я к тебе переберусь, - подмигнула ей Бонни.

   - И дом оставишь? – недоверчиво вопросила дочь.

    В то, что матушка может вот так просто взять и бросить любимое гнёздышко, на которое зарабатывала несколько лет, не слишком верилось, но Бонни решительно мотнула головой:

   - Дом не человек. Оставлю на хороших людей.

    Они сидели, обнявшись, и Николь изо всех сил старалась верить, что всё так и будет. Но как же далеко до этого… Особенно сейчас, когда пред ней, по ту сторону прилавка, стоит разряженная в пух и прах Мойра. Завидев Николь, она просто просияла.

   - Это же Костлявая Николь, кузен Стивен. Нагулянная Костлявая Николь, так мы её и зовём, - тут же уточнила она громко и звонко, и Николь словно горячий тяжёлый камень положили на грудь. – Я расскажу тебе про неё много забавного, повеселимся сегодня.

    И соседи по торговым местам, и гуляющие вдоль рядов гости – казалось, все воззрились на Николь, кто с жалостью, кто с насмешливым любопытством.

   - Убирайтесь отсюда, не мешайте торговать, - как можно небрежнее объявила она вражьей парочке.

    Если получится сделать вид, что ей наплевать – им станет скучно и они быстрее отстанут. Но кузен Мойры вдруг оживился и громко презрительно спросил:

   - Значит, дочка шлюхи учится торговать? Учись, скоро пригодится, когда себя продавать возьмёшься.

    Мойра мелодично рассмеялась над его словами, как над удачной шуткой, но тут же кузен с кузиной заметно вздрогнули, услышав над собою густой бас.

   - Отроку не подобает иметь столь скверный язык, даже если он простолюдин! – ухватившись за розовое ухо кудрявого Стивена, резко выдохнул сухопарый человек в сером плаще священнослужителя с вензелем архиепископского подворья. – Чей ты сын?

   - Простите, святой отец! – мгновенно нацепив кротость на хорошенькое круглое личико, прощебетала Мойра. – Мой кузен просто вспыльчив…

   - Нечего тебе здесь делать, не умеючи себя вести, – не удостоив её не то, что ответом, а даже и взглядом, распорядился незнакомец, и так и повёл кузена Стивена за ухо куда-то, и примолкшая Мойра посеменила следом, не забыв бросить на Николь уничтожающий взгляд.

    Николь делала вид, что всё происходящее не имело к ней ровно никакого отношения: она принялась красиво перекладывать товар на прилавке. Бывает же такое везение: совсем незнакомый человек вступился за неё. А потом и торговля пошла так, будто какое-то заклинание приманивало покупателей к её прилавку. К сумеркам весь товар разошёлся, и можно было прокатиться на карусели, купить леденцов и даже потанцевать немножко с краю площади – но куда-то подевался дядюшка Фил.

    Разумеется, Николь не знала его незамысловатой тайны. Старина Фил неспроста не любил выезжать «в свет»: дома под зорким взглядом супружницы ему проще было воздерживаться от хмельного зелья, а когда соблазны были под самым носом и супружница далеко, остановиться он не мог. Вот и на этот раз, когда ноги несли его счастливое тело в трактирчик, дядюшка клялся себе, что осушит одну лишь чарочку, раз уж милая крошка, дочка Бонни, сама его отпустила. Он же отвечает за девчонку, так что только туда и обратно… Фил позабыл о том, что в трактирах время для него всегда начинало течь иначе: такие уж это волшебные места.

ГЛАВА 2

Николь почти не сомневалась, что найдёт своего стража в трактире. Поборов искушение хотя бы разок прокатиться на карусели, она спешила покинуть площадь с увесистым мешочком серебряных монет за пазухой. Нельзя разгуливать в толпе одной с такими деньжищами. Да и как её найдёт на многолюдной ярмарке дядюшка Фил? Лучше уж сходить за ним самой, а потом можно и вернуться вместе…

   - Смотри-ка, а вот и эта плюгавая Костлявая Николь! – услышала она из-за каменной арки в пустынной улице, куда свернула с площади.

    Она поняла, кому принадлежит голос, прежде чем увидела кузена Мойры. А когда хотела развернуться и бежать, чтобы выбрать дорогу в обход, поняла, что убежать не удастся: Стивен был не один. Откуда-то из проулка выбрались еще четверо мальчишек, его ровесников и даже парней постарше, и окружили её. Сужали круг медленно, с ухмылочками, мяли снег в руках.

   - Говорят, нагулянные девчонки очень уж горячие – охладим-ка её сейчас немножко, чтоб не обжечься, - объявил самый старший, и все загоготали и в пару прыжков подскочили к Николь. Двое держали, а остальные, оторвав застёжки плаща, прижали её к глухой стене дома и пихали ей за пазуху грязный уличный снег. Она изо всех сил пыталась освободиться, дрожа от холода и омерзения, пока ледяная вода текла по спине и груди, но это лишь веселило их:

   - Ух как трепыхается наша рыбка! О, сверху охладили, давайте теперь снизу! Снежка ей под юбку! А потом согреем, ей понравится...

    Если до сих пор Николь из упрямой гордости не могла заставить себя кричать, то теперь звонко заорала:

   - На помощь! Помогите!

    Ответом ей был треск разрываемой ткани платья и руки, шарящие под ним.

   - Все слышат только музыку на площади, Костлявая Николь! – осклабился кузен Мойры. – Твои вопли совсем неблагозвучные, не праздничные, что ж ты так верещишь, свистулька нагулянная? Не может быть, что у тебя одни кости, мы поищем сейчас, за что подержаться!

   - Прочь от неё, ублюдки, - посоветовал злой отчётливый голос за спинами, и все они отчего-то разом обернулись на него.

    К ним обращался обычный среднего роста и сложения парень примерно их лет, и был он совершенно один, но казалось, его это ничуть не смущает. Этот мальчишка выверенными движениями перебрасывал с руки на руку, то пред собою, то за спиной, тяжёлый боевой топор с шипом на обухе. Николь доводилось несколько раз видеть воинские состязания на праздниках, и даже ей было понятно, что парень неплохо владеет оружием. Догадку подтверждали взгляды Стивена и его дружков.

   - Разойдитесь и дайте ей пройти, - продолжил распоряжаться парень.

   - Не много ли берёшь на себя, недоносок? – процедил старший всей ватаги, вдруг выбросив вперёд руку, что явно означало призыв броситься на мешающего мальчишку вместе – и тут же получил нож в ладонь и скрючился от боли, и кровь стремительной струйкой потекла на снег.

    Остальных убедило это, и, пока они стояли в оцепенении, Николь запахнула рваный плащ и просто побежала обратно в сторону площади – стремглав, не оборачиваясь, глотая морозный воздух и свои солёные слезищи. Хорошо хоть деньги были запрятаны глубоко за пазухой, не успели эти гады ползучие до них добраться…

   - Так и будешь бегать одна? Опасно же, - услышала она за спиной, не успев выбежать из улочки на людную площадь.

    Мальчишка с топором догнал её. Николь потуже запахнула плащ, чтобы прикрыть рваное платье, и сказала ему:

   - Спасибо тебе. Я забыла поблагодарить, потому что очень струхнула. С оружием ты обращаться умеешь, сразу видно. Твой отец из городской стражи – а может, и вовсе из гвардии?

   - Мой отец оружейник. Его не только здесь в Бассарно, но и в Таванто хорошо знают. Он и для Дома Истейнов заказы исполняет иногда. Я вырос среди оружия. А идём-то мы куда?

    Николь рассмеялась в ответ на его вопрос: вышагивает рядом с ней, как ни в чём не бывало, сам не зная, куда.

   - Я шла в трактир «У веселого Грэгса», там должен быть наш сосед дядюшка Фил. Мы с ним на ярмарку торговать приехали, но я его отпустила прогуляться, и он застрял.

   - Понятно, - серьёзно хмыкнул парень. – Я короткую дорогу дворами и проулками знаю, так что быстро дойдём. Я Патрик Барди. А ты Николь, как я понял.

   - Ага. Нагулянная Костлявая Николь, как ты слышал.

   - Не повторяй всякую чепуху, которую наверняка завистливые дуры придумали, - посоветовал парень. – Ты красивая, им далеко, вот они и бесятся.

    Никто ещё не называл Николь красивой, ещё и так запросто – будто о погоде говорит или о ценах на зерно и шерсть. Конечно, у неё такие же густые каштановые волосы, как у матери – «ореховые», как говорила о них тётушка Сью – и светло-карие глаза с очень пушистыми ресницами. Но всё равно она заморыш, как ласково звала её жена пекаря. «Одни глазищи у заморыша, да какие!» - качала головою она, ловко укладывая в корзинку девчонки пышный душистый хлеб.

    Между тем Патрик вдруг остановился, и она тоже невольно застыла под ярмарочной гирляндой на площади.

   - Пойдём сначала за моим отцом сходим, - предложил парень. – Тут недалеко, мы через две улицы живём. Если твой дядюшка хватил лишнего, за тобой и твоей выручкой он хорошо не присмотрит. А если он вообще уже храпит в трактире, мы с тобой его точно до постоялого двора на себе не дотащим – а вот отец вполне.

    Нельзя было не признать, что парень дело говорит, но Николь всё же засомневалась.

   - Твой отец браниться не будет, что ты кого попало в дом приводишь? Мне даже плащ не снять – платье порвано. Я как бродяжка.

   - Мой отец не тот человек, - спокойно возразил Патрик. – И ужин, и ночлег предложит. В нашем доме вам не придётся бояться ни за себя, ни за свои деньги.

    От нахлынувшей вдруг усталости или по каким иным причинам, но Николь хотелось верить его словам. Занятный этот Патрик: на пару зим постарше её, а походка и разговор, как у взрослого парня, и без всякого кривлянья.

    Отец Патрика, услышав коротенький, уложенный в несколько не обидных для Николь слов рассказ сына, вполне приветливо поклонился нежданной гостье и просто сказал:

   - Сейчас мастерскую на замок запру, и пойдём. Я Даллас Барди.

    Этот человек был из тех, кого будто всю жизнь знаешь, едва познакомившись. Оружейник Даллас оказался высоченным широкоплечим мужчиной со светлыми волосами и глазами, похожим на уроженца северных островов. С такими пудовыми кулаками легко быть добродушным: в силе твоей точно никто не усомнится, доказывать её не надо. Темноволосый темноглазый Патрик совершенно не походил на отца – наверное, пошёл в мать. Но ничто в доме не выдавало присутствия женщины: жилище содержалось в чистоте, но как-то по-мужски, без уюта, который создают так любимые женщинами и мешающие мужчинам мелочи-безделицы. Николь решила, что это не её дело, и уж точно не собиралась спрашивать.

    Дядюшка Фил оказался мертвецки пьян. Добродушный трактирщик не вышвырнул его на улицу, как поступили бы иные, а позволил храпеть в дальнем тёмном углу своего заведения, и даже находил его храп весьма мелодичным.

   - Человек-то славный, душевный, сразу видно, - весело пожал плечами он в ответ на расспросы. – Столько песен нам тут спел, народ и подпевал даже.

    В ответ на попытки растолкать его дядюшка Фил дружелюбно бормотал что-то, и впрямь будто пел куплеты, но и младенцу было ясно: своими ногами он не пойдёт. Восседал он не на лавке, а на пузатой кадушке, которую добросовестно прикупил по дороге по наказу супружницы своей Сью. Патрик понёс кадушку, а его отец без видимых усилий попёр на спине дядюшку. Николь шла рядом налегке, не забывая пританцовывать под доносящуюся с площади музыку, и даже звёзды небесные подмигивали ей. Платье можно незаметно зашить – зато как всё лихо обернулось!..

    Засыпая в верхней горнице щедро натопленного дома оружейника, Николь уже даже о своих сегодняшних обидчиках думала со смехом: успела заметить, какие напуганные заячьи рожи у них были, когда их заправиле прилетел ножик. А матушка всегда говорила ей, что в мире много хороших людей. Дурные просто нахальнее и громче, вот их часто и виднее…

    Утром у дядюшки Фила так раскалывалась голова, что он не сразу и вспомнил, на каком постоялом дворе оставил в конюшне лошадь с повозкой. Раздумчиво оглядев своего гостя, оружейник сказал Николь:

   - Пожалуй, я вас верхом провожу на всякий случай. Давно из города не выбирался, вот и повод. Тоже голову проветрить надо.

    Он обернулся к сыну:

   - Патрик, в праздники срочных заказов нет, те пару рукоятей мечей доводи пока до ума, что для Вергана с племянником. И новый заказчик сегодня должен прийти, командор Вольф – как раз за тем топориком, которым ты вчерашних удальцов пугал.

    Дядьку Фила с кадушкой и прочими гостинцами, которые Николь пришлось покупать самой в сопровождении Патрика, высадили у дома, и взгляд тётушки Сью не предрекал ему спокойной ласковой зимы.

    Бонни Дьюи, всё-таки поднявшаяся с постели, увидела на улице свежий снег, искрящийся под солнцем. Она тут же закуталась в белую пушистую шаль, вышла на улицу вдохнуть морозный воздух и, спускаясь медленно с крыльца, изумлённо уставилась на исполинского незнакомца. Оружейник Даллас как раз помогал Николь донести до крыльца её покупки.

   - Вы кто такой? – слабым после жара, но строгим голосом спросила Бонни своего будущего мужа.

***

Нет, зря тётушке Сью мерещатся всякие глупости, думала Николь, восседая на бочонке. Она очень даже рада за матушку: слепому видно, что они с Далласом уже жить врозь не могут, так пусть и живут вместе.

    Всё уже обдумано и решено: в маленьком доме мастерицы Бонни Дьюи поселятся пока родич пономаря с молодой женой, за скромную плату и пригляд – жилью ведь нельзя пустовать, ветшает оно от безлюдья. «И домовые впадают в тоску», - сурово пошутил Патрик. Этот дом теперь – наследство Николь. А они все переедут в Бассарно, в просторный крепкий дом Далласа Барди. Незадолго до свадьбы к жилищу пристроили ещё одну светлую просторную мастерскую – для Бонни. «Там даже герцогинь не зазорно с заказами принимать!» - рассказывала матушка, забавно округлив глаза, когда вернулась от жениха, возившего её принимать работу – всё ли, как ей надо? Даллас даже вторую прислугу нанял – почти как у господ. Да и весь дом обновили к приезду молодой хозяйки, и чего там только не было…

    Вот только Николь, которая скоро отправится в школу мастериц королевы Одри, долго жить там не придётся, и это её радовало. Она ничего не говорила матери – помалкивала, чтобы не портить её безмятежное счастье – но всё дело было в Патрике.

    Лишь однажды она призналась – когда мать решила выпытать, почему дочка так редко ездит с нею в гости в Бассарно.

   - Он же мне шагу не даёт шагнуть! Думаешь – вот, занят в кузне, я хоть прогуляюсь по городу. Разных мелочей, нужных для шитья, в лавочках присмотрю, да и просто поглазею на дома, на людей, на церкви… Нет! Как из-под земли рядом вырастает, в самых неожиданных местах. Можно подумать, я слабоумная и убогая, что за мной присмотр нужен! Зря ты так улыбаешься: это ничуть не весело, когда тебя выслеживают, как охотник лисицу.

   - Не выдумывай, - певучим нежным голосом отвечала Бонни, взбивая дочке волосы. – Ты просто привыкла, что мы с тобой вдвоём жили и никому до нас дела не было. А хорошие братья так за младшими сестричками и приглядывают. За то мне спокойно, жемчужинка ты моя! Забыла, как тебя Патрик зимой спас? Может, и от страшного. А он, видно, помнит. Теперь даже твоя вражина Мойра помалкивает, а родичи её со мной раскланиваются, будто по сию пору извиняются.

   - Просто эти лизоблюды узнали, что Далласа за его искусство на все королевские охоты зовут и на пиры в Таванто. Вот и боятся, что ему ничего не стоит замолвить там словечко кому нужно, если они обнаглеют. И Патрик здесь ни при чём.

   - Вот я дожила: моя дочь заноза неблагодарная! – опять полушутя воскликнула Бонни. – Ну чем тебе парень помешал? Разве не веселее гулять вместе? Ты ведь так нахваливала его сначала, только и разговоров было, что про Патрика – за что потом впал в немилость?

    Но Николь уже пожалела, что завела этот разговор: если нельзя рассказать всего, то лучше уж ничего не говорить.

***

Николь в своё время сразу подметила, что Даллас Барди и её матушка пришлись друг другу по душе. Провожая неожиданного гостя, Бонни сказала:

   - Будете в наших местах проездом, заезжайте запросто – и сыну Вашему в любое время будем рады. Передайте ему моё благословение и вот это.

    Она протянула оружейнику толстый длинный шарф, вышитый рунами – верно, в таком и в стране Зимнего Мрака не замёрзнешь, на него точно вычесали пол-Гуча.

    Прошло всего несколько дней – и отцу с сыном вдруг что-то понадобилось в этих местах, и Бонни встречала их радушно и без тени удивления: будто уверена была, и что впрямь приедут, и что так быстро. Она оживлённо смеялась над каждой неуклюжей шуткой Далласа и вообще вела себя как глупая девчонка, с недоумением отметила про себя Николь, не привыкшая видеть матушку такой.

    Прошло ещё несколько дней, и почтовый служитель из Бассарно привёз Бонни Дьюи письмо с приглашением в гости – оружейник звал их с дочерью на свои именины.

    Сперва Николь радовалась новому знакомству. Если раньше матушка часто бывала задумчива и сидела у окна за вязанием или плетением кружев с отрешённым лицом, похожим на рисованные лица святых отшельниц из книг в доме пономаря, то теперь во время работы с ней можно было поболтать и посмеяться, как с подружкой. И дня не было, чтобы Бонни не вспоминала в разговорах Далласа хотя бы вскользь, и тётушка Сью уже начала посматривать на соседку с хитрым всезнающим выражением лица – вдобавок и очень довольным.

ГЛАВА 3

Николь казалось в ту зиму, что даже огонь в очаге поёт веселее и мягче, и дым не ест глаза, а окутывает их с матушкой и кошкой Гитой душистым облаком.

    А весною, когда первые трещинки стали расходиться по льду реки, отец и сын Барди заехали к ним по пути из герцогского замка, куда в сопровождении нескольких слуг герцога доставляли большой заказ. Герцог Рамси, как всем было известно, не приглашал к себе кого попало даже из равных себе: старик после потери единственного сына в северном походе стал замкнут и не любил пустой болтовни, а потому приглашение к нему означало, что он искренне рад гостю.

    Похоже, что и оружие с клеймом Барди герцог оценил высоко: от Далласа исходило весёлое сияние, когда он въехал во двор Дьюи на лошади, навьюченной гостинцами. И скоро Бонни смеялась, разворачивая в доме свёртки, и шутя упрекала гостя в пустом транжирстве, а он лишь добродушно посмеивался в ответ и разводил руками: уж какой есть.

    А приметливый Патрик тихонько сказал тогда Николь:

   - Смотрю, тебе совсем не занятно, что мы с отцом тебе привезли в подарок? Ты так крутишься, как будто сбежать хочешь. Может, пойдём тогда гулять к реке?

   - Ага, - обрадовалась Николь, которой на самом-то деле не терпелось поделиться с Патриком совершенно необычной новостью, которую она и матери не успела ещё поведать: размышляла, как половчее преподнести, чтоб не напугать и не разозлить.

    Вдруг Патрик придумает, как лучше? Он иногда говорит толковые вещи, до которых она сама так быстро бы не додумалась – будто не на две всего зимы её старше, а на все четыре. И Николь начала разговор, едва переступив порог дома. Что ей нравилось, так это то, что Патрик всегда слушал внимательно, что бы она ни говорила, и хранил молчание, как немой, пока рассказ не был закончен.

