Глава 1
За окном шел летний дождь. Он начался еще утром, с первыми серыми проблесками рассвета, и к середине дня даже не думал прекращаться. Крупные, тяжелые капли равномерно, с незнакомым мне ритмом отбивали по подоконнику, и этот звук заполнял комнату целиком, не оставляя места для тишины. Временами ветер бросал в стекло целые пригоршни воды, и тогда барабанная дробь становилась гуще, почти тревожной, но спустя минуту ритм вновь выравнивался, возвращаясь к той же размеренной, упорной мелодии. По стеклу стекали тонкие ручейки, искажая очертания вокруг, превращая привычный пейзаж в расплывчатый, колеблющийся акварельный набросок. Я сидела в глубоком кожаном кресле у окна, подобрав ноги, и смотрела на мокрое стекло, за которым мир казался одновременно ближе и недосягаемее, и думала, думала, думала.
Две недели назад, вернувшись с работы — после очередного бесконечного дня, проведенного в душном офисе за перекладыванием бумаг, — я нашла в своем почтовом ящике, среди рекламных листовок и счетов за коммунальные услуги, плотный конверт из желтоватой, шершавой на ощупь бумаги. Углы его были чуть замяты, а на лицевой стороне значилось только мое имя, выведенное черными чернилами — без обратного адреса, без марок. Внутри, когда я вскрыла конверт осторожно, стараясь не порвать края, лежало завещание, составленное на мое имя. Текст был напечатан на машинке, с ровными, чуть поблекшими буквами, и гласил, что некий Артур Горский, как следовало из приложенных документов, приходился мне дядюшкой — дальним родственником моей матери, о существовании которого я никогда не слышала ни от нее самой, ни от бабушки. В сухих, казенных формулировках, с непривычными для современного уха оборотами, сообщалось, что он оставляет мне все свое имущество: замок с челядью, прилегающие земли и деревни, а также крестьян. Последний пункт меня насторожил — слово «крестьяне» выглядело здесь чужеродно, как обломок давно ушедшей эпохи. Я перечитала эту строчку трижды, пробуя ее на слух и на вкус, и пришла к выводу, что это чей-то глупый розыгрыш: ни замка, ни тем более дядюшки-аристократа у меня никогда не было, и моя родословная всегда умещалась на одном листе без всяких сюрпризов. Я уже собиралась выбросить бумажку в мусорное ведро, но в самом низу, мелким, но разборчивым почерком, явно дописанным от руки поверх машинописного текста, обнаружилась приписка: «Портал сработает ровно в полдень на следующий день после ознакомления с завещанием».
Что за портал, как он сработает и что вообще происходит, я не понимала. В моей квартире не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало магический проход, — ни зеркал необычной формы, ни старых дверей, ни странных углублений в стенах. Однако за годы работы под началом самодура-начальника, который мог в любую минуту изменить свои решения и перечеркнуть недели труда, я привыкла прислушиваться к собственной тревоге. Она редко обманывала: обычно она возникала за несколько дней до очередного скандала или внезапной реорганизации, и я научилась узнавать ее холодный, липкий сигнал где-то под ложечкой. И сейчас этот сигнал звучал тихо, настойчиво, ровно и монотонно, как капли за окном, и подсказывал: надо готовиться, даже если все это кажется абсурдом.
Я зашла в свою однокомнатную квартиру, плотно заперла входную дверь, проверив замок дважды, и перечитала непонятную бумажку еще дважды, сидя на краю дивана и держа листы так, чтобы свет из окна падал прямо на строки. Затем я поднялась, открыла шкаф и выдвинула из него старую дорожную сумку — потертую, с заедающей молнией, которую я не брала в руки уже года три, с тех пор как перестала ездить к морю. Я расстегнула ее, расправила складки и стала укладывать вещи, перебирая каждую и взвешивая на ладони. Да, это почти наверняка розыгрыш. Да, я буду выглядеть идиоткой в чьих-нибудь глазах, если завтра в полдень ничего не случится и я останусь стоять посреди комнаты с собранной сумкой. Но мне казалось, лучше так, чем потом жалеть о неподготовленности. Что именно скрывалось за этим «чем» — возможная сырость, холод, незнакомые люди или просто чувство собственной беспомощности, — я старалась не додумывать, отгоняя слишком яркие картинки. Само слово «замок» рисовало в воображении высокие холодные каменные стены с неровной кладкой, по которым вечно струится вода, сырость, пробирающую до костей, пронизывающие сквозняки из щелей в оконных проемах и постоянные простуды, которые в таких местах подстерегают непривычного человека на каждом шагу. Поэтому в сумку отправились два шерстяных свитера плотной вязки, флисовая кофта с высоким горлом, три пары теплых носков из верблюжьей шерсти, непромокаемая куртка с капюшоном, несколько пар белья, небольшая, но продуманная аптечка с антибиотиками широкого спектра, жаропонижающими порошками, пластырями и бинтами, спички в водонепроницаемой упаковке, складной нож с фиксатором лезвия, фонарик с запасными батарейками, а также запас консервов — тушенка, рыбные консервы и банка сгущенки — и пачка сухого печенья. На дно, между свитками одежды, я положила копии документов в полиэтиленовом файле, банковскую карту и немного наличных мелкими купюрами — на всякий случай, если вместо средневекового замка окажусь просто в соседнем городе без связи.
И надо сказать, эти приготовления не пропали даром. На следующий день, ровно в полдень, когда я сидела на кухне с чашкой остывшего чая — я заваривала его еще за полчаса до, но так и не притронулась, глядя на стрелки часов, — воздух передо мной сгустился, замерцал, и в центре комнаты открылся портал. Он был похож на вертикальный овал, края которого дрожали мелкой рябью, как поверхность воды от упавшего камня; изнутри исходил ровный, без тепла, серовато-голубой свет, а воздух вокруг него сделался плотным и чуть солоноватым на вкус. Я не успела испугаться — лишь схватила сумку, уже стоявшую рядом на стуле, и, сама не понимая как, шагнула в него. Перемещение заняло не больше мгновения, но запомнилось чувством полной потери опоры — словно пол ушел из-под ног — и давящей, со всех сторон сжимающей тишиной, которая не позволяла услышать даже собственного дыхания. А затем я стояла на мокрой от недавнего дождя траве, плотной и высокой, доходившей почти до колен, а передо мной возвышался настоящий старый замок из серого камня, с неровными рядами кладки, узкими бойницами и двумя круглыми башнями по углам, темнеющими от влаги.
Так я оказалась в другом мире, магическом, патриархальном, устроенном по законам, которые мне только предстояло понять.
И вот уже две недели я, Маргарита Астартова, тридцатипятилетняя менеджер среднего звена, худощавая брюнетка с вечно усталыми глазами и привычкой хмуриться в раздумье, не имевшая ни семьи, ни родни, жила в этом замке и считалась его хозяйкой. Каждое утро меня будил не будильник, а негромкий стук в дверь — служанка приносила в медном кувшине горячую воду для умывания и, стоя на пороге, тихо спрашивала, что будет к завтраку: каша с медом, свежий хлеб или яйца, сваренные вкрутую. Я медленно, день за днем, разбиралась с навалившимися проблемами: холодом в северном крыле, где из оконных щелей дуло так, что по стенам бежали капли, нехваткой дров — сухих поленьев осталось всего на две недели, а дровяной сарай требовал ремонта, — странными обычаями местных крестьян, которые в первый же день поклонились мне до земли и назвали «барыней», а затем долго расспрашивали о том, можно ли собирать хворост в лесу после полудня, и туманными намеками управляющего, сутулого человека в поношенном сюртуке, который всякий раз, докладывая о хозяйстве, добавлял, что «господин Артур не успел уладить кое-какие дела», но при этом никогда не уточнял, какие именно. Но сейчас, глядя на летний дождь за окном, я просто сидела и думала. О том, как все изменилось — как вместо офисного гула и бесконечных отчетов я слышу лишь шелест дождя и шаги по каменным лестницам, как мои руки привыкают к шершавой поверхности старых книг в библиотеке, а глаза — к сумраку высоких сводчатых потолков. И о том, что делать дальше.
Стук в дверь — три коротких, ровных удара — прервал мои размышления. Я очнулась, провела ладонью по лицу, ощутив прохладу кожи после долгого сидения у стекла, и ответила, разрешая войти.
На пороге стояла Мэй — молоденькая служанка с вечно спутанными русыми волосами, которые она прятала под простой льняной косынкой, и с длинным передником поверх серого платья, выцветшего на плечах от частых стирок. Её лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы по винтовой лестнице, а в руках она теребила край передника, когда переступала с ноги на ногу. Управляющий приставил её ко мне в первый же день, сказав, что она «расторопная и не болтливая», и за эти две недели я привыкла к её тихой манере входить, опускать глаза и ждать ответа, почти не нарушая тишину.
— Госпожа, вас просят спуститься в малую гостиную. Экономка и господин управляющий хотели бы с вами поговорить. Говорят, дело срочное.
Голос у Мэй был негромким, немного сиплым, и она произносила слова с местным говором, чуть растягивая гласные. Я кивнула, поставила остывший чай на столик — кружка уже давно остыла, и на поверхности образовалась тонкая пленка — и поднялась с кресла, расправив складки на юбке. Мэй тут же исчезла, тихо притворив за собой тяжелую дубовую дверь, и я услышала, как её шаги затихают в коридоре, сливаясь с мерным стуком капель за окном.
Я поправила ворот свитера — в замке даже в середине лета было зябко, особенно в коридорах, где каменные стены хранили утреннюю прохладу и сырость, — и вышла в коридор. Длинный, слабо освещенный узкими стрельчатыми окнами, он тянулся вдоль всего второго этажа; по его сторонам висели старые гобелены с выцветшими нитями, а в воздухе стоял плотный запах воска и остывшего камня. Каменные ступени лестницы, ведущей на первый этаж, были отполированы тысячами шагов до почти черного блеска — посередине каждая выщербленная плита имела едва заметное углубление, куда веками опускалась нога, и эти следы отпечатывались под подошвами моих домашних туфель. Перила холодные, чугунные, с затейливыми завитками на поворотах, которые за два года прикосновений стали гладкими, словно отполированными. Я спускалась медленно, держась за них рукой, и на ходу вспоминала, что уже знала об экономке.
Её звали Грета. Полная, уже немолодая женщина с сединой в туго стянутых на затылке волосах и тяжелой походкой, она служила в замке еще при дяде Артуре и, по слухам, начинала еще при его отце — я слышала об этом от Мэй, когда та однажды вполголоса пересказывала мне местные разговоры. Управляющий, Томас, напротив, был из крестьян — местных, здешних, родившихся в одной из деревень на восточной границе земель, и его речь до сих пор хранила округлые, тягучие гласные и непривычные для моего уха обороты, что выдавало не книжное, а деревенское воспитание. Он выглядел старше своих