   - Ты же Стивена Тирса помнишь, который с дружками меня поймал? Так вот: он снова к своему дядюшке гостить приехал. Не скажу, что я прям так испугалась, когда его увидела… Нет, вру: всё-таки испугалась. Мне же матушка рассказала, что был у них разговор с трактирщиком господином Тирсом. На другой же день, как твой отец нас с дядей Филом домой проводил, Тирс мою матушку у церкви остановил и очень учтиво просил его выслушать и прощения за дочь и племянника просил. Мол, всегда он уважал соседку и не даст неразумным отрокам имя её дочери полоскать. Как будто раньше слепой и глухой был. А дело вот в чём: оказывается, тот святой отец, что Стивена с ярмарки за ухо увёл, приор какого-то важного монастыря, и говорят, что суров и непримирим в вере, как сейчас и не сыщешь. Прознал он, чьи дети Мойра и Стивен, и прилюдно на проповеди по всему семейству Тирс прошёлся – что дети у них паскудные. А это ж такой позор на весь приход для почтенного семейства, сам понимаешь. Трактирщик клялся, что и Мойре влетело, а уж Стивена его отец наказал жёстко. Это приор ещё не знает, что дальше было – так и объявила матушка, не сдержалась. Ну и выложила Тирсу в нескольких словах, что его племянничек придумал, чтобы за своё розовое ушко мне отомстить. И так разошлась, что пригрозила: если кто из деток Тирсов к её дочери приблизится, то она и к королеве Одри поедет и так же легко всё ей выложит. И никакие просьбы уже не помогут. А у нас здесь все знают: матушка моя хоть и мягкая, и нежная, хоть и смотрит как голубка, но если её чудом получится вывести из себя, то все мегеры могут прятаться. И Тирс, похоже, поверил ей: Мойра меня с тех пор словно вообще не видит, и даже если издалека заприметит, то исчезает с моей дороги куда-то, как призрак.

    Николь примолкла ненадолго, прежде чем перейти к самому важному. Патрик сосредоточенно смотрел на неё и не торопил. Они шли уже вдоль реки, высоким холмом, и он взял Николь за руку и крепко держал: на слякотной тропинке было скользко.

   - И вот вдруг возвращаюсь я от пономаря – и встречаю по дороге Стивена. Думаю: надо мимо пройти спокойно, будто его и нет – а сама тихонько из-под капюшона длинную булавку вытащила. Попробовал бы меня схватить, воткнула бы куда придётся и побежала: бегаю-то я быстро, ты знаешь. А этот шут останавливается и кланяется мне вдруг так учтиво, как придворный. Вот тогда я насторожилась: не задумал ли что-то? Хорошо, как раз дядюшка Фил по дороге попался, ехал верхом – ну и я напросилась с ним. Оглядываться не стала. А назавтра Стивен меня за домом пономаря поджидал. Разодет, как попугай короля Ивара, вот и всё сходство с прежним наглым Стивеном: вид такой смиренный, будто его подменили. Поклялся, что близко не подойдёт, издалека всё скажет. И принялся прощения просить у меня – разными словами, что в светских книгах пишут, у пономаря я таких книг парочку видела и читала украдкой. Говорил, что раскаивается и хочет сознаться, что повёл так себя оттого, что я его гордость задела тогда на ярмарке. И что он так вскипел на моё обхождение и отомстить решил лишь потому, что я ему понравилась, а так презрительно обошлась с ним. И что теперь он каждый день о своей грязной выходке жалеет и ему никаких слов не хватит, чтоб выразить раскаяние. Что он с тех пор даже с теми своими дружками больше не знается, хотя они меня просто хорошенько напугать условились. Это то, что я запомнила – он и ещё что-то говорил в таком духе. И закончил на том, что не уедет от дяди, пока я его не прощу, будет каждый вечер меня поджидать в сторонке. И что я должна поверить, что он изменился. Ну, тут я уже не выдержала и говорю: «Ага, как увидел своего дружка с дыркой в лапе, так и изменился. Куда ж такой красотке, как ты, дырявая ладошка?». А ему хоть бы что: только «до завтра» на это сказал, поклонился, как гусак, и прочь пошёл. Матушке я говорить не стала: ничего же не случилось. Подумала – ну притащится он для виду пару раз, да и надоест ему. И ошиблась: с тех пор в какое время ни закончу ученье, выйду от пономаря Андреса – и Стивена вижу. Как страж привратный стоит, стену пономарёва дома подпирает. Смотрит на меня, кланяется слегка – но не подходит. Десять дней насчитала, осточертел уже. Плюнула, подошла к нему и говорю: «Прощаю я тебя, проваливай только отсюда, пока тебя пономарёва служанка кипятком с кухонного окна не полила. Примет за злоумышленного вора – и точно польёт». А этот гусь обрадовался, будто ему что приятное сказали, и тут же спрашивает, можно ли ему меня проводить хотя бы до развилки. Мне очень уж не хотелось, чтобы он вообразил, что я его боюсь – я и разрешила. Мы же не в Бассарно, здесь вокруг все свои, что со мной случится-то. Идём молча, а как до развилки дошли, он меня и спрашивает: «Когда теперь в ученье пойдёшь?» Я ответила, что и сама пока не знаю – смотря сколько заказов у нас с матерью будет. Тогда он объявил, что будет ждать. А я как одна осталась, иду по дороге и думаю: надо не ходить к пономарю несколько дней – авось успокоится и ждать ему наскучит. Но через три дня иду из пекарни – а уже недалеко от дома из перелеска ко мне незнакомый мальчишка маленький подлетает, годов семи, и мешочек бархатный протягивает: мол, велено Николь Дьюи в руки передать. Я и мяукнуть не успела, как малец убежал, а мешочек открыла – а там заколка большая серебряная, и листочки по ней зелёными камушками выложены. Я сразу только на Стивена и подумала: ну некому мне такие подношения подбрасывать, кроме этого гуся. Решила: завтра же пойду к пономарю на урок, возьму эту вещицу с собой и верну. И вот пять дней ходила, а Стивена нет как нет. Догадалась пономаря Андреса окольным путём расспросить незаметно – и узнала, что уехал племянник трактирщика Тирса, в Бассарно вернулся. Вот и не знаю теперь: идти мне к Тирсам с этой заколкой или нет? Она дорогая, дигерской работы – я слегка в таких вещицах разбираюсь. Стивену же вообще запрещено ко мне приближаться. Если расскажу его дяде с тёткой, то подножку ему подставлю точно – а вдруг он и вправду изменился?.. Как думаешь, что делать-то?

    Патрик остановился и, сердито встряхнув её руку, вдруг легко развернул Николь к себе за плечи и стал отчитывать без улыбки, с мрачным потемневшим лицом, на которое будто туча опустилась:

   - Какая ты дурочка маленькая, легковерная. Тебя никуда нельзя одну отпускать. Человек, способный на такую мерзость, что он тогда в Бассарно придумал, – уже конченый. Никогда он не изменится, даже если ему самому кажется иначе. Если вещь дорогая, он мог подсунуть её тебе, чтоб тебя обвинили в краже – что, не подумала об этом?

   - Да я всё это время и не бывала ни у кого – только у тётушки Сью и у пономаря Андреса, - возразила Николь. – Мне и красть такие вещи было негде.

   - Неважно, - отрезал мрачный Патрик. – Мы не знаем, что он мог задумать. Тебе лучше избавиться от этой вещи: если отдашь мне на хранение, я её в Бассарно в нашей кузне припрячу надёжно.

   - Да. Дома она. Тихонько передам, как вернёмся, - согласилась поникшая Николь.

   - Ладно, - примирительно сказал Патрик, вглядевшись в неё. – Бояться сейчас и правда нечего. Но если этот баран кучерявый снова сюда приедет, видеться тебе с ним больше нельзя. Скажешь, что мать вас увидела вместе и запретила настрого, скандалом пригрозила на весь приход. Он сразу хвост подожмёт, и всё это закончится…

   - Патрик, я с тобой секретом поделиться хотела и совета попросить, – вдруг напомнила себе и ему Николь. – А ты взялся решать, с кем мне можно видеться, а с кем нельзя. Так только нахальные старшие братья делают, которые много о себе возомнили. И почему ты обязательно должен быть прав? Мне что, нельзя просто так подарок подарить, без злого умысла?

   - А, вот в чём дело! – добродушно вдруг рассмеялся Патрик, и обида полоснула Николь, как жгучая крапива под коленки. – Разве я это сказал? Ещё как можно. Но ты даже не захотела посмотреть, что мы с отцом тебе привезли, а о подарках какого-то слизняка думаешь.

    Да, тут с Патриком не поспоришь: она и не подумала оценить дары гостей – но матушка наверняка уже сделала это за двоих...

    Задумавшись, что ответить Патрику, Николь взглянула на реку, где под осевшим снегом виднелись тёмные вены – трещины на льду. Река Бусо делила их поселение Герни-Бусо пополам: Николь с матерью жили в старой его части, на берегу высоком, а противоположный пологий берег застроили домами переселенцы с южных границ Тиуля, решившие променять свой плодородный юг, который всё ещё тревожили кочевники, на спокойные, хоть и куда более прохладные луга Восточной Короны.

    Николь бросила взгляд на вытоптанную в уже талом снегу плотную дорожку, соединявшую берега, и тут же дёрнула Патрика за рукав с изумлённым кричащим шёпотом:

   - Ой! Только его вспомнили вслух, вот он и появился!

    Взгляд у Николь был очень острый: «лучше, чем у королевских лучников», как одобрительно говорил дядюшка Фил. А уж походка и манера держаться, отличавшие Стивена Тирса, врезались ей в память накрепко за те дни, что он её поджидал. Николь узнавала его издалека, узнала и теперь.

   - Смотри: он нас тоже заметил! – Николь была уверена, что так и есть: парень вдруг остановился на миг, глядя в их сторону, как будто раздумывал, идти ли дальше – вдруг он узнал и Патрика?

    Патрик странно молчал. А Стивен всё-таки продолжил свой путь и даже заметно ускорил шаг, и уже почти посреди реки, где тропинка разветвлялась натрое, выбрал дорогу, ведущую прямо к ним. Тогда Николь прервала молчаливое ожидание, вскинув взгляд на Патрика:

   - Видишь? Если бы он замышлял какую-то пакость, точно сделал бы вид, что нас не заметил, и пошёл бы другой дорогой, чтоб сейчас со мной не встретиться, когда мы с тобой вместе. Значит, он правда изменился, и к тому же он не трус.

   - Да чтоб он под лёд провалился, - мрачно припечатал Патрик после мгновения вдумчивого молчания.

    Конечно, ледоход начинался иногда и внезапно, но до него было ещё далеко: зима выдалась почти без оттепелей, и по крепкому толстому льду, несмотря на трещины, ещё и всадники со снаряжением проносились, и санные повозки. Первые льдины должны были разомкнуться никак не сейчас, не под ногами Стивена Тирса – но это случилось.

    Звонкий, мощный, по-весеннему вкусный треск льда необычным эхом раскатился по реке – словно гром и молния её разрезали. Лёд разошёлся, и Стивен просто исчез в узкой расщелине, не успев даже вскрикнуть, но неуклюже взмахнув рукой. Николь хотела бы, чтобы это оказался морок, наваждение, которое видит только она – но и пара всадников на противоположном берегу застыли, завидев это зрелище, а потом галопом пустили лошадей к узкой длинной полынье посреди тропы. Увидев это, Николь тоже рванулась бежать туда, но Патрик держал её за руку крепко и отпускать не собирался.

   - Ты ничем не поможешь, только испугаешься сильней, - неожиданно мягко и участливо сказал он, будто успокаивал маленького ребёнка. – Пойдём, нам ведь придётся первыми рассказать об этом в Герни-Бусо.

    И Николь проколола мысль, как ткань прокалывает тонкая булавка: ему не жутко, что он пожелал Стивену провалиться и это случилось сей же миг.

***

Семейству Тирс всё рассказывал Патрик: Николь просто стояла рядом и кивала иногда. Он крепко держал её за руку и будто делился своим пугающим спокойствием. Мойра, услышав о гибели кузена, с растерянной злобой оглядела их обоих, швырнула в камин шёлковый платок, что вышивала, и стремглав унеслась по лестнице куда-то в верхние комнаты.

    Стивена достали из-подо льда северяне-ныряльщики, служившие в гвардии короля Ивара островитяне. Про заколку, что Николь считала подарком утонувшего, она больше не хотела ни с кем заговаривать – просто молча отдала Патрику на хранение.

    Тогда и появилась у Николь первая настоящая тайна от матери: она не рассказала о том, что крепкий лёд треснул под ногами Стивена после слов Патрика.

    На весенний торг и гуляния в честь именин бургомистра Бассарно они с матерью снова гостили в доме Барди.

   - Даллас и слышать не хочет, чтобы мы тратились на постоялый двор, когда в городе живут друзья, которые рады будут предоставить свой кров, - объяснила по дороге матушка.

    Обычно прижимистая, когда дело касалось самой себя, к этой весне Бонни соорудила не только дочери, но и себе несколько щегольских обнов – не хуже, чем для родовитых заказчиц – и ехала в город оживлённая, хохотала над всякой чепухой и даже дочке казалась необычайно красивой: Николь не удивлялась, что встречные путешественники сворачивали головы вослед её матушке…

    А в Бассарно оказалось, что именины нынче не только у бургомистра, но и у приятеля Далласа, знаменитого в герцогстве пивовара Ульва, и Бонни непременно тоже должна туда пойти и сама убедиться, какие славные люди друзья оружейника.

   - Я же могу пойти, да, Николь? – пританцовывая, спросила весёлая матушка. – За тебя я спокойна, Патрик за тобой присмотрит.

    Принаряженная, будто сошла с картины, Бонни с придерживающим её за локоток Далласом отправилась на именины, а Патрик с Николь пошли кататься на каруселях.

   - Мне всегда так сложно выбрать карусель, - призналась Николь, оглядывая праздничную площадь, украшенную дигерскими фонариками и цветочными гирляндами, пестрящую каруселями, рядами сладостей и вышитыми аляповатыми шатрами музыкантов.

   - Покатаешься на всех, - солидно пообещал Патрик. – Я за зиму заработал прилично, помогая отцу, и он половину денег отказался брать в общий котёл: сказал, что я уже взрослый и не должен на нужные мне вещи спрашивать у отца своё же заработанное.

    Если Николь и сомневалась слегка, что карусели, леденцы и узорчатые пряники в разноцветной глазури очень уж нужные вещи, то Патрик почти сердито пресёк все её возражения:

   - Ты ешь и развлекайся, пичужка. Я угощаю.

   - А сам что не катаешься и не ешь?

   - Я ж не ребёнок и не девица, зачем мне карусели и сладости?

    А потом её щедрого приятеля окликнул какой-то совсем взрослый парень из гуляющей толпы, и Патрик объяснил:

   - Это заказчик наш хороший, ему на службу скоро поступать, десятником пойдёт к командору Вольфу. Я с ним потолкую, а ты тут постой музыкантов послушай, никуда только не уходи – я скоро.

    Николь кивнула и сперва действительно стала вслушиваться в песню, что напевала озорная чернявая красавица в алом платье, а быструю мелодию наигрывал на виоле очень похожий на неё мальчишка – наверняка брат. Девушка пританцовывала на месте и бойко пела:

   - Возвращаясь с Генри с танцев,

   Знай, что люди говорят:

   Генри лезет обниматься

   В темноте ко всем подряд.

   Но едва унёс он ноги

   Да и голову свою,

   Когда встретил на дороге

   Беглую монашку Сью…

   Ахнула ночная стража –

   Он бежал, как пёс борзой.

   «Ах, красавчик, ты куда же?» -

   Слышен голос за спиной…

   Так бежал он до рассвета,

   Обогнул деревни три…

   И сейчас шалит он где-то,

   Но про ночку помнит эту:

   Ни ногой в монастыри!

    Точно надо будет спеть эту песенку тётушке Сью, вот она похохочет… И люди беззаботно хохотали, но раздавшийся вдруг азартный выкрик был хорошо слышен даже сквозь хохот:

   - Давай, жми, жми, Тео! Мы на тебя поставили!

    Николь обернулась и увидела, что недалеко у шатра бродячих акробатов мальчишки перетягивают канат. Она сразу же позабыла про песенки и решила подойти поближе: зрелище оказалось забавным. Любой бы захохотал, увидев настолько несоразмерных противников. Один парень высокий, крепкий и упитанный, напоминавший молоденького бычка – а второй заморыш вроде Николь, на поверку оказавшийся цепким, жилистым и упрямым.

    Сначала здоровяк наверняка думал, что это плёвое состязание на потеху публике, но со временем не мог скрыть усилий и пыхтел, как тесто в кадушке. Худой белобрысый Тео с упрямым подбородком и сведёнными бровями держался так, будто от этого состязания его жизнь зависела. Наверное, на деньги состязаются, а деньги ему очень нужны – догадалась Николь и тоже вдруг от души воскликнула:

   - Жми, Тео!

    Мальчишка быстро оглянулся на её голос, и тут же вдруг так стремительно, с неожиданной яростью дёрнул канат, что противник выпустил его из рук – и откатился назад, в толпу своих хохочущих приятелей.

   - Ого! – почти единым хором воскликнули несколько голосов в толпе зрителей, и каждый норовил похлопать по плечу Тео, а нестарый, но уже седой командор городской тюремной стражи подошёл к нему и отчётливо произнёс:

   - Говорю во всеуслышание: ты получишь эту службу, парень. Приходи завтра к полудню.

   - Ровно в полдень буду, - поклонился Тео неожиданно горделиво.

    А когда командор растворился в толпе, мальчишка огляделся вокруг, выискивая кого-то глазами, и, заметив Николь, подошёл к ней.

   - Спасибо, это ты мне помогла, - запросто и совершенно всерьёз объявил он. – Даже не представляешь, как это важно. Если тебе понадобится в чём-то помощь, всегда можешь на меня рассчитывать. Я расскажу, где меня можно найти… Давай прогуляемся? Вот только денег у меня почти нет, но это пока: всё скоро изменится. Скажешь мне своё имя?

    Этот парень вызывал невольное уважение: держался он так, будто понятия не имел, что он заморыш и с ним кому-то не захочется прогуляться. А лицо у него приятное, когда он не сводит брови и не сжимает челюсти.

   - Я Николь. Я нездешняя, мы с матушкой на торг и в гости приехали. Я бы прогулялась с тобой, но не могу: брат велел ждать его, он тут недалеко беседует по делу…

    Она даже не успела подумать, отчего вдруг решила соврать и назвать Патрика братом, как услышала его голос за спиной.

   - Уже не беседует, - объявил он, бросив на Николь довольно тяжёлый, полный укора взгляд.

   - Патрик, это Тео. Он победил такого кабана в перетягивании каната, ты бы видел! – оживлённо поделилась она, словно не замечая мрачности «брата».

    Патрик смерил Тео беглым взглядом и сказал:

   - Тебя ни на миг нельзя одну оставить. Ты уже не так мала, чтоб не понимать, что с незнакомыми людьми надо быть осторожной. Пошли.

   - Ты зря ругаешь сестру, - произнёс тогда Тео. – Я просто подошёл поблагодарить её за то, что она следила за состязанием и это помогло мне одержать верх.

   - Как подошёл, так и отойдёшь, - отрезал Патрик. – Идём, Николь, на какую карусель ты ещё хочешь?

    Ей отчего-то расхотелось кататься. Вот как Патрику удалось испортить такой милый и весёлый праздник? И правда придётся идти – а то ещё у Тео будут неприятности ни за что ни про что. И она извинительно махнула Тео рукой на прощание, повернулась и пошла – и Патрик тут же взял её за руку. Он шёл молча, даже не спросил, почему она соврала, что он её брат.

   - Я устала, у меня от каруселей начала кружиться голова, - снова соврала Николь. – Пойдём к дому?

   - Может, тебя понести – на плечах поедешь? – тут же заметно смягчился Патрик.

   - Не надо: я когда иду по мостовой, голова меньше кружится.

    Когда они почти пересекли площадь, то снова увидели вдруг Тео. Он ехал верхом на каурой тиульской лошади, и держался в седле как заправский наездник. И он тоже заметил их – и весело махнул Николь рукой. Патрик даже в лице изменился, заметив этот жест, и смотрел на всадника так, будто дыру в нём прожечь хочет. И лошадь под Тео взбеленилась вдруг и, встав на дыбы, сбросила седока на мостовую и умчалась – только люди в стороны шарахались. Николь и сама не поняла, как вместе с другими людьми оказалась рядом с упавшим Тео. Ему неслыханно повезло, что он был сброшен не на голые камни, а на пухлые мешки с каким-то сыпучим товаром.

   - Живой, вроде даже целый! – весело объявил деловитый дядька, бросившийся на помощь первым. – Везучий ты, парень. Ну и дела!

    Убедившись, что мальчишка цел и почти невредим, не считая синяков и ссадин, Николь поспешила уйти – точнее, дала Патрику заботливо увести себя за руку. А когда вошли они в первую же улицу, ведущую с площади к дому Барди, словно чужим голосом внезапно спросила то, чего не собиралась спрашивать:

   - Зачем ты это сделал?

   - Что я зачем сделал, пичужка? – не понял Патрик.

    Он и правда смотрел так вопросительно, тревожно и растерянно, что Николь сердито одёрнула себя: да, Патрик Барди умеет быть невыносимым, но считать, что он способен причинить зло взглядом – это уже чересчур. Только маленькая дурочка могла бы до такого додуматься, действительно какая-то пугливая дрожащая пичуга.

    Весь вечер Патрик так заботился о ней и старался её развлечь, что ей должно было стать стыдно за свои нелепые слова. Но она ничего не могла с собой поделать: стыдно не было. Пока Патрик рассказывал у камина забавную историю про сына булочника, которого напугала обычная летучая мышь, Николь не забывала иногда смеяться, но точно уже знала: в следующий раз матушка поедет в гости в Бассарно без неё.

ГЛАВА 4

- Почему ты не хочешь, чтобы в Таванто тебя отвёз Патрик?

    Бонни Барди смотрела на дочь с недоумением и мягким укором. С тех пор, как она узнала, что ждёт ребёнка, ей хотелось, чтобы все вокруг неё жили ладно и мирно, не нанося друг дружке и малейших обид. Далласу даже пришлось помириться со своим конкурентом Конопатым Кевином, с которым он не разговаривал с тех пор, как узнал, что тот оговорил его перед заказчиком. Ну, сперва-то пообещал в следующий раз душу из Кевина вытрясти за наветы, и больше ни словом не удостоил – и так уж три года.

   - Скажи ему, что прощаешь и надеешься на его честность в будущем, - попросила Бонни мужа.

   - Зачем тебе это, душа моя? – совершенно искренне дивился великан.

   - Я суеверная, - коротко и тихонько призналась Бонни.

    - А, понял, - без тени усмешки заверил Даллас – и на следующий же день навсегда удивил Конопатого.

    Теперь суеверную Бонни печалили только странные капризы дочки.

   - Николь, что с тобою стряслось? Ты же всегда была такой дружелюбной, без этих глупых вывертов. Если ты повздорила с Патриком из-за чего-то важного, так расскажи мне. А если это просто мелочь – так забудь. Конечно, тебя отвёз бы и Даллас – но он так трясётся надо мной теперь, боится оставлять меня одну, и весь издёргается в дороге: я ж его знаю…

    Чувство справедливости подсказывало Николь, что матушка права: с её-то стороны так всё и видится. Ей совсем невдомёк про дурацкие навязчивые мысли Николь, что с Патриком что-то не так. И не хватало ещё матери, ожидающей дитя, слушать такие домыслы… Да, придётся соглашаться на сопровождение Патрика. В конце концов, ей он точно никогда зла не причинит: в этом Николь ни на миг отчего-то не сомневалась. Всего-то делов – ни с какими мальчишками в дороге не знакомиться, не заговаривать надолго, и вообще дальше Патрика не смотреть. Вот начнёт она учиться в Таванто – там и будет вести себя, как хочется, вдали от него.

***

Решила – так и сделала. Дорога и правда оказалась спокойной и даже приятной. У Николь прекрасно вышло побыть скромницей и паинькой, не стрелять вокруг глазами и глядеть только на Патрика – и она не без удивления замечала, что «братца» это сделало необычайно оживлённым, весёлым и довольным. Он просто сиял, до смешного опекал её, много шутил и щеголял умением обращаться с ножами и коротким мечом – Николь даже тревожилась:

   - Отец же просил тебя держать меч под плащом и не светить им. Ты не дворянин, чтобы носить такое оружие, какие-нибудь спесивые господа могут и привязаться… Ты видел, как на тебя барончик на постоялом дворе смотрел – тот, что на дигерском гнедом приехал? По нему сразу видно, что задира.

   - Не бойся за меня, пичужка! – широко улыбался на это Патрик. – Я вполне сумею постоять и за себя, и за тебя.

    В Таванто добрались быстро и гладко, как по волшебству. Даже белейший мягкий снег предзимья казался Николь славным предзнаменованием. Ей сразу же понравилось в школе – особенно пришлась по душе назначенная ей наставница, госпожа Айрин. Темноволосая, с отличающими большинство дигерок плавными движениями мастерица, как оказалось, прекрасно помнила Бонни Дьюи, мать новой ученицы.

   - Значит, ты дочка Бонни? Да, очень похожа на неё. Значит, вязать и плести кружева не слишком любишь, предпочитаешь шитьё. Что ж: вещицы, что ты с собой привезла, в Таванто раскупят, как горячие пирожки. Ты уже многое умеешь – но ещё больше пока не умеешь. Учить тебя берусь с радостью. Сегодня отдыхай с дороги, набирайся сил, поешь хорошенько и познакомься с другими ученицами, а завтра и начнём. Отпусти только провожатого своего: он же так и стоит под окнами, как окаменевший. Попрощайся с ним как следует и скажи, что тебя можно навещать по всем праздничным дням, а по важным семейным делам – так и в любые другие дни. Он же твой родич?

   - Он сын мужа моей матушки, - пояснила Николь, с самого начала решившая быть честной с наставницей.

    Госпожа Айрин проколола её внимательным взглядом и ответила на это:

   - Он тоже может навещать. Если ваши родители доверили ему доставить тебя, то и у нас здесь нет причин ему не доверять. Бонни должна была рассказать тебе: ты не будешь жить взаперти. У нас не монастырь. Королева Одри считает, что нельзя прятать вас от жизни, и здесь служат женщины, разделяющие её убеждения. В воскресные дни и праздники вы можете свободно гулять в городе, с подругами или со своими гостями. Но присмотр за вами всё-таки есть, не обольщайся – просто устроен он так, чтобы вы не считали себя пленницами, - улыбнулась она напоследок и напомнила снова:

   - Иди попрощайся.

    Патрик стоял во дворе совершенно кислый, несмотря на то что пробегавшие от дровяного сарайчика до дома девчонки с весёлым любопытством поглядывали на него.

   - Пойдём за ворота, - попросил он у Николь, чуть заметно насмешливо покосившись на них. – Ну как тебе здесь? Если снова найдутся какие-то Мойры, так ты только не молчи, пиши сразу… Шить и дома можно, не обязательно шить для королевского дома...

   - Патрик, ну какие Мойры? – фыркнула Николь. – Тебе везде чудятся одни враги, ты совсем не похож на своего отца. Мойрам просто заняться нечем, а здесь все девицы учатся делу, которое любят и которое всю жизнь будет их кормить, и им не до всяких глупых гадостей.

    Она даже слегка подпрыгивала и пританцовывала на месте – так желала она побыстрее его выпроводить и бежать заводить знакомство с девчонками. Ей и самой хотелось верить в то, что она говорила Патрику, и поскорее убедиться в этом. Но он вдруг ухватил её за обе руки – сомкнул железными обручами свои пальцы на её запястьях – и произнес негромко, но отчётливо:

   - Если ты даже забудешь писать мне отсюда письма, я буду приезжать. Так что никогда не бойся ничего и никого.

    Николь безотчётно испугалась как раз его странного властного жеста, а потому невозмутимо хмыкнула:

   - Кто бы чужой тебя услышал – так подумал бы, что я дурища, которая всю дорогу ныла, как боится остаться без матушки в столице! Патрик, у тебя летом родится единокровный брат или сестра. Вот тебе и создание, которое нуждается в твоей защите.

    Патрик ничуть не ослабил хватку, но ответил спокойно:

   - А, я тебе не говорил? Даллас лучший на свете отец, я хотел бы быть его кровным сыном, но я у него приёмный. Он думает, я ничего не знаю, а я знаю, просто молчу, и ты родителям не говори. Я буду помогать им с ребёнком, меня и просить не надо. Это же не значит, что я забуду про тебя. Я никогда не забуду.

***

Отец Далласа Барди, как поговаривали не слишком придирчивые северные бароны, был в своё время единственным толковым оружейником в самом медвежьем углу затерянного в лесах герцогства Варге, но для сына мечтал о большем. Сам обучив его всем тайнам ремесла, что знал, папаша Ник через какого-то родича пристроил сына подмастерьем к прославленному мастеру Грегору в Бассарно. Упрямый, увлечённый своим делом Даллас ухитрился даже удостоиться похвал из уст этого известного желчным и брюзгливым нравом умельца. Но мастер безвременно скончался от скоротечной болезни, единственный сын его продал дело и приобрёл имение на северных островах, а молодой Барди вернулся домой в Варге.

    К удивлению и облегчению собственного отца, Даллас не особенно горевал, что ему недостаёт средств сразу открыть бойкое дело в оживлённом торговом городе. Как утверждал старина Ник, единственный сын его пошёл в свою покойную матушку, которая предпочитала находить во всём приятные стороны.

   - Чем плохо жить у нас? – в первый же вечер вопросил он захандрившего было отца. – Нам с тобою герцогским указом разрешено охотиться в лесах Его Светлости, так можно охотой мясных припасов добыть на всю зиму и почти не тратиться не пропитание. И я завтра же сам поеду к герцогу Отвиллу, покажу ему образцы оружия и предложу свои услуги. Заработать можно и здесь. Мастер Грегор сказал мне незадолго до смерти, что к знатному оружейнику господа не ленятся ехать через всю державу.

   - Ну-ну. Ну да, ну да, - только и ответил на это тогда отец, но Далласа это ничуть не опечалило и не смутило.

    Даллас не прикидывался неунывающим ради спокойствия отца – он и вправду ничуть не унывал. Он просто помалкивал, что последние пару лет всё самое прославленное оружие мастера Грегора, представлявшее предмет гордости именитых семейств Восточной Короны, было творением его, Далласа Барди, собственных рук. Тщеславный ценитель искусств, влюблённый в зловещую красоту клинков и рукоятей герцог Отвилл непременно оценит его тонкие умения и порадуется, что именно в его землях живёт такой оружейник. И если удастся поднакопить денег здесь, через несколько лет можно и в город перебраться.

    Даллас ничуть не ошибся в расчётах: всё так и вышло, как он предполагал. Жил молодой оружейник беспечально, быстро завоевал в приходе уважение, да и друзьями обзавёлся, а самое главное – заказчики и впрямь с лёгкой руки герцога потянулись: не то что бы толпами, но для спокойного достатка хватало.

   - То ли ещё будет, - подмигивал сыну довольный Ник. – А не пора ли тебе жениться? Меня уже и так и сяк и наперекосяк многие спрашивают, что ты думаешь на этот счёт – даже и папаши девчонок с хорошим приданым. И мне бы повеселее – молодка бегает, внуки…

   - Мне никто не глянется, - всё так же честно и спокойно отвечал Даллас.

    Так и было до той самой зимней охоты на зайцев, с которой он привёз домой Лейт.

    Он встретил её неподалёку от тех глухих мест, где протекал незамерзающий зимой источник. Она просто присела на приваленное дерево и будто тихонько спала. Даллас прекрасно знал, насколько опасен такой сон в сильнейшие в году морозы. Даже длиннющие чёрные волосы, льющиеся из-под капюшона, успели заиндеветь. Он молниеносно сгрёб в охапку почти невесомую эту красивую дуру, завернул в меховой плащ и привёз домой.

   - Да разве ж девка хорошая дельная такое удумает? – после долгого молчания произнёс папаша Ник, удостоверившись, что находка отогрелась у печи после дигерского отвара, согрелась и вправду глубоко спит. – И ведь дошла же в такую глушь…

    Должно быть, у него много чего вертелось на языке, но из странной суеверной оторопи поостерёгся он это произносить. А может, и оттого, что дивно красива была находка: густые чёрные волосы глянцевой рекой, точёное скуластое личико, округлые без тяжести бёдра, лёгкие ножки с узкими ступнями.

   - Спасибо тебе. Меня зовут Лейт, - сказала она утром Далласу, проснувшись.

    И он не стал расспрашивать, откуда она и как оказалась в лесу, и тогда она спросила сама:

   - Ты столько со мной провозился – и не хочешь даже знать, кто я и как оказалась там?

   - Расскажешь, когда и если захочешь, - отвечал Даллас. – Если это тебе тяжело или это не моё дело, так и не надо. Если ещё раздумываешь, куда идти, живи пока спокойно, как гостья, и думай не спеша. А если надумаешь остаться – оставайся.

    Лейт ничего не ответила на это, лишь посмотрела молча – но так, что будто лёгкий смех её зазвучал в доме: Даллас отчётливо слышал его, хотя никогда ещё не слышал.

    Она весь день гуляла в заиндевевшем саду, во дворе, гладила кошек и собак, крутилась возле кузни – никто не мешал ей приходить в себя, и Даллас и Ник были незамысловато рады, что такая красота у них гостит. Отец приготовил жаркое из зайчатины, подсунул Лейт лучшие кусочки – и она поела с завидным аппетитом. Ей обустроили комнатку – много лет пустовавший уголок покойной матери, где та любила шить вечерами. Но не успел Даллас и помыслить о гостье, устраиваясь спать в тесной, но жарко натопленной каморке над кузницей, как она сама пришла к нему – и оставалась с ним всю ночь. Она была так завораживающе ласкова, что и слов было бы не подобрать, если б он задумал глупость – об этой ночи кому-то рассказывать.

   - Если ты согласна – священник герцога обвенчает нас хоть сегодня, - поспешил он успокоить Лейт перед рассветом.

   - Ты должен знать: я жду ребёнка. Не выгонишь теперь? – ответила вопросом она.

   - Если своему отцу он оказался не нужен, то не значит, что никому. Вырастим, - ответил он.

   - Он не огорчит тебя: увидишь, - улыбнулась Лейт. – Но у меня иная вера, идти к вашим священникам я не могу и не хочу. И мне не нужны ничьи благословения и разрешения, чтобы быть с тобою, если я уже поняла, как это хорошо.

   - А как же ребёнок?

   - Ты оружейник, - напомнила Лейт. – Если говоришь, что вернулся домой недавно, так кто здесь знает, где ты бывал раньше? Ты мог ездить в Дигерэш, на обученье или на ярмарки, и познакомиться со мной там, и сходить со мной к волхву. Законом короля Ивара дигерский брак признан законным и здесь. Если тебе это так важно, можешь теперь говорить, что жена приехала к тебе. Этому ребёнку ничем не помешает в жизни эта маленькая ложь – просто поверь мне.

    Само собой, Даллас не сказал отцу, что ребенок не его – а вот удивить отца, что свадьбы не будет, как ни крути, пришлось.

   - Вот ведь, язычница, значит… И пойми их, - с неподдельным недоумением крякнул старый Ник. – Наши-то девки чуть ли не силком под венец тащат, ещё и меряются, у кого свадьба богаче, а этой и вовсе не надо. Не обидно тебе, что не хочет венчаным браком удержать такого парня – и видного, и при деньгах, и с обращеньем таким господским с нею? Оно понятно, что закон допускает и дети считаются законные, но даже ведь и в городах кто привезёт себе дигерскую или с северных островов жену, чаще всё ж венчается здесь с нею – чтоб родичи да соседи не смотрели косо. А уж в нашей глуши жить невенчанной – только кумушек дразнить… Хотя про такую красивую чертовку они и так трещать будут, как сороки…

    И стала лесная находка жить с Далласом в крепком просторном доме Барди – над тёмной рекой, у самого бора.

    «Эта стерва улыбается, как издевается!» - говорили девки, разобиженные, что им всем Даллас предпочёл эту «чёрную кошку с островов».

    Даллас и Ник согласились меж собою, что на дигерку Лейт непохожа, а потому они всем скажут, что она островитянка, приехала с ненастного полудикого Фольнесса в Дигерэш службу искать в почтенном доме. Все, кому приходилось высунуть нос из их медвежьего угла, знали, что так случается последние годы всё чаще: кто в колонии северные едет, а кто и оттуда.

    Племена местные, как от дойтов их Северный Союз избавил, стали потихоньку склонённые головы поднимать. Многие их девицы охотно шли замуж за солдат из крепостных гарнизонов – но были и такие, кто хотел увидеть мир за пределами своего островка да подзаработать дигерского серебра, себе на приданое или семье на прокорм. Случалось тогда, что и всем родом собирали смелой девке деньги, чтоб заплатить надёжному капитану за долгую опасную дорогу на материк. Лейт очень даже походила на девку такого склада, и в басенку мужчин Барди все соседи легко поверили.

   - Может, ты хоть нам-то соизволишь сказать, Летти, откуда ты, кто родители? – с решительной ухмылочкой прямо спросил старый Ник, поймав невенчанную невестку за руку во дворе, пока сын работал в кузне. – А то ведь совсем не по-людски так. Ну чёрт с ним со мною, но Даллас-то должен знать. Чего ж ты с ним так? Он всё для тебя делает, только ковры узорчатые ещё на снегу расстелить пред тобой осталось. А ты?

    Вечером того дня Лейт приготовила им горячего вина с мёдом и травами и рассказала у камина:

   - Я ведь и правда с севера – только с северного студёного побережья Асвори, родители из исконного клана. Матери не помню, умерла она рано. А отец мелкий торговец был, простые припасы возил в наши края с дигерских крепостей, что поюжнее. Любил в море выходить рыбачить, и не вернулся однажды. Жили мы не так чтобы богато, так что я быстро всё распродала и решила податься туда, где потеплее и полегче заработать на жизнь. Служить нанялась к барону одному, а камеристка хозяйкина придумала, что я жениха её отбить хочу, драгоценности госпожи мне подбросила. Меня в воровстве обвинили и с позором выгнали – хорошо хоть не выпороли прилюдно и стражникам тюремным не сдали, а просто вышвырнули за дверь, но даже и узелка собрать не позволили – в чём выставили, в том и побрела. Вот и напала на меня слабинка – уснуть тихонько в лесу и не маяться больше. Когда очнулась у вас в доме, сразу ужаснулась, какой дурой была.

    Старый Ник расчувствовался и громко, на весь дом сопел и кашлял, потягивая дивное ароматное вино. А Даллас сам не понимал, отчего он уверен, что Лейт выдумала для его отца эту историю. Может, настолько тошно ей вспоминать былую жизнь, что решила она навсегда замолчать об этом. Такое Даллас мог понять, это оправдание его устроило. Вот попривыкнет она, оттает от заботы, научится ему доверять – может, тогда и скажет что.

    Молодой оружейник сам не понимал, счастлив он или нет – не покидала необъяснимая тревога. Волшебно ласковая ночами, днём «северная жена» часто была мыслями не с ним: он это видел – или придумал себе эту муку? Даллас сам на себя плевался: другой бы и не заметил такого, не вглядывался бы и не вдумывался, наслаждался бы жизнью, а тут такой детина с пудовыми кулаками мается оттого, что не знает, о чём думает жена и что у неё на душе. Женатые приятели посмеялись бы над ним: никому из них даже и в голову не приходило полюбопытствовать, о чём там раздумывает хорошенькая жёнушка, если она нежна ночью и не доставляет хлопот днём.

    Многие завидовали ему и открыто говорили об этом: его Лейт так красива, что и герцог бы позарился, и притом не сварлива, не капризна и не транжирит денег, да и со стариком чудесно ладит. А что по хозяйству почти не хлопочет – так на то есть старый Ник, пусть поворачивается, дольше проживёт и здоровее будет. Вот когда детишки пойдут, она начнёт о них заботиться, и о доме неизбежно тоже… Даллас согласно кивал – а сам не верил, что так оно и будет. Пожалуй, лишь на счёт герцогов приятели могут оказаться правы. Он не мог представить себе, что от Лейт с ребёнком мог отказаться простой человек. Скорее всего тот, у кого не может быть такой жены и кому без надобности содержать бастардов.

ГЛАВА 5

Ребёнка Лейт носила легко, да и родила без мук. Повитуха вышла в гостиную и окинула снисходительным хитрым взглядом притихших Далласа и старого Ника, которые молча вслушивались в завывание шквала за окном, странного для самого начала осени в их краях. Даже и первый крик младенца не услышали они из-за этого ветра.

   - Сын у вас и внук, господа Барди. Первый раз со мной такое: стыдно и деньги-то ваши брать за такое вспоможение. Мне и делать-то ничего не пришлось, никаких хлопот с вашей красавицей. Парень здоровый, крепкий, и не лысенький родился. Чернявый в матушку, волосы и глазки что твои угли в кузне, когда остынут - но не скуластенький. Пожалуйте смотреть первенца, папаша, коль угодно.

   - Я-то не пойду, я уж потом, а то нанесу в покои грязи с огорода, а ты бегом давай! – напутствовал Далласа старый Ник. – А мы с тобой накатим настоечки брусничной сейчас – а, госпожа ты почтенная моя Салли?

   - Чего ж и не накатить? – пожала плечами довольная повитуха. – За первого твоего внука грех не выпить, Ник.

    Лейт будто и ничуть не устала от родов и не потеряла очарования. Лишь необычно белым показалось Далласу её личико: сошёл весь румянец, до крупиночки… Когда Даллас вошёл, она кормила ребёнка грудью и спокойно рассматривала – без любования, даже холодновато, но очень пристально.

   - Ну вот: уже думала, не дождусь облегчения! – легко улыбнулась Лейт, встречая Далласа. – Как поест, положишь его в колыбель?

   - Может, тут его оставим? Я во всём чистом, прилягу с вами, поглядим вместе, как он спит – разве ты не хочешь?

    Он присел на постель, осторожно приобнял Лейт, ещё осторожнее погладил по макушке младенца и услышал тут же тихий вопрос:

   - Неужели ты и впрямь не питаешь к нему неприязни? Совсем-совсем ни капли? Не молчи, Даллас, ответь мне честно: я пойму любой ответ, но мне важно это знать.

   - Так вот ты о чём всё это время грустила, - выдохнул Даллас. – Ты тревожилась, что он мне будет в тягость? А я уж думал, тебе скучно жить в нашей глуши и сам я тебе надоел, только идти некуда. Тогда разок отвечу и больше даже спрашивать не смей: я сыну рад, он мой – и точка. Я Патриком его хочу назвать, в честь деда – если ты не против.

   - Чудесный ты, - в странном раздумье ответила на это Лейт, протянула руку и взъерошила ему волосы.

    Ночами он долго ещё не тревожил её, как строго велела повитуха, просто обнимал и убаюкивал на груди. Но она вдруг стала очень нежна с ним и днём: приходила посмотреть, как он работает, приносила ему парного молока со свежим тёплым хлебом и целовала мило и ласково, будто кроткая невеста.

   - И Патрика приноси почаще, - неизменно мягко напоминал он и шутил: – Пусть привыкает к кузнице.

    Даллас не собирался укорять Лейт вслух, но заприметил: она рада, что Ник любит оставаться с внуком и таскать его на руках, и легко оставляла ему дитя. И этот её пристальный оценивающий взгляд, с которым она продолжала изучать сына. Даллас уверился, что понимает, в чём дело: Лейт нашла в ребёнке черты отца, который ничуть ей не дорог.

    Ничего, это пройдёт: даже если с ней случилась скверная история, она не попыталась избавиться сразу от ребёнка, как в таких случаях бывает, а значит, и полюбить его сумеет. Не может оказаться такая ласковая девчонка навсегда равнодушной матерью.

    Осень выдалась необычно холодной, и все листья ещё были на деревьях, когда вдруг выпал на них снег, и всё шёл и шёл. А как свежий снег покрыл всю землю, Лейт исчезла.

    Она покормила Патрика и оставила с дедом у очага, сказав, что идёт к Далласу в мастерскую, и пропала. На снегу узенькие красивые следы её были различимы лишь до ворот, а за воротами исчезли – словно кто на коня подсадил. Её искали, и на совесть: ценивший живущего на его земле оружейника Барди барон Титус нагнал людей со всей округи, чтобы они прочесали леса и останавливали путешествующих по дороге. Всё оказалось тщетно, пугающе безнадёжно: хоть кто-нибудь из хозяев постоялых дворов должен был запомнить чернявую скуластую красавицу, непохожую на местных жительниц, но никто такой женщины не видел. Ни трактирщики, ни хуторяне, ни жители деревень.

    Старый Ник долго маялся мыслями – сперва растерянно, потом зло. Ясно ж, как Божий день: Летти сама не хочет найтись. Сбежала она. Ни одного ведь следочка не было, ни намёка, что сопротивлялся здесь кто-то… Мало ли заказчиков приезжало – и многие заглядывались на неё. Сговорилась с каким, и увёз.

    Бывают такие: не нужны им ни муж, ни детишки, скучно им это, им охота с господами покрутить, прикоснуться к роскоши. А как выкинет господин надоевшую игрушку на улицу, могут и назад заявиться, плакать, виниться и клясться. И находятся ведь дураки, что принимают таких обратно. Только б его Даллас таким болваном не оказался… Ведь ни кошка, ни сучка грудных детей беспомощных не бросит, а этой стервозе бездушной плевать было, что останется сын без её молока и тепла мамкиного.

    Припомнил вдруг Ник и то, о чём и не думалось раньше: родился-то Патрик пораньше времени, но на недоноска похож не был. Да может он и вовсе не кровь Барди. Выгнал Летти содержатель, как узнал, что так оплошала, а ей тоже эта обуза не нужна, господское дитё – вот и нашла дураков, кому подкинуть… И хитра ведь: кого нужно присмотрела! Он ведь, Ник, старый олух, уже и не сможет отвыкнуть, что это его внук, пусть даже оно и не так. А Даллас и вовсе добродушный громадный дурень, такого оплести одно удовольствие, ещё год можно хихикать.

   - Ничем ты не виноват, малец, - утешительно бурчал Ник ребёнку в колыбели, как будто тот читал его мысли.

    А Даллас вёл себя как-то странно и страшно. Лучше б напился, побуянил, подрался с кем – и отец бы понял, и соседи, барон бы и тот не гневался. Глядишь, и ожил бы скорее. Даллас же просто молчал, как окаменевший. Он быстро отыскал и привёз Патрику хорошую кормилицу, тихую аккуратную невестку пекаря. А сам, как стало ясно, что поиски затянулись, а жить на что-то надо, молча ушёл в работу и будто вовсе не уставал – и до самого лета тяжёлый застывший взгляд его не стал ясней и легче.

   - Загнобить себя решил, что ли? – не выдержал однажды старый Ник, задиристо встав на пороге кузни. – Я тут деньги посчитал, что ты скопил – да человеку одному из старых знакомцев письмецо черкнул. А он мне взял, да и ответил: берётся тебе сторговать в Бассарно дом с мастерской. В город обратно тебе надо, а то загнёшься тут. С мальцом я останусь, можешь и денег без просьбы не слать – проживём охотой и садом-огородом, да и мелкую работу я ещё беру, сам знаешь… Тебе годов-то всего ничего, молодой парень, а вдовцом смотришь. Тьфу – было б о ком жалеть!

    Ник хлёстко плюнул себе под ноги – и Даллас вдруг заговорил, как разбуженный:

   - Отец, я сам знаю, что она бы со мной жизнь не жила. Морок какой-то был, наваждение. Прости, и спасибо тебе. Я всё на тебя свалил, даже и мальца. В Бассарно сам теперь хочу вернуться. Только и вы с Патриком со мной поедете. Не хочу, чтобы он от меня отвыкал.

***

Когда Даллас женился на Бонни, только одно и омрачало его чудесное счастье: старый Ник до сего благодатного дня не дожил, покинул этот мир годом раньше. С каждым годом становился отец всё более упёртым и ворчливым, и всё увещевал сына жениться.

   - Да зачем тебе бразды правления домом отдавать в чьи-то руки? – отшучивался Даллас. – Я ведь тебе сразу велю все ключи хозяйке передать – даже и от твоего волшебного погребка, в котором наш домовой элем и медами сверх меры балуется. Хоть ты бы и урезонил старого пьянчугу, раз все ключи пока при тебе.

   - Да и отдам я эти ключи с поклоном! – надувался Ник. – Ты мне не лорд, а я тебе не экономка, оберегать твои меды!

    Видно было, что он много чего бы ещё сказал, но сдерживался – только пыхтел, как каша в печи. Даллас и так знал всё, что отец мог бы сказать. Что дом с каждым годом богаче, добра в нём даже с избытком, а всё будто пустоват. И что Даллас сам как этот дом. Он понимал всё, о чём пыхтел старый Ник, но привести в этот дом никого не хотелось.

    Не так уж мало знатных заказчиков звали его к себе в гости – это считалось в Восточной Короне знаком признательности за высокое мастерство. А в селениях, где оружейник ночевал по пути, находились и женщины, что охотно дарили ему себя. Он никогда не искал их сам, никому ничего не обещал, чинил что нужно в доме, приносил подарки на прощание – и знал, уезжая, что они оба друг другом довольны, но тосковать не будут.

    Уже и Патрик подрастал, а Даллас привык жить именно так, и сомневался, нужно ли ему что-то другое. А когда увидел забавно строгий, одновременно смелый и беспомощный взгляд Бонни – словно излечился вдруг от странного долгого недуга, и по каждой жилке разлилось тепло. Она оказалась «его», он слышал это в каждом её слове, и даже не пытался с трезвой усмешкой остановить себя: не тот случай. Одного взгляда и прикосновения к связанным и вышитым ею вещицам достаточно, чтобы понять, что это за женщина. Папаша Ник согласился бы, что стоило столько её ждать, и ни дня не ворчал бы больше – если бы только дожил.

***

Когда появился на свет Ник-младший, приехала на родины и крестины Николь, и с рук братца не спускала – и оправдывалась, тихонько смеясь:

   - Его даже зовут как меня, только покороче! И милее я ещё никого не видела.

    В доме было так светло теперь, ни одного тёмного уголка не осталось – таким солнечным выдалось в Бассарно лето, посреди которого родился «новый Ник», как звал кроху Патрик.

    К радости Бонни Барди, старший сводный брат снова пользовался расположением Николь: ведь он успел привезти её из Таванто в Бассарно как раз вовремя, перед самым рождением маленького, чтобы во время родов с её матерью были не только чужие женщины.

    Это была правда. За те полгода с небольшим, что провела Николь в школе мастериц в Таванто, она сама не заметила, как и думать забыла о том, что приписывала Патрику всякие странности. Он за это время прислал ей много писем, где подробно рассказывал, как живёт семейство Барди – даже подробнее, чем сама матушка. Почтовый гонец приезжал к ней куда чаще, чем к другим, и девчонки хихикали:

   - Кто это тебе всё пишет? Неужели матушка забыла булавки от подола отцепить, которыми ты к ней пристёгнута?

   - Это брат, - коротко отмахивалась Николь, ничуть не обижаясь.

    Девчонки-погодки в школе поддразнивали друг дружку незло, как сёстры, и ей ничуть это не мешало, хотя сама она язвила без удовольствия, а то и вовсе забывала отвечать на «шпильки».

   - Если твоя матушка вышла за его отца, это еще не значит, что он стал тебе братом, - напоминали ей некоторые, переглядываясь.

    Николь хмыкала и пожимала плечами, давая понять, что ей не интересны домыслы.

    Патрик трижды приезжал за это время к ней в Таванто на день-другой, перед праздниками. При школе была маленькая гостиница для посетителей, он ночевал там, а наутро они шли гулять в город, и проводили время незамысловато весело. Но больше всех леденцов, имбирного печенья, факиров, фейерверков, каруселей и музыки Николь нравилось, что всё так обычно и ничего не случается больше, что заставило бы вспомнить тот необъяснимый холодный и липкий страх, что довелось испытать ей дважды.

    Конечно, она сама придумала муть зелёную из-за пары роковых совпадений и почти поверила в неё, как последняя дура. Патрик виноват лишь в том, что считает её слишком доверчивой и чересчур опекает, а во всех мальчишках видит врагов. Но если его не злить, с ним одно удовольствие иметь дело. Он всегда внимательно слушает её, не перебивает и не смеётся над её словами, а такого щедрого и заботливого старшего брата ни у кого из девчонок ремесленной школы нет – даже самые упрямые гордячки с этим не спорят.

***

- Как в Дигерэш? – спросил отца ошеломлённый Патрик.

    Таким глупо растерянным Николь ещё никогда не приходилось его видеть. Они ужинали на медово-тёплом закате во внутреннем дворике дома, возле летней каменной печи среди высоченных розовых кустов. Ник-младший невозмутимо посапывал у Далласа на руках, обе служанки вкусно хрустели редисом, наскучавшиеся друг по дружке Бонни и Николь переглядывались и тихонько смеялись шуткам хозяина дома, и тут вдруг Даллас внезапно произнёс всерьёз:

   - А у меня ведь прекрасная новость для тебя, сын: ты едешь учиться в Дигерэш.

   И весомо добавил:

   - К Дункану Гленну.

    Николь с матерью изумлённо ахнули: они знали, какой именитый мастер Дункан Гленн. Это славный представитель древнейшего рода дигерских оружейников, и попасть к нему в ученики означает стать причастным к тайнам мастерства, известным весьма немногим даже и в дигерских горах, не то, что на равнинах Трёх Корон. Как и свой знаменитый предок Брайс Гленн, Дункан слыл человеком неуживчивым и замкнутым, но Даллас Барди был одним из редчайших людей, кого он дарил подобием приятельства.

    Даллас тихонько покачивал Ника на правой руке и с нескрываемым удовольствием наблюдал, какое действие возымели на семейство его слова. Тогда-то Патрик и спросил ошарашенно:

   - Как в Дигерэш?

   - Можешь не скромничать, как девица-притвора, - хмыкнул на это отец. – Ты сам сознаёшь, что ты способный и уже стоишь наравне с большинством здешних взрослых мастеров. Дункан видел оружие твоей работы, потому тебя и берёт – а вовсе не оттого, что мы с ним пару раз угостили друг друга в «Узорчатом кубке». Не тот он человек. Ты превзойдёшь меня в несколько раз, когда переймёшь его секреты. Разве не этого ты всегда хотел?

    Николь совсем не понимала сейчас оглушённого новостью Патрика: да, он ведь хотел достичь вершин мастерства, Даллас правду говорит. И она пару раз легонько и незаметно толкнула брата в бок, чтобы он очнулся от оцепенения. И он очнулся.

   - Отец, я благодарен тебе бесконечно. Даже не передать, как благодарен. Но разве я могу уехать сейчас так далеко, когда нужен здесь? Семья стала больше. Ты работаешь не покладая рук – и кто будет помогать тебе в мастерской? А матушка Бонни – она всегда должна быть рядом с Ником, пока он так мал, и кто будет ездить к Николь в Таванто?

   - Я чуть-чуть постарше Ника, постараюсь не пропасть в Таванто! – не удержавшись, ввернула Николь.

    Даллас и Бонни переглянулись с быстрыми улыбками, и Даллас ответил Патрику:

   - Я не хочу сказать, что твоя помощь мала и незначительна – даже не смей так и помыслить. Но каким бы я был тебе отцом, если бы думал только о своём удобстве? Езжай и учись усердно – и со временем поможешь семье намного больше, чем способен сейчас. А Николь и вправду почти взрослая и очень толковая девица, и с ней ничего в Таванто не случится, пока она учится в школе мастериц, за которой, чтоб ты знал, пара беарских ведьм приглядывает. И все три года, что ей ещё учиться, мы здесь успеем наездиться друг к дружке в гости и будем с гордостью обсуждать твои письма из Дигерэша. Закончит она обученье – как раз и ты вернёшься, тогда и присматривай за ней, если она тебе дозволит и к тому времени не обзаведётся женихом. Езжай с нашего общего благословения. Я верю в тебя, дурень! – а как бы сейчас дед порадовался и возгордился, сам знаешь.

ГЛАВА 6

Патрик так давно не вспоминал об этой шкатулке, что даже сомневался, найдёт ли он её на обычном месте. Но она не растворилась в воздухе за несколько лет и не вросла в стену, просто покрылась толстым слоем пыли. А ведь шкатулка была из тех тонких вещиц, в каких и дворянка могла бы держать свои безделушки.

    Когда Патрику минуло двенадцать зим, однажды вечером отец просто отдал шкатулку ему в руки и сказал, что здесь украшения его матери – все, что он успел когда-то подарить ей. Они принадлежат теперь её сыну, и когда Патрик станет взрослым, он может подарить их кому захочет – только не кому попало, так с украшениями матери не поступают.

    Он знал, что мать умерла, когда он ещё и ходить не умел, и поскольку не мог её помнить, содержимое шкатулки его тогда не слишком тронуло. Украшений было не так уж и много – по молодости оружейник Барди не был состоятельным господином: нитка жемчуга, несколько пар серёжек, четыре кольца. Правда, серьги и кольца все были из дигерского серебра и дигерской работы – искусно изготовленные, с дивно красивыми камушками.

    Патрик вспомнил о шкатулке внезапно: вошёл в свою комнатку под самой крышей, где любил спать летом, подумал о неминуемых сборах в дальнюю дорогу – и вспомнил. На сей раз он долго и пристально разглядывал каждую вещичку, держа то посреди ладони, то на весу напротив канделябра со свечами. Да, длинные серьги из пёстрой яшмы, где кирпично-красные, серо-зелёные, песочно-жёлтые пятнышки сплелись в причудливый беспорядочный узор – вот что подойдёт кареглазой Николь. К ним есть и кольцо: пожалуй, оно чуть великовато для маленьких пальчиков пичужки – но его он подарит ей, когда вернётся из Дигерэша.

    Если уж он должен уехать, то не уедет просто так, не поговорив с ней. Патрик так и застыл с пёстрыми серёжками на ладони: к нему опять непрошенными стали приходить слова, которые он должен сказать, и он ловил и выбирал их, теребя плетёный из плотных нитей разноцветный шнурок с бахромой, за которым сама потянулась запущенная в шкатулку рука.

    Он и сам не знал, зачем хранил его и зачем именно в этой шкатулке – верно, другого места для таких вещиц, что не нужны в его обычной жизни, и не было больше. А появился у него шнурок очень странно, и, если бы отец с дедом знали историю его появления, сказали бы, что лучше от него избавиться – к примеру, на перекрёстке трёх дорог оставить.

    Случилось это три зимы назад – в зиму того же года, когда отец отдал Патрику шкатулку. Отец как раз уехал в Дигерэш по делам, а они с дедом Ником поехали охотиться на зайцев: был у старого Ника приятель Бен, у которого имелся охотничий домишко в лесу, вот туда и поехали. В первый же день охотникам улыбнулась удача, и к вечеру они уже нажарили на вертеле свежей зайчатины, наелись до отвала, Ник с Беном ещё и старинных охотничьих песен попели после пары-тройки добрых кружек прихваченного с собою крепкого эля – и все трое уснули под треск очага в грубо рубленых креслах под пледами.

    Патрик так и не понял, отчего вдруг проснулся – ни звука ведь подозрительного не услышал, но вдруг открыл глаза и увидел, что возле очага в сыром бревенчатом доме под низким потолком они не одни: на скамеечке у самого огня сидела женщина и грела руки. Молодая, очень красивая, с глянцевыми чёрными волосами, в иссиня-чёрном плаще, подбитом серебристым мехом. Она спокойно посмотрела на мальчишку и сказала:

   - Не гони меня, Патрик: я согреюсь и уйду.

   - Может, Вы голодны? – спросил он тогда, отчего-то почти не удивившись, что она знает его имя. – У нас есть хлеб, просяная каша и зайчатина, можете поесть досыта. Есть свежая вода, эль и даже немного дигерского напитка для возвращения сил – я поделюсь, если нужно, деды не обидятся.

    Она только рассмеялась мимолётно и тихонько, помотала головой и спросила вдруг:

   - Я вижу в твоём сердце, что тебе и впрямь не жаль ничего. Твой отец таким тебя вырастил. Хорошо тебе живётся? Есть у тебя какое-то желание, которое кажется тебе невыполнимым? Я могу помочь ему сбыться.

   - Да вроде нет таких, - ответил Патрик, понимая вдруг, что всем доволен. – Чего нам нужно, на то мы с отцом всегда заработаем. Ну, подкопить иногда приходится.

    Чернявая женщина опять почти беззвучно рассмеялась.

   - Да, да… Всё так. Ты ещё очень молод, - произнесла позже. – Тогда просто открою тебе тайну – только никто не должен догадываться, что ты её знаешь. Твоя мать жива. Тебе сказали, что она умерла, чтоб ты не гадал, отчего она тебя бросила, и не горевал об этом. Она просто ушла и оставила тебя человеку, который сможет достойно тебя воспитать. Она не могла по-другому – ты всё узнаешь, когда придёт пора. Даллас Барди не родной отец тебе, но от этого он не перестаёт быть лучшим отцом. Хочешь знать, кто твой настоящий отец?

   - Мой отец Даллас Барди, - сухо, по-взрослому отрезал Патрик. – Почему я должен Вам верить? Грейтесь, пейте, ешьте – но небылицы не надо рассказывать.

   - Что ж, заставлять слушать не буду, - ничуть не обидевшись, кивнула красавица. – Всему своё время. Сейчас я и правда пойду. Станешь старше, появятся невыполнимые на первый взгляд желания – обращайся, я помогу. Окликнуть меня не так уж и сложно. Перевяжи прядь волос этим шнурком, поспи так ночь – и вскоре жди встречи.

    И протянула Патрику плетёный шнурок с бахромой. Конечно же, он не верил в такую ерунду. А если это даже вдруг правда – зачем этой незнакомке помогать ему? Он просто дал ей посидеть у огня и не стал будить дедов, которые стали бы её расспрашивать и состязаться пред нею в остроумии. Но она была так красива, таким заботливым жестом протягивала к нему руку со своим странным даром и смотрела так мягко, что он взял шнурок, убрал в подсумок на поясе и просто сказал:

   - Спасибо Вам.

    Тогда она тихо поднялась со скамеечки и плавно пошла к двери.

   - Куда же Вы пойдёте? – опомнившись, как туман с глаз сбросив, громко зашептал Патрик. – Скоро ночь, Вы одна. Ночуйте здесь, Вас никто здесь не обидит.

   - Я приехала верхом, так и уеду, - объяснила гостья. – Моего коня вряд ли кто-то догонит, да и не промышляет сейчас никто на этих дорогах, в лесах короля Ивара давно уж безопасно. А всё, что я тебе сказала – не шутка.

    Тёмные глаза её сверкнули на миг, как угольки в камине – и она выскользнула за дверь. Патрик потоптался у двери и вдруг захотел выглянуть, посмотреть ей вслед – ушла ли как обычный человек, не растаяла ли в воздухе, не распалась ли на россыпь огненных искр. И успел увидеть лишь тень всадницы среди деревьев и услышать глухой топот копыт по рыхлому снегу… И проснулся.

    Проснулся он в том же кресле под пледом, в окружении похрапывающих дедов, и сразу понял, что гостья ему приснилась. А потому и объяснить себе не мог, зачем полез-таки в подсумок – и нащупал там тот самый витой разноцветный шнур с бахромою.

    Мелькнула шальная мысль сразу же бросить его в огонь, но Патрик с презрением прогнал её: он что, трусливый ребёнок? Пусть остаётся на память о странном случае. Он никому не рассказал о встрече: это оказалось легко, совсем не хотелось рассказывать. А когда они со старым Ником вернулись домой в Бассарно, Патрик достал шкатулку с украшениями матери и положил шнурок туда.

    Он сам себе не хотел признаться, за что такое уважение грошовой вещице. Он не хотел верить, что рассказанное лесной гостьей хоть наполовину правда, но откуда-то знал, что так и есть. На какое-то время он позабыл и о шнуре, и о шкатулке: вокруг бурлила жизнь, Даллас взялся совсем всерьёз обучать его оружейному ремеслу, а уж обращению с оружием обучал давно, и Патрику нравилось небрежно, как бы промежду прочим показывать приятелям, что он не хуже рыцарского сына владеет и мечом, и боевым топором, а уж с ножами обращается «искуснее иного головореза», как одобрительно посмеивался при жизни старый Ник. Патрик не спрашивал у деда, многих ли головорезов тому довелось знать на своём веку. Он и сам понимал, что с оружием он на короткой ноге, и спокойно привычно гордился этим. По крови он отец или не по крови – но отца лучше Далласа и правда быть не может.

    А потом случилась та зима, когда он выручил Николь. Он вёл худенькую, почти прозрачную девчонку с дивными большими глазами к себе домой, к отцу, говорил с ней и смотрел на неё – и на второй, третий, десятый и любой следующий взгляд оказывалась она всё лучше. Он вчера ещё смеялся и называл это «бабкины россказни», когда про кого-то говорили: «Они чуть ли не детьми познакомились и с тех пор всегда вместе». А теперь сидел возле мгновенно уснувшей в натопленной комнате девчонки и точно знал: у него так и будет. Никто больше никогда не понравится ему так сильно, сразу и навсегда.

    А что? Ему четырнадцать зим, уже совсем скоро он будет считаться взрослым. Он не какой-нибудь оборванец, у него денежное ремесло, а что защитить он может – это Николь и сама видела. Нет никаких причин, чтобы он не понравился ей. Но тихий и отчётливый тревожный голос внутри него посмеивался над рассудком: не всё так просто, за всё это уважают друг друга мужчины, а за что может взглянуть по-особенному девчонка, не знает никто.

    В тот вечер и вспомнил он вдруг про лесную гостью, и едва удержался, чтобы не достать шкатулку и не обвязать шнуром на ночь прядь волос. Нет уж, это не дело, не дождётесь. Что он скажет, как о таком спросит, если лесная гостья и впрямь придёт снова? Он сгорит или сквозь землю провалится.

    Патрик удержался – и спать отправился вполне гордый собою. А ночью проснулся оттого, что приятно прохладная мягкая рука легла на его лоб, словно проверяя, не жар ли у него. В камине еще не догорел огонь, и в отсветах язычков пламени Патрик узнал её, ту же самую ночную гостью. Она присела возле его постели и глядела с лёгкой ласковой усмешкой. Патрик вздрогнул и дёрнулся, а она и не двинулась, лишь убрала руку, которой гладила его лоб, и тёплым шёпотом произнесла:

   - Ну и упрямец ты. Ну и гордец. Так и не захотел попросить ни о чём – хотя ведь поверил мне, я знаю. Есть в тебе нить не толще паутинки – и она прочнее здравомыслия, что взращивали в тебе жизнь и мужчины Барди. Ты привык всё для себя делать сам – что ж, это весьма неплохо. Ведь ты действительно кое-что можешь сам. Скоро убедишься в этом, когда начнут исполняться твои желания. Когда это случится, ты сразу распознаешь: вот то самое, о чём я говорю. Но когда тебе всё же понадобится помощь, не стыдись попросить. Это не слабость, хоть тебе сейчас так и кажется. Это умение достигать цели с помощью союза с другими, и каждый удачливый человек этим уменьем обладает.

    Тут Патрик хотел учтиво спросить гостью, кто она, как ему её звать и зачем ей помогать ему, но она сразу же и ответила:

   - Всё узнаешь в своё время, - и лёгкой своей рукой взлохматила ему волосы, и он проснулся.

    Да, с тех пор Патрик не врал себе: он верит её словам. Должно быть, она ведьма. Кто сказал, что ведьмы должны являться только королям и знати? С простолюдинами тоже иногда случается такое, так почему бы и не с ним. Если он будет терпелив, она расскажет когда-нибудь, почему именно Патрик Барди. Но раздумывать о ней нужно поменьше: говорят, обычный человек может и умом тронуться, если будет слишком полагаться в жизни на колдовство. Лучше вообще на него не полагаться.

    И он стал жить, как жил, тем более что необъяснимого с ним пока не случалось. Исполнение желаний? Ну да, они с отцом и раньше бедолагами не были, а после знакомства с Николь и Бонни Дьюи жизнь и вовсе оживилась, и стала куда приятнее. А когда с началом весны они принялись выбирать подарки для матушки с дочкой, Патрик прямо спросил у отца:

   - Ты почему помалкиваешь, что жениться собрался?

   - Так видно? – ухмыльнулся Даллас. – Ну так и что тогда говорить? Вижу, ты за меня рад и выбор мой одобряешь.

    И они приехали в дом Дьюи с гостинцами, и Николь вертелась как волчок – так хотелось ей рассказать про этого никчемного Стивена Тирса, который с чего-то вздумал волочиться за ней после своей с дружками мерзкой выходки. Патрик понимал, что Николь ещё маленькая, но не думал, что настолько…

    Вот легковерная – не испугалась расхаживать с этим наглым кудрявым бараном, наверняка замыслившим очередную мерзость. Простила его, забыла всё – хотя разве должна девчонка в таких случаях прощать? Они с отцом уедут к себе в Бассарно, а она начнёт здесь разгуливать с этой падалью. И если вдруг она права и баран впрямь задумал ей понравиться и вести себя пристойно, то и это почти ничем не лучше для него, Патрика. Даже мысль о простых прогулках Николь с Тирсом здесь над рекой, этой же тропою, вызывала внутри незнакомую ему прежде ярость, пугавшую его самого.

   - Да чтоб он под лёд провалился! – пожелал он в сердцах.

    И это случилось, и ему не было жаль Тирса. Жаль было лишь напуганную Николь. Да, он оказался таким тугодумом, что не понял тогда, что это не совпадение. Он оказался таким тупым, что не понял ничего даже после падения с лошади тощего бедолаги Тео. Он не был так уж сильно зол на Тео, как на Стивена – просто уязвлён тем, как быстро заморыш поладил с Николь: она смотрела на него, как на приятеля, да ещё и тут же выдумала, что Патрик её брат. Конечно, Патрик не мнил себя первым красавчиком Бассарно, но в сравнении с этим Тео он уж точно, как король Ивар рядом с пивоваром Ульвом – весёлым и славным, но очень уж несуразным отцовским приятелем.

    Он не хотел смерти Тео – и Тео выжил. Патрик просто подумал тогда, что наездник этот заморыш и впрямь искусный, и сам знает это – вот и машет девчонке рукой, красуется пред нею. Нет, шалишь – не проехать тебе так красиво… И он, дубина, не сразу понял то, что безотчётно поняла Николь, с её вопросом: «Зачем ты это сделал?». Не отвечать же ей было тогда, что он не хочет и не может видеть её с другими. Она не поймёт, а может и посмеётся. И он не сказал ничего.

    Теперь всё иначе: он и правда почти взрослый, ему уже пятнадцать, он едет подмастерьем к самому Дункану Гленну, и не будет смешно, если он заведет с Николь серьёзный разговор. Но таким разговором, если повести его неверно, можно и испортить всё. Надо так, чтоб наверняка. И Патрик сгрёб густую прядь волос у виска и затянул её шнурком, тугим двойным узлом.

***

Проводив Патрика, Николь словно от сумбурного сна опомнилась и так обозлилась на себя, что у неё всё из рук валилось – даже матушка посматривала на свою всегда ловкую расторопную дочурку с недоумением… Какой чёрт вытянул из неё обещание Патрику ждать его? Это же глупость какая-то, не могла она этого сказать – и теперь что, три года придётся держать слово?

    Ей нравилось танцевать с мальчишками на ярмарках и прогуливаться в извилистых столичных улочках, болтая обо всём на свете, и она охотно разрешала проводить её до школы. Но если б не эта умоляющая просьба Патрика, она бы даже и не подумала о том, чтобы обзаводиться настоящим женихом во время учёбы, а теперь вдруг жалела о своих словах так, будто что-то ценное выбросила в окошко.

    В день накануне своего отъезда Патрик повёл её гулять в роскошные бургомистровы сады, где продавались дорогие причудливые сласти и играли лучшие музыканты. Николь ничуть не смущалась здесь: госпожа Айрин хвалила её вкус и так щедро делилась с ней секретами мастерства, что шила ученица уже как лучшие столичные портнихи, и нашила себе обнов пусть не из дорогущих тканей, зато по самой последней моде. В своих новых платьях она не выглядела «костлявой», а сын булочника как-то брякнул, что она похожа на одну из тех статуэток, что украшают каминные полки и сундуки в покоях богатых господ.

    Гвардейцы покупали сладости в забавных корзиночках красивым взрослым девицам, а Патрик выбрал самую дорогую большую корзинку и купил ей, и тут же сказал, что музыку лучше слушать из увитой плетистыми розами беседки в стороне от тропинки. Гвардейцы тут развеселились и чуть не в голос хохотали, оценивающе оглядывая Патрика, но он окинул их таким презрительно-равнодушным взглядом, что они даже удивились – Николь точно это видела. «Да, вы не подозреваете, каким зленным скорпионом бывает Патрик Барди», - хмыкнула тогда про себя Николь, но не стала ни смеяться, ни возражать: Патрику завтра уезжать немыслимо далеко, так что незачем портить ему последний день дома.

    Когда они устроились в беседке, похожей на обтянутую прелестной кружевной тканью шкатулочку, Николь поставила корзинку со сластями на лавочку меж собой и Патриком, но он тут же переставил гостинцы ей за спину, взял Николь за руку и спросил:

   - Ты ведь догадалась уже, что я хочу сказать?

   - Наверное, чтоб я без тебя не была дурой, усердно училась и не огорчала матушку с Далласом! – весело брякнула Николь первое, что пришло в голову, лишь бы Патрик перестал так странно смотреть и быть таким невыносимо серьёзным.

   - А ещё говорят, что девчонки всегда о таком догадываются, - наконец-то тень улыбки скользнула по лицу Патрика и смягчила его слегка. – Но ты ещё совсем пичуга, вот и не подозреваешь, что ты для меня не как сестра. Я хочу, чтоб ты стала моей невестой. Не бойся, сейчас этого обещать не надо, просто подумай. Но пообещай мне, что не станешь бегать на встречи ни с кем и не дашь слово никому другому, пока я не вернусь. Только это обещание – умоляю тебя, Николь! Иначе я просто не смогу обучаться оружейному делу в этих дигерских горах, у этого чёртова Гленна, так далеко от тебя. Спасибо тебе, что не смеёшься. Будь уверена: всё равно никто не будет любить тебя сильнее, чем я. Я стану самым богатым оружейником Восточной Короны, только чтобы у тебя было всё. Вот, возьми: эти серьги носила моя мать. Я привезу тебе из Дигерэша побрякушки гораздо дороже – но эти возьми просто в знак того, что ты согласна меня подождать. Просто подождать, Николь! Не молчи, пичужка.

    Николь готовилась ответить ему ласково и осторожно, подбирая слова, чтоб не обидеть – что она и так не думает ни о каких женихах, но не готова давать никаких обещаний, потому что для неё-то Патрик как старший брат и она не знает, изменится ли что-то через три года. Если уж не давать надежд – так никому, и ему в том числе. Пусть всё будет, как будет, ведь так честнее.

   …Но Патрик ловко вложил хорошенькие серёжки из пёстрой яшмы ей в ладонь, и она произнесла вдруг совсем иные слова, сама изумляясь себе:

   - Хорошо, не волнуйся так – а то ещё останешься оружейником-недоучкой и не разбогатеешь, как собрался. Я обещаю тебя подождать, ни с кем не гулять и никому не давать слово. Спасибо за подарок.

    И чтобы совершенно успокоить его, Николь вытащила из ушей свои серёжки и тут же нацепила подаренные. Они показались ей непривычно тяжёлыми – но никто ведь не мешает назавтра их снять… Мысли её напоминали странные обрывки, она была растеряна и словно не управляла собою, а Патрик ещё и поцеловал её тут же в губы – быстро и неловко, будто сам себя боясь, и сразу же обнял и стал гладить по голове, как ребёнка – будто просил прощения.

    Весь оставшийся день и вечер дома был он столь весёлым и счастливым, что дивились и матушка, и Даллас, и даже служанки. Николь и сама соглашалась, что не помнила Патрика таким сияющим. И откуда у неё это дурацкое чувство, как будто кто-то дёрнул за ниточку, на которую подвесили глупую Николь – и она обманула его? Она смотрела тогда на Патрика словно впервые: а он же скоро станет видным взрослым парнем и точно добьётся успеха, и все на свете Мойры будут мечтать о таком женихе. Почему же её так пугает состоявшийся разговор, почему вызывает досаду то, что он её выбрал?

    Когда Патрика проводили, она решила было рассказать всё матушке, но в последний миг раздумала: с «новым Ником» столько возни, а тут она ещё с «братцем-женихом», нашла время.

    В Таванто она возвращалась с почтенным преуспевающим стряпчим, которому понадобилось в столицу. Рассудительный словоохотливый спутник вёл с девочкой неспешные беседы, задавал много вопросов, а в конце пути учтиво, без тени усмешки спросил её:

   - Твои уважаемые родители уже подыскивают тебе жениха, дитя? Моему сыну шестнадцать зим, и я задумался о невесте для него. Что ты скажешь, если я поговорю с господином Барди и спрошу, не согласится ли он познакомить вас – пристойно, в присутствии семей? Я заверил сына, что позволю ему выбрать невесту по душе: у нас в роду так принято, это разумно.

    Николь едва удержалась от смеха: стоило Патрику вытянуть из неё обещание не искать женихов, как её чуть ли не сватают уже. Но она скромно опустила глаза и ответила:

   - Благодарю Вас, мне очень приятно, если Вы считаете меня подходящей невестой. Но мне ещё целых три года учиться, я не задумывалась о женихах.

   - Да, да! Достичь вершин мастерства – это очень достойное намерение! – вопреки её ожиданиям, воодушевился добрый стряпчий. – Значит, ты не возражаешь, дорогое дитя. Не тревожься. Спешить нам некуда.

    У Николь не хватило духу переубеждать человека, который был так предупредителен с ней всю дорогу. В конце концов, когда там ещё состоится это знакомство!.. Как любит говорить госпожа Айрин: «будет страшно – будем бояться».

ГЛАВА 7

- Если Вы скажете мне, для кого вам нужен плащ, я помогу выбрать, - мягко и участливо предложила гвардейцу Николь, давно навострившаяся продавать творения своих рук столь же легко и непринуждённо, как шить их.

    Она уже трёх почтенных покупательниц успела порадовать обновами, пока он рассеянно перебирал и рассматривал все подряд плащи – от струящихся шёлковых для летних вечеров до шерстяных с меховой оторочкой, что как раз для нынешней зимы. Старый привратник в их школе так тасовал засаленную колоду карт, раздумывая о чём-то своём. Покидая школу, Николь с подругой Мэгги подбросили в сторожку привратника новую колоду: он был добр к ним и никогда не ворчал, если они будили его, возвращаясь с поздних прогулок по Таванто…

   - Мне пока некому выбирать подарки, - ответил парень, дождавшись, пока оживлённые дамы с обновами отойдут от прилавка чуть подальше. – Я просто сразу узнал Вас, Николь, и хотел с Вами заговорить, но вижу, что Вы меня не помните. Я бы Вас всегда узнал: по глазам. Вы стали очень красивой, но я знал, что так будет.

    Он слегка улыбнулся – без нахальства, приветливо, словно и впрямь видел старую знакомую, которой рад. Совсем-совсем молодой, ненамного постарше Николь, из самых нижних чинов, судя по снаряжению и одежде. «Смазливый мальчишка», как сказала бы Мэгги, насмешливо наклонив голову. Довольно высокий, поджарый, светловолосый, а глаза зелёные и ресницы прямые, как стрелы. Из гвардии, значит, дворянин, пускай даже и небогатый – так откуда бы ей его знать?

   - Мне жаль, но я Вас не помню, - извинительно пожав плечами, честно ответила Николь. – Я и не знаю никого из войска короля Ивара и наследника.

   - Один раз на весенней ярмарке я из-за Вас выиграл состязание по перетягиванию каната, а потом Вас увёл брат, а я упал с лошади. Да, это давно было.

   - Тео! – сразу вдруг вспомнила и развеселилась Николь. – Как же я рада, что у тебя… у Вас всё хорошо и Вы служите в столице! Но ни за что бы не узнала, не догадалась бы сама…

   - А я не надеялся, что даже моё имя вспомните, – объявил просиявший парень, сразу облокотившись на её прилавок. – Я и правда был голодранцем, сейчас всё чуть получше. Рассказывать долго и вряд ли это покажется занятно. Я служу не при дворе, а всего лишь в городе. Да, моё имя Теодор Дикман, для Вас Тео… А брат Ваш в Таванто, и он всё такой же суровый и ревнивый?

   - Он учится в Дигерэше у знаменитого оружейника, - сквозь смех отвечала Николь. – Скоро вернётся домой, но это случится не сегодня.

    Они точно поняли друг друга – и уже смеялись тихонько вместе, переглядываясь, будто каверзу задумали, и тётушки из-за соседних прилавков посматривали на них – кто с весёлым любопытством, а кто и с осуждением.

***

- Зря ты это! – качнула головой Мэгги, изобразив гримаску безнадёжности на хорошеньком личике, едва беспечно весёлая Николь переступила порог, распрощавшись со своим провожатым.

   - Что зря? – распахнула глаза Николь, не желавшая завершать столь удачный день пресными мыслями. – Отец уже вернулся?

    Мэгги крайне редко бывала рассудительна, серьёзна и сурова – дёрнул же её чёрт выбрать именно сегодняшнюю ночь для такой редкости! Она провела подругу к очагу, кивнула ей на кресло и присела напротив сама.

   - Ты не хуже меня знаешь, Николь, что в дни зимней ярмарки мой отец гуляет каждый раз как последний раз – так что не заговаривай мне зубы. Нету его, можем не шептаться. Зря ты решила крутить с королевским гвардейцем. Если мечтаешь непременно стать госпожой, выбирай тогда уж дигерца: просто дождись похода, когда в помощь нашему королю Лорд-Хранитель пришлёт воинов. Приглянешься какому-нибудь сотнику – и вот ты уже хозяюшка усадьбы посреди студеного высокогорья. А из наших дворян даже самый завалящий замуж простолюдинку уж точно не позовёт – ну, разве что очень богатенькую наследницу, если ему от долгов хоть в петлю. Твой отчим, конечно, человек не бедный и уважаемый, оружием с его клеймом не последние бароны похваляются – да и вы с матушкой и без него бы не пропали… Если хочешь правду, так даже мой отец говорит, что не удивится, если к тебе и купец посватается, у которого свой корабль есть. Но для дворянских сынков всего у тебя слишком мало, чтобы мечтать назвать тебя супругой. Даже самые лучшие из нас для них только развлечение…

   - Мэгги, миленькая! – перебила Николь, рассмеявшись, и протянула руку, и по-сестрински поправила белокурой подруге алую вышитую налобную повязку. – Это всё у тебя оттого, что твоя покойная матушка была свахой! Напомнить тебе, как одна девчонка совсем недавно клялась, что в ней сваха никогда не проснётся? Ты эту болтушку случайно не знаешь? Я просто встретила давнего знакомого и весело прогулялась с ним, когда распродала весь свой товар. Можно подумать, ты сама скромна и строга к себе, как святая Лиадан, и никогда не позволяешь мальчишкам провожать тебя в темноте домой. Ах, забыла: и никогда не целуешься с ними украдкой у крыльца.

    Мэгги ни капли не смутилась, повеселела, но оставалась непреклонна и словно разрезала воздух ладошкой:

   - Ой, это же всё подмастерья, которые никогда не решатся просить больше поцелуя, если я сама не дам повода. И это лишь потому, что у меня нет такого Патрика, как у тебя.

   - Ты лучше всех знаешь, что он мне как брат. Я бы тебе врать не стала.

   - Зато ты ему не сестра. – Мэгги взяла кочергу и принялась ворошить угли в очаге. – Братья не забрасывают сестёр письмами и не присылают подарков с каждым путником. Ты не думала, сколько обходится услуга привезти подарочек так далеко? Ещё когда он приезжал к тебе в школу, мне всё про него было понятно. Можно я правду тебе разок скажу?

   - Не могу отказать подруге с раскалённой кочергой в руках, - фыркнула Николь, стараясь казаться по-прежнему весёлой. – Выкладывай.

   - Тебе просто с самого начала повезло, что у тебя матушка такая оборотистая и с такими талантами. Ты никогда не жила по-настоящему бедно и не боялась будущего, и ты привыкла, что жизнь сама собою такая добрая и удобная. И тебе продолжает везти, а ты ничуть этого не ценишь. Патрик любит тебя с детства, и уж точно не так, чтобы поиграть и бросить, как твой неизвестный отец твою матушку – уж прости. Ты хоть понимаешь, что он за парень? Он учится у самого Гленна, и если Гленн в Дигерэше во всеуслышание объявит его мастером, то не успеет Патрик вернуться домой, как первым заказчиком такого мастера станет принц Брэндон, а с ним и все его родовитые друзья. И тогда я просто уверена, о чём попросит тебя Патрик.

    Хорошо хоть, что Мэгги смотрела в огонь, а не на подругу – потому что Николь растерялась на какой-то миг. Она не могла припомнить, чтобы бойкая насмешница Мэгги говорила когда-нибудь с ней так всерьёз.

    Миновал всего один лунный месяц с тех пор, как они завершили обученье и покинули школу, и Николь заранее в письме попросила у матери не приезжать за нею сразу и не присылать никого. Своё желание она объяснила очень просто: скоро в Таванто зимняя ярмарка, и ученице госпожи Айрин есть что предложить гостям, приехавшим за обновами. Она не сомневалась ни капли: матушке и Далласу совсем не нужно знать, что Патрик просил её сразу же возвращаться в Бассарно, куда скоро вернётся и он.

    Бонни как никто понимала свою дочь, желавшую вернуться домой сразу как самостоятельная мастерица, с заработанными деньгами, догадывалась с нежной усмешкой и о второй причине: девчонке хочется потанцевать в своих модных нарядах на зимних площадях столицы, пострелять карими глазами. Да почему бы и нет, если подруга и её отец пригласили погостить у них в доме? Бонни и Даллас уже успели свести знакомство с Мэгги и её отцом, сапожным мастером Оскаром.

    И Николь, заручившись родительским согласием на кусочек вольной жизни для себя, решила так: пока она ещё в Таванто, она запрещает себе задумываться о том, что будет дальше. Вот вернётся она в тёплый просторный дом Барди и, быть может, первый же вечер они с матушкой проведут за долгим разговором наедине, предоставив крепыша Ника его заботливому отцу. А пока она будет долго прощаться с полюбившимся ей Таванто.

    Все подарки, что присылал ей Патрик, она складывала в тот же сундучок, где обрёл пристанище первый его подарок – и ни разу не надела ни дигерских украшений, ни лёгких узких башмачков и милых меховых сапожек, что всегда приходились ей точно по ноге. Лишь удивительно тонкие и удобные, словно продолжение руки, будто заговорённые швейные иглы, способные сделать безупречным самый важный и капризный шов, она не смогла отложить в сторону, однажды взяв в руки. Но этот подарок, столь ценный для её работы, точно мог бы подарить и брат.

    Письма от Патрика прилетали одно за другим. Щепетильный пономарь Андрес за щедрую плату Бонни Дьюи обучил Николь и искусству написания писем, и подробные послания Патрика всегда казались ей сложенными неумело и неловко – но это не было ей смешно. Она догадывалась: Патрик пишет ей так часто лишь затем, чтобы напоминать о себе, будто он всегда где-то рядом, а не в такой дали. Он упорно, одержимо постигал тайны дигерского оружейного искусства и почти не видел самого Дигерэша. Мастерскую и усадьбу Дункана Гленна он покидал лишь ради того, что тоже могло послужить его цели. Об этом говорили письма.

    Каждое письмо его Николь открывала осторожно, ожидая какого-то подвоха, и каждый раз благодарно и почти беспечно убирала в шкатулочку. Он не пишет никаких «жениховских» глупостей, а лишь о том, что жив, здоров, постигает мастерство, великий Гленн доволен им, горы красивые, драконы не хуже людей говорят по-дигерски, и большинство из них умнее соседа семейства Барди плотника Нокса. Каждое письмо заканчивалось неизменным «Твой Патрик». Николь в ответ подписывала все свои письма: «Твоя любящая сестра».

   … - Мэгги, не будь занудой: ты сразу становишься старше, у тебя появляется извилистая морщина на лбу! – припугнула Николь подругу. – Так ты не заметишь, как состаришься. А я ведь так хотела тебя порадовать, принесла тебе столько сластей – и твоих любимых, и тех, что ты ещё даже не пробовала. Мой приятель Тео Дикман, начальник конной стражи Южных Ворот, накупил гостинцев на двоих прожорливых девчонок, как узнал, что я живу у подруги.

   - Это он так сказал? – подняла возмущённые брови Мэгги.

   - Не тревожься, это лишь я тебе говорю: это только наша с тобой тайна, как мы любим лакомства.

***

Мэгги уже давно тихонько посапывала, а Николь лежала без сна и понять не могла, весело ей или тревожно, к хорошему или к дурному складывается всё. И при жизни вдвоём с матерью, и в школе всё было просто и ясно: надо всего лишь усердно работать и уметь ладить с людьми, что живут и работают рядом. И тогда, если запастись спокойным терпением, со временем обзаведёшься даже собственным уютным домиком, как её матушка Бонни Дьюи – да и другие достойные мастерицы, что в те же годы обучались в первой школе, открытой королевой Одри. Три-четыре года назад всё о жизни она знала, а самым большим её огорчением было слышать своё прозвище «Костлявая Николь».

    Мойра Тирс уже год как замужем – как раз за таким купцом, о каком не без понятной зависти упоминала Мэгги. У солидного дородного мужа Мойры имеется небольшое судно в порту Браде, доставляющее в северные островные колонии изысканный провиант и модные товары командорским жёнам. Поэтому сама Мойра проплывает теперь мимо прилавка Костлявой Николь, как личный корабль самого лорда Беренсона. Плывёт Мойра молча: ей ли снисходить теперь до неудачницы, что сама зарабатывает себе на жизнь?

    Николь знала, что подругу её Мэгги гложет несправедливость жизни: невесты с приданым становятся жёнами состоятельных людей и снисходительно поглядывают на таких, как она, дочерей безденежных папаш. Николь лишь фыркала:

    – Откуда эти девчонки взяли, что мастерицы королевы Одри должны им завидовать? Как сложится каждый день Мойры, зависит от того, в каком настроении проснётся её муж. Она всю жизнь обречена ему угождать, чтобы он был щедрым и не бранился, терпеть его попойки и любовниц. Мы с матерью где только ни успели пожить, пока не купили дом, так что я насмотрелась. И скажу тебе, что моя матушка была куда веселее и счастливее этих жён, даже когда мы ютились по мансардам. Закончила работу, получила свои деньги – и сама себе хозяйка. Мы до поздней ночи с ней гуляли по ярмаркам, на акробатов и учёных зверей смотрели, музыкантов слушали, танцевали…

   - Ну не в сырой же мансарде вам было сидеть, - беззлобно пожимала плечами Мэгги. – А про то, что угождать – так капризным заносчивым заказчицам тоже ещё как угождать приходится. Что думаешь – ни разу не придётся свою гордость уронить и обиду проглотить? Если не терпеть их нрав и держать себя с ними, как равная, больших денег не заработаешь, да ещё и неприятной нахальной особой прослывёшь. Твоя матушка просто не говорила тебе всей правды – через что ей пришлось пройти, пока она заработала себе имя. К тому же не всем Господь даровал такой талант, как у неё: это такой же дар небесный, как хороший муж… Так что я каждую воскресную службу прошу себе любящего мужа. А ты и вовсе забыла, когда последний раз была в церкви – словно ты язычница-дигерка! Тебе точно дорога на гору, откуда без страшенного дракона не выбраться! Хи-хи-хи!

    На счастье Николь, да и самой Мэгги, долго быть суровой и унылой эта девица не умела.

    Вглядываясь из постели в остывающие угли камина, Николь пыталась разглядеть в их рисунке будущее, как учила её в детстве тётушка Сью. Правда, пономарь Андрес строго вещал, что это грешное суеверие, и грамотной девице, читающей Писание, верить в такое не подобает. Николь не спорила с добрым пономарём: он так старался воспитать её благочестивой отроковицей, что огорчать его было бы жаль. Но она безотчётно знала: мир глубже и больше, чем говорят о нём людям святые отцы на воскресных службах. Многие из них наверняка говорят не всё, что знают…

    Она не сказала Мэгги, что назавтра условилась снова встретиться с Тео. Ух, вот если бы можно было отдать Мэгги Патрика!.. Подруга точно была бы счастлива. Но Патрик не телёнок с колокольчиком на шее, которого можно просто отвести на другое подворье и передать новой хозяйке. Девчонки смеются, что есть такие парни – но он точно не из них. За него никто ничего не решит, никто его не опутает, он сам любитель распоряжаться, он властный и ревнивый. И он совсем непохож на Далласа: должно быть, кровь всё же сильнее воспитания – во всяком случае в сильных людях вроде Патрика.

    Николь не жалела, что не любит сводного брата так, как бы ему хотелось, но не представляла, как скажет ему об этом. Хоть бы он понял, вернувшись домой, что он всё это придумал! Ведь целых три года прошло, и она может оказаться совсем другой, да и сам он наверняка изменился.

    Иногда у Николь получалось убаюкать себя этой заманчивой мыслью, но сегодня была не та ночь. Тревога не рассеивалась, а лишь сгущалась, пока не припёрла Николь к стенке и не заставила признаться себе самой, что она просто боится засыпать – чтоб не посетил скверный сон, как уже было однажды.

***

Это случилось позапрошлой зимой. На зимние святые праздники те девицы, которым было куда ехать, разъезжались из школы, и она тоже поехала к родным в Бассарно.

    И поздним вечером, когда крошка Ник уже спал, а они давно отпустили служанок и сидели втроём у камина, Даллас спросил Николь:

   - Помнишь почтенного стряпчего господина Рика Маккейна, с которым ты однажды возвращалась в Таванто?

   - Конечно, помню: он был так предупредителен со мной в дороге, будто я леди, - честно ответила Николь, припомнив тут же и вопросы стряпчего о женихах.

   - Он приходил ко мне с разговором, и речь шла о тебе. Господин Маккейн заверил меня, что сперва просил твоего согласия на этот разговор со мной, и ты не была против.

   - Он хороший человек, и я не смогла его обидеть. Я была уверена, что он просто забудет об этом.

   - Бонни, ты слышала свою дочь? Она совсем забыла в своей столице, кто есть кто у нас в Бассарно. Да Маккейн честнейший и умнейший из здешних стряпчих, девочка, он и свои и чужие слова помнит. Не бойся, я ответил ему прямо: будь я даже родным твоим отцом, я не стал бы тебя принуждать в таком деле, иначе твоя матушка могла бы справедливо сказать, что ошиблась во мне. Ты вольна решать сама. И Маккейн сказал мне, что само собой: это лишь знакомство, и, если его сын Невилл не придётся тебе по душе, дальнейшего разговора не будет.

   - А если я ему не придусь по душе? – натянуто улыбнулась Николь, застигнутая врасплох новостью.

   - Он видел тебя и даже говорил с тобою, когда приезжал с отцом в Таванто в дни осенней ярмарки.

   - А, купил у меня что-нибудь или приценивался, - сообразила Николь. – Ну и королевич этот Невилл: мог бы тогда и представиться, раз ему так нужно, а не ждать церемонного знакомства при родне.

   - Похоже, все так и делают, - подняв указательный палец и прищурившись, сказал Даллас жене и расхохотался – почти беззвучно, чтоб не разбудить Ника – и Бонни с Николь тихонечко рассмеялись вслед за ним.

   - Только не думай, что мы хотим поскорее и повыгоднее спихнуть тебя замуж, - с тихой улыбкой попросила Бонни, целуя дочку перед сном. – Ты прекрасно помнишь, что я сама не желала терять свободу лишь затем, чтобы считаться замужней и зажить побогаче. И я тоже об этом не забыла. Но судьба иногда так причудлива – вдруг парень тебе приглянется?

ГЛАВА 8

Николь не была заносчивой гордячкой и даже кокеткой притворяться не хотела. Она приветливо и дружелюбно обходилась с теми, кому нравилась, никого не мучила неизвестностью и говорила прямо: она не встретила человека, которого хотела бы назвать женихом, и очень надеется, что это случится не слишком скоро: она не сирота, за неё есть кому заступиться, ей есть где жить, а денег на жизнь она и сама заработает... В ту ночь позапрошлой зимой она заснула с весёлым спокойным любопытством – и хотела бы сразу проснуться, когда приснился ей Патрик, но отчего-то не вышло.

    В её сне они вдвоём стояли на знакомой маленькой площади, мощёной серым камнем, напротив старинной часовни, и предвечерний поток людской обтекал их, словно никто их и не видел, и задеть не мог. Патрик молчал, но молчал тяжело, с каменным упрёком, безжалостно. Глаза его налились тёмной кровью, и он, крепко держа Николь за руку, указал ей взглядом, куда смотреть. В часовню неспешно собирался на службу народ, и близ входа привязывал коня крепкий и жилистый темноволосый парень – коротышка, едва повыше Николь, но с умными серьёзными глазами и приятными чертами лица, которые вдумчивая сосредоточенность делала красивыми. Он направился в часовню, и Николь захотелось вдруг остановить и предостеречь его, но она словно к мостовой приросла, да и голоса тоже лишилась.

    И оставаясь на том же месте, она всё равно видела происходящее в часовне – как оторвалась прогнившая балка из-под купола и придавила двоих человек: старого кожевника Мэтта лишь ранила, а того самого парня насмерть. Люди отхлынули и застыли охнувшим кругом, в центре которого подбежавший священник читал над молодым человеком отходную молитву, старался успеть проводить. И чуть впереди всех, оторвавшись от общего круга, стоял невозмутимый Патрик. Он был одновременно и там, и на площади с Николь: он раздвоился.

   - Ты обещала мне, - произнёс он, объясняя этим всё, и после его слов она так яростно дёрнула руку, что сумела освободиться и проснуться.

    Николь заставила себя посмеяться – приснится же такое! – и, закутавшись в шаль, чтобы унять внезапный озноб, спустилась в кухню и заварила себе дигерский напиток из трав, подаренных госпожой Айрин. Наставница уверяла, что это лучшее средство для того, чтобы женские печали, обиды и тревоги не мешали спать, «ибо нет без сладкого сна ни красоты внешней, ни нежной безмятежности душевной».

    Напиток и впрямь помог. Проснулась Николь поздно, словно барышня – уже когда солнце выглядывало из-за крыш – и матушка заметила ей с порога, сама принеся чашу с водой для умыванья:

   - Сегодня ты какая-то особенно хорошенькая.

    А к обеду явились гости, почтенный стряпчий господин Рик Маккейн с семейством. Душевную теплоту его супруги нельзя было не оценить: она смотрела на Николь и говорила с ней так ласково и мягко, что любая трусиха приободрилась бы. Николь видела, что женщина сочла её за смущённую скромницу, наверняка вспомнив себя в её годы. Конечно, госпоже Мелли не могло прийти в голову, что не смущение, а глубинный страх делает девчонку такой скованной и молчаливой. Невилл Маккейн очень даже понравился Николь: он так прекрасно сложен, что его не портит и невысокий рост, которого он не стесняется, он кажется рассудительным, у него открытое запоминающееся лицо и умные серьёзные серые глаза. Тот самый парень, что этой ночью приснился ей погибшим.

    Николь едва дождалась завершения обеда. По обычаю этих мест, матушка должна отправить её за чем-нибудь в дальнюю лавку, и, если гость хочет показать, что намерен продолжать знакомство с девицей, он попросит дозволения сопровождать её. Так всё и случилось.

   - Николь, Вы не вспомнили, как я покупал у Вас в Таванто плащ для матери? – спросил Невилл на улице, просто желая завести разговор. – Она очень любит этот плащ.

   - Если бы Вы пришли за плащом в мастерскую, как заказчик, точно запомнила бы, - живо заверила его Николь. – А в ярмарочные дни такое мельканье лиц, столько покупателей, что я запоминаю только самых нахальных.

   - При наших родителях Вы гораздо застенчивей, чем на ярмарке и чем сейчас, - улыбнулся он без тени насмешки, и взгляд его казался понимающим.

   - Я не ради притворства, - выдохнула Николь, остановившись под аркой моста и коснувшись руки парня. – Мне правда не по себе, как будто я обманываю людей.

   - У Вас есть жених, о котором не знают родители? – подсказал догадливый Невилл, с сочувствием глядя ей в глаза.

   - Да! – как ветер, подхватила Николь. – Я просто не решилась пока им сказать. Он уехал учиться мастерству, но он вернётся… Невилл, Вы такой добрый – можете Вы сказать своему отцу, что хотите посмотреть других невест?

   - Я уже сказал отцу другое: простите меня, я не знал тогда. Мог бы и догадаться, что так и случится, когда речь о такой девушке, но не хотел думать об этом. Но я обещаю Вам, что непременно придумаю что-нибудь, что устроит всех. Не бойтесь. И вот ещё что: если что-то пойдёт не так и Вы передумаете, то дайте мне знать – потому что я не передумаю назвать Вас невестой. И в помощи никогда не откажу, если она понадобится.

***

Да, что и говорить: ей подобрали прекрасного жениха, и сколько Николь ни ругала себя за жестокосердие – ей было лестно, что Невилл Маккейн выбрал её сам.

    На вопросы матушки она отвечала с уклончивой упрямой улыбкой:

   - Пока не узнаю, что он сказал обо мне, не собираюсь выкладывать, что я о нём думаю.

   - Да ты на себя не похожа! – подивилась Бонни, но расспросы оставила.

    А назавтра ранним вечером Даллас Барди вернулся домой из города с мрачной тенью на лице и сказал с порога:

   - Кожевника Мэтта только что в часовне святого Берга балкой гнилой насмерть придавило. Надо семье с похоронами помочь – и деньгами, и как ещё понадобится.

   - Одного только Мэтта? – вытолкнула непослушными губами вопрос Николь.

    И Даллас с угрюмым недоумением подтвердил: только его. А разве гибели одного славного человека для скорби мало?

    В ту ночь у Николь даже не поднялись руки заварить себе спасительные травы госпожи Айрин: она просто сидела в постели, обхватив колени руками, и думала. Иной священник сказал бы, что ей приснился пророческий предостерегающий сон о несчастье в часовне, а она не предупредила никого. Но она не видела кожевника Мэтта мёртвым в своём сне, и она ни на миг не усомнилась, что сон предназначался только ей, а смерть предназначалась Невиллу Маккейну, если она не сдержит обещание Патрику – то самое нелепое обещание, которое не собиралась давать.

    Отказав Невиллу, она спасла ему жизнь? Он оказался бы в этой часовне и погиб вместо Мэтта, если бы она не наврала ему о женихе, а согласилась подумать о помолвке? Нет, она точно полоумная: она всерьёз верила, что спасает его, когда в тени моста просила его отступиться, и ужас тогда выжимал сердце, как руки прачки бельё.

***

- Так почтенный Рик Маккейн мне и сказал, как я вам сейчас говорю: его сын теперь окончательно утвердился в решении ехать изучать право в университет Южной Борании, когда выбрал невесту. Если необходимо, он готов подтвердить при свидетелях, как предусматривает закон, что его намерения в отношении Николь не изменятся. Но он считает несправедливым связывать помолвкой такого ребёнка, как она: за столь долгое время она может и пожалеть об этом, а ему не хотелось бы приневоленную жену.

   - Ишь какой! – одобрительно тряхнула головой Бонни, и серёжки озорно запрыгали в её ушах. – Я начинаю думать, что он и впрямь достоин ожидания, этот будущий учёный муж.

   - Матушка, а ведь точно…, - Николь вспорхнула с кресла, и мгновенно подлетела к матери, и просительно взяла обе её ладони в свои. – Теперь если кто-то будет приставать со сватовством, можно говорить, никого не обижая, что моя судьба уже решена! А там посмотрим… Даллас, правда ведь? Ну вот, вы оба согласны, лучше и выдумать нельзя.

    И она с лёгким сердцем согласилась проводить Невилла в дальний путь, и с неподдельной благодарностью произнесла своё тихое «спасибо» ему, улучив миг, когда никто их не слышал.

    Он и правда умён: придумал, как обещал – хорошее решение для всех. Его матушка госпожа Мелли призналась Николь, что мечтает видеть сына магистром права: он поедет тогда служить в Таванто, и, если преуспеет на державной службе, король Ивар может и дворянство ему даровать – случаи бывали, король любит красивые жесты. Николь ответила госпоже Мелли, что от всей души желает Невиллу такого успеха. Она нисколько не слукавила: ведь если Невилл станет дворянином, его родители вряд ли сильно огорчатся, что не состоится его брак с простолюдинкой.

***

С тех самых пор ничего не происходило странного и тревожного ни в жизни, ни во снах Николь. С приятелями, с которыми она прогуливалась в городе и соглашалась потанцевать воскресными вечерами на площади, ничего не случалось. Почему ныне должно что-то грозить Тео? Она же и теперь не думает ни о чём опасном, она просто повеселится в городе с красавчиком гвардейцем, и попрощается с ним, от души пожелав удачи. Она скоро вернётся в Бассарно, а парень останется служить в столице, расставлять конные караулы за городской стеной.

    Они с матушкой советовались и примеряли так и этак, и решили: пока имя портнихи Николь Дьюи не известно толком никому, начинать ей будет выгоднее в семейной мастерской. Как ни хотелось Николь вольготно пожить одной в столице, она понимала: это радость для неё, а для семьи это расходы. Не для того она училась, чтобы сидеть на шее матушки и Далласа: жильё и жизнь в столице обходятся дорого, завести хоть крошечную швейную мастерскую – ещё дороже. А жить без платы за угол у Мэгги с отцом – просто верх наглости. Да если даже и платить им – кто из почтенных заказчиц поедет шить гардероб на бедную окраину?

   - Сложи свою глупенькую гордость как налобную повязочку и убери в сундучок! – весело, не обидно посоветовала дочке Бонни. – Даже не сомневайся: будь у меня в своё время матушка, уже чуть преуспевшая в своём ремесле, я бы с радостью начала работать в её мастерской, куда уже выучили дорогу заказчицы с тугими кошельками. Так тебе будет проще создать себе имя, а там видно будет. Скопишь денег и доброй славы в Бассарно – задумаешься и о столице.

   - И семье помогу, - добавляла Николь, улыбающимися глазами показывая на снова округлившийся живот матери.

   - Да, с двумя маленькими негодяями я не смогу уже работать так быстро, как раньше, - со счастливой улыбкой отвечала Бонни на её взгляд. – Почему-то знаю, что опять будет новый оружейник, а доченька у меня одна ты.

    Николь была благодарна судьбе, что ей досталась в матери именно Бонни, которая так хорошо всё понимает. С тех пор как уехал учиться в Южную Боранию Невилл Маккейн, с Николь больше не заговаривали дома о замужестве. По Бассарно прошёл слух, что помолвка была не оглашена лишь из суеверия: очень уж далеко и надолго уехал жених – но меж семьями всё уж условлено. Иные кумушки, которые отваживались хитро выпытывать у Бонни, так ли это, получали в ответ лишь столь же хитрый довольный взгляд и уклончивые намёки. И к Николь, к её искренней радости, никто больше не сватался.

   - Я думала, Даллас хотя бы слегка дивится твоему нежеланию идти замуж, - рассказала матушка, когда они секретничали и хихикали вдвоём. – Мужчины ведь думают, что мы лишь этого и хотим. Но он сказал, что не удивлён: ты же моя дочь. И я его заверила – да, девчонки Дьюи могут пойти на такое хлопотное дело только по любви!

    Как только Николь решалась поведать матери о странных событиях и снах, о подспудном остром камешке на сердце, с которым она почти свыклась – как светлое и счастливое лицо Бонни останавливало её. Это как полынной настойки подлить в сладкий напиток – сделать такую гадость. Мать заслужила свою нынешнюю жизнь, и нечего её портить. И Николь сердито встряхивала себя: вернётся Патрик, надо всего лишь сказать ему, что для неё он по-прежнему брат и так будет всегда. И не обещать больше подождать, посмотреть и подумать. Как только будет всё сказано честно и перестанет она оглядываться по сторонам, танцуя с мальчишками – так и странности все сразу закончатся.

***

С утра они с Мэгги обе счастливо напевали в кухне, и отец Мэгги сапожный мастер Оскар даже клялся, что дивные девичьи голоса прогнали боль из его похмельной головы. Девицы польщённо улыбались, опускали очи и помалкивали о том, что виною чуда послужил дигерский целебный напиток, ибо Оскар был убеждён, что замысловатые лекарства, в отличие от доброго эля и вина, только вредят здоровью – и очень сильно.

    Мэгги была счастлива из-за письма, что принёс ей какой-то учтивый мальчишка: оно было от её школьной наставницы, которая открывала в Таванто большую мастерскую на полученные в наследство деньги и приглашала свою ученицу работать у неё. Это было почётное и выгодное приглашение, обе девушки это понимали.

   - Вот и на моей затерянной улочке праздник! – просияла Мэгги, тут же принявшись обнимать и кружить подругу. – Побегу смотреть новую мастерскую сегодня же – ты со мною? Не хочешь поболтать с госпожой Лирой?

   - Я обещала Тео провести день с ним, - отважилась признаться Николь, зная подругу: та в прекрасном настроении становится легкомысленной и не станет ворчать.

   - А, со смазливым гвардейцем? – игриво повела плечами Мэгги и великодушно пожелала: – Что ж, приятного тебе денька, только не развешивай ушки!

    Николь искренне расхохоталась вместе с подругой: она была счастлива оттого, что ей не приснился злой ревнивый Патрик, предупреждавший о несчастье для Тео, – да и вообще ни следочка Патрика не было в её снах, простых и обыденных, сразу вылетевших из головы с утра. Значит, Тео такой же «безопасный», как все её знакомые мальчишки, и веселье ничем не будет омрачено.

***

- Что значит «передумаю»? Нет, это не шутки, а моя жизнь, Тео. Я же не купеческая дочка, которую до замужества содержит отец. Я всегда знала, что буду зарабатывать на жизнь ремеслом. Пока что я не заработала звонкого серебра на жизнь в столице.

    Отвечая своему спутнику, Николь вертелась и пританцовывала под быструю мелодию ярмарочных музыкантов, чтобы скрыть вызванную настойчивым вопросом грусть.

   - А если ты не будешь ничего платить за кров?

   - У меня нет в столице родни и домишка в наследство, так что это мне не светит.

    Зря Тео завёл этот разговор – и хорошо, что сразу его и замял. Они же такой чудесный день провели вместе: кажется, она всю жизнь будет в мелочах этот день помнить. Карусели даже не скрипели, а будто напевали, и такой сонм искусных музыкантов никогда ещё на зимнюю ярмарку не съезжался, и столько дивных новых танцев не играли никогда, и дигерские фейерверки точно какой-то волхв приехал запускать…

    Тео столько всего занятного рассказал ей о городе, что Николь поняла вдруг, что совсем не знает настоящего Таванто, дальше Ратушной площади и прилегающих улиц. Миром Николь была школа мастериц с её неспешным вдумчивым укладом и визитами королевы Одри, восхищавшей девиц непринуждёнными манерами и чем-то неуловимым, что больше и ярче красоты.

    Тео всерьёз подтверждал: даже и в гвардии считают, что именно с внимания королевы к мелочам когда-то началось обустройство достойного порядка в городе.

   - Мой первый, ныне покойный командор, любил иногда стращать мальчишек вроде меня рассказами, сколько шушеры тут некогда водилось. Сейчас давно уж всё это убралось за крепостные стены – а за стенами есть мы.

    Тео гордился своей службой и не скрывал этого. Николь понимала: для кого-то он совсем мелкая сошка, но для сына разорившегося и спившегося служаки он и правда кой-чего достиг. Свою очень простую историю он поведал всего в нескольких словах: остался сиротой без наследства, вырос считай что на улице, стал бы одним из тех, кого гоняет теперь – если б не дружба со старым бобылём-десятником, что поймал его однажды за руку на мелком воровстве, а позже участие командора тюремной стражи Бассарно, взявшего тощего парнишку на службу за упрямство и желание выкарабкаться любой ценой.

   - В тюремную-то стражу мало кто своей волей идёт: чаще те, кому деваться некуда, - пояснил Тео внимательно слушавшей его девчонке. – Хотя попадаются и такие, кому по душе безоружных мытарить. Иной раз бывает, что тюремщик страшнее разбойника – я и такое видел. Ну а долго там служить любому человеку нельзя: говорят, как клеймо въедается. Я везучий: через год оттуда убрался.

    О своём везении Тео тоже рассказал Николь – когда неспешно вёз её домой после танцев по ночному Таванто, такому уютному в ярмарочные дни, с украшенными ставнями и наличниками окон. Николь удобно устроилась на его серой лошади, которую он оставлял в конюшне на большом постоялом дворе и теперь вёл в поводу, держа в другой руке узкий фонарь из тех, по которым узнавали младших командиров стражников. В конную градскую стражу он попал потому, что выручил из беды столичного командора, приехавшего в гости в Бассарно на крестины к родичу.

   - Командор мой, пока в Бассарно гостил, в охотничье имение герцога каждый день наведывался: был там у него интерес. Места у нас спокойные – кто ж знал, что пара беглых каторжников из Срединной Короны тут задержаться решили? Выследили наверняка командора Каспера и сочли дельце лёгким и приятным: господин щеголеватый, все пальцы в перстнях, ездит один и навеселе. А меня как раз в тот вечер в то же имение мой старый командор Фес с письмом отправил к управляющему, на званый ужин пригласить. Я же настоящим стражником не считался, за малолетнего воспитанника держали: куда-чего слетать-доставить. Я крепостных посыльных лошадей чаще видел, чем арестантов, и не сказать, что меня это огорчало… Ну и еду себе лёгкой рысью через лес – только осень началась, тепло так перед сумерками, ни ветринки. Въезжаю в пологий лесной овраг, в котором перепутье дорог – тут и вижу, как двое на щёголя налетели, что из ельника на перекрёсток выехал. И главное, что налетели бесшумно и с разных сторон: одного-то он увидел и сцепился с ним, а про второго, что с топориком к нему со спины наметился, и не подозревал. Меня-то они все не заметили, я и успел вовремя пустить второму стрелу промеж лопаток, пока путешественник первого из седла выбил. А когда он скрутил своего налётчика, тут и познакомились мы с командором Каспером. Злой он был, как волкодав разбуженный: его ждут, он весь как с картины и душистой водой благоухает, а тут ему бродяги треклятые весь вид куртуазный помяли. Каторжника он накрепко к буковому стволу привязал, второго помирающего просто в сердцах пнул, наскоро меня отблагодарил, письмо моё сам обещал в руки управляющему доставить, а мне велел возвращаться за тюремной стражей – чтоб налётчики его не в лесу на свободе приятно концы отдали, а в застенке, как им положено. Я и сам бы так сделал: последнему дураку ясно, что изловить этих головорезов важнее, чем управляющего на ужин с картами пригласить. Командор Фес даже наградил меня: один из своих луков подарил за меткость. Я больше ничего и не ждал – и просто остолбенел от изумления, когда в наш тюремный донжон командор Каспер заявился и беседу на мой счёт завёл с командором Фесом – что я вполне достоин покровительства за то, что не дал разнести ему череп, и что он хочет в Таванто меня забрать служить. Командор Фес мог бы и упереться, если бы захотел: никто не сказал бы, что он был плохим покровителем, с чего бы ему меня отпускать? Но он ухмыльнулся и велел мне убираться в столицу, пока он добрый. Командор Каспер любезно предложил ему оплатить все затраты на меня, Фес оскорбился, они чуть было не подрались, потом помирились и пировали до утра, вспоминая какой-то северный поход, в котором обоим довелось побывать. А через пару дней я уже ехал с командором Каспером в Таванто.

    Николь подметила: мальчишки часто рассказывают о себе так, будто они лучше всех в округе, и тогда ей с трудом удаётся скрыть скуку. Но похоже, Тео всё говорит, как есть – ему просто нужно было кому-то рассказать это. Он такой славный, но у него словно никого на свете нет.

   - Должно быть, здесь у тебя много приятелей? – спросила она.

   - Это не про меня, - без тени замешательства отозвался Тео. – Я со всеми в ночной страже сразу хорошо поладил, но я не тот человек, кто многих зовёт друзьями. Большинство из наших живут, не загадывая далеко вперёд – и такие люди намного веселее меня. У нас славным парнем считают того, кто за одну ночь может прокутить жалованье и заработать неприятностей на свою голову. Может, это и подходящая жизнь для тех, кто когда-нибудь получит отцово или дядюшкино наследство, уедет в деревенское имение и будет забавлять соседей похвальбой о своей столичной молодости. Мне точно ничего такого не светит, так что мне не до кутежей. Я хочу быть в глазах командора Каспера человеком, на которого всегда можно положиться, и сам когда-нибудь стать командором. Понятно, что это случится очень нескоро, но так будет. Я никому ещё не говорил этого, чтоб не назвали размечтавшимся дурнем и выскочкой – только тебе сейчас говорю.

    У Николь слегка кружилась голова с непривычки: она выпила целую широкую узорчатую чашу горячего вина с мёдом, которую Тео купил и преподнёс ей, едва она посмеялась, что пересохло горло после таких быстрых танцев. Пряные ароматы, которые она до сего дня лишь втягивала носом, окутывали её теперь невидимым тончайшим покрывалом… Как хорошо, что Тео не спешит, даже придерживает лошадь, которая кажется удивлённой – если лошади умеют удивляться. Как выжидательно смотрит Тео после своих слов…

   - Это ты хорошо придумал, - одобрила она. – Каждой девчонке наверняка нравится, что только она поверенная твоей тайны, мой командор.

    Казалось, Тео ничуть не задели её слова. Он улыбнулся словно не ей, а своим мыслям, и спокойно ответил, подняв на неё глаза:

   - Ты сама знаешь, что чепуху говоришь и нет никакой «каждой».

    И тут же, будто не было их последних слов, принялся рассказывать историю про ночного стражника, жившего в Таванто две сотни лет назад, ещё в правление Вейрудов, и шлявшегося под стенами неприкаянным призраком из-за ссоры с тёмным епископом. Только при короле Иваре приехал в столицу приглашённый дигерский волхв, освободил бедолагу от проклятья и отпустил его. Рассказывал Тео так, будто сам своими глазами всё видел, и вскидывал вдруг на Николь взгляд, когда она не ждала, и этим словно ласково притрагивался к ней.

    Им встречалось множество людей – город долго не желал засыпать в праздничные ночи – но всё равно они были будто одни на свете. Узнав узкий домишко сапожника Оскара, зажатый меж двух соседских, Николь неприязненным взором смерила это строение: вот и всё. Всё.

   - Я не смогу прийти два дня из-за службы, - сказал Тео, едва помог ей спрыгнуть с лошади. – А на третий вечер приду, если позволишь.

   - Я скоро уеду, - напомнила она.

   - До Бассарно отсюда недалеко, - спокойно возразил он.

    - Доброй ночи, командор Дикман! – дружелюбно объявила на это она и, подхватив юбки, почти развернулась уже, но Тео вдруг легко обхватил руками её талию и без нахальства, совсем тихонько поцеловал Николь в губы и тут же отпустил.

   — Вот теперь доброй ночи, Николь.

    Она не стала притворяться возмущённой – просто молча ступила на каменное крыльцо и заставила себя не оглядываться, хотя уже знала, что он не уедет сразу, постоит ещё у крыльца неизвестно зачем. А ей точно пора собирать весь портновский инструмент в сундучок, мешочек с заработанными деньгами зашивать под подкладку плаща – и возвращаться в Бассарно как можно скорее. Стремглав.

ГЛАВА 9

Это был чуть ли не самый последний постоялый двор перед Бассарно: переночуешь, отправишься в путь с рассветом – и ещё до полудня будешь в городе. Если бы не буран, они бы уже давно сидели с матушкой рядом у камина в пропахшей пряным печеньем светлой столовой дома Барди, то и дело легко притрагиваясь друг к другу во время разговора – как всегда делали, наскучавшись.

    Но второй уж вечер приходится встречать в чистой пустоватой гостевой комнатке или в полутёмном сыром чреве трактира внизу. Только молодой управляющий каким-то дальним имением, что ездил в Таванто по делам, двое престарелых судейских, по-столичному одетая девчонка-портниха и непоседливый подросток, служащий у дигерской госпожи Айрин и отправленный сопровождать её ученицу домой.

    Все пятеро и трактирщик шестой – молча ждали, когда распогодится. И никто из пленников бурана не ожидал гостей из тёмного рассыпающегося на белые клочья мира за стенами – а потому все вздрогнули, когда раздражённо взвизгнула и вдруг распахнулась дверь, и в комнату словно втолкнули человека и снова дверь захлопнули.

    Трактирщику хватило мгновения, чтобы уловить что-то нужное для себя, пока пришелец из бурана стряхивал снег у порога. И едва тот сбросил капюшон и серебристую меховую шапку и успел резко тряхнуть тёмной кое-где седеющей шевелюрой, как тут же услышал:

   - Желаете славный ужин и согреться, господин? Натопленную комнату с хорошей постелью?

   - Всё, всё это, - без суеты в голосе подтвердил человек, с задумчиво-довольным прищуром обводя взглядом сразу и хозяина, и его постояльцев, явно благодарных ему за то, что его появление стало хоть каким-то событием.

   - А лошадь Ваша, господин? – осторожно начал трактирщик, прекрасно понимавший, что в такую непогоду ни пешему, ни конному не добраться бы до его постоялого двора таким немыслимо непомятым, как этот гость. Будь он полуживой и обмороженный, он удивил бы всех куда меньше.

   - Меня попутчики высадили, - коротко пояснил пришелец, вполне весело ухмыльнувшись, непринуждённо поклонился сразу всем и направился упругой походкой к трактирной стойке.

    Это был видный, рослый, довольно крупный, но не грузный, а скорее статный мужчина, двигался он легко и проворно. Не слишком молод и далеко ещё не стар. Черты лица правильные, несколько хищные, но глаза не злые, с усмешкой наблюдательного человека. Николь с тенью удивления признала, что не может понять, к какому сословию он принадлежит: по манере держаться мог быть и аристократом, и свободным корабельщиком. По одежде тоже не понять: такие штаны и куртки мехом наружу носили все подряд северяне, и рыцари, и купцы, и корабельные капитаны. Переняли эту удобную одежду и уроженцы Трёх Корон – из тех, кому приходится долго и далеко путешествовать в разгар зимы. Да и сапоги тоже…

    Человек быстро приметил, что Николь задержала на нём взгляд дольше положенного приличиями, и вскоре ей пришлось пожалеть об этом: усевшись у стойки с немаленькой чашей горячего вина, незнакомец расположился так, что разглядывал любопытную девчонку пристально и сосредоточенно, а видеть это могла только она из своего уголка. Бак, сопровождавший её паренёк, был занят только своим ужином: он всё время так хотел есть, будто в нём сидела ещё парочка голодных парней.

   - Я пойду к себе наверх, Бак, - тихонько сказала тогда Николь, и тут же так и сделала: всё-таки не слишком уютно быть единственной женщиной за ужином в трактирчике, затерянном в метельном мире, среди случайных людей.

    Бак благодарно кивнул: ему наверняка давно хотелось принять участие в мужском разговоре, раз он уже взрослый парень, нанявшийся на серьёзную службу.

    Николь уснула, едва успев прилечь, не раздеваясь, на постель в своей комнате: зимой под завыванье вьюги она всегда быстро засыпала. А проснулась она оттого, что чьи-то руки поглаживали и мяли её грудь. Она тут же вскочила – и в тусклом свете каминных углей и оставленной на столе непотушенной толстой свечи узнала молодого управляющего, белобрысого смазливого хлыща годов двадцати пяти. Он тут же отпрянул, умоляюще поднёс палец к губам, присел на пол возле постели и зашептал:

   - Не бойся меня, милый мой ангел, моя малютка! Я не сделаю тебе ничего дурного, я буду очень ласков с тобой… Ты как статуэточка из модной лавки… Я так очарован! Я не беден, и мой лорд влиятельный человек. Я могу стать твоим покровителем…

    Должно быть, ключ от его комнаты подходит и к замку в двери Николь – на дешёвых постоялых дворах в глуши встречается такое… Не успела Николь спросонья понять, что ей делать, как незваный гость счёл, что обещаний достаточно, проворно вскочил и прыгнул на неё, подмяв под себя и не забыв зажать ей рот ладонью. Она трепыхалась изо всех сил – и понимала, что напрасно: здоровому и сильному парню это как комариные укусы.

   - Не сопротивляйся, ангелочек…Я не хочу делать тебе больно… А если я у тебя первый – ты убедишься в моей щедрости…

    Задирая ей подол, путаясь в нижних юбках, он убрал руку с её рта и со слащаво-умильной физиономией тянулся целоваться, и Николь успела быстро сказать:

   - Слезай и уходи, если хочешь остаться живым. Я не шучу!

    Она говорила так, сама не рассчитывая, что её слова будут услышаны, но парня вдруг оторвало от неё словно ураганом и швырнуло к камину, как мешок с костями.

   - Убирайся и помалкивай, - посоветовал ему отчётливый спокойный голос облокотившегося на каминную решетку человека.

    Видно пришельца было отчётливо: он захватил с собой огромный фонарь с тремя свечами внутри, который стоял сейчас посреди стола – Николь ещё не приходилось видеть таких. Это был тот самый то ли рыцарь, то ли корабельщик, что явился посреди бурана. Он словно бы и не угрожал, но было в его голосе что-то такое, что заставило неудавшегося любовника поспешить встать, и быстро молча уйти, хромая и покачиваясь после удара.

    Того, кто остался, Николь отчего-то не боялась. Если управляющий ещё вчера показался ей похожим на самоуверенного дурака, то этот человек точно не дурак. Она поправила юбки и произнесла просто и зло:

   - Если Вы за тем же, господин, то и Вам скажу то же самое, что ему.

    Мужчина неспешно уселся за стол, приподняв и вновь поставив на место фонарь, и дружелюбно ответил ей:

   - Я предпочитаю сначала поухаживать, понравиться, ввязаться в увлекательную историю – и девушек поопытнее, а не детишек.

    Может, верить ему и не стоило бы, но Николь отчего-то сразу поверила и честно объявила:

   - Тогда благодарю Вас от всей души. И ещё больше буду благодарна, если Вы расскажете, как и зачем оказались здесь: я ведь не успела закричать.

    Человек встал и любезно отодвинул для неё большое грубо сколоченное кресло напротив своего за тем же столом, и Николь молча приняла приглашение, проследовала к столу и устроилась в кресле.

   - Всё просто, - пояснил её спаситель. – Я шёл посмотреть свои покои, где доведётся ночевать, и углядел издалека парня, по которому было заметно, что открывает он не свою комнату. Вот и решил проследить, как бы чего досадного не вышло. Он меня не удивил: очень уж усердно напаивал элем отрока, что у тебя служит.

   - Так Бак напился и посапывает внизу? – почти развеселилась Николь.

    Собеседник кивнул и продолжал:

   - Если тебе тревожно и пропал сон, я могу составить тебе компанию – я всё равно довольствуюсь очень кратким ночным сном и не прочь иногда поболтать. Зовут меня Джейми. Род моих занятий не сказать, что предосудительный, но распространяться о них не нужно. Обо всём остальном – пожалуйста.

    Наверное, человек с тайной королевской службы – Николь слышала о таких. «Господин Джейми как раз похож на человека, которому могла бы подойти такая жизнь», - подумала она, даже не вспомнив, что совершенно не знает его. Да, у неё чертовски тяжело на душе, она глупо позволила себе слишком много думать об одном мальчишке и теперь убегает, и ей совсем не помешает сейчас болтовня со славным человеком.

   - А моё имя Николь Дьюи, я портниха, и это не секрет, - улыбнулась она. – И хорошая портниха. Если Вы следуете в Бассарно и задержитесь там хотя бы пару дней, я сошью что-нибудь в подарок для Вас, господин Джейми.

   - А ведь я не отказался бы, - довольно откликнулся он, оглядел внимательно комнату и неожиданно встал, и подошел к стоявшему у окна сундучку Николь.

   - А это тоже сшила ты? – он взял в руки сложенный на сундучке плащ, в вороте которого была оставлена иголка с ниткой: Николь трудилась над его починкой днём.

   - Это плащ Бака, он уже прохудился, и я стараюсь сделать так, чтобы он казался поновее.

   - А иголка в нём скверная! – ответил на это господин Джейми – и в подтверждение своих слов тут же переломил иглу пальцами пополам.

   - Зачем Вы это сделали? – изумлённо спросила Николь. – Это прекрасная игла, уж я-то немного разбираюсь в этом. И это был подарок моего брата.

   - Вот как, брата? Что ж, мне жаль, но это была несчастливая вещица – просто поверьте. При следующей встрече я обещаю Вам заменить её на другую.

   - У меня их достаточно, благодарю.

   - Уверен, что остальные хорошие, - усмехнулся он, зажал в ладони обе половинки сломанной иглы и тут же зашвырнул их в каминные угли.

    Странный человек – но самому себе он точно не кажется странным. И ничуть не опасный.

    Ближе к утру, уже оставшись одна и лёжа в постели, оставив для верности ключ в замке, Николь самой себе не могла объяснить, почему и зачем рассказала господину Джейми о своей жизни. Нет, ничего тайного: она просто поведала про матушку, её мужа, Патрика и маленького Ника, поведала и о своих замыслах на будущее. Наверное, господин Джейми просто очень хорошо воспитан: вряд ли ему занятно слушать про жизнь какой-то портнихи, но слушал он так участливо и внимательно, что Николь совсем заболталась.

    В ответ он рассказал ей интересное – как живут люди в землях, что лежат далеко на севере, как он путешествовал на кораблях, попадал в шторм, провёл однажды почти целую осень на пустом острове, где кормился лишь охотой и ягодами, а воду брал в ручье, который прятался в пещере. Николь то тревожилась, то смеялась во время его рассказа, а потом он вдруг объявил, что ей пора спать, вежливо откланялся, пожелал сладких снов и ушёл к себе, а Николь заперла дверь на ключ и вправду почувствовала, что скоро упадёт в сон. Так и случилось.

***

Наутро буран внезапно утих, оставив после себя лишь горы снега, похожие на застывшие морские штормовые волны, как уверял один из судейских, успевший за долгую жизнь много где побывать.

    - Николь, тут к тебе, - отчего-то басом объявил проспавшийся Бак, едва она закончила умываться и взялась собираться в дорогу, и тут же услышала за спиной другой знакомый голос.

   - Пришёл пока с тобой проститься, милая девица, - произнёс он весьма вежливо, и Николь живо обернулась.

   - Вы ведь без лошади, господин Джейми! Я думала предложить Вам одну из наших: мы с Баком можем ехать и на одной.

   - За мной приедут – но за участие спасибо, - был на это ответ. – Буду в Бассарно, непременно отыщу тебя и сделаю выгодный заказ. А пока вот что я подумал: таскаю я с собою одну вещь, которая мне не нужна, а тебе пригодится.

    Он кивнул на переброшенный через локоть предмет одежды и тут же развернул его на вытянутых руках перед Николь. Это оказался весьма дорогой щегольской зимний плащ – серебристо-серый, отороченный густым искрящимся чёрным мехом.

   - Совсем неношеный, мне в плечах слегка тесноват – а ты можешь перешить и носить. Бери: это не обноски знатного невоспитанного дурня, хоть так ты и подумала. Вещь новая и полезная, перешьешь на себя, и ходи в нём по важным делам: не ошибёшься, о них никто не узнает.

   - Зачем же Вы отдаёте такую вещь – и зачем вдруг мне? – спросила Николь, уже приняв от него плащ и ощущая забавное тёплое покалывание в руках от прикосновения бархатистой незнакомой ей ткани, от мягкости мехового подбоя.

   - Я же сказал: маловат. А ты хорошая портниха, если не врёшь.

    Этот человек и смеялся, и говорил всерьёз – и непонятно, чего больше. Что ж, разве она сама не могла бы кому-то что-то подарить просто на память?

   - Меня легко будет найти в квартале оружейников в Бассарно. Спросите мастерскую Бонни Барди – это моя матушка. Я обязательно сошью что-нибудь, что придется Вам точно впору и по душе, господин Джейми.

    Когда он распрощался и вышел, Николь зачем-то выскользнула тихо за дверь на лестницу и слышала, как внизу в трактире хозяин уговаривает своего постояльца, не иначе как показавшего себя щедрым – поскольку трактирщик удостоил его почтительнейшим обращением.

   - Куда же Вы так запросто в одиночку, милорд? Ежели угодно – так мои лошади не боятся сугробов, могу Вас сам доставить, куда Вам нужно.

   - Не стоит беспокойства, любезный: меня ожидают неподалёку, - отвечал ему голос господина Джейми.

    Николь неосторожно высунулась подальше на лестницу, как будто не верила и хотела увидеть собственными глазами: неуж он и впрямь уйдёт вот так – один, без слуг и припасов, с одним лишь подсумком на поясе? Она совсем не шумела, но господин Джейми, взявшись за дверную ручку, обернулся вдруг, поднял голову и, встретившись с ней глазами, подмигнул и коротко вскинул руку на прощание – будто шутливым благословением осенил.

***

На рынок и в лавки хоть не ходи, если хочешь успеть за день что-то ещё – во всяком случае, пока соседи и знакомые не устанут расспрашивать, как поживает столица и сама Николь. Она заметила удивление матери оттого, что её дочка внезапно прискакала домой из своего горячо любимого Таванто, но была благодарна за то, что матушка не расспрашивает ни о чём.

    Нет, конечно же ей греет сердце, что все вокруг рады её возвращению, и что с первых же дней потянулись потихоньку первые заказчицы – самые зоркие, успевшие не без зависти оценить изящные наряды, что носила сама молоденькая портниха. Но заставить себя угомониться, сесть и спокойно заняться работой Николь не могла – она без устали бегала по Бассарно, оправдывая себя тем, что выискивает в лавках с галантным товаром те важные мелочи, что пригодятся ей в исполнении заветных желаний заказчиц.

    «Я будто убегаю от чего-то», - фыркала она сама на себя, когда через несколько дней оправдывать свою беготню стало нечем. И тогда Николь решила обмануть себя – сесть перешивать роскошный плащ, подаренный ей господином Джейми. Если получится то, что она задумала – пожалуй, у неё появится любимая вещица.

    Хитрость помогла: вслед за плащом, восхитившим матушку и Далласа, взялась Николь и за наряды заказчиц, и проводила все дни у светлого большого окна в мастерской, лишь иногда взглядывая на улицу, чтоб отдохнули глаза от тонкой работы.

   - Она же будто и себя к лавке пришила, - тихонько выдохнула Бонни в ухо мужу, лёжа одним вечером в постели без сна. – Не случилось ли что в Бассарно?

   - Да нет, непохоже, - сразу отмёл опасения жены Даллас, будто что-то понимал в этом. – Просто думает о деле, а не только о танцульках. Скоро вечеринка дня святой Эмили, вот тогда и увидим, как эта егоза усидит дома. Облачится в лучшие наряды и отправится на гулянье – пока нет Патрика, сурового к её ухажёрам.

    Бонни благодарно и снисходительно вздохнула – но муж оказался прав: на святую Эмили всё оказалось так, как он простодушно предрёк.

***

Николь держала сперва путь в купеческий дом Осгудов: она сама занесёт новое платье дочери оружейного купца, Лилиан, и они вместе отправятся на праздник. Красавица Лилиан, перебиравшая женихов, как карты в колоде, была слегка кичлива, но с Николь чудесно ладила и держалась запросто.

    В серебристо-сером плаще, искрящемся чёрным мехом, похожим на звёздное ночное небо, Николь казалась себе не меньше, чем герцогской дочерью – ну, хотя бы побочной. Она очень везучая, не ей жаловаться на жизнь. Вот и по дороге домой ей снова повезло: цела и невредима, ещё и с таким подарком. И даже песенка, которую напевала сейчас на тесной Старой площади белокурая девчонка перед шатром кочующих актёров, была сложена словно про Николь.

   Нельзя садиться тосковать –

   Ступай туда, где смех,

   Когда печаль начнёт шептать,

   Что ты несчастней всех.

   На веру примешь её ложь –

   Заставит слёзки течь.

   Но если танцевать пойдёшь –

   Она соскочит с плеч.

   В сторонке скромницей не стой,

   Назло ей веселись!

   И тайной этою простой

   С подругой поделись.

    Она шла по мягкому свежему снегу, слегка пританцовывая, но замедлила невольно шаг, проходя мимо часовни, где погиб кожевник Мэтт. Досадуя на себя, что не выбрала другую дорогу, чуть подлиннее, Николь остановилась напротив входа. Пожалуй, надо просто войти внутрь, поставить свечу за упокой доброго Мэтта, и тогда она сразу перестанет дрожать, проходя мимо этого места. Это всего лишь старинная часовня.

   - Вот я и нашёл тебя, Николь! – услышала она негромкий торжествующий голос за спиной, и быстрая рука в кожаной перчатке тут же захватила её правую ладонь.

    Она стремительно обернулась, выдернув руку, но Тео Дикман мягко и ловко поймал уже обе её ладони в свои, и аккуратный узелок с платьем Лилиан упал на снег. Зелёные глаза гвардейца довольно сияли, будто он снова одержал верх в каком-то состязании.

   - Я же говорил, что до Бассарно недалеко, - улыбнулся он осторожно, но со скрытым озорством в глазах. – Зачем ты сбежала, не попрощавшись? Разве я обидел тебя чем-то? Но я и сам виноват: не решился тогда сказать, что тебе есть где остаться в Таванто и притом ничего не платить за жилище, а ещё и самой получать жалованье, пусть и небольшое. Вдова нашего сотника Кэссиди ищет себе компаньонку. Она не сварливая женщина, без капризов, у неё тебе было бы уютно. А если бы ты для неё шила, она бы и комнатку для мастерской и приёма заказчиц тебе выделила – ей хоть было бы с кем поболтать.

   - Вот удивилась бы вдова, что ты всё за неё уже продумал и решил, Тео! – воскликнула Николь, решив во что бы то ни стало не выдавать, насколько рада его приезду.

   - Ничуть не удивилась бы! – мотнул головой Тео. – Я поговорил с ней, и она ждёт знакомства с тобой. Она свято уверена, что из школ королевы Одри выходят лучшие мастерицы Трёх Корон.

   - Положим, в этом она права, - благосклонно кивнула Николь и тут же вкрадчиво спросила: – Но откуда ты взял, что меня обрадует, что ты всё решил за меня, как мой братец Патрик?

    От Николь не ускользнуло, что при упоминании «братца Патрика» гвардеец слегка задумался.

   - Тебя отправил в Бассарно с поручением командор Каспер? – спросила она тогда, желая увести разговор в сторону.

   - Не отправил, а отпустил на пару дней, - весомо уточнил Тео. – Я никогда не просил о таком, а сейчас попросил впервые. Единственная цель моего приезда – это повидаться с тобой. Если ты не хочешь жить в Таванто у вдовы, я сам буду приезжать к тебе и впредь. Да, путь дольше и встречи будут реже, но командор Каспер точно поймёт и будет меня иногда отпускать.

   - Командор раз-другой поймёт, а потом посоветует и даже велит тебе найти подружку в Таванто, ввернула Николь.

   - Не притворяйся ехидной занозой: я знаю, что ты другая, - мягко попросил Тео.

    Николь указала глазами на оброненный узелок с платьем и ответила ему:

   - Раз ты всё знаешь, тогда сейчас отнесём обнову одной красавице и втроём направимся танцевать.

ГЛАВА 10

Она не разбирала, где были мысли, где сны, спала ли она вообще в эту ночь. Но снег никогда ещё на её памяти в такие кружева не сплетался. Они с Тео танцуют, а их накрывает небесное кружево, и Тео стряхивает его с волос и ресниц Николь. Как бархатистые паутинки – когда идёшь лесной тропой и обрываешь их, сама не желая…

    Когда Тео взялся за её мизинец и сжал его тихонько в ладони, поглаживая – появилась вдруг матушка Бонни и с мягким укором произнесла:

   - Ты же разбудишь её – подождал бы, пока проснётся!

    Николь тут же проснулась и открыла глаза: в комнату сквозь ставни тянулось весёлое и колючее морозное солнце, матушка в пушистой синей шали стояла в дверном проёме, сложив руки на круглом животе, где пока проживал новый будущий оружейник – а на полу возле постели затаился Патрик, у которого она тут же отобрала свой мизинец. Умудрился же влезть во сне в шкуру Тео, а она и не раскусила подмену…

    Он и похож, и совсем непохож был на себя прежнего. Но Николь поймала себя на быстрой мысли, что узнала бы его и со спины, хотя помнила совсем не таким. За эти три года он не только вырос и раздался в груди и плечах, но и растерял всё мальчишеское, и стал самым красивым взрослым парнем из всех, что приходилось ей видеть.

   - Патрик, ты когда приехал? – просто и приветливо спросила она, приподнявшись на локте.

   - Вот только что, - услышала в ответ. – И сразу к тебе. А ты встречаешь меня так, будто мы не виделись всего несколько дней.

   - Он даже перчатки срывал на ходу, а сапоги и вовсе снять не соизволил! – рассмеялась Бонни и с легким взмахом руки порешила: - Пойду на кухню, попрошу испечь гуся так, как Его Высочество принц Патрик из Дома Барди любит, и сама присмотрю за стряпнёй.

    Едва быстрые шаги хозяйки дома послышались уже на лестнице, Патрик сбросил пахнущий дорожным снегопадом зимний плащ, уселся на постель и заключил Николь в объятия – тесные и неотвратимые, показавшиеся ей вовсе не братскими. И она растерянно легко обняла его в ответ: похоже, всерьёз говорить с ним всё-таки придётся, но это будет позже, а пока надо встретить его, как дорогого родича, а не превращаться в пугливую дуру из-за того, что парень сидит затаив дыхание… Но как же всё-таки невовремя он вернулся, ну хоть бы на пару дней задержался ещё в Дигерэше!...

   - Ты точно такая, пичужка, к какой я мчался, - разрезал странную густую тишину тихий голос Патрика, довольный и взволнованный одновременно. – Но и во много раз лучше, когда уже в моих руках.

    Вставая с этими словами, он подхватил Николь на руки и стал расхаживать с ней по комнате. И раз взглянув ему в глаза, больше она не решалась: столько в них было торжества и странной жадности – другого слова Николь не пришло в голову. Если она будет так в него всматриваться, то и нужные слова для разговора не подберёт.

   - Ты хоть догадываешься, как невыносимо было мне жить так далеко от тебя? Знать, что столичные хлыщи провожают тебя с танцев вечерами, любуются тобой, ловят в плен твои тонкие ручки, а ты смеёшься с ними? Ты ведь только со мной растерялась сейчас – но буду верить, что это к лучшему, Николь. Ведь ты всё-таки сдержала слово: не гуляла ни с кем всерьёз и никому не обещала себя.

   - Ух ты, как же ты в этом уверен! – усмехнулась Николь, начав приходить в себя от такой нахальной самонадеянности Патрика.